Электронная версия подготовлена Барбарой Тозье, Биллом Тозье, Стефани Исон и командой онлайн-корректоров проекта «Гутенберг» (http://www.pgdp.net)

 

 

 

 

БОЛТУНЫ:

С иллюстрациями.

 

АВТОР:

ДЖОН БЕЙТ,

Автор «Циклопедии иллюстраций моральных и религиозных истин» и т. д.

 

“Sacred interpreter of human thought,

How few respect or use thee as they ought.”—Cowper.
 

 

ЛОНДОН: ЭЛЛИОТ СТОК, 62, ПАТЕРНОСТЕР-РОУ, E.C.; И ПРОДАЕТСЯ ПО АДРЕСУ: 66, ПАТЕРНОСТЕР-РОУ. 1878.

 
 

Хейзелл, Уотсон и Вайни, печатники, Лондон и Эйлсбери.

 
 

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Способность говорить, как и любая другая естественная сила человека, предназначена для пользы и удовольствия; но при отсутствии мудрости в управлении ею она не выполняет ни того, ни другого.

Откровения человеческой жизни в прошлом показывают, что ненадлежащее использование этой силы принесло отдельным людям, семьям, церквям и империям одни из самых тяжких бедствий. Откровения человеческой жизни в настоящем показывают, что эта сила по-прежнему используется неразумно и является причиной подобных сетований и горестей. Каждый человек в своем собственном кругу, не заходя дальше, может узнать о печальных последствиях злоупотребления даром речи. Этот член тела, когда он «разжигается от ада» (а как часто это бывает!), какие пожары он вызывает, где бы ни распространялись его искры и пламя! Как люциферова спичка в руках безумца, будучи зажженной, может стать причиной взрыва замков или сожжения городов, так и язык может «воспламенить круг жизни».

Болтуны являются причиной бед не только такого масштабного характера, но и бед, которые, хотя и не столь примечательны, все же остаются бедами — досадами, которые портят счастье и нарушают покой отдельных людей и обществ, — терниями во плоти, заразой в атмосфере, которая, если и не создает болезнь, то вызывает страх и тревогу. Поэтому любой, кто способствует уменьшению этих бед, совершает благое дело и заслуживает покровительства и сотрудничества всех любителей своего вида.

Значимость, придаваемая использованию и злоупотреблению силой речи в Священном Писании, сразу же показывает важность этой темы.

Связь между болтунами и христианством учит, что эта книга в равной степени относится как к интересам христианства, так и к интересам этики.

Если в каких-либо иллюстрациях покажется избыток красок, читатель волен изменять их в своем сознании настолько, насколько пожелает; только пусть он не забывает, что «факты страннее вымысла» и что то, с чем он, возможно, не сталкивался в своем опыте, может быть знакомо другим.

Может быть, стиль, в котором представлены некоторые персонажи, придется по вкусу не каждому. Было бы чудом из чудес, если бы это было так. Вкус в отношении стиля письма отличается, пожалуй, так же сильно, как вкус в отношении стиля одежды. Кстати, мне нравится мысль доктора Джонсона об одежде, которая заключается в том, что мужчина или женщина в своей сфере не должны носить ничего, что привлекало бы больше внимания и наблюдений, чем сам человек, который это носит. Это авторская идея стиля письма; воплотил ли он ее на следующих страницах — судить другим. Его целью было показать характер, а не одежду, в которую он облачен.

Если в двух или трех случаях будет замечено сходство характеров, пусть помнят, что с болтунами в обществе дело обстоит так же, как с фотографиями в альбоме: в общих чертах они похожи, но в конкретном выражении каждый из них отчетливо является самим собой, а не кем-то другим.

Если кому-то покажется, что число болтунов можно было бы сократить, ответом будет то, что возникли трудности с тем, чтобы удержать их в рамках приведенного количества. Один за другим они появлялись с такой быстротой, что был сделан лишь выбор. Некоторые не были допущены, хотя и претендовали на сочувствие и покровительство среди остальных.

Автор намеренно не вводил ни одного болтуна, чьи недостатки были неизбежны из-за дефектов природы или провиденциальных обстоятельств. Описанные недостатки являются приобретенными; такими, которых можно было избежать; такими, за которые каждый несет ответственность.

Пусть читатель не воображает, что, поскольку автор так свободно обошелся с недостатками речи у других, он считает себя совершенным в этом искусстве. Отнюдь нет. Если бы он знал автора так же хорошо, как автор знает самого себя, ему, возможно, было бы нетрудно узнать в нем одного из тех, кого он описывает.

Некоторые могут заметить, что были использованы три или четыре иллюстрации, которые уже появлялись в печати, авторство которых установить не удалось.

Есть надежда, что эта книга попадет в руки главным образом молодым болтунам. Старые настолько закостенели и утвердились в своей манере говорить, что, как бы ни были показаны их недостатки, они вряд ли исправятся. Редко бывает, чтобы язык, привыкший много лет говорить определенным образом, мог измениться, чтобы говорить противоположным. Могут быть модификации зла, но мало реальных исцелений. Но в случае с молодыми людьми все иначе. Они, будучи несколько податливыми в этом члене тела, могут, увидев недостаток, изображенный в других, настолько невзлюбить его, что не впадут в него, и будут искренне стремиться к более «превосходному пути» речи.

«Но не могли бы вы достичь своей цели лучше, представив примеры болтунов без недостатков? Разве старые и молодые не исправились бы и не улучшились бы охотнее?» Это можно было бы сделать, если бы не два простых препятствия на пути. Во-первых, невозможность найти болтунов без недостатков; а во-вторых, почти несомненный факт, что никто не стал бы подражать им, если бы они были найдены. Дефекты болтунов замечаются с большей быстротой восприятия, чем их достоинства, и из первых часто извлекается больше уроков, чем из последних. Катон говорит, что «мудрые люди учатся у дураков больше, чем дураки у мудрых». Монтень говорит нам, что «Павсаний, древний лирист, имел обыкновение заставлять своих учеников ходить слушать того, кто жил рядом с ним и играл плохо, чтобы они могли научиться ненавидеть диссонансы». Он говорит о себе: «Грубая манера речи больше способствует исправлению моей, чем самая элегантная. Каждый день глупое выражение лица другого рекламирует и советует мне. Мало извлекая пользы из хороших примеров, я использую те, что плохи, которые можно найти повсюду. Я стараюсь стать таким же приятным, каким вижу других непостоянными; таким же обходительным, каким вижу других грубыми; и таким же добрым, каким вижу других злыми».

Если использовать недостатки болтунов так, как, несомненно, сделал бы Монтень, можно ожидать, что от их изучения будет много пользы.

Когда вспоминают, что Писание утверждает, что человек, который не согрешает в слове, есть «муж совершенный», автор чувствует, что он стремился к похвальной цели, написав эту книгу. Если благодаря его усилиям в обществе появится хотя бы один «совершенный человек», он льстит себя надеждой, что будет сделана работа, которую не смогли выполнить тысячи книг. Но, с другой стороны, если каждый читатель отложит книгу, не став «совершенным человеком», он лишь исполнит слова того же Писания, которые гласят: «Языка никто из людей укротить не может».

«Тогда, если язык нельзя укротить, зачем пытаться?» Ответ на это таков: малое зло лучше большого; и частично укрощенный язык лучше языка, совершенно дикого. Поэтому, хотя у автора нет ожидания укротить чей-либо язык полностью, у него есть надежда укротить очень многие понемногу и, в совокупности, сделать что-то для повышения разговорной цивилизации девятнадцатого века.

«Хотите немного языка?» — спросила однажды дама у джентльмена за обеденным столом. «Хочу, сударыня, если он вяленый», — был ответ. Увы! Язык будет иметь огромную скидку в мире, если его не принимать, пока он не «вяленый». Нужно довольствоваться тем, чтобы брать его настолько «вяленым», насколько это возможно. Должны быть не только взаимные усилия по исправлению друг друга, но каждый должен попытаться исправить свой собственный.

А теперь, читатель, автор просит вас прочитать его книгу и извлечь из нее как можно больше пользы; и он предлагает: когда вы сделаете это, будьте осторожны, чтобы не говорить о ней так, чтобы проиллюстрировать одного или нескольких персонажей внутри нее.

Дж. Б.

Ноябрь, 1877 г.

 
 

СОДЕРЖАНИЕ.

   page
I.THE MONOPOLIST 1
II.THE FALSE HUMOURIST 18
III.THE FLATTERER 22
IV.THE BRAWLER 35
V.THE MISCHIEF-MAKER 38
VI.THE PLEONAST 55
VII.THE SELF-DISPARAGER 62
VIII.THE COMMON SWEARER 71
IX.THE AFFECTED 85
X.THE STULTILOQUIST 94
XI.THE SLANDERER 101
XII.THE VALETUDINARIAN 111
XIII.THE WHISPERER 119
XIV.THE HYPERBOLIST 124
XV.THE INQUISITIVE 133
XVI.THE PEDANT 142
XVII.THE DETRACTOR 154
XVIII.THE GRUMBLER 164
XIX.THE EGOTIST 174
XX.THE TALE-BEARER 189
XXI.THE ASSENTER 203
XXII.THE LIAR 208
XXIII.THE CENSORIOUS 227
XXIV.THE DOGMATIST 236
XXV.THE ALTILOQUENT 244
XXVI.THE DOUBLE-TONGUED 253
XXVII.THE DUBIOUS 262
XXVIII.THE SUSPICIOUS 266
XXIX.THE POETIC 273
XXX.“YES” AND “NO” 279
XXXI.A GROUP OF TALKERS 286
 1. The Misanthrope, p. 286.
 2. The Story-Teller, p. 287.
 3. The Careless, p. 290.
 4. The Equivocator, p. 292.
 5. The Absent-Minded, p. 294.
 6. The Bustling, p. 296.
 7. The Contradictory, p. 298.
 8. The Technicalist, p. 300.
 9. The Liliputian, p. 301.
 10. The Envious, p. 302.
 11. The Secret-Teller, p. 302.
 12. The Snubber, p. 303.
 13. The Argumentative, p. 306.
 14. The Religious, p. 310.
 15. The Prejudiced, p. 312.
 16. The Boaster, p. 314.
 17. The Quarrelsome, p. 316.
 18. The Profound, p. 317.
 19. The Wonderer, p. 320.
 20. The Termagant, p. 325.
XXXII.A MODEL TALKER 328
 
 

I.

МОНОПОЛИСТ.

«Грациано говорит бесконечное количество ничего: больше, чем кто-либо в Венеции; его доводы — как два зерна пшеницы, спрятанные в двух бушелях мякины; вы будете искать весь день, прежде чем найдете их; а когда найдете, они не стоят того, чтобы их искать». — Шекспир.

Монополист вступает в разговор с таким избытком речи, что можно подумать, будто он получил королевский патент на это. Он говорит, не особо заботясь о том, что он говорит или как он это говорит. Уделите ему хоть малейшее внимание, и он не проявит недостатка желания или силы, чтобы пресытить вас. Он поддерживает свой разговор не потому, что у него есть что сказать, достойное вашего внимания, а только из-за своей странной любви к разговорам. Его беседа состоит главным образом в упражнении языка, поскольку способности его ума обычно дремлют по мере того, как работает язык. Он говорит так много, что вам остается только слушать. Он редко задает вопросы, а если и задает, то не может дождаться ответов. Пока кто-то говорит, он либо прерывает его речь, не обращая внимания на то, что тот говорит; либо занимается тем, что собирает слова, чтобы снова начать говорить. И едва говорящий заканчивает свою мысль, как он начинает и продолжает в темпе, который испытывает и уши, и терпение слушателя. За праздничным столом он не довольствуется тем, чтобы делать одно дело за раз. Он наполняет рот пищей для желудка и ветреными словами для компании; эти два действия, совершаемые одновременно, препятствуют необходимому пережевыванию и вызывают временное столкновение противоположных элементов в его горловых органах.

Монополист — это болтун, с которым я немного знаком. Я встречался с ним по разным поводам и поэтому готов говорить о нем так, как я его узнал.

Лет пятнадцать или шестнадцать назад, насколько мне помнится, в середине суровой зимы, я встретил этого джентльмена, когда шел навестить друга по делу неотложной важности. Я сказал ему, что мое дело требует спешки и он должен извинить меня, что я не могу остановиться в этот момент. Но, взяв меня за руку, он держал ее, пока не вошел в колею разговора. О чем он говорил, я не помню, хотя почти уверен, что в его словах было очень мало связи или смысла. Он говорил в такой быстрой манере, что все, что я мог сказать, это «Да», «Нет», «А», «Э», «В самом деле», «Неужели?» — и некоторые из них, к тому же, были произнесены лишь наполовину из-за быстрого потока его слов в моих ушах. Я попытался однажды сделать замечание в ответ на вопрос, который он поспешно задал; но едва я произнес три слога (будучи медлительным в речи, как я есть), как он начал в экспресс-темпе рассказывать историю о своем друге, в которой я не чувствовал больше интереса, чем человек на Луне. Помню, как я дрожал от холода, переминался с ноги на ногу, чтобы согреться, и делал частые попытки уйти от него, в то время как одной рукой он держал пуговицу моего пальто, а другой вытирал пот со лба. Наконец я воспользовался паузой, пока он поправлял платок; так что, резко пожелав ему «до свидания», я пошел своей дорогой, оставив его продолжать свою речь самому себе. Как долго он стоял, разговаривая после того, как я ушел, он мне никогда не говорил.

Однажды утром, не так давно, когда я был в задумчивом настроении по поводу темы, которую хотел завершить, жена сообщила мне, что какой-то джентльмен заходил повидаться со мной. Войдя в комнату, я увидел, к своей внутренней скорби, того самого человека, которого, превыше всех остальных, мне меньше всего хотелось видеть в то время. Обладай он хоть крупицей обычного проницательности, которой у Монополиста нет, он бы увидел по моей манере, что я мало склонен оказать ему даже вежливый прием, не говоря уже о долгой беседе. На самом деле я дал ему несколько явных намеков, что очень занят и вряд ли могу уделить много времени его компании. Но что ему до намеков? Он начал свое разговорное путешествие и должен был пройти его до конца; так что он пошел в своем обычном стиле, говоря обо всем вообще и ни о чем в частности, пока не переговорил утренние часы и не развеял мой ментальный афлатус вокальными излияниями своего пустого, болтливого многословия. Затем он долго прощался, пожелав мне «всего хорошего, надеясь, что не помешал моим утренним обязанностям». Увы!

Примерно через год после инцидента, упомянутого выше, я пригласил нескольких избранных друзей провести вечер у меня дома. Среди них были преподобный мистер Пибоди и миссис Пибоди, профессор Джонс из Мертон-колледжа и миссис Джонс, мистер и миссис Хангерфорд, мистер и миссис Тактон и другие. Я был очень доволен характером моей компании и предвкушал значительное удовольствие в течение вечера. Мистер Пибоди, профессор Джонс и мистер Хангерфорд были джентльменами с более чем обычными достижениями и способными сообщать много разнообразных и интересных сведений в разговоре.

Первая часть вечера прошла в манере, по-видимому, приятной для всех присутствующих. Но, увы, счастью суждено было быть недолгим! Ибо кто должен был быть введен в комнату слугой, как не неожиданный гость? Я узнал его с первого взгляда. Он вошел в комнату с обычным проявлением самоуверенности и самодовольства. После церемонии представления тем, кто его не знал, он занял свое место в самой заметной части компании.

Я подумал про себя: «Удовольствие от вечера теперь закончено, за исключением того, что он получит, слушая самого себя». Я видел по самому выражению его лица, что он был полностью заряжен и готов к долгому разряду. После того как он занял свое место, возникла короткая пауза (как это обычно бывает во всей компании после представления незнакомца); но, не привыкший к такому, он начал с быстрого произнесения некоторых банальных наблюдений, которые не вызвали ответа, за исключением легкого наклона головы мистера Тактона, на которого он, казалось, более всего направлял свое внимание. Этого было достаточно, чтобы убедить его, что сказанное им встретило одобрение. Теперь он начал всерьез и продолжал так быстро и так долго, что удивляешься, как это усилие поддерживалось обычными вокальными силами и дыхательными функциями простого смертного.

Время от времени мысль, казалось, приходила ему в голову: «Теперь у меня есть что сказать очень важное». В это время он откидывал голову назад, подмигивал левым глазом, бросал многозначительный взгляд на мистера Хангерфорда и говорил: «Заметьте, сэр, что я собираюсь сказать»: затем, наклоняясь вперед, клал руки на колени, и вот «гора в муках родила мышь».

У него была самая своеобразная манера щелкать большим и указательным пальцами в зависимости от характера его разговора; и когда он достигал кульминации в споре или делал заявление с акцентом, он опускал руки с такой силой на колени, что заставлял опасаться последствий. Джентльмены улыбались щелчкам и ударам. Дамы были раздражены его отсутствием приличий и хорошего воспитания, а мой сын, шестилетний мальчик, спросил в своей невинности: «Кто в комнате стреляет из хлопушек?»

На этом этапе он дал себе передышку, думая, возможно, что здравый смысл требует этого, чтобы кто-то другой мог иметь шанс высказаться, так же как и он сам. Но дело было в том, что он выговорил все разговоры из компании, и никто не хотел выходить на арену беседы, чтобы быть мгновенно вытесненным его вопиющей монополией. Он, однако, был полон решимости, чтобы разговор был, даже если он будет вести его весь сам. Он задал мистеру Тактону вопрос, но прежде чем тот успел дать ответ, Монополист был на полпути к изложению своих собственных взглядов на предмет. Затем он обратился к мистеру Хангерфорду по поводу правильности определенного мнения, которое он выразил мгновением ранее, и пока мистер Хангерфорд осторожно отвечал, он отправился в обход, чтобы показать, что он, несомненно, прав в том, что утверждал. Он предложил вопрос профессору Джонсу по поводу научной трудности. Профессор начал спокойно отвечать, и все время, пока он говорил, я наблюдал, как Монополист ерзал, желая продолжить, и прежде чем тот закончил, он вырвался из своего сдержанного состояния и нашел облегчение, слушая, как он сам высказывает свои мысли по этому предмету.

Его поведение становилось невыносимым. Я никогда не видел его в таком предосудительном свете. Я почти пожалел, что он не уехал в Бомбей, вместо того чтобы зайти ко мне домой в тот вечер. Я ожидал интеллектуального «пира из жирных яств» от моих друзей, и как раз когда я собирался попробовать, вошел этот болтун и заменил его своей ерундой из пословиц и историй, которые он повторял, возможно, сотню раз. Мы были измотаны его избытком многословия и не были огорчены, когда пришло время уходить. Он был последним из компании, кто удалился, и сделал это с большим самодовольством, несомненно, думая про себя, когда шел домой: «Как велики мои способности к разговору! Я говорил больше, чем преподобный Пибоди; больше, чем профессор Джонс; больше, чем мистер Хангерфорд или кто-либо из компании. Они почти не говорили. Я удивлен, что им было так мало что сказать. Интересно, что они думали о моих способностях». Таковы, вероятно, были размышления, которыми он развлекал себя после того, как покинул мой дом в тот вечер.

На следующий день я встретил мистера Хангерфорда, и почти первым, что он сказал, было:

«Как зовут того человека, который заходил к вам вчера вечером?»

«Его зовут Монополист».

«Очень подходящее имя, действительно; ибо он самый большой случай монополии в разговоре, который я когда-либо встречал или о котором слышал. Он невыносим, непростителен. Он не делал ничего, кроме как говорил, говорил, говорил, почти к абсолютному исключению всех остальных —

«Он был утомителен, как уставшая лошадь, как сварливая жена; хуже, чем дымная труба».

 

«Я знаю его давно, мистер Хангерфорд. Я очень сожалел о его визите в то время; но я надеялся, что хотя бы раз он сдержит себя и останется в рамках приличия. Но я действительно думаю, что он превзошел все, что я видел в нем по любому другому случаю».

«Если вы друг Монополиста, — сказал мистер Хангерфорд, — позвольте мне предложить вам дать ему несколько подходящих советов по этому поводу».

«Это то, в чем он нуждается, — заметил я, — и когда я встречусь с ним снова, я буду иметь это в виду».

Некоторое время спустя я встретил профессора Джонса. Он не забыл Монополиста. В ходе разговора он сказал:

«Мистер Голдер, тот джентльмен, который заходил к вам в последний раз, когда я имел удовольствие посещать вас, еще жив?»

«Да, сэр, он все еще жив, насколько мне известно».

«Что ж, сэр, я много раз думал и говорил о нем с того вечера. Он, безусловно, превзошел в тот раз все, что я когда-либо слышал по болтливости. Я бы не хотел снова терпеть мучение, которое я испытал после его появления в компании в ту ночь. Я не считаю себя очень медлительным в речи; но вы знаете, как трудно мне было вставить хотя бы предложение после того, как он пришел. И мой друг, мистер Пибоди, со всей своей интеллигентностью и естественной общительностью, оказался в той же дилемме. Никто из нас не был достаточно быстр, чтобы конкурировать с ним. Все, по сути, были вытеснены его непрекращающимися разговорами; и, в конце концов, к чему это привело?

«Говорил, не зная зачем, и не заботясь о чем».

 

«Я думаю так же сильно, как и вы, профессор, относительно него, и я полон решимости при первой же возможности представить ему несколько советов, которые, если он примет их, будут полезны ему в исправлении его большого недостатка».

Мой читатель не должен думать, что поведение Монополиста, как описано выше, характерно только для упомянутых времен и случаев. Я говорил о нем только так, как он предстал передо мной. Я не говорю ни за кого другого. Тем не менее, если бы я был расположен, я мог бы рассказать факты, услышанные от других, равные, если не превосходящие те, что приведены выше.

Поскольку я обещал дать Монополисту небольшой совет, я теперь приступлю к своей задаче. Надеюсь, он умертвит этот говорящий член своего тела на несколько мгновений, пока я выполняю этот необходимый долг. После того как я закончу, он может говорить в свое удовольствие, то есть в мое отсутствие.

Мистер Монополист, — это старая максима, что у человека два уха и только один рот, чтобы научить его, что он должен слушать в два раза больше, чем говорить. Это очень мудрая максима, достойная вашего серьезного размышления. Вы, несомненно, слышали ее раньше, но не обращали на нее внимания. Не было бы гораздо больше чести для вас в компании и гораздо больше комфорта для тех, с кем вы беседуете, если бы вы позволили этой максиме иметь должный вес в вашем уме? Здравый смысл, если таковой у вас есть, должен, безусловно, подсказать, когда вы превышаете границы приличия в объеме вашего разговора. Как бы вам понравилось, если бы другой навязывал вам свой разговор в той мере, в какой вы навязываете свой ему? Когда вы говорите, я заметил, вы настолько довольны собой, что очень мало думаете о том, что говорите, или о том, как люди слушают. Если бы вы говорили на пятьдесят или семьдесят пять процентов меньше, чем вы это делаете, вас бы принимали в кругах общества с на пятьдесят или семьдесят пять процентов большим удовольствием, чем сейчас. Не воображайте, что, поскольку люди, кажется, слушают, они поэтому любят слушать, как вы говорите. Это совсем не так. Они должны, по крайней мере, иметь вид хорошего поведения. Если бы они забыли свои манеры, будучи невнимательными, как вы, говоря так много, приличиям пришел бы конец. (Не будьте нетерпеливы. Будьте спокойны хоть раз.) Разве вы не видели иногда, как один или несколько человек засыпали в компании, пока вы говорили? Разве это не показывало, что они были не в силах сопротивляться успокаивающему влиянию ваших долго продолжающихся и бездумных слов? И разве вы не говорили иногда на темы в такой своеобразной и затянутой манере, что когда вы заканчивали, ваши слушатели были настолько рассеянны, что не знали ничего из того, что вы сказали? Разве это не научило вас, что вы были обузой для их умственных способностей? Разве они не говорили словами Иова: «О, если бы вы совсем молчали! это было бы вменено вам в мудрость»? (Иов 13:5).

Разговор — это средство взаимного обмена мыслями и чувствами по темам, которые могут быть представлены. И если будет выдвинута правильная тема, каждый мог бы внести свою долю в общий запас. Но чтобы сделать это, мы должны говорить с людьми, а не на них. Мы должны быть готовы слушать, а также быть услышанными. Мы должны отдавать должное другим, чтобы они знали что-то, так же как и мы сами. Мы должны помнить, что не тот лучше говорит, кто говорит больше всех. Один человек может дать длинное, многословное, сухое эссе на тему разговора, а другой может произнести предложение из двадцати слов, которое будет содержать гораздо больше смысла, чем его длинная речь.

«Слова, выученные наизусть, попугай может повторить, Но говорить — не всегда значит беседовать. Не более отличный от божественной гармонии, Постоянный скрип деревенской вывески». · · · · «Если в разговоре с утра до ночи, Знак нашей мудрости он есть, Ласточки мудрее по праву, Ибо они болтают гораздо быстрее нас».

 

«Разговаривающий лев вечернего круга, — отмечает английский писатель, — обычно играет свою роль так же очевидно к собственному удовлетворению, как и к тошноте компании, которая воздерживается от того, чтобы слушать его. Будь он выдающимся и прославленным болтуном, как Джонсон и Кольридж, его можно было бы извинить, хотя в их случае они накладывали слишком большое эмбарго на обмен мыслями; но когда ум обычный, оскорбление невыносимо, если не непростительно. Те, кто много говорит, не часто могут говорить хорошо. В том, что они говорят, обычно меньше всего оригинальности и интереса. Это сухие, старые, часто повторяемые вещи, которые почти так же хорошо стереотипны в умах слушателей, как и в их собственных. И даже те, кто обладает даром говорить разумно, а также болтливо, должны помнить, что немногие люди хотят быть затменными и что превосходство в здравом смысле так же трудно переносить, как превосходство в состоянии».

«Тот, кто не может воздержаться от многословия, — говорит сэр У. Рэли, — подобен городу без стен, и меньшего труда в мире человек не может предпринять, чем держать свой язык; поэтому, если ты соблюдаешь это правило во всех собраниях, ты редко будешь ошибаться; сдерживай свой гнев, слушай много и говори мало, ибо язык — это инструмент величайшего добра и величайшего зла, которое совершается в мире».

«Как это характерно, — говорит лорд Честерфилд, — для великих умов говорить много в немногих словах, так это характерно для малых умов говорить много и ничего не сказать. Никогда не держите никого за пуговицу или за руку, чтобы быть выслушанным до конца; ибо если люди не желают слушать вас, вам лучше держать свой язык, чем их».

«Зло этого» (многословия), — говорит епископ Тейлор, — «очень значительно в отчетах благоразумия, а также в эффектах и приятности разговора: и древние хорошо описали его зло пословицей; ибо когда возникала внезапная тишина, они говорили, что вошел Меркурий, имея в виду, что он, будучи их «loquax numen», их «болтливым богом», однако это не освобождало его, но все люди стояли на страже и призывали на помощь и спасение, когда они были захвачены столь утомительной неуместностью. И действительно, есть некоторые люди, настолько полные пустот, что, подобно узкому Понтийскому морю, они постоянно опорожняют себя через рот, делая каждую компанию или отдельного человека, к которому они привязываются, своей Пропонтидой, такой, каким был Анаксимен, который был океаном слов, но каплей понимания».

Вам было бы хорошо изучить урок: когда говорить, а когда молчать. Молчание предпочитается мудрыми и добрыми избытку разговоров. Вы можете прочитать странные истории о некоторых древних, выбирающих молчание вместо разговоров. Св. Ромуальд поддерживал семилетнее молчание на сирийских горах. Говорят о религиозном человеке в монастыре в Брабанте, что он не произнес ни слова в течение шестнадцати лет. Аммона жил с тремя тысячами братьев в таком молчании, как будто он был отшельником. Теона молчал тридцать лет подряд. Иоанн, прозванный Безмолвником, молчал сорок семь лет. Я не упоминаю их как примеры для вашего подражания и не хотел бы, чтобы вы стали таким затворником. Это случаи крайнего рода — случаи угрюмости и нелюдимости, которые ни разум, ни Писание не оправдывают. «Это было, — как отмечает Тейлор, — чтобы загладить вину за совершение многих грехов путем упущения многих обязанностей; и вместо того, чтобы вырвать оскорбляющий глаз, вырвать оба, чтобы они не видели ни скандала, ни долга; из страха увидеть то, чего не следует, закрыть глаза на весь свет». Более мудрый путь для вас — принять практику молчания на время, как дисциплину для исправления недостатка, в который вы впали. Молитесь, как псалмопевец: «Положи, Господи, охрану уст моих, и дверь у моих губ». «Он не просил о стене, — как отмечает св. Григорий, — а о двери, двери, которая могла бы открываться и закрываться». О Цицероне говорят, что он никогда не произносил слова, которое сам хотел бы взять назад; он не говорил ничего, о чем бы раскаивался. Молчание будет прикрытием вашей глупости и раскрытием вашей мудрости.

«Храни уста свои со всем усердием».

«Человек, который говорит слишком много и размышляет лишь мало и легко, Растрачивает свой ум в словах и считается дураком среди людей: Но ты, когда подумал, бережно тки ткань размышления И облекай идеальный дух в подходящие одежды речи».

 

Хорошо заметьте осмотрительность молчания. Какой человек когда-либо вовлекал себя в трудности через молчание? Кто считает другого дураком, потому что он не говорит? Молчите, и вас могут принять за мудрого человека; откройте рот, и все могут сразу увидеть, что вы простак. Бен Джонсон, говоря об одном, которого принимали за человека суждения, пока он молчал, говорит: «Этот человек мог бы быть государственным советником, пока не заговорил; но заговорив, не стал бы даже приходским сторожем».

Лорд Литтон рассказывает о конюхе, который женился на богатой даме и боялся, как его могут принять гости его нового дома из-за его происхождения и знаний: которому священник дал такой совет: «Носи черный сюртук и держи язык за зубами». Конюх последовал совету и считался джентльменским и мудрым человеком.

Тот же автор говорит о человеке с «весомым именем», с которым он однажды встретился, но о котором он не мог ничего понять в разговоре. Через несколько дней джентльмен заговорил с ним об этом «выдающемся человеке», на что получил ответ: «Ну, я невысокого мнения о нем. Я провел с ним другой день и нашел его невыносимо скучным». «В самом деле», — сказал джентльмен с удивлением; «почему же, тогда я вижу, как это: лорд —— определенно разговаривал с вами».

Это напоминает историю, рассказанную о Кольридже. Он однажды сидел за обеденным столом, восхищаясь сотрапезником напротив как мудрым человеком, сохраняющим торжественную и величественную сдержанность и сопротивляющимся всем побуждениям присоединиться к разговору по случаю, пока на стол не поставили дымящееся блюдо с яблочными клецками, когда первый взгляд на них сломал печать мудрости человека, воскликнувшего с энтузиазмом: «Вот это для меня самое то».

Гей в своих баснях, обращаясь к одному из таких болтунов, говорит:

«Если бы твой дерзкий, шумный язык Не провозгласил тебя всегда неправым, Ты мог бы смешаться с остальными И никогда не признаться в своей глупости; Но дураки, всегда склонные к разговорам, Обязательно делают свои глупости известными».

 

Мистер Монополист, можете ли вы воздержаться еще немного, пока я скажу еще несколько слов? У меня есть в наличии несколько рецептов для лечения многословия, которые я собрал в ходе своего чтения, четыре из которых я любезно представлю вам на рассмотрение.

1. Предайтесь частному письму; и таким образом выливайте рукой потоки, которые могут утопить голову. Если бы настроение для многословия было частично вытянуто таким образом, то, что осталось, было бы достаточно, чтобы выпадать с языка.

2. В компании с вашими превосходящими по мудрости, серьезности и обстоятельствам, сдерживайте свое необоснованное потакание разговорной способности. Считается, что это могло бы способствовать скромному и подобающему молчанию во всех других случаях. «Один из богов внутри», — сказал Телемах; по случаю чего его отец упрекнул его в разговорах. «Будь молчалив и говори мало; пусть твоя душа будет в твоей руке и под командованием; ибо это обряд богов выше».

3. Читайте и обдумывайте слова Соломона: «Кто имеет знания, тот жалеет слова свои; и человек разумный — холодного духа. И глупец, когда молчит, может показаться мудрым, и затворяющий уста свои — благоразумным» (Прит. 17:27, 28). Также слова сына Сирахова: «Будь скор на слышание, и если есть у тебя разум, отвечай ближнему; если же нет, положи руку твою на уста твои. Мудрый человек будет держать свой язык, пока не увидит возможности; но болтун и глупец не будут считаться со временем. Тот, кто использует много слов, будет презираем; и тот, кто берет на себя власть в этом, будет ненавидим» (Сир. 5:11-13). «При многословии не миновать греха» (Прит. 10:19).

4. Уделяйте больше внимания делу и действию. Считается, что усердное использование мышц в физическом труде может отвлечь от склонности, времени и силы чрезмерной речи. Павел дает похожее предложение: «И стараться быть спокойными, и делать свое дело, и работать своими собственными руками, как мы заповедали вам» (1 Фес. 4:11).

С этими несколькими словами совета я теперь оставляю вас, мой друг Монополист, надеясь, что они окажут должное влияние на вашу разговорную способность, и что когда я встречу вас снова в компании, я найду вас «новым изданием, значительно исправленным и сокращенным»: «половина лучше целого».

 
 

II.

ЛОЖНЫЙ ЮМОРИСТ.

«В характере больше недостатков, чем в уме». — Ларошфуко.

Среди различных видов разговоров, пожалуй, нет такого, в котором болтуны были бы более склонны к неудаче, чем в юморе. Это то, в чем большинство людей любит преуспевать, но чего сравнительно немногие достигают. Не тот человек, чье воображение кишит монстрами, чья голова наполнена экстравагантными концепциями, доставляет невинное удовольствие юмором. И все же есть те, кто претендует на звание юмористов, чей юмор состоит только в диких нерегулярных фантазиях и искажениях мысли. Они говорят чепуху и думают, что говорят с юмором. Когда они собрали вместе круг абсурдных, противоречивых идей и производят их, они не могут сделать это, не смеясь. Я иногда встречал часть этого класса, которые пытались завоевать себе репутацию остроумцев и юмористов такими чудовищными выдумками, что почти квалифицировали их для Бедлама, а не для утонченного и интеллигентного общества. Они не учитывали, что юмор всегда должен находиться под контролем разума; и требует руководства тончайшего суждения, тем более, чем больше он предается неограниченным свободам. В этом роде разговора есть своего рода природа, как и в другом; и определенная регулярность мысли, которая должна обнаружить в говорящем человека здравого смысла, в то же время он кажется человеком, преданным капризу. Что касается меня, когда я слышу бредовое веселье неумелого болтуна, я не могу быть настолько варваром, чтобы развлекаться этим, но скорее склонен жалеть человека, чем смеяться над чем-либо, что он говорит.

«Действительно, гораздо легче, — говорит Аддисон, — описать, что не является юмором, чем то, что им является; и очень трудно определить его иначе, чем Коули сделал остроумие, через отрицания. Если бы я должен был дать свои собственные представления о нем, я бы изложил их на манер Платона, в своего рода аллегории — и, предположив, что юмор — это личность, вывел бы для него все его квалификации согласно следующей генеалогии. Истина была основателем семьи и отцом Здравого Смысла. Здравый Смысл был отцом Остроумия, который женился на даме из боковой линии по имени Веселье, от которой у него было потомство, Юмор. Юмор, следовательно, будучи самым молодым из этой прославленной семьи и потомком родителей с такими разными характерами, очень разнообразен и неравномерен в своем темпераменте: иногда вы видите, как он принимает серьезный вид и торжественную привычку, иногда воздушный в своем поведении и фантастический в своей одежде; настолько, что в разное время он кажется серьезным, как судья, и шутливым, как шут. Но так как в его конституции много от матери, в каком бы настроении он ни был, он никогда не упускает возможности заставить свою компанию смеяться».

Продолжая аллегорию дальше, он говорит о ложных юмористах: «Но поскольку за границей есть самозванец, который берет на себя имя этого молодого джентльмена и охотно сошел бы за него в мире: чтобы благонамеренные люди не были обмануты мошенниками, я хотел бы попросить моих читателей, когда они встретят этого претендента, заглянуть в его происхождение и строго проверить его, является ли он отдаленно связанным с истиной и прямо происходящим от здравого смысла; если нет, они могут заключить, что он подделка. Они могут также отличить его по громкому и чрезмерному смеху, к которому он редко заставляет свою компанию присоединиться. Ибо как истинный Юмор обычно выглядит серьезным, пока все вокруг смеются, ложный Юмор всегда смеется, пока все вокруг него выглядят серьезными. Я добавлю только, если в нем нет смеси обоих родителей, то есть, если он хочет сойти за потомство Остроумия без Веселья или Веселья без Остроумия, вы можете заключить, что он совершенно поддельный и мошенник».

Самозванец, о котором я говорю, происходит изначально от Лжи, которая была матерью Чепухи, которая родила сына по имени Безумие, который женился на одной из дочерей Глупости, обычно известной под именем Смех, от которой произошел тот чудовищный младенец, о котором я говорил. Я изложу подробно генеалогическую таблицу Ложного Юмора и в то же время помещу рядом генеалогию Истинного Юмора, чтобы читатель мог одним взглядом увидеть их разную родословную и отношения:—

Falsehood. Truth.
| |
Nonsense. Good Sense.
| |
Frenzy—Laughter. Wit—Mirth.
| |
False Humour. Humour.
Я мог бы расширить аллегорию, упомянув нескольких детей Ложного Юмора, которых больше, чем песка морского, и мог бы в частности перечислить многих сыновей и дочерей, чьим фактическим родителем он является. Но поскольку это была бы очень неблагодарная задача, я замечу только в общем, что Ложный Юмор отличается от Истинного, как обезьяна от человека.

Прежде всего, он чрезвычайно склонен к маленьким обезьяньим трюкам и шутовству.

Во-вторых, он настолько наслаждается мимикрией, что ему все равно, разоблачает ли он ею порок и глупость, роскошь и алчность; или, наоборот, добродетель и мудрость, боль и бедность.

В-третьих, он удивительно неудачлив, настолько, что укусит руку, которая его кормит, и попытается высмеять как друзей, так и врагов без разбора. Ибо, имея лишь небольшие таланты, он должен быть веселым там, где может, а не там, где должен.

В-четвертых, будучи полностью лишенным разума, он не преследует никакой цели ни морали, ни наставления, но является смешным только ради того, чтобы быть таковым».

 
 

III.

ЛЬСТЕЦ.

“Who flatters is of all mankind the lowest,

Save him who courts the flattery.”
 Hannah More.
Льстец — это ложный друг, облаченный в одежду истинного. Он говорит слова из грязного сердца через прекрасные губы. Его глаза делают вид, что видят только красоту и совершенство, а его язык изливает потоки сверкающих похвал. Он влюблен в вашу внешность, и ваш общий характер вызывает его восхищение. У вас нет недостатка, который он мог бы исправить, или проступка, который он мог бы упрекнуть. В последний раз, когда он встречал вас в компании, ваши манеры радовали его безмерно; и хотя вы этого не видели, он заметил, как все глаза загорались при виде вас. Если вы занимаете положение власти, откуда вы можете оказать услугу, которая ему нужна, вы «наиболее милостивы, могущественны и добры». Его титулы все в превосходной степени, а его обращения полны изумленных междометий. Его цель — скорее угодить, чем говорить правду. Его искусство — не что иное, как восхитительное жульничество с помощью сглаживающих слов и самодовольных взглядов. Он сделал бы людей дураками, научив их переоценивать свои способности. Тех, кто ходит в долине смирения среди скромных цветов добродетели и облагодетельствован присутствием Святого, он поднял бы на утопические высоты тщеславия и гордости, чтобы они могли впасть в осуждение Дьявола. Он собирает все хорошие мнения и одобряющие чувства, чтобы он мог нести их своей добыче, не теряя ничего в весе и количестве во время их транзита. Он один из лучших друзей Славы, помогая снабжать ее некоторыми из ее самых сильных и богатых слухов. Но у совести нет большего противника; ибо когда она выходит, чтобы выполнить свою работу в обвинении или упреке, он предвосхищает ее работу и подкупает ее льстивой речью. Подобно хамелеону, он меняет свой облик, чтобы соответствовать своей цели. Он иногда делает вид, что является ничем иным, как тем, что радует объект его восхищения, чьи добродетели он аплодирует и чьи несовершенства он притворяется, что является преимуществом имитировать. Когда он гуляет со своим другом, он хотел бы заставить его поверить, что каждый глаз смотрит на него с интересом, и каждый язык говорит о нем с похвалой — что тот, кому он удостаивает оказать свое уважение, удостоен особой чести. Он говорит ему, что он не знает своей собственной ценности, чтобы он не был слишком счастлив или тщеславен; и когда он сообщает ему о хороших мнениях других, с притворной скромностью он прерывает себя в рассказе, говоря, что он не должен говорить больше, чтобы его не сочли льстящим, делая свое сокрытие более вкрадчивым, чем его речь. Он приближается с фиктивным смирением к существу своей похвалы и висит с прикованным вниманием на его губах, как будто он говорил голосом оракула. Он повторяет, какая фраза или предложение могут особенно порадовать его, и обеих рук мало, чтобы благословить его в ответ. Иногда он превозносит достоинства своего друга в его отсутствие, но это в присутствии тех, кто, как он почти уверен, передаст это до его ушей. В компании он иногда шепчет свои похвалы тому, кто рядом с ним, таким образом, чтобы его друг мог услышать его в другой части комнаты.

Льстец — это болтун, который проникает в каждый круг; и немногие не любят его прекрасную речь и яркую похвалу. Он скрывает себя с такой ловкостью, что немногие узнают его в его истинном характере. Те, с кем он имеет дело, слишком часто рассматривают его как друга и доверяют его сообщениям. Какая дверь не открыта для человека, который приносит церемонные комплименты похвалы на маслянистых губах и сахарных словах — который несет в руке букет цветов, а на лице самодовольную улыбку, обращаясь к вам словами, которые питают жажду тщеславия, и все же при этом кажутся словами искренней дружбы и здравого суждения?

Где тот человек, у которого есть моральное мужество, самоотречение, чтобы отбросить медовые похвалы, которые приходят с кажущейся реальностью, хотя и от льстеца? «Сказать человеку, что ему нельзя льстить, — значит льстить ему наиболее эффективно».

«Медовое согласие, Как ты приятен на вкус человека, И женщины тоже! лесть прямая Редко вызывает отвращение. Они мало знают человечество, Кто сомневается в ее действии: это мой ключ, И открывает калитку человеческого сердца». «Самая твердая цель человеческого сердца Может уступить хорошо рассчитанной искусной лести». «Это старая максима в школах, Что лесть — пища дураков; И все же время от времени ваши люди остроумия Снизойдут, чтобы взять кусочек».

 

Льстец — это затаившийся враг, опасный друг, коварный разрушитель. «Льстивые уста ведут к погибели». «Тот, кто говорит льстивые речи своим друзьям, — даже глаза его детей ослабеют». «Человек, льстящий ближнему своему, расставляет сеть для ног его». Печальные последствия лести очевидны всему миру — как на страницах истории, так и в опыте человечества. Сколько тысяч молодых людей, некогда стоявших на пути добродетели, ныне пали и погублены лестью «чужой женщины», столь живо описанной Соломоном в Притчах (гл. 7): «Множеством ласковых слов она увлекла его, мягкостью уст своих принудила его. Тотчас он пошел за нею, как вол идет на убой, и как олень — на выстрел, в петлю, доколе стрела не пронзит печени его; как птица кидается в сеть, и не знает, что она — на погибель его» (ст. 21-23). «Многих повергла она ранеными, и много сильных убито ею. Дом ее — пути в преисподнюю, нисходящие во внутренние жилища смерти» (ст. 26, 27).

И подобно тому, как добродетельный юноша бывает увлечен в погибель льстивым языком чужой женщины, так и добродетельная девушка порой бывает погублена льстивым языком этого затаившегося врага красоты и невинности. Я не могу привести более яркого и трогательного примера, чем тот, что был изображен несравненной рукой Поллока:

«Взгляните на пример, на женское страданье. Любима матерью, отцом своим, она в сельском покое жила, так прекрасна, так легка душой, так добра и юна, что разум едва ли мог поверить глазам, сомневаясь, когда она склонялась сорвать лилию или розу в утренней росе, — видит ли он плоть и кровь, или святое видение в образе совершенной женственности. Но коротким был ее расцвет, коротким — счастье. Один увидел ее прелесть и с вожделением нечестивым, жгучим, обратил к ее уху слова лживые: «Ее благосклонность была его жизнью, его небесами; ее хмурый взгляд — его горем, его ночью, его смертью». С помощью напыщенных фраз, сотканных на станке лести, он покорил ее женственную натуру, доверчивую, а затем погубил и бросил: ибо в сердце своем он был отъявленным негодяем, способным на деяния, не знающие раскаяния. Вскоре отец увидел ее позор; сердце его стало камнем; он изгнал ее в нужду и зимние ветры, и с ужасным проклятием преследовал ее слух, запрещая возвращаться. На седой скале, глядевшей в море, нашли ее младенца — мертвого; на его маленькой щеке слеза, которую природа заставила его пролить, превратилась в ледяную каплю, сверкающую в утреннем луче; и беспомощные ручки его примерзли к дерну: ибо она, скорбная мать, лишилась рассудка и положила его там, не заботясь ни о его судьбе, ни о своей собственной. И все же она прожила еще много дней в печали, но больше не плакала. Она жила подаянием; и носила в руке увядшие стебли, собранные весной; когда ее спрашивали о причине, она улыбалась и говорила, что это ее сестры, и они придут сторожить ее могилу, когда она умрет. Она никогда не говорила о своем соблазнителе, отце, матери, доме, или ребенке, или небесах, или аде, или Боге; но все ходила по уединенным местам и вечно смотрела на увядшие стебли, и разговаривала с ними; пока, иссохнув до тени своей юности, с горем, слишком необъятным, чтобы видеть что-то за ним, — она умерла; не без искупления вмененной кровью, и не без Духа, что действует таинственно, неосвященная. Громко проклинал ее отец в тот день свою виновную гордыню, не пожелавшую признать дочь, которую Бог небес и земли не постыдился назвать Своей; и тот, кто погубил ее, прочел в ее святом взоре, пронзившем его многократной погибелью, свой приговор, горящий мстительным огнем».

 

Льстивый собеседник обладает силой, которая превращала ангелов в дьяволов, а людей — в демонов; которая обольстила первозданную невинность и принесла проклятие; которая свела с ума половину мира самолюбием и самолюбованием. Силой, которая низвергала принцев, ввергала в пучину королевства, унижала благородных, смиряла великих, разоряла богатых, порабощала свободных, оскверняла чистых, лишала мудреца его мудрости, сильного — его силы, доброго — его доброты. Это, безусловно, сила Разрушителя, сеющая хаос, опустошение, горе и смерть везде, где она властвует, распространяя разочарование, плач, рыдания и разбитые сердца в жилищах сынов человеческих. «Он, — как причудливо замечает один старый автор, — моль на сюртуках щедрых людей, уховертка сильных мира сего, бич дворов, друг и раб тарелки, и ни на что не годен, кроме как быть агентом дьявола».

Мистер Шарп был молодым студентом с приятным характером и многообещающими способностями. Вскоре после окончания колледжа он возглавил важную церковь в большом селении С——, в графстве М——. Недолго пробыв среди своих прихожан, он завоевал всеобщую любовь, и его популярность вскоре вышла за пределы его собственной церкви. Тем временем он, по-видимому, не думал о себе больше, чем следовало. Он был скромен в своих помыслах и предан своему делу, оставаясь, казалось, не затронутым тем всеобщим расположением, с которым его принимали.

В его церкви был прихожанин, которого мы назовем мистером Бездумным; человек с хорошим образованием, достойным интеллектом и умеренным достатком. В церкви он занимал довольно важную и весомую должность. Однако он был склонен к употреблению мягких слов и комплиментов. По сути, он был льстецом. В своей лести он проявлял мало мудрости или вовсе ее не проявлял, но обычно изливал ее в чрезмерном количестве на всех, кого считал своими друзьями. Мистер Шарп был его особым любимцем, и он часто приглашал его к себе домой. Шарп не замечал изъяна своего хозяина, считая его очень добрым человеком, с приятным нравом, одним из своих лучших друзей, единственным членом церкви, от которого он получал хоть какую-то поддержку в своих пастырских трудах. Мистер Шарп все больше привязывался к нему и проводил большую часть своего свободного времени в его компании. Дело в том, что мистер Бездумный не сдерживал выражений «великого удовлетворения» и «сильного удовольствия» от «характера и способностей» мистера Шарпа. Он был «лучшим священником, который когда-либо был среди них» — «все им восхищались» — «какую великолепную проповедь он произнес в прошлое воскресенье утром» — «приходы удвоились с тех пор, как он пришел» — он был «в восторге от его манеры поведения» — он «действительно считал, что его способности соответствуют более крупной городской церкви, чем их сельская» — но его «не следует считать льстецом, говорящим эти вещи, ибо он устыдился бы сказать что-либо, чтобы польстить молодому священнику, которого он так высоко ценит», и, кроме того, он «считал его выше власти лести». Таковы были льстивые слова, которые он время от времени вливал в неискушенный ум мистера Шарпа.

Вскоре после начала этой тесной дружбы и частых визитов мистер Шарп начал проявлять перемены в своем духе и поведении, которые постепенно достигли таких масштабов, что некоторые прихожане не могли не заметить этого.

«Я не думаю, — сказал однажды в разговоре мистер Смит, человек поистине благочестивый, миссис Лейн, которая также славилась своим благочестием, — что наш молодой пастор так же скромен и предан делу, как когда он только пришел к нам».

«Не кажется ли вам, мистер Смит, что это лишь плод вашего воображения?» — спросила миссис Лейн.

«Я лишь надеюсь, что это так, но боюсь, что это правда».

«В чем, по-вашему, он изменился?» — спросила миссис Лейн.

«Я почему-то не наблюдаю того же тона духовности в его проповедях и общении, который был столь очевиден в первое время его пребывания с нами».

«Знаете, — сказала миссис Лейн, — хотя я и спросила, не кажется ли вам это, у меня самой были опасения и страхи, подобные вашим. Я никогда раньше никому об этом не говорила. Я была очень опечалена, видя эту перемену, и много молилась за него. Как вы это объясните, мистер Смит?»

«Я могу объяснить это лишь предположением, что он оказался слишком сильно под влиянием мистера Бездумного, который, как вы знаете, склонен к лести и который этой лестью уже навредил другим молодым священникам, бывшим у нас».

«Десять тысяч раз жаль, — сказала миссис Лейн, — что мистера Шарпа не предупредили об опасностях его лести».

«Видите ли, миссис Лейн, дело именно в этом. Мистер Бездумный — человек, обладающий таким влиянием в нашей церкви, такой обходительный в обращении, такой красноречивый, такой состоятельный, что нет почти никакого смысла пытаться предостеречь против него. К тому же я боюсь, что и другие были слишком щедры на лесть в своих обращениях и комплиментах».

Миссис Лейн ответила с явным волнением: «Я беспокоюсь за нашего дорогого пастора. Он в опасности. О, давайте помолимся за него, мистер Смит, чтобы льстивые уста не стали его погибелью».

Миссис Лейн оказалась права в своих опасениях. Через несколько месяцев после этого короткого разговора мистер Шарп достиг высот самомнения. Он утратил большинство тех прекрасных добродетелей, что украшали начало его карьеры. Он стал менее ревностным и духовным в своих проповедях. Он стал вычурным, самоуверенным и склонным к самолюбованию. Он считал свои способности слишком великими для церкви в С——. Приход сократился, и он объяснял это тем, что прихожане не могли оценить высокого качества его проповедей. Он искал перемен и принял приглашение в церковь в городе Б——. В этой церкви его почти не приняли спустя несколько недель. Окруженный множеством популярных священников других церквей, он не смог удержаться на своем месте. Он поддался искушению и совершил грех. Он был привлечен к суду перед своими братьями, судим в присутствии самых надежных свидетелей и исключен из христианского служения.

Это глубокое падение впоследствии было прослежено до льстивого, заискивающего языка и поведения мистера Бездумного.

Лесть слишком часто используется родителями по отношению к своим детям. Трудно сказать, сколько сыновей и дочерей было ею погублено. Я приведу один случай в качестве примера.

Мистер Хортон был торговцем с процветающим бизнесом. Он хорошо следил за ним, как человек мира сего, и никогда не упускал «хорошего шанса». У него был сын, первенец. Этот сын был его большим любимцем, ибо он видел в нем задатки, которые сделали бы из него ловкого дельца. Когда Гарри впервые надел куртку, он проявил себя знатоком мелкой торговли, выменивая свои изношенные и сломанные игрушки на лучшие у своих товарищей по играм.

«Говорю вам, — сказал однажды Хортон своему другу в присутствии Гарри, — вот мальчик, который знает толк в сделках».

Это была фраза, которую он часто использовал, когда хотел воздать хвалу своему мальчику как маленькому торговцу. Также и другими способами он не упускал случая выставить своего сына образцом в делах.

Став тщеславным от этой лести, он с возрастающим рвением и хитростью продолжал «знать толк в сделках».

Льстивые слова отца побуждали его всеми возможными способами делать деньги; так что, повзрослев, он стал мастером остроты в торговых делах. Наконец, однако, он зашел слишком далеко. Его хитрость, выросшая из умения «знать толк в сделках», была использована в мошенничестве, которое было раскрыто и привело к его аресту. Когда начался суд, его отец присутствовал там, с тревогой ожидая исхода. Когда был вынесен приговор о его виновности и объявлено наказание, он закрыл лицо рукой в глубоком волнении отцовского горя. Он не мог смотреть на своего осужденного сына, которого сам помог погубить, которого сам направил и поощрял на пути, приведшем его к такому концу.

Это была самая тягостная сцена, когда отец и сын встретились в мрачной тюремной камере. Каждый смотрел на другого с упреком. Каждый винил другого в позоре и боли, обрушившихся на них.

«Это «плохая сделка», мой мальчик, — дрожащим голосом сказал старик. — Ты погубил нас всех».

«Погубил тебя!» — ответил сын тоном, который ужалил отца в самое сердце. — «Кто погубил меня? Я был погублен, когда ты так льстил мне в детстве, так часто говоря, какой я умный и как хорошо знаю толк в сделках, вместо того чтобы одернуть меня: когда ты хвалил мою хитрость вместо того, чтобы наказывать ее. Если бы ты тогда удержал эти слова родительской лести и воспитал меня в принципах строгой честности, я бы сейчас не был здесь, расплачиваясь в тюремных стенах каторжным трудом и именем преступника за цену «знания толку в сделках»».

У меня нет места, чтобы проиллюстрировать, сколькими другими способами льстивые языки родителей приводили к гибели детей.

«Берегись, — говорит Уолтер Рэли, — чтобы тебя не одурачили льстецы, ибо даже мудрейшие люди бывают обмануты ими. Знай же, что льстецы — худший род предателей; ибо они будут укреплять твои недостатки, поощрять тебя во всех злых делах, не исправят тебя ни в чем, но будут так скрывать и приукрашивать все твои пороки и глупости, что ты по их воле никогда не отличишь зла от добра, или порока от добродетели. Говорят, что льстец — это зверь, который кусает, улыбаясь. Их трудно отличить от друзей, они так услужливы и полны заверений; ибо как волк напоминает собаку, так льстец — друга. Льстеца сравнивают с обезьяной, которая, поскольку не может защищать дом, как собака, трудиться, как вол, или нести бремя, как лошадь, все же проделывает трюки и вызывает смех».

«Остерегайся лести — это цветущий сорняк, который часто оскорбляет самого идола — порок, чей алтарь он хотел бы надушить». · · · · «Из всех диких зверей спаси меня от тирана; а из всех ручных — от льстеца».

 
 

IV.

ПУСТОМЕЛЯ.

«Как пустые сосуды издают самый громкий звук, так и те, у кого меньше всего ума, являются самыми громкими болтунами». — Платон.

Это такой собеседник, чья характерная черта заключается в обладании здоровыми легкими и звучным голосом. Он особенно ревностно следит за тем, чтобы они не подвели, и поэтому, как средство их сохранения, держит их в хорошем тонусе. «Практика ведет к совершенству»; и, веря в эту максиму, он использует свои голосовые функции без брезгливого внимания к возможности их упадка. Можно было бы подумать, судя по объему и силе языковой мощи, проявляемой в его разговоре, что он считает своих слушателей совершенно глухими. На самом деле он не говорит, а провозглашает. Я не сомневаюсь, что он иногда виновен в этом безобразии из тщеславия, потому что думает, что то, что он должен сказать, имеет такое огромное значение; или же он настолько почитает свою собственную персону, что верит, будто ничто, касающееся его, не может быть незначительным для кого-либо другого. Я не удивляюсь, что у некоторых людей барабанные перепонки были серьезно повреждены его ором. Неудивительно также, что старые девы впадали в истерику, а маленькие дети пугались до смерти от его крикливости. И не следует считать чем-то необычайным, что люди с крепкими нервами находили целесообразным настаивать либо на уменьшении ветра в инструменте, либо на полной остановке инструмента, либо на поспешном удалении своих персон из его присутствия.

В качестве профилактики этих бедствий в будущем и как средства возвращения этого несчастного собеседника на подобающее ему место в рядах современного вежливого и интеллигентного общества, я был побужден поискать в своих книгах лекарство от его порока, и обнаружил следующее в «Спектейторе»:

«.... Плутарх рассказывает нам, что Гай Гракх, римлянин, часто увлекался своими страстями до такой громкой и шумной манеры речи и так напрягал голос, что не мог продолжать. Чтобы исправить этот излишек, у него был изобретательный слуга по имени Лициний, который всегда сопровождал его с камертоном или инструментом для регулировки голоса; который, всякий раз, когда слышал, что его господин начинает повышать тон, немедленно брал мягкую ноту, при которой, как говорят, Гай тотчас убавлял пыл и успокаивался».

«Вспоминая эту историю, я часто удивлялся, что этот полезный инструмент был так долго забыт, особенно учитывая, что эта добрая служба Лициния сохранила его память на многие сотни лет, что, как мне кажется, должно было побудить кого-то возродить его, если не ради общественного блага, то хотя бы ради собственного престижа. Можно возразить, что наши громкие собеседники настолько любят свой собственный шум, что им не понравилось бы, если бы их одергивали слуги. Но даже если это правда, безусловно, любой из их слушателей имеет полное право взять мягкую ноту в свою защиту. Короче говоря, поскольку Лициний не появился, а шум нарастал, я решил посвятить этот долгий отпуск благу своей страны; и я, наконец, с помощью изобретательного мастера (который работает для Королевского общества), почти завершил свой проект и в скором времени буду готов снабдить публику любым количеством этих инструментов, чтобы они могли размещать их в кофейнях или носить для собственного частного пользования. Тем временем я окажу уважение нескольким джентльменам, которые, как я знаю, будут в опасности согрешить против этого инструмента, предупредив их об этом частными письмами, в которых я напишу лишь: «Заведите Лициния»».

«Я почти забыл сообщить вам, что в качестве улучшения этого инструмента будет предусмотрена особая нота, которую я назову «нотой тишины»; и она должна использоваться против длинных историй, сквернословия, непристойностей и тому подобного».

 
 

V.

МУТИТЕЛЬ ВОДЫ.

«Посмотри, небольшой огонь как много вещества зажигает!» — Иаков.

«Мы должны быть так же осторожны в своих словах, как и в своих действиях; и так же далеки от того, чтобы говорить зло, как и от того, чтобы творить его». — Туллий.

Присутствие этого собеседника почти повсеместно. Его цель — создавать дурное настроение, недопонимания, распри, зависть, ревность, подозрения, ссоры и разлуки там, где существуют взаимная добрая воля, согласие, любовь, доверие. Его природа и работа на самом деле ниже общества человеческих существ. Даже сомнительно, не ниже ли он в этих отношениях ранга демонов. И все же он смело входит в ваше присутствие, садится рядом с вами, косо смотрит вам в лицо, задает вопросы, сообщает информацию и притворяется вашим другом и другом каждого. В то же время он может замышлять план раздора между вами и соседом, с которым вы живете в мире; и следующее, что вы услышите после того, как он покинет ваш дом, — это то, что вы и ваш сосед замышляете некое зло друг против друга. Это все, что вы об этом знаете. Факт в том, что Мутитель воды стоит за этим, и если дружба между вами не разрушена, то это будет не его вина.

В мирном обществе он подобен озорному ребенку в хорошо обставленной гостиной: вносит путаницу и разрушает многое из того, что ценно и стоит беречь, а когда его спрашивают: «Кто это сделал?», притворяется незнающим или сваливает вину на плечи других, присоединяясь к вам в решительных словах осуждения такого бесчинства.

Мистер и миссис Блэндфорд прожили вместе в своем деревенском коттедже сорок лет в величайшей супружеской любви и согласии. Было общеизвестно, что за весь этот период у них редко или никогда не было ссор или недопониманий. Они надеялись, что их закат жизни пройдет в подобном блаженстве. Но, увы! Не такова была их судьба.

Недалеко от них жила соседка, чей нрав был совсем не любящим и которая находила удовольствие в разжигании неприязни между теми, кто жил в мире. Она давно поставила себе целью спровоцировать ссору между этой счастливой парой. Она пыталась многими тайными способами добиться этого, но все было тщетно. Наконец она нашла способ, который осуществил ее злобный замысел и проявил более чем дьявольскую природу ее намерений.

В один из дней она нанесла соседский визит миссис Блэндфорд и в ходе разговора сказала:

«Вы с мистером Блэндфордом прожили вместе долгое время».

«Да. Сорок лет, кажется, будет 14-го декабря».

«И все это время, как мне говорят, у вас не было ни одной ссоры».

«Ни одной».

«Как я рада это слышать; поистине вы были благословлены. Какое замечательное обстоятельство! И вы ожидаете, что так будет продолжаться до конца?»

«Я не знаю ничего, что говорило бы об обратном; я очень на это надеюсь».

«Действительно, я тоже; но, миссис Блэндфорд, вы знаете, что все в этом мире неопределенно, и самый прекрасный день может закончиться бурей. Не удивляйтесь, если так случится и с вашей супружеской жизнью».

«Что вы имеете в виду?»

«Я имею в виду вот что: ваш муж, как мне говорят, в последнее время стал довольно раздражительным и угрюмым. Так говорят его товарищи по работе».

«Ну, теперь, когда вы упомянули об этом, я и сама заметила нечто подобное», — сказала миссис Блэндфорд.

«Я подумала, — сказала соседка, — что просто упомяну об этом вам, чтобы вы были начеку, ибо никто не знает, какой оборот может принять этот нрав».

«Спасибо; я думаю, мне действительно стоит быть начеку, — сказала миссис Блэндфорд. — Можете ли вы подсказать мне лучший способ справиться с этим делом?»

«Вы не замечали, — сказала соседка, — что у вашего мужа на родинке с одной стороны шеи растут длинные жесткие волосы?»

«Конечно, замечала».

«Ну так вот, знаете, миссис Блэндфорд, мне говорят, что они — причина его перемены в нраве, и пока они остаются там, вы можете ожидать, что он будет становиться все хуже и хуже. Теперь, как подруга, я бы посоветовала вам срезать их при первой же возможности и тем самым предотвратить любое зло».

«Это то, с чем я легко могу справиться, я думаю, и по вашему совету я сделаю это», — сказала миссис Блэндфорд по своей простоте.

Еще несколько слов о делах, не касающихся этого, было сказано между ними, и соседка отправилась домой. По пути она встретила мистера Блэндфорда и поговорила с ним почти так же, как с его женой, об их семейном счастье.

«Но, друг Блэндфорд, у меня есть кое-что очень важное, что я должна вам сказать».

«Действительно! Что же это?»

«Видите ли, я только что услышала, что ваша жена в последнее время стала вести себя странно и имеет какой-то злой умысел против вас; и я считаю своим долгом как христианская соседка дать вам мягкое предупреждение, чтобы вы были начеку».

Старик выглядел очень удивленным этим откровением. Он не мог поверить в это; но и не мог отрицать. Он размышлял над этим делом, пока шел домой, и обдумывал, что ему сделать, чтобы выяснить, имеет ли его жена какой-то «злой умысел против него». Наконец ему пришла в голову мысль, которую он осуществил. Вскоре после того, как он пришел домой, он пошел и лег на кровать, как будто очень устал, и притворился спящим, размышляя над словами соседки и над тем, что это могло бы значить. Его жена, думая, что он спит и что это будет хорошая возможность срезать этот самый зловещий волос, взяла бритву мужа и медленно и тихо подкралась к его боку. Старушка очень нервничала, держа бритву так близко к горлу своего дорогого мужа, и рука ее была не такой твердой, как в прежние годы; поэтому она действовала неуклюже, скорее выдергивая волосы, чем срезая их. Мистер Блэндфорд открыл глаза, и там стояла его жена с открытой бритвой у его горла! После того, что он услышал от соседки, и увидев это, он больше не мог сомневаться, что жена намеревалась убить его! Он вскочил с кровати в великом ужасе, и никакие объяснения или мольбы не могли убедить его в обратном.

С этого времени до конца жизни миссис Блэндфорд между ними больше не было доверия. Ревность, страх, ссоры заняли место гармонии, доверия и любви.

Соседка удовлетворила свое желание; и теперь она только и делала, что распространяла повсюду весть о том, что «старая миссис Блэндфорд совершила покушение на жизнь своего мужа; но он как раз успел спастись; и теперь они живут как кошка с собакой; и таков конец их хваленых сорока лет супружеского мира и счастья».

В маленьком городке Б——, в одном из северных графств, жил очень уважаемый торговец, бакалейщик по фамилии Проктор. Он был женат и имел четверых детей. Он и его жена были членами Пресвитерианской церкви. Все, кто их знал, считали их последовательными, благочестивыми людьми.

Однажды зимней ночью мистер Баунс, хорошо известный в городе, проходил мимо дома мистера Проктора, когда случайно услышал шум и, взглянув в окно гостиной, к своему крайнему изумлению, увидел, как мистер Проктор гонится за миссис Проктор с кочергой в руке, в позе угрожающего гнева. Он не остановился, чтобы увидеть конец. Он не зашел, чтобы навести справки. Он не подождал день или два, пока не получит больше света по этому вопросу. Нет, он пошел своей дорогой, думая про себя: «Вот это да. Я бы не поверил, если бы не увидел сам. Какой скандал! Какой позор! Мистер Проктор, член христианской церкви, бегает за своей женой, членом той же христианской церкви, с кочергой в руке! Что делать? Конечно, если это станет известно, это будет губительно для его репутации, если не для его бизнеса! И потом, какой эффект это произведет на церковь?»

Я не говорю, что в это время и в этом случае мистер Баунс имел какое-то плохое чувство или намерение по отношению к Прокторам. Тем не менее мы увидим, как без них он натворил немало бед.

Как я сказал, он пошел своей дорогой, думая, как сказано выше. Он пришел в дом своего друга мистера Риди. Он едва успел сесть и спросить о здоровье миссис Риди, как воскликнул с тоном изумления: «Что, по-вашему, я только что видел, когда проходил мимо дома мистера Проктора?»

«Уверен, не могу сказать», — ответил мистер Риди.

«Как же, я видел, как мистер Проктор гонялся за своей женой по комнате с кочергой в руке, в угрожающей позе».

«Вы не шутите!»

«Действительно, нет. Я видел его так же ясно, как вижу вас, сидящего передо мной на этом стуле».

«Ну, это, конечно, приятная история, — сказал мистер Риди. — И оба — члены церкви преподобного С. Бейкера!»

«Да, они такие», — ответил мистер Баунс.

На этом дело пока закончилось. Мистер Риди рассказал миссис Риди, как только она пришла домой, а она рассказала своей соседке в ту же ночь. Семья Риди не замедлила распространить новость везде, где бы они ни появлялись в городе: и, конечно, мистер Баунс приложил все усилия, чтобы расчистить путь для циркуляции этого факта. Так что благодаря этим средствам к вечеру следующего дня об этом знали в большинстве семей города.

Это вызвало немалое волнение. Пастор и старейшины церкви услышали об этом с серьезной озабоченностью и посчитали, что церковное собрание должно быть созвано без промедления, прежде чем дело станет хуже. Было бы катастрофой позволить такому скандалу остаться без расследования и наказания, если это правда.

Старейшина Уайзмен подумал, что перед созывом церковного собрания было бы хорошо, если бы их пастор и старейшина Джадж посетили мистера и миссис Проктор и выяснили факты дела. С этим согласились.

Пастор и старейшина Джадж воспользовались первой же возможностью и посетили Прокторов.

Прокторы, сидя в своей комнате с пастором и старейшиной Джаджем, казались очень довольными, видя их, и со своей обычной обходительностью говорили о своих семьях, в то время как пастор и старейшина Джадж выглядели настолько серьезными, что заставили Прокторов подумать, что у них действительно на душе что-то очень гнетущее.

Наконец пастор сказал самым торжественным образом: «Мистер и миссис Проктор, я и старейшина Джадж пришли к вам сегодня утром по делу, которое далеко не приятно нам и может быть неприятно вам — делу, которое затрагивает интересы нашей церкви, интересы христианства и интересы вашей семьи. Это действительно самый серьезный вопрос. Было решено, что нам лучше созвать церковное собрание, чтобы разобраться в нем; но прежде чем сделать это, мы решили, что нужно поговорить с вами об этом».

«Умоляю, мистер Бейкер, — сказал мистер Проктор, перебивая его, — умоляю, в чем дело! Позвольте нам узнать без всяких церемоний».

«Это дело, которое мне глубоко больно называть. Оно касается вас и вашей жены. Факт просто таков. По всему городу ходят слухи, что некий джентльмен, чье имя мне нет нужды называть, проходил мимо вашего дома позавчера вечером, когда увидел, как вы гонялись за своей женой по комнате в самой яростной манере, с кочергой в руке, намереваясь причинить ей телесные повреждения».

Слова едва успели сорваться с губ пастора, как Прокторы, оба вместе, разразились громким смехом, который даже на мгновение шокировал серьезность пастора и старейшины Джаджа.

«Но мистер и миссис Проктор, — сказал старейшина Джадж, — я надеюсь, вы посмотрите на это дело иначе».

«Мы не можем, — сказал мистер Проктор; — вещь, о которой вы говорите, настолько совершенно нелепа. Позвольте мне сказать вам факт в двух словах. В тот вечер миссис Проктор пришла в гостиную из лавки, ужасно напуганная тем, что, как она сказала, под ее платьем была мышь. В испуге она бегала по комнате, думая стряхнуть паразита с одежды, а я взял кочергу и побежал за ней с целью убить мышь. Так что это и есть суть дела».

Пастор и старейшина Джадж здесь посмотрели друг другу в лицо и от души рассмеялись; и, казалось, были избавлены от большого бремени. Вместо того чтобы пытаться причинить своей жене телесный вред, мистер Проктор лишь преследовал мышь, которая перешла свои законные границы и нашла путь на чужую территорию.

Хотя факты, как выяснилось, были нелепыми, результаты могли быть серьезными. Ибо пока пастор и старейшина выясняли факты, Риди, Смиты и целая клика родственных душ вместе с мистером Баунсом продолжали распространять скандал; и, несмотря на то, что пастор и его старейшина немедленно начали исправлять зло, прошло много времени, прежде чем общее впечатление, что Проктор гонялся за своей женой с намерением избить ее, угасло. На самом деле, сам мистер Баунс и миссис Баунс, его жена, вместе с несколькими другими, всегда верили в это до дня своей смерти; и время от времени пытались немного «поторговать» этим через шепотки; но они не находили клиентов, разве что среди случайных новичков в округе или среди тех, кто затаил на Прокторов небольшую злобу.

Мистер Вебстер из Нечама был очень склонен к привычке сеять раздор своими разговорами. В одно время он нанес большой ущерб церкви и ее пастору, примером чего может служить следующее:

«Я понимаю, у вас недавно появился новый пастор», — сказал однажды мистер Вебстер мистеру Уотсону.

«Да, появился».

«Как его имя?»

«Его имя — мистер Гуд».

«Разве он приехал к вам не из Стьюкли?»

«Полагаю, что так», — ответил мистер Уотсон.

«Я думал, это тот же человек».

«Вы знаете его, мистер Вебстер?»

«Не могу сказать, что знаю, но я слышал о нем. Я знаю некоторых членов его бывшей церкви. На самом деле, я только что приехал из того района, в котором он трудился, прежде чем пришел к вам».

Возможно, стоит сказать здесь, что мистер Уотсон до сих пор не слышал ничего предосудительного о своем пасторе. Он, вместе со всей церковью, казалось, был высокого мнения о нем и был доволен им во всех отношениях.

«Как он нравится прихожанам?» — поинтересовался мистер Вебстер.

«Я, например, очень его люблю, — сказал мистер Уотсон; — и думаю, что все, кто его слышал, тоже».

«Надеюсь, вы всегда будете его любить; но если все, что о нем говорят, правда, я думаю, вы недолго будете его любить. На самом деле, мне бы он совсем не понравился».

«Мистер Вебстер, что вы имеете сказать против мистера Гуда?»

«Мне нечего сказать, но другие имеют. Моя информация пришла от других людей, и людей, к тому же, на которых я могу положиться».

Мистер Уотсон вполне естественно начал испытывать любопытство, чтобы узнать значение этих намеков. Он не знал, может, все, что слышал мистер Вебстер, было совершенно верно; потому что он считал вполне возможным для мистера Гуда удовлетворять их несколько недель, но не годами. Он был чужаком среди них, и когда его узнают лучше, может оказаться, что он не тот, кем сейчас кажется. Он начал рассуждать, а затем сомневаться и подозревать.

«Что вы слышали о мистере Гуде?» — спросил мистер Уотсон.

«Я скажу вам. Мне говорят, что он был в Стьюкли всего несколько месяцев, когда люди решили уволить его из своей церкви».

«Действительно!» — сказал мистер Уотсон с изумлением.

«Я слышал, — сказал мистер Вебстер, — что он сварливый человек и всегда требует денег; что он проповедовал недостаточно хорошо для них. На самом деле нет конца историям, которые они рассказывают о нем».

«Но может быть, — сказал Уотсон, — что вина была не в мистере Гуде. Есть люди с изъянами, знаете ли, так же как и священники с изъянами».

«Но из того, что я слышу, вина была целиком на мистере Гуде. Я довольно хорошо знаком с людьми в Стьюкли».

«Может быть и так, и все же в данном случае они могут быть более виноваты, чем он. Я пока не видел ничего, что вызвало бы подозрение в отношении него. Я думаю, он хороший человек и хороший проповедник. И если он продолжит так, как начал, есть обещание большого процветания от его трудов. Мы должны принимать людей такими, какими находим их, мистер Вебстер; и что бы мы ни слышали против них, мы должны считать их невиновными, пока не доказано обратное. Я не сомневаюсь, что большая часть ваших сведений — это скандал, созданный и пущенный в ход каким-то лицом или лицами, с которыми, возможно, он был более честен, чем позволяли их грехи».

«Надеюсь, так оно и окажется, — сказал мистер Вебстер; — но из всего, что я слышал, я думаю, вы ошибаетесь в своем взгляде на него».

Мистер Уотсон не стал больше слушать Вебстера, а пожелал ему «доброго утра». Однако он не мог не думать о том, что тот сказал: и хотя это не повлияло на его поведение по отношению к новому пастору, он едва мог удержаться от случайной мысли, что, возможно, в этом есть доля правды. Но он не поощрял ее. Мистер Уотсон лелеял милосердие, которое «не мыслит зла».

Но пока мистер Уотсон не верил историям Вебстера, были и другие члены конгрегации, чьи умы были всегда открыты для приема дурных слухов, порочащих других. Мистер Искатель-новостей и мистер Репортер, вместе с несколькими подобного класса, вскоре имели встречи с Вебстером, когда услышали, что он был в Стьюкли. Он говорил с ними более свободно, чем с мистером Уотсоном, потому что у них были готовые уши и верующие сердца. Как только они услышали все, что он имел сказать, они отправились по своим делам, и почти каждому, кого они встречали, первым делом говорили: «Мистер Вебстер из Нечама был в Стьюкли, месте последних трудов мистера Гуда. Он слышал странные вещи о нем. Если они правдивы, а в этом, кажется, мало сомнений, он нам не подойдет, и чем скорее мы избавимся от него, тем лучше». Это заявление сразу возбудило любопытство, и немедленно был задан вопрос: «Что он говорит?»

«Он говорит очень много вещей, я вам скажу», — сказал мистер Репортер.

«Ну что ж, — сказал Старый Догадчик, — знаете ли, у меня несколько раз возникали подозрения относительно подлинности нашего нового проповедника. Мои подозрения теперь подтвердились. Не думаю, что смогу слушать его проповеди с удовольствием».

«Если вы можете, то я не могу, и не буду», — сказала миссис Раш в большом волнении.

Дело теперь распространялось как свет. Оно попало в уши каждого и выходило из их уст сильно преувеличенным. Большая перемена произошла в церкви и конгрегации по отношению к мистеру Гуду. Одни говорили одно, другие — другое. Баланс, однако, был против него. То, что говорилось, дошло до его ушей, и он был поражен вещами, которые услышал. Это глубоко затронуло его, как мы можем предположить. Он заметил перемену в конгрегации и в чувствах многих людей по отношению к нему. В разговоре однажды с мистером Уотсоном он спросил его, что, по его мнению, является причиной изменившегося чувства в церкви по отношению к нему. Мистер Уотсон рассказал ему то, что слышал, но так как он до сих пор не верил ни одной из историй, он хотел бы услышать собственное изложение вещей мистером Гудом. Мистер Гуд дал ему подробный и верный отчет обо всем, что произошло между ним и церковью в Стьюкли. Все было именно так, как ожидал мистер Уотсон. Он утвердился в своем доверии к мистеру Гуду и использовал все свое влияние, чтобы подавить скандал, который распространялся, и восстановить правильное чувство в церкви по отношению к их пастору; но мистер Уотсон не был равен этому. Огонь разгорелся слишком далеко и слишком глубоко, чтобы его можно было потушить. Возбужденные подозрения и предрассудки невозможно было уничтожить. Мистер Гуд плакал над состоянием дел. Он чувствовал, что прилив был слишком силен, чтобы он мог противостоять ему. Он видел, что его полезность подошла к концу, насколько это касалось данной церкви. Он решил подать в отставку и прожить год или два в уединении от служения, пока буря не унесется в океан воздуха.

Через короткое время после того, как мистер Гуд ушел со своего служения, мистер Вебстер снова встретился с мистером Уотсоном.

«У вас были «веселые времена», — сказал он, — в вашей церкви с мистером Гудом, не так ли?»

«Что вы имеете в виду под «веселыми временами»?» — спросил мистер Уотсон.

«О, ну, он разыгрывал те же игры с вами, что и с церковью в Стьюкли, не так ли?»

«Мистер Гуд не разыгрывал никаких игр с нами, мистер Вебстер, и не разыгрывал никаких с людьми в Стьюкли», — сказал мистер Уотсон довольно горячо.

«Ну, мне так сообщили, во всяком случае».

«Может, вам так и сообщили, мистер Вебстер; но ваша информация в этом, как и в том, что вы принесли из Стьюкли, почти целиком сказочна. Это скандал, который вы слышите и который повторяете. Нет ни слова правды в том, как вы излагаете дела. Я слышал отчет обо всем деле в Стьюкли из источника, который так же надежен, как любой, который вы могли бы привести. У меня есть все основания думать, что стороны, которые информировали вас, движимы самой низкой злобой и дурным настроением. Мистер Гуд стоит так же чисто сейчас перед моими глазами и глазами всех порядочных людей, как и в первый день, когда он пришел среди нас. Только такие, как вы, кто находит удовольствие в слушании и распространении скандалов, предубеждены против него; и такие тоже, кто находится под влиянием ваших клеветнических отчетов. Это позор, мистер Вебстер, что вы, человек, который претендует на членство в христианской церкви, должны быть виновны в том, что верите злонамеренным отчетам в отношении христианского священника, и более того, что вы распространяете их за границей в самом районе, где он трудится. Это поведение, далекое от человека чести, милосердия и самоуважения».

«Вы намереваетесь прочитать эту лекцию мне, мистер Уотсон?» — спросил Вебстер довольно раздраженно.

«Да, сэр: и вы заслуживаете ее, в гораздо более сильных выражениях, чем я могу использовать. Вы были средством очернения характера мистера Гуда в этом месте, когда он был весь чист и безупречен. Вы были средством ослабления его влияния на кафедре и вне кафедры. Вы навредили ему, навредили его жене и семье; и добрый человек, благодаря вам, был вынужден подать в отставку как наш пастор».

«Благодаря мне, вы говорите, мистер Уотсон?»

«Да, сэр, благодаря вам».

«Как это может быть?»

«Это вы принесли скандал в район: кто рассказал его Новостнику и Репортеру и всем, кого вы встречали, пока ваш скандал не вырос как грибы в каждой семье конгрегации. Это стало разговором всех. Многие перестали ходить в церковь. Они подозревали мистера Гуда: более того, они обвиняли его в своих разговорах во многих вещах, несовместимых со священником; и как они могли получить пользу от его проповедей, даже если бы они пошли слушать его? Да, сэр, вы были причиной «веселых времен», как вы их называете, в нашей церкви, а не мистер Гуд».

«Мне жаль это слышать».

«Что ж, сударь, если вы сожалеете об этом, покайтесь; оставьте свои злые дела. Откажитесь от зуда к сплетням. Не повторяйте того, что основано лишь на слухах; в этом единственном случае вы причинили больше вреда, чем принесете пользы, даже если проживете сто лет. Помните, мистер Уэбстер, что говорит Мудрец: «Кто распространяет клевету, тот глуп».

Мистер Уэбстер отпрянул от мистера Уотсона, словно человек, осужденный собственной совестью. Он явно прочувствовал сделанные ему колкие замечания, и я надеюсь, что в дальнейшем он стал исправленным человеком в этом отношении.

 
 

VI.

ПЛЕОНАСТ.

«Пустопорожняя болтовня, бытующая среди людей». — Теннисон.

Привычка этого собеседника состоит в том, чтобы обременять свои мысли таким избытком слов, который зачастую губителен для их смысла. Некоторые из этого разряда используют красивые слова просто потому, что они красивые, совершенно не заботясь об их значении; другие делают это из «той привередливости», как кто-то сказал, «которая заставляет некоторых людей идти по большой дороге так, будто все дело их жизни — содержать свои сапоги в чистоте».

Мистер Хилл был человеком, весьма привыкшим говорить подобным образом. Он мало читал, но с немалым усердием изучал словарь. Его мысли были редкими и скудными, зато слова — многочисленными и разнообразными, длинными и трудными, иногда соединенными самым нелепым и смехотворным образом. Большинство необразованных людей, слушавших его, считали его высокообразованным и умным, в то время как люди со вкусом и суждением находили его глубоко невежественным в самых элементарных основах правильной речи.

Мистер Хилл и его друг мистер Поуп однажды весной нанесли визит сквайру Фостеру. Когда они подошли к парадной двери его дома, мистер Хилл сказал мистеру Поупу:

«Не окажете ли вы мне чрезмерную честь, приведя в действие коммуникатор входной двери, дабы горничная могла получить информацию о том, что некие сопровождающие лица неспешно ожидают снаружи особняка, чтобы предложить свои запросы относительно проживающего здесь владельца?»

«Вы хотите, чтобы я позвонил в дверной колокольчик?» — спросил мистер Поуп.

«Если вы пребываете в столь крайне любезном расположении духа, которое позволит вам совершить сей акт величайшего снисхождения, я испытаю глубочайшие эмоции беспрецедентной благодарности», — ответил мистер Хилл.

«Почему вы не сказали: "Будьте добры"? — и покончили бы с этим», — ответил мистер Поуп в манере, выражающей нетерпение к его тарабарщине.

Появилась служанка и открыла дверь.

«Не будете ли вы столь любезны, столь добры, чтобы остаться и сообщить мне, находится ли сквайр Фостер в своей резиденции?» — сказал мистер Хилл.

Девушка посмотрела с недоумением, не зная, что и думать о его вопросе.

«Что имеет в виду этот джентльмен?» — спросила служанка у мистера Поупа.

«Он хочет знать, дома ли сквайр Фостер».

«Да, сэр, дома. Не желаете ли войти?»

Мистера Хилла и его друга проводили в гостиную, где они стали ждать прихода сквайра. Через короткий промежуток времени «проживающий владелец» появился.

«А, а! Как поживаете, мистер Хилл? Я очень рад вас видеть», — сказал сквайр, одновременно пожимая ему руку.

«Я пребываю в наилучшем состоянии превосходного здоровья, крайне признателен, сквайр. Я питаю смелую надежду, сэр, что вы живете в блаженстве наслаждения, обладания и ощущения невозмутимого состояния физической конституции. Не доставите ли вы мне удовольствие и не позволите ли мне счастье представить и познакомить вас с моим другом мистером Поупом? Сквайр Фостер — мистер Поуп».

«Как вы оставили миссис Хилл и семью?» — спросил сквайр.

«Мне доставляет не обычную боль, и не обычную скорбь, и не обычную печаль информировать и наставлять вас, что я оставил миссис Хилл, мою дорогую жену, мою избранную спутницу, подверженной, и страдающей от, и претерпевающей тяжелое и мучительное поражение ее дыхательных органов, вызванное преувеличенной простудой, полученной, и принятой, и подхваченной ею на днях на прошлой неделе, когда мы путешествовали, и ехали, и направлялись в деревню Бернли. Мои маленькие, мои дети, мое потомство, сквайр, я вынужден сказать, находятся в самом прекрасном, самом лучшем, самом счастливом состоянии их юного телосложения, которое я когда-либо знал, помнил и держал в уме».

«Как ваш сын Джон, тот малыш, который мне так понравился, когда я был у вас в последний раз?» — поинтересовался сквайр Фостер.

«Он уникальный подросток — небесный херувим. Его чрезмерно поразительное развитие многочисленных юношеских интеллектуальных и религиозных наклонностей производит во мне самые обширные, самые великие, самые богатые изысканные эмоции глубокой приятности и глубочайшие ощущения бесподобного изумления».

«Вы весьма красноречивы сегодня утром», — сказал сквайр довольно саркастически.

Мистер Хилл, посчитав себя немного польщенным этим восхвалением, сказал: «Мое красноречие, сэр, есть естественные, привычные, спонтанные, непроизвольные вливания моей собственной индивидуальности ментальных галлюцинаций, сверкающие в тех сцинтилляциях, которые вы делаете мне честь именовать, и называть, и эпитетировать как красноречие».

Мистер Хилл был в своем роде своего рода трансценденталистом. Сквайр знал о его склонности в этом направлении и, не имея четкого представления о том, что такое его трансцендентализм, рискнул попросить его во время разговора дать ему определение. После короткой паузы, как будто мистер Хилл размышлял над кратким и ясным определением, он сказал:

«Я бы определил трансцендентализм как духовное познание психологической неопровержимости, связанное с сопутствующим отнятием венчающей духовности и эфиризированным утверждением прерывистой конкреции».

«Это действительно трансцендентализм!» — воскликнул сквайр. — «Это выходит за рамки моего понимания и постижения».

«Я чувствую себя в том же затруднительном положении», — заметил мистер Поуп, который до этого момента хранил молчание во время отрывочного разговора сквайра и мистера Хилла.

«С какой точки зрения (как сказали бы немцы) вы получаете такой взгляд на трансцендентализм?» — спросил мистер Поуп.

«Я получил его с эзотерической точки зрения христианского экзегетического анализа; и, агглютинируя полисинтетические эктобласты гомогенного аскетизма, я сразу воспринимаю абсолютную индивидуальность этого определения».

«Это совершенно удовлетворительно», — сказал мистер Поуп с выражением лица и тоном, полными едкой иронии.

Я не буду больше утомлять читателя примерами плеонаста в лице мистера Хилла, но приведу несколько других, разрозненного характера, с которыми я сталкивался при чтении и в других случаях.

Один джентльмен однажды беседовал с несколькими друзьями на тему счастья, и, делясь своим опытом относительно того, где его нельзя найти, он, как говорят, высказался так:

«Я искал счастья там, где его нельзя было найти; я искал блаженства там, где его нельзя было обнаружить; я вопрошал о блаженстве в тех местах, ситуациях и обстоятельствах, которые ни блаженство, ни счастье, ни радость никогда не посещали. Так оно оставалось почти без изменений и продолжалось без особых перемен все дни моей юности, годы моей молодости и период моего отрочества».

«Это действительно ваш опыт?» — сказал один из слушателей. — «И вы намерены использовать это как предостережение нам против поиска счастья таким же образом?»

«Самым решительным и несомненным образом — да. Глубоко впечатленный правдивостью этих чувств, глубоко осознавая их правильность и сердечно убежденный, и уверенный, и преисполненный их согласия с истиной, я настоятельно призываю и настаиваю на вашем внимании к тому, что я выше и прежде изложил и выразил столь простым, и ясным, и понятным языком, и языком, который к тому же легко понять».

Плеонаст, однажды говоря о человеке, которого нашли утонувшим в канале в той местности, где он жил, сказал:

«Предполагается, что он совершил, учинил и произвел, добровольно, по своей воле и сам по себе, разрушение, самоубийство и утопление, находясь в состоянии душевного расстройства, вызванного, спровоцированного и осуществленного длительным потворством и постоянными привычками вдыхать, пить и проглатывать до состояния опьянения и пьянства одурманивающие жидкости».

Однажды, жалуясь на воздействие воздуха на свои легкие, которые были довольно слабыми, плеонаст сказал:

«Тяжеловесность, давление эфирных элементов, регионов атмосферы, окружающего мира не дадут мне или не позволят мне полной, свободной, неограниченной степени свободы упражнять себя в дыхательных, функциональных способностях моего земного человеческого существования».

Приведенных выше примеров может быть достаточно, чтобы показать, как плеонаст нарушает приличия речи в своем разговоре.

Человек в разговоре должен стремиться использовать такие слова, которые передадут его смысл, и не более того. Слова — лишь одежда мысли, и когда их слишком много, они обременяют, а не украшают. Когда они неправильно связаны, как это иногда бывает у плеонаста, они скорее забавляют и развлекают, чем наставляют и назидают. Если мысли ясны и просты, будет несложно найти слова, которые также будут простыми и ясными. Язык и мысль, приведенные таким образом в гармонию, сделают того, кто их использует, приятным собеседником, которого хочется слушать, а не плеонастом, над которым хочется смеяться.

 
 

VII.

САМОУНИЧИЖИТЕЛЬ.

“The love of praise, howe’er concealed by art,

Reigns, more or less, and glows in every heart;

The proud, to gain it, toils on toils endure,

The modest shun it, but to make it sure.”
 Young.
Это собеседник, которого нередко можно встретить. Он говорит о себе и своих делах в уничижительных тонах не столько потому, что хочет, чтобы вы поняли его буквально, сколько потому, что он либо притворяется смиренным, либо желает, чтобы вы взглянули на него более благосклонно, чем вы это делаете, и сказали ему: «О нет, дорогой, вы совершенно неправы в своем суждении. Я вижу все совсем иначе и думаю, мистер Бейкер, что вы вредите себе и своим достижениям, говоря так, как вы говорите».

Если вы говорите слова честной похвалы о какой-то хорошей черте его характера или о чем-то, что он сделал или чем обладает, он по сути говорит: «Мне бы хотелось, чтобы все было так, как вы говорите, но вы ошибаетесь. У меня нет такой черты, о которой вы упоминаете, и то, что я сделал, далеко от того, чтобы заслужить похвалу, которую вы мне расточаете. Я очень жалкое создание, и у меня нет той доброты, которую вы мне приписываете, и я не способен совершить такую хорошую работу, как вы говорите».

Мисс Слейтер была молодой леди, о которой общепризнанно считалось, что она обладает хорошим вкусом и утонченным суждением. Ее также считали честной душой и искренней в выражении своего мнения. То, что она говорила, она имела в виду, будь то похвала или порицание; и никто не мог сказать, что она льстит или цинична.

Однажды, в разговоре с мисс Баттон, она заметила ей: «Я была очень довольна тем пейзажем, который видела в вашей гостиной в последний раз, когда была у вас дома. Ваша мать сказала, что это картина, которую вы написали, когда учились в школе Мэнор-Хаус».

«Да, мисс Слейтер, — ответила она, — это сделала я, но это очень посредственная работа; совсем не такая хорошая, какой могла бы быть».

«Я думаю, она очень хороша: так правдива к природе. Деревья, облака, птицы, река — да, по сути, все в ней заслуживает моего одобрения. Это делает вам большую честь и содержит очень хорошие перспективы на будущее, если вы продолжите заниматься живописью».

«Вы, право, совершенно ошибаетесь в своем суждении, мисс Слейтер. Она действительно не дотягивает до большинства других моих картин. Мне стыдно за нее, и я часто говорила, что она не достойна той прекрасной рамы, которую отец заказал для нее».

Теперь, если бы мисс Слейтер выразила порицание какой-то конкретной части, мисс Баттон, вероятно, проявила бы признаки беспокойства, если не неудовольствия.

К этому классу собеседников можно отнести тех исповедников религии, которые приписывают себе недостатки, которых, как они знают, у них нет, и которые признают грехи, в которых, как они знают, они не виновны, ради того, чтобы считаться среди тех, кто делает достоинство из «добровольного смирения». Они среди «самых недостойных святых Божьих». Они «самые гнусные из гнусных», «не достойны иметь имя или место среди народа Христова»; «их праведность — грязные лохмотья»; они «первые из грешников».

Что ж, нет сомнений, что эти слова совершенно правдивы; только вопрос в том, действительно ли они сами верят, что это так. Часто случается, что эти «великие грешники», эти «гнуснейшие из гнусных», будучи готовыми говорить такие вещи о себе, последними признают их правдой, когда их говорят о них другие.

Это напоминает случай, когда один член церкви предавался такого рода самоуничижению, а другой член, отвечая ему, сказал: «Верно, брат мой, ты среди величайших грешников»; на что тот мгновенно вспыхнул в самозащите и ответил: «Я не больший грешник, чем ты; посмотри на себя, прежде чем обвинять других людей».

Это также напоминает старую историю о монахе, который слушал исповедь одного кардинала. «Я главный из грешников», — сказал кардинал. «Это правда», — сказал монах. «Я был виновен во всех видах греха», — вздохнул кардинал. «Это печальный факт, сын мой», — сказал монах. «Я предавался гордыне, честолюбию, злобе и мести», — продолжал его Высокопреосвященство. Раздражающий исповедник соглашался без единого жалостливого слова сомнения или протеста. «Да ты глупец, — наконец сказал разъяренный кардинал, — ты же не думаешь, что я имею в виду все это буквально?» «Хо-хо! — сказал монах, — значит, вы еще и лжец, не так ли?»

Теперь, во всех подобных случаях, нетрудно заметить отсутствие искренности; и говорить таким образом — значит поступать совсем не мудро и не последовательно. В то время как, с одной стороны, неприлично хвалить себя, с другой — столь же неуместно принижать себя. Есть подобающее место, которое человек должен занимать по отношению к себе, как и по отношению к другим. Пусть по отношению к себе будет достойная скромность, а по отношению к другим — уважительное признание любой искренней похвалы, которая может быть дана его характеру и его делам. Во всех наших личных исповедях, будь то перед людьми или перед Богом, давайте постараемся иметь в виду то, что мы говорим, и не лицемерить, чтобы мы могли получить похвалу от других или от самих себя, какие мы «смиренные и отрекшиеся от себя христиане».

К этому классу собеседников относится еще один персонаж, которого мы хотим проиллюстрировать, а именно: хозяйка дома, чей «дом никогда не бывает чист, а еда никогда не бывает такой, чтобы ее можно было поставить перед вами».

В одной части Англии, давно прославленной как оплот методизма, есть небольшая деревня, очень красивая по своему расположению и хорошо известная среди любителей сельских уединений. В этой самой деревне жили фермер с женой, без детей, которые принадлежали к методистской церкви. Сквайр Хопкинс, как мы будем его называть, был человеком, известным в деревне своим умом, влиянием и характером. Даже пастор находил для него доброе слово и не гнушался вести короткую беседу, когда встречал его на тропинке с левой стороны церкви. Сквайр был человеком, который никогда не стыдился своего имени методиста, будь то в присутствии бедных, богатых или священника. Он много лет был членом, попечителем и стюардом в методистской церкви. При всех этих почестях и доброй воле почти всей деревни сквайр был скромным и тихим человеком. Его религия для него была важнее всех церковных почестей и мирских добрых мнений. Его дом был домом для «странствующих проповедников», когда по своим назначениям они приезжали в деревню проповедовать. И это был настоящий дом: чистый, просторный, приятный и обладающий всем необходимым для удобства и комфорта. Однако был один недостаток в счастье этого дома. Превосходная сестра Хопкинс страдала одним недостатком, который нельзя было скрыть от тех, кто посещал ее дом. Слабость, на которую мы намекаем, была с одной стороны — любовь к похвале; а с другой стороны — принижение себя и своих дел. Это она делала для того, чтобы получить первое. Она принижала, чтобы вы хвалили. Мы не говорим, что она не заслуживала похвалы, но что ее способ ее получения был не мудрым и не похвальным.

Сестра Хопкинс так приучила себя к такой манере говорить, что ей было трудно ее избежать. Как хозяйка дома она была безупречна. Она заботилась о том, чтобы все было в самом чистом и опрятном состоянии. Она была отличным поваром, а сквайр — отличным снабженцем, так что их стол всегда был хорошо накрыт, когда требовалось угощение. И все же вы не могли войти в дом, не услышав напоминания о том, что «у ее мужа вчера были гости, и она не могла содержать комнаты даже наполовину такими приличными, как ей хотелось бы»; и когда вы садились за ее стол, покрытый лучшими припасами, приготовленными в лучшем стиле кулинарного искусства, она сожалела, что у нее «так мало и так плохо приготовлено». Она делала то или это, была занята здесь или там, так что у нее «действительно не было таких вещей, которые она хотела бы иметь, и вы должны извинить это на этот раз». Не имело значения, насколько обильной или хорошо приготовленной была еда, всегда находилось что-то, чего не хватало, что служило бы поводом для короткой проповеди о самоуничижении.

Однажды один священник завтракал, когда стол был хорошо уставлен всем, что только можно пожелать — кофе самого тонкого аромата, чай самого богатого сорта, сливки и масло, свежие из молочной, цыплята, плавающие в подливке, с различными видами варенья и другими вещами пряного и кондитерского рода. Как только ее гость начал пользоваться ее гостеприимством, миссис Хопкинс начала. Она боялась, что кофе не такой хороший, как мог бы быть, сливки и масло не такие свежие, как ей хотелось бы, цыплята едва ли достаточно прожарены, а что касается варенья, то оно было переварено из-за небрежности Мэри, служанки. Она хотела приготовить что-то получше на завтрак, но ее постигла неудача; и было очень плохо, что для него не было ничего вкусного поесть.

Все это было очень тяжело выносить ее гостю. Он просто заметил, что «нет нужды в извинениях; все очень хорошо, и всего много».

Теперь мы представим читателю еще одного человека в связи с миссис Хопкинс. Это суперинтендант Робсон, который только что прибыл на округ. Он был хорошим человеком, простым, домашним, практичным. Подобно мистеру Уэсли, он не смел проповедовать «красивую» проповедь больше, чем носить красивый сюртук. Таково было действие его религии на его совесть. Он был хорошо известен своим здравомыслящим способом преподавания истин Библии. Он говорил именно так, как думал и как чувствовал, хотя мог обидеть мисс Точность и мистера Щекотухо. Он получил репутацию эксцентричного проповедника, как и большинство проповедников, которые никогда не лгут и всегда говорят то, что думают. Недостаток сестры Хопкинс дошел до ушей суперинтенданта Робсона. У него не было терпения к такому недостатку, и он решил вылечить ее. В свой первый визит в деревню для проповеди он остановился, по обычаю, у сквайра Хопкинса. Томас, конюх, взял лошадь проповедника, и проповедник вошел в дом. Его проводили в лучшую комнату, и, судя по всему, он чувствовал себя как дома. Все было в полном порядке и чистоте, подходящей для приема принца. Проповедник сидел недолго, едва ли достаточно долго, чтобы обменяться обычными первыми приветствиями и расспросами, когда миссис Хопкинс начала в своем старом стиле говорить, что она «сожалеет, что вещи такие неопрятные; ее дом вверх дном; она была унижена, что ее застали в таком бедственном положении; она действительно надеялась до его прибытия привести все в такой порядок, как она всегда любила видеть. Она надеялась, что он извинит их за это». Суперинтендант Робсон огляделся по комнате во всех направлениях, чтобы обнаружить ужасный беспорядок, на который намекала его хозяйка; но он не сказал ни слова. Вскоре после этого объявили, что обед готов; и так как это был первый визит проповедника, особое внимание было уделено тому, чтобы стол был накрыт более чем обычными хорошими вещами. Проповедник, однако, узнал от жены сквайра, что на обед почти ничего нет, и за то, что было, ей было стыдно, чтобы он садился. Суперинтендант слушал ее в немом изумлении. Он поднял свои темные глаза и, посмотрев ей в лицо с проницательностью и строгостью, мягко встал из-за стола и сказал:

«Брат Хопкинс, мне немедленно нужна моя лошадь; я должен покинуть этот дом».

«Почему, брат Робсон, в чем дело?»

«Достаточно дело! Почему, сэр, в вашем доме невозможно оставаться, и у вас нет ничего пригодного для еды или питья, и я не останусь».

Проповедник сел на лошадь и уехал.

И сквайр, и его леди были ошеломлены таким неожиданным поведением. Они стояли в своей комнате, словно пораженные громом, не зная, что сказать или что делать. Но проповедник ушел, и его нельзя было вернуть.

Через несколько мгновений бедная сестра Хопкинс заплакала, как ребенок. «Боже мой, — сказала она сквайру, — это ужасная вещь. Это будет по всей деревне, и все будут смеяться надо мной. Как я встречусь с суперинтендантом снова? Я ничего не имела в виду тем, что сказала; это просто моя манера. Я никогда не думала, что это неправильно. Если бы я знала, что наш новый священник не любит такой манеры разговора, я бы не говорила так. О, как я расстроена!»

Результатом этого стало то, что миссис Хопкинс увидела себя такой, какой ее видели другие. Она перестала делать эти пустые и бессмысленные извинения и стала более мудрой и лучшей женщиной. В следующий раз, когда суперинтендант Робсон приехал к сквайру, он нашел «дом, пригодный для того, чтобы в нем остановиться, и вещи, пригодные для того, чтобы их съесть».

 
 

VIII.

ОБЫКНОВЕННЫЙ СКВЕРНОСЛОВ.

“Take not His name, who made thy tongue, in vain,

It gets thee nothing, and hath no excuse.”
 Herbert.
Он является нарушителем третьей заповеди Декалога: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно». Он нарушает ее без какой-либо похвальной цели и без всякой необходимости. Он легкомыслен, глуп и лишен страха Божьего. «Его рот, — как говорит старый богослов, — черен от клятв, и самая сажа ада висит на его губах». Он низводит самые превосходные вещи до самых низменных ассоциаций. Иногда он предается своему греху до такой степени, что основное содержание его речи — это ругань. Это больше, чем придаток или сопутствующее явление его разговора; это его тело и душа. Иногда вы можете услышать, как он с видом самодовольства произносит свою сквернословие, как будто считает его украшением риторики, придающим остроту и приправу его мыслям. Бывают случаи, когда он считает свою речь надежной в своей правдивости только тогда, когда ее сопровождает это зло. Он не был бы мужчиной в своем собственном суждении, если бы не ругался. Он думает, что возвеличивает свою собственную важность в глазах других людей; но, увы! он способствует собственному стыду и позору перед глазами мудрых и добрых.

Обыкновенный сквернослов не ограничен никаким рангом или возрастом в обществе. Я слышал, как юноша, едва достигший подросткового возраста, предавался этому греху, как будто это было частью его родительского или школьного воспитания. Я слышал, как молодой джентльмен, так называемый, недавно вернувшийся с прогулок по университету, осквернял свои губы и характер этим постыдным пороком. Я слышал, как человек, претендующий на богатство, интеллект, респектабельность и честь, извергал свои ругательные слова. Я слышал, как человек, состоявший в официальных отношениях с государством и считавший себя «мировым судьей», безнаказанно нарушал святую заповедь. Я даже слышал, как одна, называемая по ошибке «леди», позорила свой пол этим греховным недостатком в разговоре. В домашнем кругу, с группой маленьких детей, чьи умы только раскрывались для восприятия первых впечатлений, я слышал, как родители ругались, как будто они были уполномочены на это разумом. В компании, где обычная вежливость должна была сдерживать, я слышал высказывания ужасного голоса сквернослова. На улице, где общественная порядочность должна была удерживать, я снова и снова слышал отвратительные выражения прокаженного языка этого собеседника. В магазине, во время совершения сделок, я слышал, как он давал волю своим богохульствам, когда доброе увещевание лишь, казалось, на время приводило в ярость его демонический дух к более огненным извержениям. Как унизителен этот грех для человеческой природы! Как он отделяет от всего, что свято и достойно! Как он оскорбляет и хулит славного Господа земли и неба! Как тесно он связан с «князем, господствующим в воздухе»!

«Может озадачить философа, — говорит Огден, — проследить любовь к ругани до ее первоначального принципа и определить ее место в устройстве человека.

Является ли это страстью, или аппетитом, или инстинктом? Какова ее справедливая мера, ее надлежащий объект, ее конечная цель?

Или мы должны заключить, что это полностью дело рук искусства? порок, который люди изобрели для себя без перспективы удовольствия или выгоды, и к которому нет никакой мыслимой склонности в природе?

Если это достижение, то такое, которым может овладеть самый ничтожный человек; не требующее ни ранга, ни состояния, ни гения, ни образования.

Но если это не проверка остроумия, мы должны признать, возможно, что это носит видимость доблести. Увы! что такое видимость чего-либо? Маленькие птички садятся на изображение орла.

Истинная храбрость спокойна и безобидна: если она отказывается терпеть оскорбления, она не предлагает их; не начинает споров, не вступает в ненужные ссоры; выше мелких, хлопотных амбиций быть заметным каждое мгновение; она слушает в молчании и отвечает со скромностью; не боясь врага и не создавая его; и так же стыдится наглости, как и трусости».

Сквернослов может спросить: «В чем зло клятвы, когда она используется для поддержки истины?» Если ваш характер хорош, человеку, с которым вы разговариваете, не потребуется клятва. Он будет зависеть от простого и прямого заявления дела: и если вы поклянетесь, это отнимет процент от вашего характера в его оценке, и он не поверит утверждению ни на минуту быстрее из-за клятвы, связанной с ним. Можете ли вы думать, что высокое и святое имя Бога предназначено быть обесцененным ассоциацией с каждой тривиальной и неуместной истиной, которая может быть произнесена? «Никакая клятва, — говорит епископ Хопкинс, — не является сама по себе просто хорошей и добровольно используемой; но только как лекарства, в случае необходимости. Но использовать ее обыденно и безразлично, не будучи принужденным какой-либо убедительной необходимостью или призванным к ней какой-либо законной властью, есть такой грех, который стирает всякое благоговение и страх перед Великим Богом: и у нас есть очень большие основания подозревать, что там, где Его имя так часто на языке, там Его страх лишь мал в сердце».

Опять же, тот же автор говорит: «Хотя ты клянешься тем, что есть истина; все же привычная клятва истинам незаметно приведет тебя к клятве лжи. Ибо, как только ты привыкнешь к этому, клятва будет более готова для тебя, чем истина; и поэтому, когда ты опрометчиво выпалишь что-то, что либо сомнительно, либо ложно, ты запечатаешь это и подтвердишь клятвой, прежде чем у тебя будет время подумать о том, что ты сказал или чем ты клянешься: ибо те, кто приучает себя к этому пороку, теряют наблюдение за ним в частоте; и, если вы упрекнете их за ругань, они будут готовы поклясться снова, что они не ругались. И поэтому хорошо замечено святым Августином: "Мы должны воздерживаться от клятвы тем, что есть истина; ибо, по обычаю клятвы, люди часто впадают в клятвопреступление и всегда находятся в опасности его"».

Примите несколько соображений с целью показать зло ругани и удержать от практики ее.

1. Подумайте о том Имени, которым сквернослов обычно совершает свой грех. «Имя Бога, — говорит Джереми Тейлор, — настолько священно, настолько могущественно, что оно разрывает горы, оно открывает недра самых глубоких скал, оно изгоняет дьяволов, и заставляет ад дрожать, и наполняет все регионы небес радостью; имя Бога — наша сила и уверенность, объект наших поклонений и безопасность всех наших надежд; и когда Бог дал Себе имя и окружил его страхом и благоговением, как сад Эдемский мечами херувимов, и никто не смел произносить его, кроме того, чьи губы были освящены, и то в святые и торжественные времена, в самом святом и торжественном месте; я имею в виду первосвященника иудеев в торжествах, когда он входил во святилище, — тогда Он научил весь мир величию и почитанию Своего имени; и поэтому именно Бог наложил ограничения на наши концепции и выражения о Нем; и, как Он был бесконечно любопытен, чтобы, из всех явлений, которые Он им являл, они не изображали или не гравировали никакого образа Его; так Он позаботился о том, чтобы даже язык был ограничен и не был слишком свободным в формировании образов и представлений Его имени; и поэтому, как Бог отвлекал их глаза от суеты, помещая Свое имя среди них и не представляя никакой формы; так даже когда Он поместил Свое имя среди них, Он убрал его с языка и поместил перед глазом; ибо Иегова был так написан на митре священника, что все могли видеть и читать, но никто не произносил его, кроме священника. Но помимо всего этого, есть одна великая вещь, касающаяся имени Бога, сверх всего, что может быть сказано или воображено еще; и это то, что когда Богу Отцу было угодно излить все Свои славы и запечатлеть их на Своем Святом Сыне, в Его возвеличивании, это было через дарование Ему Своего святого имени, Тетраграмматона, или Иеговы, сделанного членораздельным, чтобы означать "Бог, явленный во плоти"; и так Он носил характер Бога и стал ярким образом Его личности.

«Теперь все эти великие вещи, касающиеся имени Бога, являются бесконечными упреками обыкновенной и напрасной клятвы им. Имя Бога оставлено нам здесь, чтобы молиться им, надеяться на него, быть инструментом и проводником наших поклонений, быть свидетелем истины и судьей тайн, концом раздора и мстителем клятвопреступления, распознавателем права и суровым взыскателем всех обид; и неужели все это будет осквернено наглым разговором о Боге без смысла, или страха, или внимания, или благоговения, или наблюдения?»

2. Бесполезность ругани. «Конечно, — говорит доктор Барроу, — из всех торговцев грехом сквернослов — явно самый глупый и заключает худшие сделки для себя; ибо он грешит бесплатно и, подобно тем у пророка, продает свою душу ни за что. У эпикурейца есть некоторые основания для оправдания; вымогатель — человек мудрости и действует благоразумно по сравнению с ним; ибо они получают некоторое удовольствие или приобретают некоторую выгоду здесь, вместо своего спасения в будущем: но этот глупец оскорбляет небеса и оставляет счастье, он не знает почему или ради чего. У него нет даже обычного оправдания человеческой немощью, чтобы извинить его; он едва ли может сказать, что был искушен к этому какой-либо приманкой».

Следующий случай проиллюстрирует бессмысленность ругани, как она часто практикуется:—

Три путешественника в экипаже пытались сократить утомительные часы, рассказывая истории. Один из них, офицер, видевший много мира, рассказывал о своих прошлых опасностях и бывших товарищах столь интересным образом, что его спутники были бы очарованы его рассказами, если бы он не перемежал их постоянными клятвами и проклятиями. Когда он закончил свой рассказ, пожилого джентльмена, который еще не говорил, попросили рассказать историю. Без колебаний он так начал свое повествование:—

«Джентльмены, прошло почти двадцать лет с тех пор, как я путешествовал по этой дороге, очень темной ночью, когда — тысяча труб, дудок и струн! — произошел несчастный случай, — трубы, дудки и струны! — о котором я даже сейчас не могу думать без содрогания. Я искренне верю — трубы, дудки и струны! — что это случилось на том самом месте, которое мы сейчас проезжаем. Экипаж двигался с обычной скоростью — трубы, дудки и струны! — когда мы были внезапно встревожены шумом лошадей, скачущих за нами. — Трубы, дудки и струны! — Мы отчетливо слышали голоса, кричащие: "Стой! стой!" — трубы, дудки и струны! — сказал я своим спутникам: "Нас преследуют грабители!" — трубы, дудки и струны! — "Это невозможно", — кричали другие путешественники. — Дудки и струны! — "О, да, — сказал я, — это слишком верно", и, выглянув из окна, я увидел, что те — трубы, дудки и струны! — всадники настигли нас. Как раз когда карета — трубы, дудки и...»

Здесь нетерпение офицера больше нельзя было сдерживать. «Я надеюсь, вы извините, что я прерываю вас, сэр, — сказал он, — но убей меня бог, я не вижу, какое отношение ваши трубы, дудки и струны имеют к вашей истории».

«Сэр, — ответил старик, — вы меня удивляете. Разве вы не заметили, что эти слова столь же необходимы для моего рассказа, как клятвы и проклятия, которыми вы приправили свой? Позвольте мне предложить вам несколько слов совета: вы еще молоды, вы еще можете исправить эту печальную привычку, которая показывает легкость характера и неуважение к священному имени и присутствию Бога».

Наступил момент молчания, затем офицер взял руку старого джентльмена и, сжимая ее с волнением, сказал:—

«Сэр, я благодарю вас за добрый урок, который вы мне преподали; я надеюсь, он не будет напрасным».

3. Невежливость ругани. «Некоторые тщеславные люди, — говорит доктор Барроу снова, — принимают это за светскую и изящную вещь, особое достижение, признак хорошего воспитания, пункт высокого галантства; ибо кто, в самом деле, этот храбрый щеголь, этот совершенный джентльмен, человек разговора и обращения, как не тот, кто обладает навыком и уверенностью (о небеса! какой низкий навык! какая безумная уверенность!) приправлять каждое предложение клятвой или проклятием; осмеливаясь на каждом шагу приветствовать своего Создателя или призывать Его в свидетели своей болтовни; не говоря уже о том, чтобы вызывать и бросать вызов Всемогущему проклясть и уничтожить его? Такое самомнение, я говорю, слишком многие имеют о ругани, потому что обычай ее, вместе с различными другими глупыми и низкими качествами, преобладал среди некоторых людей, носящих имя и одежду джентльменов.

«Но на самом деле нет практики, более противоречащей подлинной природе светскости или неподобающей людям благородного происхождения и хорошо воспитанным; которые должны превосходить грубую чернь в доброте, в вежливости, в благородстве сердца, в нежелании обидеть и готовности услужить тем, с кем они разговаривают, в устойчивом спокойствии ума и манер, в пренебрежении сказать или сделать что-либо недостойное, что-либо некрасивое.

«Ибо эта практика есть не только грубая невежливость по отношению к основной массе людей, которые справедливо почитают имя Бога и ненавидят такое злоупотребление им; не только, далее, наглый вызов общему исповеданию, религии, закону нашей страны, который не одобряет и осуждает ее; но она очень отвратительна и оскорбительна для любого конкретного общества или компании, по крайней мере, в которой есть хоть один трезвый человек, любой, кто сохраняет чувство доброты или хоть как-то обеспокоен честью Бога; ибо для любого такого человека никакой язык не может быть более отвратительным. Ничто не может больше раздражать его уши или терзать его сердце, чем слышать, как высший объект его любви и уважения так высмеивается и пренебрегается; видеть, как закон его Князя так нелояльно нарушается, так презрительно попирается; находить своего лучшего Друга и Благодетеля так возмутительно оскорбленным. Назвать его лжецом было бы комплиментом, плюнуть ему в лицо было бы одолжением по сравнению с этим обращением.

«Поэтому удивительно, что любой человек ранга, любой, кто имеет в себе искру изобретательности или хоть сколько-нибудь претендует на хорошие манеры, должен найти в своем сердце или соизволить подчиниться такой паршивой моде; моде, гораздо более подобающей отбросам народа, чем цвету дворянства; да, скорее гораздо ниже любого человека, наделенного хоть каплей разума или крупицей доброты. Если бы мы задумались, скромный, трезвый и уместный дискурс казался бы гораздо более благородным и мужественным, чем такое безумное задирание Всемогущего, такое шумное оскорбление принятых законов и общих представлений человечества, такое хулиганское бахвальство против трезвости и доброты. Если бы джентльмены уважали добродетели своих предков, основателей их качества; ту галантную храбрость, ту твердую мудрость, ту благородную вежливость, которые продвигали их семьи и отделяли их от черни; эта выродившаяся распущенность и грязность языка вернулись бы на навозную кучу, или, скорее, что дай Бог, были бы совсем изгнаны из мира».

4. Положительные библейские заповеди против ругани. «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно». «Не клянитесь именем Моим лживо, и не бесчести имя Бога твоего: Я Господь». Христианский Законодатель так возвышает Свой голос: «Слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои: а Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий: ни землею, потому что она подножие ног Его: ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя. Не клянись головою твоею, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным». Святой Иаков так изрекает вдохновение Духа: «Прежде же всего, братия мои, не клянитесь ни небом, ни землею, ни другою какою клятвою: но да будет у вас: да, да, и нет, нет, дабы вам не подпасть осуждению».

Долг всех, кто почитает имя Бога и не желает греха на своем брате, — встать в твердой верности, чтобы упрекнуть и исправить это зло, как оно может предстать перед ними. Следующие примеры иллюстрируют, как это может быть сделано.

«Парни, — сказал проницательный капитан, читая свои приказы команде на квартердеке, чтобы принять командование кораблем, — есть одна услуга, о которой я прошу вас, и которую, как британский офицер, я ожидаю, что она будет предоставлена командой британских моряков; что скажете, парни, готовы ли вы предоставить своему новому капитану, который обещает хорошо с вами обращаться, одну услугу?»

«Есть, есть, сэр», — закричали все руки, — «пожалуйста, дайте нам знать, что это, сэр», — сказал боцман с грубым видом и хриплым голосом.

«Почему, парни, — сказал капитан, — это вот что: что вы должны позволить мне выругаться первым на этом корабле; это закон, от которого я не могу отказаться; я должен настаивать на этом, мне нельзя отказать. Ни один человек на борту не должен ругаться, прежде чем я это сделаю; я хочу иметь привилегию выругаться первым на борту H.M.S. C——. Что скажете, парни, предоставите ли вы мне эту услугу?»

Призыв показался таким разумным, а манера капитана такой доброй и располагающей, что общий взрыв от команды корабля объявил: «Есть, есть, сэр», с их привычными тремя ура, когда они покинули квартердек. Эффект был хорошим, ругань была полностью искоренена на корабле.

Когда преподобный Роуленд Хилл возвращался из Ирландии, он был очень раздражен предосудительным поведением капитана и помощника, которые были печально склонны к скандальной привычке ругаться. Сначала капитан ругался на помощника, потом помощник ругался на капитана; потом они оба ругались на ветры. Мистер Хилл призвал их к «честной игре».

«Стоп, стоп, — сказал он, — давайте играть честно, джентльмены; теперь моя очередь».

«В чем ваша очередь?» — спросил капитан.

«В ругани», — ответил мистер Хилл.

Что ж, они ждали и ждали, пока их терпение не иссякло, и они хотели, чтобы мистер Хилл поторопился и сделал свой ход. Он сказал им, однако, что имеет право взять свое время и ругаться, когда ему удобно.

Капитан ответил со смехом: «Может быть, вы не собираетесь делать свой ход!»

«Простите меня, капитан, — ответил мистер Хилл, — я сделаю это, как только найду пользу в том, чтобы сделать это».

Мистер Хилл больше не слышал ни одной клятвы за все время путешествия.

Джон Уэсли однажды ехал в дилижансе с молодым офицером, который был крайне нечестив и почти в каждом предложении проклинал самого себя. Мистер Уэсли спросил его, читал ли он Молитвенник; ибо если читал, то мог бы помнить сбор, начинающийся словами: «О Боже, Ты, Который привык давать больше, чем мы просим, и привык давать больше, чем мы желаем или заслуживаем». У молодого человека хватило благоразумия применить это к себе и больше не сквернословить во время поездки.

В другой раз мистер Уэсли путешествовал, когда его попутчиком оказался человек, умный и весьма приятный в беседе, за исключением того, что он иногда сквернословил. Когда в определенном месте они пересели в другие экипажи, мистер Уэсли отвел джентльмена в сторону и, выразив общее удовольствие от его компании, сказал, что хочет попросить его об одной услуге. Тот сразу же ответил: «Я с большим удовольствием окажу вам ее, ибо уверен, что вы не сделаете неразумной просьбы». «Тогда, — сказал мистер Уэсли, — поскольку нам предстоит проехать вместе еще некоторое расстояние, я прошу вас: если я настолько забудусь, что начну сквернословить, любезно сделайте мне замечание». Джентльмен сразу понял смысл и силу этой просьбы и, улыбнувшись, сказал: «Никто, кроме мистера Уэсли, не мог бы придумать такое замечание».

 
 

IX.

АФФЕКТИРОВАННЫЙ СОБЕСЕДНИК.

«Всякая аффектация суетна и смешна; это попытка нищеты казаться богатой». — Лафатер.

Это собеседник, с которым иногда встречаешься в обществе. Его обычно нетрудно распознать. Его физиономия часто указывает на класс, к которому он принадлежит. У него порой бывает своеобразное выражение рта, которое вы можете заметить как результат его манерности в речи. Его голос также часто свидетельствует о его недостатке. Он бывает жалобным, радостным, похоронным, сильным, слабым, визгливым — не в соответствии со своей естественностью, а в соответствии с аффектацией его ума. И эти вариации, как правило, противоположны тому, какими они должны быть. Они не гармонируют ни с предметом разговора, ни с говорящим человеком.

Аффектация — это недостаток, который присущ определенному классу «молодых леди и джентльменов», проведших несколько месяцев в сельской академии или городской школе и желающих дать своим друзьям и родителям недвусмысленное доказательство своего успеха в приобретении знаний. Она также свойственна ограниченному кругу молодых дам, которые перешагнули тридцатилетний рубеж и начинают бояться остаться в девках. Их аффектация, как они надеются, будет очень привлекательна для особого рода молодых джентльменов, которые зашли в жизни так далеко, что почти решили пройти весь путь без спутника жизни. Это недостаток, который часто цепляется и за другой класс общества — тот, который благодаря внезапному возвышению состояния перешел из нищеты в ряды богатых. Возвышение их обстоятельств не возвысило их образование, их интеллект, их хорошие манеры. Тем не менее, они претендуют на равенство в этом, и в то же время печально выдают реальность своего происхождения и воспитания.

Эта аффектация в разговоре, как и в других проявлениях, по большей части развивается в обществе, которое считается выше, чем у самих аффектированных лиц. Невежественный собеседник манерничает в компании интеллигентных людей; необразованный — в компании образованных; бедный — в компании богатых; молодая леди — в компании того, кто превосходит ее и в чье сердце она хочет влить каплю-другую эликсира Купидона.

Однако аффектированного собеседника можно встретить не только среди них. Иногда он встречается и среди тех, кто, как предполагается, приобрел такие познания в самопознании и образовании, которые должны были бы возвысить их над этой нежелательной привычкой. Один весьма популярный священник однажды был замечен в том, что выражал свои мысли так: «Страдания бед-ных возрастают с приближением зим-ы; и славное евангели-е — единственное лекарств-о от всех бед страдающего человечеств-а». В другой раз того же самого искусного священника слышали, когда он с большим красноречием обращался к нечестивой части своей паствы: «О грешник, суд близок; жизнь — лишь пар. Кто имеет уши слышать, да слышит».

Человек уважаемого положения и интеллекта, склонный к такой манере речи, рассказывая о визите, который он недавно нанес умирающему человеку, сказал: «Когда я приб-ыл в дом моего покойного друга, он испускал свой последний вздох. Я стоял у его постели и сказал, так как он был слишком слаб, чтобы говорить: «Брат, если ты чувствуешь себя счастливым сейчас, просто сжми мою руку»; и он сжмал ее».

Но где бы и в ком бы ни был заметен этот недостаток, он — порождение невежества и слабости. Он отталкивающ. Он просто отвратителен; в одних больше, чем в других. Нет недостатка, который так легко обнаружить, и нет такого, который так быстро осуждают. Аффектированный собеседник — один из самых неприятных. Если в нем нет морального изъяна, то все же есть недостаток хорошего вкуса, недостаток приличия, отсутствие уважения к вкусу других, насилие над собственными природными дарованиями и приобретенными способностями. В этом действии, если не в мотиве и результате, есть доля обмана и притворства: попытка произвести впечатление, противоречащее честному и естественному состоянию действующего лица. Но редко эта попытка достигает своей цели. Ум слишком проницателен, слишком восприимчив, слишком любопытен, чтобы позволить себя обмануть из такого источника. В человеческой природе, кажется, есть инстинкт сопротивляться влиянию, исходящему от аффектации. Она почти неизменно не достигает своей цели. Нет такого невинного порочного собеседника, которого так мало приветствовали бы в обществе, как аффектированного.

В качестве дальнейшей иллюстрации этого характера приводится следующая цитата из «Спектатора», № 38:—

«Недавняя беседа, в которую я вступил, дала мне возможность заметить много красоты в очень красивой женщине и столько же остроумия в изобретательном мужчине, превращенных в уродство у одной и в абсурд у другого лишь силой аффектации. У прекрасной дамы было что-то в ее облике (на чем были сосредоточены ее мысли), что она пыталась показать с выгодной стороны в каждом взгляде, слове и жесте. Джентльмен был столь же прилежен в том, чтобы воздать должное своим прекрасным качествам, как дама — своей прекрасной форме. Вы могли видеть, как его воображение напрягалось, чтобы найти что-то необычное и, как говорят, блестящее, чтобы развлечь ее, в то время как она извивалась во всевозможных позах, чтобы привлечь его. Когда она смеялась, ее губы должны были расходиться на большее расстояние, чем обычно, чтобы показать зубы; ее веер должен был указывать на что-то вдалеке, чтобы в этом движении она могла обнаружить округлость своей руки; затем она совершенно ошибается в том, что увидела, откидывается назад, улыбается собственной глупости и настолько полностью теряет самообладание, что ее косынка должна быть поправлена, грудь обнажена, а вся женщина приведена в новые позы и грации. Пока она все это делала, у кавалера было время подумать о чем-то очень приятном, чтобы сказать ей следом, или сделать какое-нибудь недоброе замечание о другой даме, чтобы потешить ее тщеславие. Эти печальные последствия аффектации естественным образом побудили меня заглянуть в то странное состояние ума, которое так часто портит поведение большинства людей, которых мы встречаем».

«Ученый доктор Бернет в своей «Теории Земли» находит случай заметить, что каждая мысль сопровождается сознанием и репрезентативностью; уму не представляется ничего, за чем не следовало бы немедленно отражение совести, которое говорит вам, является ли то, что было представлено, изящным или неуместным. Этот акт ума обнаруживает себя в жесте, в подобающем поведении у тех, чье сознание не идет дальше того, чтобы направлять их в правильном ходе их текущего состояния или действия; но выдает прерывистость в каждой второй мысли, когда сознание занято слишком нежным одобрением собственных концепций человека; такого рода сознание мы и называем аффектацией».

«Поскольку любовь к похвале заложена в наших сердцах как сильный стимул к достойным действиям, очень трудно преодолеть желание получить ее за вещи, которые должны быть совершенно безразличны. Женщины, чьи сердца прикованы к удовольствию, которое они получают от сознания того, что они являются объектами любви и восхищения, постоянно меняют выражение своих лиц и изменяют позу своих тел, чтобы поразить сердца зрителей новым ощущением своей красоты. Одевающаяся часть нашего пола, чьи умы такие же, как у более глупой части другого, находятся в точно таком же беспокойном состоянии, желая, чтобы их ценили за хорошо завязанный галстук, шляпу, заломленную с необычной живостью, очень хорошо подобранный сюртук или другие примеры достоинства, которые они нетерпеливо хотят видеть замеченными».

«Эта явная аффектация, возникающая из плохо управляемого сознания, не так уж удивительна в таких пустых и тривиальных умах, как эти; но когда мы видим, что она царит в характерах, заслуживающих уважения и отличия, это то, о чем нельзя не сожалеть, не без некоторого негодования. Она проникает в сердца мудрого человека так же, как и в сердце щеголя. Когда вы видите, как человек разумный оглядывается в поисках аплодисментов и обнаруживает зудящую склонность быть похваленным; расставляет ловушки для небольшого количества фимиама даже от тех, чье мнение он не ценит ни в чем, кроме как в свою пользу; кто застрахован от этой слабости? или кто знает, виновен он в ней или нет? Лучший способ избавиться от такой легкой склонности к аплодисментам — это приложить все возможные усилия, чтобы отбросить любовь к ним по случаям, которые сами по себе не являются похвальными, но, как кажется, мы не надеемся на похвалу от них. К этому роду относятся все грации в облике, одежде и телесных манерах мужчин, которые естественным образом будут выигрышными и привлекательными, если мы не будем думать о них, но теряют свою силу пропорционально нашим усилиям сделать их таковыми».

«Когда наше сознание обращается к главному замыслу жизни, а наши мысли заняты главной целью — будь то в делах или удовольствиях, — мы никогда не выдадим аффектации, ибо не можем быть виновны в ней; но когда мы даем страсти к похвале необузданную свободу, наше удовольствие от маленьких совершенств лишает нас того, что причитается нам за великие добродетели и достойные качества. Сколько отличных речей и честных поступков потеряно из-за отсутствия безразличия, когда мы должны были бы его проявить! Люди подавлены заботой о своей манере говорить и действовать, вместо того чтобы сосредоточить свои мысли на том, что они должны сделать или сказать; и тем самым хоронят способность к великим делам. Это, возможно, нельзя назвать аффектацией; но это имеет некоторый оттенок ее, по крайней мере, в той мере, в какой их страх ошибиться в деле, не имеющем значения, доказывает, что они были бы слишком довольны, выполнив его».

«Только благодаря полному безразличию к самому себе в таких деталях человек может действовать с похвальной достаточностью; его сердце приковано к одной точке зрения, и он не совершает ошибок, потому что не считает ошибкой ничего, кроме того, что отклоняется от этого намерения».

«Дикое опустошение, которое аффектация производит в той части мира, которая должна быть наиболее вежливой, заметно, куда бы мы ни обратили свои взоры: она толкает людей не только на неуместности в разговоре, но и в их заранее обдуманных речах. В суде она мучает скамью судей, чья обязанность — отсекать все излишества в том, что говорится перед ними практикующим юристом, а также несколько мелких кусков несправедливости, которые возникают из самого закона. Я видел, как она заставляет человека уклоняться от цели перед судьей, который, будучи сам адвокатом, был настолько точным и логичным спорщиком, что при всем блеске красноречия, которым он обладал, никогда не произносил ни одного лишнего слова».

«Это можно было бы терпеть даже здесь, но она часто поднимается на саму кафедру, и проповедник в этом священном месте часто бывает настолько неуместно остроумен, говорит о последнем дне с таким количеством вычурных фраз, что нет человека, который понимает насмешку, который не решил бы больше не грешить. Более того, вы можете увидеть его иногда в молитве, чтобы правильно произнести великие истины, которые он должен изречь, смиряет себя с такой хорошо повернутой фразой и упоминает о собственном недостоинстве таким подобающим образом, что вид милого джентльмена сохраняется под смирением проповедника».

«Я закончу это коротким письмом, которое написал на днях очень остроумному человеку, охваченному недостатком, о котором я говорю».

«Дорогой сэр, — я провел с вами некоторое время на днях и должен воспользоваться свободой друга, чтобы сказать вам о невыносимой аффектации, в которой вы виновны во всем, что говорите и делаете. Когда я намекнул вам на это, вы спросили меня, должен ли человек быть холодным к тому, что о нем думают его друзья. Нет; но похвала не должна быть развлечением каждого момента. Тот, кто надеется на нее, должен быть способен отложить ее получение до надлежащих периодов жизни или самой смерти. Если вы не хотите быть скорее похваленным, чем достойным похвалы, презирайте мелкие заслуги и не позволяйте никому быть настолько свободным с вами, чтобы хвалить вас в лицо. Ваше тщеславие таким образом останется без пищи. В то же время ваша страсть к уважению будет более полно удовлетворена; люди будут хвалить вас своими действиями: где вы сейчас получаете один комплимент, там вы будете получать двадцать любезностей. До тех пор вы не получите ни того, ни другого, кроме как,

«Сэр, ваш покорный слуга,

«Т.»

 
 

X.

ПУСТОМЕЛЯ.

“Compress the sum into its solid worth,

And if it weigh the importance of a fly,

The scales are false, or algebra a lie.”
 Cowper.
Это собеседник, который, кажется, думает, что лучшее применение речи — это распространение глупости. Он имеет дело с мыслями и словами, которые вызывают смех, а не несут наставление. Каламбуры и остроты из лавки, улицы, театра, газеты он бережет со священным трепетом для повторения в светской компании, чтобы возбудить смешливые способности и доставить веселье кругу. Кажется, он не имеет представления ни о чем серьезном и разумном. Сумма его разговора, взвешенная на весах, легче суеты. «Уста глупых», — говорит Соломон, — «изрыгают глупость». Если он не верен характеру, то верен знаку. Он совершенно забывает, что есть время «плакать», и говорит в тонах, которые заставляют думать, что он верит, будто есть только время «смеяться». Смеяться и вызывать смех — главное дело его языка во всякой компании.

Он не разделяет симпатий Теннисона в следующих строках:—

«Прошу, плачь, Мэй Лилиан! Веселье без затмения утомляет меня, Мэй Лилиан».

Или Барри Корнуолла в его строках:—

«Чего-то тебе не хватает, о королева! (Как золото просит сплава), слез, видимых среди твоего смеха, жалости, смешанной с радостью».

 

«То, что подразумевается под пустословием», — говорит епископ Тейлор, — «или глупыми разговорами, есть «lubricum verbi», как называет это святой Амброзий, «соскальзывание языка», от которого часто страдают болтливые люди, чьи речи выдают суетность их духа и обнаруживают «сокровенного человека сердца». Ибо никакая благоразумие не является достаточной защитой, или не может всегда стоять «in excubiis», «постоянно бодрствуя», когда человек находится в вечных потоках речи; ибо благоразумие прислуживает по образу ангельского служения; оно посылается с поручениями от Бога, и отгоняет врагов, и расставляет стражу, и призывает человека бодрствовать, и велит ему посылать шпионов и наблюдателей, а затем отправляется по своим собственным делам наверху: но ангел не сидит рядом с человеком, как нянька у колыбели младенца, наблюдая за каждым движением и за тем, как муха садится на губу ребенка: так и благоразумие: оно дает правила, и соразмеряет наши меры, и предписывает нам предостережения, и общими влияниями упорядочивает наши частности; но тот, кто предан разговорам, не может быть защищен всем этим; испускания его языка выходят за пределы общих фигур и линий правила; и он не может быть мудрым в каждом периоде долгого и бегущего разговора, так же как лютнист не может обдумывать и делать каждое движение своей руки делением своих нот, чтобы оно было выбранным и отчетливо добровольным. И отсюда происходит, что в каждом уголке рта выглядывает глупость или прокрадывается вред».

Разговоры пустомели подобны шутовству мимов и актеров, которые в древние времена были настолько распущенны, что даже делали Сократа или Аристида предметом своих насмешек, чтобы найти что-то, что вызовет смех. Ему безразлично, кто или что перед ним предстает; он будет пытаться извлечь из этого что-то смешное или комичное для развлечения компании. Он может задеть чувства некоторых; он может оскорбить скромность других и нарушить все правила приличия; но что ему до этого? Веселье для него важнее, чем самые священные чувства других людей.

Наш собеседник может думать, что, поскольку его слушатели слушают и смеются, они ценят его непрерывный поток пустословия. Но он ошибается; если бы он мог читать мысли вдумчивых и интеллигентных людей, он бы обнаружил, что они утомляются задолго до него: и если бы каждый мог говорить, он услышал бы чувства этих строк:—

«Я устал от пустого шума этого смеха, мне кажется, этот парень с его готовыми шутками подобен утомительным колоколам, которые звонят одинаково — и на свадьбу, и на похороны».

 

Пусть читатель не делает из предыдущих наблюдений вывод, что собеседник должен всегда исключать из своего разговора все, что причастно духу твердого веселья и невинной жизнерадостности. Конечно, нет. «Чтобы быть человеком и христианином, не нужно быть ни плачущим голубем, ни болтливой сорокой; ни аскетом, ни распутником; ни парить на крыльях ангела, ни порхать с крыльями мотылька: ибо существует столь же существенная разница между легкомыслием и веселостью, как между трескучей пиротехникой, которая нарушает тьму ночи, и естественным солнечным светом, который оживляет день. Непристойность и сквернословие низводят человека до уровня зверя, лишая его всего рационального превосходства и достоинства души. Что кажется столь же презренным, как человек, который опускается до того, чтобы строить гримасы, произносить выражения, рассказывать байки, одним словом, играть дурака для развлечения других, в то время как он страдает от фактического принижения, соразмерного их развлечению».

Согласно вдохновенной мудрости, «никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере, дабы оно доставляло благодать слушающим», то есть благосклонность, любезность, жизнерадостность. Мы должны избегать угрюмости с одной стороны, как мы избегали бы шутовства с другой. Угрюмость отталкивающа и ненавистна. Шутовство несвоевременно и невыносимо. Но жизнерадостность — это свет души и солнечный свет жизни. Это облегчение человеческого горя, истощитель гнетущих забот. Шутовство часто преступно и глупо; но жизнерадостность — один из конвоев религии — праздничный дух, наполняющий сердце гармонией и счастьем. «Она сочиняет музыку для церквей и сердец; она создает и публикует прославления Богу; она производит благодарность и служит цели милосердия: и когда елей радости переливается через край, она создает яркие и высокие излучения света и святых огней, достигающие облаков и создающие радость вокруг: и поэтому, поскольку она так невинна и может быть такой благочестивой и полной святой пользы, все, что может невинно служить этой святой радости, продвигает дело религии и милосердия. И, действительно, само милосердие, которое является вертикальной вершиной всей религии, есть не что иное, как союз радостей, сосредоточенных в сердце и отраженных от всех углов нашей жизни и общения. Это радость в Боге, радость о благе ближнего, радость вместе с ним; и без любви мы не можем иметь никакой радости вообще. Именно это делает детей удовольствием, а дружбу — такой благородной и божественной вещью; и по этой причине несомненно, что все, что может невинно сделать человека жизнерадостным, делает его также милосердным; ибо горе, и старость, и болезнь, и усталость — они сварливы и обременительны; но веселье и жизнерадостность довольны, и вежливы, и уступчивы, и общительны, и любят делать добро, и раздуваются до счастья только на крыльях милосердия. По этой причине здесь достаточно удовольствия для христианина в настоящее время; и если остроумная беседа и дружелюбное веселье могут освежить дух и отвлечь его от гнусного искушения сварливой, отчаявшейся, неуступчивой меланхолии, это должно быть невинным и похвальным. И мы можем быть освежены чистой и живой беседой так же, как воздухом кампанских вин; и наши лица и наши головы могут быть помазаны и выглядеть приятно от остроумия и дружеского общения так же, как от жира бальзамного дерева; и такую беседу ни один мудрый человек никогда не осуждал и не должен осуждать. Но когда шутка имеет зубы и когти, кусая или царапая нашего брата, — когда она распутна и развязна, — когда она несвоевременна и ее много, или она часта, — когда она служит дурным целям или тратит лучшее время, — тогда это пьянство души, и заставляет дух улететь, ища храм, где веселье и музыка торжественны и религиозны».

В мире такого рода, где царят жизнь и смерть, добро и зло, радость и печаль, нам нужно мудрое сочетание серьезности и жизнерадостности. Хотя, с одной стороны, наши арфы не должны всегда висеть на ивах; но они не должны быть всегда высоко натянуты и весело звучать. Улыбки и слезы в свое время гармонируют лучше, чем все только одно или другое не вовремя. С облачным небом неделями мы вздыхаем о солнечном свете; как в Италии, под ее долгим ярким небом, они вздыхают об облаках. Время «пения птиц» и цветения деревьев очень желанно; но кто не приветствует в равной степени и время плодоношения? Жаворонок парит в воздухе и весело поет, но он также падает на землю и не поет вовсе. Иисус радовался; но «Иисус прослезился». Ночь плача и утро радости соединяются в одно. Так пусть серьезное и веселое соединяются в речи, в соответствии с временами и сезонами, местами и обстоятельствами.

Мудро, когда эти двое встречаются вместе. Быть вознесенным в веселье — предвестник того, чтобы быть поверженным в уныние. Внезапный подъем термометра обычно сопровождается столь же внезапным падением. «Я не огорчен», — сказал сэр Вальтер Скотт после распада веселой группы гостей в Эбботсфорде, — «будучи одним из тех, кого слишком много веселья всегда склоняет к печали».

«Нет музыки в жизни, которая звучит только идиотским смехом; нет струны, настроенной на веселье, у которой не было бы аккорда в меланхолии». «Некоторым людям Бог дал смех; но слезы некоторым людям Он дал: Он велел нам сеять в слезах, чтобы впоследствии пожинать более святые улыбки на небесах; И слезы и улыбки — они Его дар; оба хороши, чтобы поразить или возвысить: Он смягчает улыбки слезами; оба хороши, чтобы нести в себе христианское настроение».

 
 

XI.

КЛЕВЕТНИК.

“Whose edge is sharper than the sword: whose tongue

Outvenoms all the worms of Nile; whose breath

Rides on the posting winds, and doth belie

All corners of the world; kings, queens, and states,

Maids, matrons, nay, the secrets of the grave

This viperous slander enters.”
 Shakespeare.
У него озорной нрав и сплетнический характер. Он безжалостно обходится со своим ближним и говорит о нем без оглядки на правду или честь. Святая заповедь, данная ему его Создателем, любить ближнего своего, как самого себя, нарушается безнаказанно. Подобно тем занятым языкам, о которых говорил Иеремия, которые притворялись, что находят себе какое-то занятие, хотя это было озорство, он говорит: «Донесите, и мы донесем». Он подхватывает любой злой слух и передает его другим, пока, подобно реке Нил, он не распространяется по всей земле, и все же исток его остается в неизвестности. Он скрывается от обнаружения, подобно тем рыбам, которые погружаются в ил, поднятый ими самими.

Он рассказывает злонамеренные истории о других и приписывает им отвратительные имена без всякого справедливого основания для того или другого. Он порочит и клевещет в компании на людей, о которых никто из присутствующих не знает ничего плохого, или, если знает, предпочитает держать это при себе. Кажется, его удовольствие — бросать грязь в лицо чистоте; и забрызгивать невинность грязными обвинениями. Ни выдающееся положение, ни святость должности; ни честность в принципах, ни мудрость в управлении; ни осмотрительность в жизни, ни доброжелательность в делах; ни добродушие нрава, ни благосклонность характера не избегают яда его дерзкого языка. Лишенный чувств сам, он говорит о других людях так, как будто они тоже лишены их. Он может нанести удар в самое нежное сердце, как будто оно из адаманта, и обращаться с человеческими достоинствами как с воланами, которыми играют его клеветнические слова. Христианская религия не избегает его прокаженной речи. Священное Писание и Церковь Христова попадают в число предметов его ядовитых высказываний. Даже сам Иегова, в Своих именах, атрибутах и путях, иногда становится темой его нечестивых и богохульных высказываний.

Умственные и моральные качества клеветника — самого развращенного и несчастного характера. Он завистлив, эгоистичен, ревнив, тщеславен, злобен, неверующий, немилосерден, бездумен, атеистичен. Святой Иаков говорит, что «его язык зажжен от ада».

Однако, как и в любом другом классе характера, существует разнообразие проявлений, так и в характере клеветника.

Высшее проявление этого собеседника в отношении людей состоит в лжесвидетельстве против ближнего; обвинении его в вещах, в которых он не виновен: как в случае с теми, кто говорил: «Навуфей хулил Бога и царя», когда он этого не делал. Так клеветник говорил против Давида: «Восстали на меня свидетели лживые, и такие, которые дышат жестокостью»; «Возлагали на меня вещи, которых я не знал». Второе проявление клеветы — применение к людям эпитетов и фраз, которых они не заслуживают. Так Корей и его компания осуждали Моисея как несправедливого и тиранического. Так иудеи говорили о Христе как о самозванце, богохульнике, колдуне, винопийце, обжоре, одержимом дьяволом, подстрекателе народа к анархии и мятежу. Третье проявление — очернение действий человека низкими порицаниями, намекающими на то, что они исходят из неправильных мотивов и принципов. Другое — извращение слов или дел человека, чтобы придать им противоположный вид и значение тому, что предполагалось. Другое — внушение предположений, которые, хотя прямо не утверждают ложь, порождают неправильные мнения о тех, о ком они сделаны. Другое — произнесение косвенных и скрытых размышлений, которые, хотя прямо не сводятся к обвинению во зле, передают впечатление, что что-то серьезно дефектно. Другое — приписывание практике, суждению, профессии или словам человека последствий, которые не имеют с ними никакой связи, чтобы ухудшить его в глазах других. Другое — повторение любого слуха или истории о человеке, способных повредить его репутации в обществе. Другое — быть соучастником или поощрять клевету в любом смысле или степени.

Апостол Иаков говорит о клевете как о «яде». «Самые смертоносные яды», — говорит преподобный Ф. У. Робертсон в проповеди на этот отрывок, — «это те, для которых не известно никакого теста; есть яды настолько разрушительные, что одна капля, попавшая в вены, вызывает смерть через три секунды, и все же никакая химическая наука не может отделить этот вирус от зараженной крови и показать металлические частицы яда, блестящие ощутимо, и сказать: «Смотрите, он здесь».

«В капле яда, которая стекает с жала самого маленького насекомого или шипа листа крапивы, сконцентрирована квинтэссенция яда, настолько тонкого, что микроскоп не может его различить, и все же настолько вирулентного, что он может воспалить кровь, раздражить всю конституцию и превратить день и ночь в беспокойное страдание.

«Так обстоит дело с некоторыми формами клеветы. Она капает с языка на язык; переходит из дома в дом, такими путями и степенями, что иногда было бы трудно подобрать ее и обнаружить ложь. Вы не могли бы испарить правду в медленном процессе тигля, а затем показать остаток лжи, блестящий и видимый. Вы не могли бы ухватиться за какое-либо слово или предложение и сказать, что это клевета; ибо для того, чтобы составить клевету, не обязательно, чтобы произнесенные слова были ложными — полуправды часто более клеветничны, чем полная ложь. Не обязательно даже, чтобы слово было отчетливо произнесено; опущенная губа, выгнутая бровь, пожатие плечами, значительный взгляд, недоверчивое выражение лица, более того, даже выразительное молчание могут сделать свое дело; и когда легкая и пустяковая вещь, которая совершила вред, улетела, яд остается позади, чтобы работать и разъедать, лихорадить человеческое существование и отравлять человеческое общество у истоков жизни».

Взгляните на злые последствия клеветы. Красота обезображена, доброта оскорблена, невинность развращена, справедливость свергнута, истина отрицается и нарушается. Мотивы подвергаются сомнению, а цели истолковываются неверно. Священные принципы подвергаются насмешкам, а почетные действия покрываются слизью позора. Священник ложно представлен своей пастве, а паства — своему священнику. Церковь преследует Церковь, а христианин злословит христианина. Создаются дурные чувства между хозяином и слугой. Друг отделен от друга. Сосед настроен против соседа. Деловые люди брошены в взаимный антагонизм. Целые семьи возбуждены к вражде и раздорам. Церкви подняты в брожение и разделения. Политические партии приведены к соперничеству и раздорам. Страсти разжигаются до ярости, и кровь за кровь, зуб за зуб, глаз за глаз — вот заповеди взаимного действия. Слава арестована на своем пути и повернута вспять. Честь брошена в пыль. Достоинство выброшено на улицы; полезность извращена в вредоносность. Благородное стремление называют эгоизмом. Все, к чему прикасается клевета, оставляет на себе слизистый след старого змея и вливает свой ядовитый яд; и если бы не ангел истины, который уничтожает и то, и другое, неисправимая гибель была бы следствием.

«Язык клеветника», — говорит Массийон, — «это пожирающий огонь, который оскверняет все, к чему прикасается; который упражняет свою ярость на хорошем зерне так же, как на мякине, на светском так же, как на священном; который, где бы он ни проходил, оставляет только запустение и руины; копает даже в недрах земли и фиксируется на вещах самых скрытых; превращает в гнусную золу то, что всего мгновение назад казалось нам таким драгоценным и блестящим; действует с большей жестокостью и опасностью, чем когда-либо, в то время, когда он был, казалось бы, задушен и почти угас; который чернит то, что не может поглотить, и иногда сверкает и радует, прежде чем уничтожить».

«Тот, кто произносит клевету, — глупец», — говорит Мудрец. «Он глупец», — замечает доктор Барроу, — «потому что он делает неверные суждения и оценки вещей и, соответственно, ведет глупые сделки для себя, в результате чего он оказывается большим проигравшим». Его «все тело осквернено» ею, говорит Апостол. Как христианин, он ослаблен в своей духовной силе. Как моралист, он ослаблен в своем влиянии и характере. Как сосед, он теряет уважение и доверие. Как собеседник в компании, его избегают искренние и милосердные. «Уста глупого», — замечает Соломон, — «его погибель: его губы — сеть его души». «Твой язык», — говорит Псалмопевец, — «замышляет зло; как острая бритва, работающая обманчиво. Ты любишь зло больше, чем добро, и ложь больше, чем говорить правду. Ты любишь всепожирающие слова, о ты, лживый язык. Бог также разрушит тебя навсегда; Он заберет тебя и вырвет тебя из твоего жилища, и искоренит тебя из земли живых» (Пс. 51:2-5).

«Вы не можете остановить последствия клеветы», — говорит преподобный Ф. У. Робертсон; «вы можете публично доказать ее ложность, вы можете просеять каждый атом, объяснить и уничтожить ее, и все же, годы спустя после того, как вы думали, что все было улажено навсегда, упоминание имени пробуждает ассоциации в уме кого-то, кто слышал это, но никогда не слышал или никогда не обращал внимания на опровержение, или у кого есть только смутное и запутанное воспоминание обо всем, и он спрашивает вопрос с сомнением: «Но не было ли каких-то подозрительных обстоятельств, связанных с ним?» Это похоже на греческий огонь, использовавшийся в древней войне, который горел неугасимо под водой; или как сорняки, которые, когда вы искоренили их в одном месте, прорастают энергично в другом месте, на расстоянии многих сотен ярдов; или, используя метафору самого святого Иакова, это похоже на колесо, которое загорается по мере движения и горит с более яростным пожаром по мере увеличения собственной скорости; «оно зажигает весь круг жизни» (буквально колесо природы). Вы можете приручить дикого зверя; пожар американского леса прекратится, когда вся древесина и сухой подлесок будут поглощены; но вы не можете остановить прогресс того жестокого слова, которое вы произнесли небрежно вчера или сегодня утром, — которое вы произнесете, возможно, прежде чем пройдете от этой церкви сто ярдов: оно будет продолжать убивать, отравлять, сжигать вне вашего собственного контроля, сейчас и навсегда».

В заключение можно дать несколько предложений, которые, если их принять, могут помочь в лечении или предотвращении этой злой болезни языка.

1. Хорошо обдумайте девятую заповедь Декалога, которая требует от вас не лжесвидетельствовать против ближнего вашего.

2. Воздерживайтесь от компании клеветников. «Не следуй за большинством на зло». Клевета заразительна. Клеветники помогают друг другу. Предпочитайте быть одному или ищите ту компанию, в которую клеветник не допущен.

3. Не вмешивайтесь в дела других людей, когда они вас не касаются. «Старайтесь быть спокойными и заниматься своим делом». Это займет все ваше время и внимание и не оставит вам возможности подбирать и распространять клеветнические истории о ваших соседях. Клеветник очень часто бездельник и сплетник в чужих делах, в то время как его собственные лежат в беспорядке и ведут к краху. Посмотрите на свой дом. Приведите в порядок свой собственный дом. Сведите свои собственные счета. Оплатите свои собственные счета. Исправьте беспорядок в своих собственных делах. Делая эти вещи, вы можете найти достаточно занятий, не работая на поле клеветы.

4. Помните, что у вас есть свои слабые стороны и недостатки, так же как и у того, о ком вы можете произносить клеветнические вещи. Если бы вы использовали зеркало размышления и честно посмотрели на свою собственную жизнь, вы бы, вероятно, увидели недостатки, которые заставили бы вас подумать: «Что ж, у меня полно своих собственных недостатков, не говоря уже о недостатках других. У меня есть бревно в собственном глазу, чтобы вынуть его, прежде чем я попытаюсь вынуть сучок из глаза моего брата. Я вижу, что сам живу в стеклянном доме, и должен быть осторожен, в кого бросаю камни. Я должен омыть свои собственные руки в невинности, прежде чем жаловаться на то, что другие нечисты».

5. Учтите, что, как вы цените свою репутацию, другие люди ценят свою репутацию. Как вы не любите, когда вас клевещут, так и они. Поступайте, следовательно, с ними так, как вы хотели бы, чтобы они поступали с вами.

6. Подумайте о последствиях клеветы, и если у вас есть искра благожелательности в вашей природе, вы избежите практики ее.

7. Вам будет нелишне не воображать себя столь важным в мире, а других — столь незначительными. Не будьте высокомерны, но бойтесь. Обычно именно с высоты собственного величия клеветник говорит о тех, кто занимает положение реального и данного величия. Если бы он сошел с этого облачного пьедестала и занял свое собственное место, он бы, вероятно, меньше думал о себе и больше о других.

8. Не поощряйте клеветника. Сохраните свое покровительство для кого-то более достойного: кого-то более щедрого и милосердного, более филантропичного и христианского. Не давайте ему входа в ваш дом. Предпочитайте его отсутствие его компании. Напишите над дверным проемом вашей резиденции: «Вход для клеветников запрещен». И в случае, если он найдет вход, начертайте на стенах ваших комнат то, что святой Августин начертал на своих, —

«Тот, кто любит насмехаться над отсутствующими друзьями, может отсюда уйти, здесь нет места для него».

 

Закрывайте свои уши для его клеветы, когда и где бы вы его ни встретили. «Не давайте своих ушей», — говорит старый писатель, — «тем, кто ходит со сказками и шепотом; чье праздное дело — рассказывать новости об этом человеке и другом: ибо если эти виды мух могут только дунуть вам в уши, черви обязательно выползут у вас изо рта. Ибо всякая беседа поддерживается обменом; и если он принесет тебе одну историю, ты сочтешь невежливостью не отплатить ему другой за нее; и так они болтают обо всем районе; обвиняют этого человека, и осуждают другого, и подозревают третьего, и говорят зло обо всех».

 
 

XII.

ВАЛЕТУДИНАРИЙ.

“Some men employ their health, an ugly trick,

In making known how oft they have been sick;

And give us, in recitals of disease,

A doctor’s trouble, but without his fees.”
 Cowper.
Это собеседник, который может вполне должным образом занять место в наших очерках. Возможно, нет необходимости давать описание его личности. И если бы это было необходимо, это было бы трудно из-за частых изменений, которым он подвержен. Однако не с его телесным обликом мы имеем дело. Он, возможно, не может нести ответственность за это целиком. Но недостаток его языка, несомненно, является привычкой его собственного формирования и поэтому может быть описан с целью его исправления и лечения.

Валетудинарий — это человек, подверженный какому-то недугу, воображаемому или реальному, или, возможно, и тому, и другому. Какова бы ни была его природа, он ничего не теряет от пренебрежения с его стороны, ибо он его преданная сиделка и друг. Ночью и днем, в одиночестве и в компании, он наиболее верен в своем внимании. Он ведет ментальный дневник своих жалоб в их меняющихся симптомах и своего общего опыта в связи с ними. Всякий раз, когда вы встречаете его, вы находите его хорошо осведомленным в знании многочисленных вариаций его «сложных, длительных и неизвестных недугов».

Мистер Раунд был человеком, который послужит иллюстрацией этого собеседника. Он был ранее купцом в городе Лондоне. В период своей деловой карьеры он был удивительно активен и прилежен в накоплении земных благ. Он был успешен; и на доходы от своей процветающей торговли он удалился в деревню, чтобы жить на свои «средства». Внезапная перемена от бурной городской жизни к уединению и бездеятельности сельского дома вскоре начала сказываться на его здоровье; и, не будучи человеком большого образования и интеллекта, его ум размышлял о себе, пока он не стал нервным и, как он думал, слабым и болезненным. Его нервозность не преминула выполнить свой долг в его воображении и фантазии; так что, с этими двумя в активной работе, «комбинация болезней» постепенно овладела им и «серьезно сказалась на его конституции».

Мистер Раунд, оставив свои дела в городе, теперь имел дело со своими недугами в деревне. Он изучал их тщательно, в их внутренних симптомах и внешних признаках. Он мог бы написать том опыта о том, как он страдал в голове, нервах, желудке, печени, легких, сердце и т. д.; как он страдал, когда бодрствовал и когда спал; как он страдал от принятия определенного вида пищи или питья; и как он не страдал, когда не принимал определенного вида пищи и питья; как он думал, что должен был умереть тысячу раз, при определенных обстоятельствах, которые он не хотел называть. Эти вещи он мог бы изобразить самым трогательным образом своему читателю. Но не в письме мистер Раунд описывал свои многочисленные недуги. Это было в разговоре. Это для него было большим облегчением. Описание его случая любому, кто был достаточно терпелив, чтобы выслушать его до конца, приносило ему больше пользы, чем все таблетки и микстуры, присланные ему доктором Грином, его медицинским сопровождающим. Эта привычка говорить о своей болезни стала такой же хронической, как и сама болезнь. Он, казалось, мало знал о каком-либо другом предмете, кроме реальных и воображаемых жалоб своего тела; по крайней мере, он говорил почти ни о чем другом. Если в разговоре он случайно начинал в духе, он вскоре переходил во плоть, и там он заканчивал. Если усилиями слушателя его внимание отвлекалось от самого себя, оно со всей быстротой упругого лука отскакивало к его любимой теме. Вне сферы своего собственного «бедного тела», как он привык называть его, он был не более дома в разговоре, чем рыба, извивающаяся на морском берегу.

Миссис Блант пригласила несколько друзей провести вечер в ее доме. Компания состояла в основном из молодых людей, в которых поток жизни был сильным и жизнерадостным. Начало вечера прошло среди многих невинных удовольствий от разговоров, пения, музыки и чтения. В разгар этого светского удовольствия, кто должен был появиться, как не мистер Раунд, в сопровождении миссис Блант? Она представила его компании, и, чтобы быть вежливым, как он думал, он пожал руку каждому в комнате. Это исполнение заняло лучшую часть получаса, так как он давал каждому краткое изложение своих воображаемых расстройств. Поскольку он говорил сначала с одним, потом с другим, вся компания могла слышать его меланхоличный голос, дающий отчет о каком-то конкретном пункте его недуга. Можно было слышать ответы с интервалами на его заявления — «О» — «Ах» — «Жаль, что вы так больны» — «Почему, я никогда» — «Боже мой» — «Возможно ли это?» — «Почему, как вы можете так жить?» — «Интересно, как вы пережили это», — доносящиеся из разных частей комнаты. Не только при входе, но и во время своего пребывания он говорил о своих симптомах, своих страхах, своих надеждах, своих опасностях в отношении своей «ужасной болезни». Время от времени он указывал на свои глаза, замечая, «как они запали и потускнели!» затем на свои щеки, говоря, «как бледно и смертельно они выглядят!» Затем снова он обращал внимание на худобу своих рук и плеч, говоря, «он был совсем не тем человеком, которым был раньше, и он боялся, что никогда больше не будет». Хотя он был вне дома в тот вечер, он не должен был быть, и он ожидал, что будет сильно страдать всю ночь из-за этого. Если бы у него было здоровье, которое было у него когда-то, или здоровье его друга рядом с ним, не было бы ничего, чем бы он наслаждался больше, чем этим вечером; но теперь он был вне этого. Его доктор посещал его годами; но он, казалось, не становился лучше, и он думал, что должен будет отказаться от него или потерять все деньги, которые у него были. О, дорогой! в комнате было слишком тепло, он не мог дышать; эта дверь должна быть открыта; это пение отвлекало его; он любил пианино когда-то — теперь его нервы не могли вынести этого. Он думал, что молодым людям подобает быть очень серьезными и набожными в ожидании недуга, который может быть таким же меланхоличным, как его. Но он не мог оставаться дольше; он боялся оставаться вне дома по ночам, и поэтому он должен пожелать им прощания и удалиться.

Это было почти все, что он сказал за время своего визита. Он походил на айсберг, вплывший в теплую атмосферу светской беседы. Какое дело было этим молодым людям до его здоровья, если не считать обычных в таких случаях вежливых расспросов? Комната не была больницей, а общество — собранием любопытствующих студентов-медиков. В тот вечер он чувствовал себя не хуже, чем месяцами ранее. Но поскольку большинство из них он не видел до сих пор, он, вероятно, счел это удобным случаем, чтобы развлечь их полным и подробным отчетом о «своих сложных и затяжных недугах».

Как только мистер Раунд вышел из комнаты, последовало общее оживление.

— Зануда ушел, валетудинарий откланялся, — довольно возбужденно воскликнул мастер Томпсон.

— О, как я рада, что он ушел! — сказала мисс Янг.

— И я тоже, — отозвался мистер Бейкер, — ибо он — одна из величайших напастей, что когда-либо встречались на моем пути. От его разговоров о болезнях можно прийти в ужас.

— Ему было мало просто сказать, что он не очень хорошо себя чувствует; ему непременно нужно было пуститься в длинные и утомительные подробности всех своих хворей, — заметил мистер Уэльс.

— Ну, беднягу стоит пожалеть. В своем воображении он страдает от болезней гораздо больше, чем мы в реальности, слушая его рассказы, — с легким сочувствием произнесла мисс Суэйт.

— Не знаю, не знаю, — сказал юный Спенсер.

— Так Раунд ушел? — спросил мистер Берр, молодой человек, который покинул комнату вскоре после прихода гостя, будучи раздражен его валетудинарным пустословием.

— Его больше нет, — ответила мисс Гласс с оттенком ироничной скорби.

— Постойте, он что, умер? — быстро осведомился мистер Берр. — Я бы не удивился, если бы это было так; судя по его словам, можно было ожидать, что он скончается в любую минуту.

— О нет, будьте уверены, он еще не готов умирать; просто он ушел на покой до завтра, — сказала мисс Гласс.

— Слава богу, что он ушел: я имею в виду не в мир иной, а из нашей компании. Хотя, какой был бы вред пожелать ему оказаться на небесах, где никто никогда не скажет, что он болен? — сказал мистер Ферридей.

— Я не вижу вреда в том, чтобы желать чего-то подобного, — сказала мисс Бонд, — это было бы благом и для него, и для других людей.

— Не будьте столь недобры и безжалостны, — сказала миссис Грант.

— Не думаю, что я неправа, — ответила мисс Бонд, — ведь если бы он был на небесах, он исцелился бы от всех своих болезней, а он говорит, что в этом мире ему это не светит. И тогда другие люди были бы счастливо избавлены от муки слушать его рассказы об инвалидности всякий раз, когда они с ним встречаются.

— Как его жена только с ним живет, ума не приложу, — заметила мисс Бонд.

— Полагаю, она к нему привыкла, — сказал мистер Берр.

— Ну полно, давайте больше не будем говорить о мистере Раунде, а то мы еще подхватим какую-нибудь из его болезней, — сказала мисс Крейн.

Вскоре после того, как этот разговор прекратился, мистер Берр взял со стола томик стихов Купера. Он открыл его на теме «Разговор» и, читая, дошел до места, описывающего валетудинария. Прочитав его про себя, он не удержался и попросил разрешения прочесть вслух.

— Хотя мы и оставили тему мистера Раунда, — сказал мистер Берр, — но, если общество не возражает, я хотел бы прочесть из стихов Купера короткий отрывок, который, думаю, вас заинтересует, поскольку он описывает валетудинария, который был с нами сегодня вечером.

Получив общее согласие, мистер Берр прочел следующее:

«Иные, тешась, словно злой игрой, / Своей болезнью хвалятся порой; / И нам, в рассказах о недугах длинных, / Врачебных бед сулят, без гонораров дивных; / Поведают, как много дней в постели / Они, страдая, провести успели, / Как действовал на них тот или иной отвар, / И как прошел лекарственный удар; / Ничто не пропущено, ничто не позабыто, / И нос, и уши, и глаза — все в деле, все открыто. / То хворь, вопреки пилюлям и питью, / Победу празднует, то врач — в своем строю; / И вдруг — увы, нежданная беда! — / Надели колпак сырой, и вновь хандра; / Им кажется, что смерть уже близка, / А слушателей мучит их тоска».

 

— Превосходно! — воскликнул мистер Стронг.

— Это портрет мистера Раунда, точь-в-точь, — сказала миссис Блант, которая была знакома с ним лучше всех присутствующих.

— Мне кажется, — сказала мисс Янг, — что Купер, должно быть, имел перед глазами Раунда, когда писал эти строки.

— Купер — великолепный поэт, — заметил юный Браун, который был несколько педантичен, — он мой любимый поэт. Я привык читать его с детства. Я всегда восхищаюсь его описанием характеров. Кто, кроме Купера, мог бы написать этот замечательный отрывок, только что представленный нам мистером Берром, который был прочитан с такой элегантностью?

— Ну же, — сказал мистер Берр, — сыграйте нам что-нибудь на пианино, мисс Армстронг.

Компания вновь оставила валетудинария ради своих светских удовольствий, а вскоре после этого покинула дом миссис Блант и разъехалась по домам.

 
 

XIII.

ШЕПТУН.

“And when they talk of him they shake their heads,

And whisper one another in the ear;

And he that speaks doth gripe the hearer’s wrist,

Whilst he that hears makes fearful action

With wrinkled brows, with nods, and rolling eyes.”
 Shakespeare.
Его запас сведений всегда самого оригинального свойства, и, к тому же, в них нет недостатка. Никто, кроме него самого, не знаком с фактами, хранящимися в его памяти. Да он и не хочет, чтобы кто-то еще знал, за исключением особого друга, к которому он питает величайшее доверие. И он сообщит ему об этом только шепотом, чтобы никто другой не услышал; и это при священном условии, что тот никогда не откроет тайну своему ближайшему другу, даже жене своей. И вот, когда великая тайна изливается в его склоненное и внимательное ухо, это оказывается либо старой историей, которую все знают, либо сплетней о ком-то, в ком он совершенно не заинтересован.

Питер Хаш — шептун, часто встречающийся в жизненных кругах. Он потомок древнего рода с такой фамилией, который существует так долго, что его происхождение едва ли можно проследить. Он состоит в родстве с огромным количеством Хашей, живущих в разных частях света. Дело Питера, во-первых, заключается в том, чтобы ходить по округе, где он живет, и собирать все крохи информации, которые только можно найти. Ему все равно, где он их находит, как и что это такое; он найдет им применение. Он собирает истории из частной жизни людей, приправляя их легкой долей скандала. Болезни людей, вечерние приемы, тайные визиты, секретные ухаживания, побеги, браки, трудности торговцев, ссоры мужей и жен, слухи из-за границы о недавно поселившемся соседе и тому подобные вещи составляют товар, который он собирает. Он редко остается без запаса; если он не может дать вам одного вида, он даст другого. Иногда я встречал его на проселочной дороге, и, прежде чем сказать то, что он хотел, он подходил ко мне близко и, будучи немного ниже меня ростом, вставал на цыпочки и шептал мне на ухо; затем громко говорил: «Только смотри, никому об этом ни слова; я бы ни за что на свете не хотел, чтобы это повторили». Бедняге Питеру не стоило беспокоиться, ибо я знал это задолго до него. Я бывал с ним наедине в большой комнате, и он отводил меня в угол, чтобы прошептать что-то на ухо. У него есть манера иногда заканчивать свои шепчущие откровения громким: «Разве вы так не думаете?», затем снова шептать, а потом громко: «Но вы же знаете этого человека», затем снова шептать. Все было бы хорошо, если бы Питер шептал, чтобы сохранить глупость своих слов среди друзей; но, увы! он делает это, чтобы сохранить важность собственных мыслей. Удивительно, что, хотя его никогда не слышат говорящим о вещах естественных и никогда не видят с книгой в руках, он все же может прошептать нечто похожее на знание о том, что было и что сейчас происходит в мире, о чем, можно подумать, он узнал от какого-то знакомого духа, который не счел его достойным получить всю историю целиком. Но правда в том, что он имеет дело только с половинчатыми отчетами о том, чем хотел бы вас развлечь. Вспомогательная фраза в его речи: «Город говорит, и люди начинают говорить очень свободно», и он получил это от лиц, слишком значительных, чтобы их называть, и расскажет вам, когда придет время. Он сообщает вам как тайну, что собирается в очень короткое время открыть вам секрет; вы не должны никому ничего говорить. В следующий раз, когда вы его увидите, секрет еще не созрел, он хочет узнать о нем еще немного, и через две недели надеется рассказать вам все.

Иногда вы можете увидеть, как Питер садится в компании восьми или десяти человек, которых он никогда в жизни не видел; и, оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, он сообщает им вполголоса и под печатью секретности о смерти великого человека в стране, который, возможно, в тот самый момент путешествовал по Европе ради своего удовольствия. Если при входе в комнату вы видите круг голов, склоненных над столом и прижатых друг к другу, почти наверняка среди них Питер Хаш. Известно, что Питер публиковал шепот дня к восьми часам утра в одном доме, к двенадцати — во втором, и до двух — в третьем. Когда Питер таким образом эффективно запускает секрет, забавно слышать, как люди шепчутся друг с другом из вторых рук и распространяют его как свой собственный; ибо надо знать, что главный стимул к шептанию — это амбиция, которая есть у каждого, — считаться посвященным в тайну и выглядеть человеком, имеющим доступ к более важным людям, чем можно было бы представить.

Помимо характера Питера Хаша как шептуна, есть леди Бласт, о которой нужно сказать пару слов. Она имеет дело с частными делами швейного кружка, вечеринок по стеганию одеял, со всеми тайнами прекрасного пола. В ее шепоте есть такая особая злоба, что он губит, как восточный ветер, и иссушает всякую репутацию, на которую дышит. У нее есть самый ловкий план по устройству частных свадеб. Прошлой зимой она выдала замуж около пяти благородных дам за их лакеев. Ее шепот может лишить невинную молодую леди ее добродетели, а здорового молодого человека наполнить болезнями. Она может поссорить самых близких друзей и добиться развода между мужем и женой, которые никогда не жили иначе, как в самых мирных и счастливых отношениях. Она может запятнать характер священнослужителей коррупцией, против которой никто никогда не мог произнести ни малейшего морального упрека. Она может разорить богатых и унизить благородных. Короче говоря, она может нашептать, что люди низкие или глупые, ревнивые или злые; или, если потребуется, может рассказать вам о недостатках их прабабушек и опорочить память добродетельных граждан, которые лежат в могилах уже сто лет.

Еще несколько слов о шептуне из Библии. Псалмопевец считал тех, кто шептался против него, теми, кто ненавидел его. «Все ненавидящие меня шепчутся между собою против меня: замышляют на меня зло» (Пс. 40:8). «Шепот разлучает близких друзей», — гласит декларация мудреца (Прит. 16:28). И снова он говорит: «Где нет шептуна (маргинальное чтение), там раздор утихает» (Прит. 26:20). «Шептуны» — одно из имен, данных святым Павлом языческим персонажам, которых он описывает в первой главе Послания к Римлянам. Пусть мой читатель остерегается шептуна. Не прислушивайтесь к его секретам. Остерегайтесь подражать его примеру. Благоволите к искреннему и честному человеку, которому нечего сказать, кроме того, что правдиво, милосердно и мудро. Воспитывайте такое же расположение в своей собственной груди, и тем самым избежите в себе постыдного характера шептуна и предотвратите пагубные последствия для других.

 
 

XIV.

ГИПЕРБОЛИСТ.

“He was owner of a piece of ground not larger

Than a Lacedemonian letter.”—Longinus.

«Он был так худ, что футляр от флейты был для него особняком». — Шекспир.

Привычка этого собеседника — преувеличивать. Он не придерживается простой истины при изложении факта или рассказа. То, что он видит своими глазами, он описывает другим в увеличенных контурах, заполненных красками самых глубоких оттенков. То, что он слышит своими ушами, он повторяет другим словами, которые разрушают его простоту и почти поглощают его правдивость. Соломинка — это бревно, кротовая нора — гора. Его утки — гуси, его пескари — окуни, а его младенцы — херувимы. Угасающий свет вечера он сливает с тьмой, а мягкие лучи утра — с ослепительным солнечным светом полудня. Он переворачивает пирамиду на вершину, а гору — на пик. Если у него легкая головная боль, он теряет рассудок, а кратковременное недомогание его друга — это болезнь, которая, вероятно, будет долгой и серьезной.

Простой истины недостаточно для гиперболиста, чтобы изложить свои взгляды и чувства в разговоре. Он хочет донести мысль, что видел и испытал вещи по количеству, качеству и обстоятельствам, превосходящие все, что находится в пределах вашего знания и опыта. Он хочет, чтобы вы «удивлялись» и произносили восклицания по поводу его заявлений. Если вы этого не делаете, он может, возможно, повториться с увеличенными гиперболами; и если вы тогда будете слушать в обычном порядке, он может счесть вас стоиком или флегматиком по темпераменту.

Следующие строки, написанные доктором Байромом в прошлом веке, послужат для демонстрации природы и роста гиперболизма во многих случаях; особенно при повторении фактов:

«Два честных торговца, встретившись на Стрэнде, / Один другого бойко взял за руку; / «Послушай, — сказал он, — это странная история, / О воронах!» «Я не знаю, что это такое», — / Ответил его друг. — «Нет! Я удивлен этим; / Откуда я пришел, это обычный разговор. / Но ты услышишь: странное дело, действительно! / И что это случилось, они все согласны; / Чтобы не задерживать тебя вещью столь странной, / Джентльмен, который живет недалеко от Биржи, / На этой неделе, короче говоря, как знает вся Аллея, / Приняв рвотное, изверг трех черных ворон». / «Невозможно!» «Нет, но это действительно правда; / У меня это из хороших рук, и у тебя может быть». / «От чьих, молю?» Так, назвав человека, / Прямо к нему побежал его любопытный товарищ. / «Сэр, вы рассказывали?» — излагая дело. / «Да, сэр, я рассказывал; и если это стоит вашего внимания, / Спросите мистера Такого-то, он сказал мне, — / Но, кстати, это были две черные вороны, а не три». / Решившись проследить столь чудесное событие, / Хлыст, к третьему, виртуоз отправился. / «Сэр», — и так далее. «Ну, да; дело — факт, / Хотя в отношении числа не точно; / Это были не две черные вороны, а только одна; / В правде этого вы можете быть уверены. / Джентльмен сам рассказал мне случай». — / «Где я могу найти его?» — «Ну, в таком-то месте». / Уходит он, и найдя его, / «Сэр, будьте добры разрешить сомнение;» / Затем к своему последнему информатору он обратился, / И умолял узнать, правда ли то, что он слышал, / «Вы, сэр, извергли черную ворону?» — «Не я». / «Боже мой! как люди распространяют ложь! / Черные вороны были извергнуты, три, две и одна: / И здесь, я нахожу, все сводится, наконец, к нулю! / Вы не сказали ничего о вороне вообще?» / «Ворона — ворона — может быть, я мог бы, теперь я вспоминаю / Дело», — «И, молю, сэр, что это было?» / «Ну, я был ужасно болен, и, наконец, / Я изверг, и сказал своему соседу так, / Что-то, что было — черное, сэр, как ворона».

 

Англичанин и янки однажды разговаривали о скорости, с которой поезда путешествовали в их соответствующих странах. Англичанин говорил о «Летучем голландце», путешествующем шестьдесят миль в час.

— Мы бьем это в пух и прах, — сказал янки. — Наши поезда на некоторых линиях едут так быстро, что обгоняют звук свистка, который предупреждает об их приближении, и первыми прибывают на станцию.

Конечно, «британец» отдал пальму первенства своему американскому кузену и больше не говорил об английских локомотивных путешествиях.

Гиперболизм — это порок, слишком культивируемый и практикуемый среди «молодых леди» наших школ и домов. Они считают это элегантным способом речи и, кажется, соревнуются друг с другом, кто лучше преуспеет. Обычная картина одного из их друзей — «изысканно тонкая работа, и действительно, сам Рейнольдс едва ли мог бы превзойти ее». А тот букет восковых цветов на буфете «не превзойден продуктами самой природы». Тот молодой человек, недавно замеченный в компании в доме миссис Худ, «один из самых красивых молодых джентльменов, которых я когда-либо видел; действительно, мисс Спенсер, я никогда не видела никого, равного ему в реальности или на картине». По правде говоря, любезный читатель, этот самый «молодой джентльмен» едва ли дотягивал до обычной выставки этого пола и возраста человечества; но эта молодая леди, по той или иной причине, не могла не говорить о нем как о «высшем стиле человека».

Наши дети даже замечены в потворстве этому преувеличенному способу речи, как может проиллюстрировать следующее:

— О, мама, — сказала Энни, бросаясь в кресло по возвращении с прогулки, — я не могу сделать ни шагу больше.

— Почему, Энни, — ответила ее мать, — я думала, твоя прогулка была приятной и совсем не утомительной.

— Она была такой длинной, — сказала Энни; — я думала, мы никогда не вернемся домой. Я бы не пошла по ней снова ни за что на свете.

— Но разве ты не наслаждалась прогулкой по полям, Энни?

— О, нет; там было так много коров, что я была напугана до смерти.

— Какой маленький ангел наш ребенок, — сказала Нэнси однажды своей сестре, — я чувствую, что могла бы съесть его.

— О, какая чудовищная скотина наша гувернантка! — сказала Мэриан школьной подруге однажды днем, потому что та сделала ей замечание довольно резко за какой-то проступок.

— Слушай, Фред, у нас в саду клубника размером с мой кулак, — сказал Дэвид однажды ему.

Фред открыл глаза от удивления и сказал: «Я хотел бы посмотреть на них».

Фред пошел посмотреть на них, и садовая клубника Дэвида оказалась не больше одной из его обычных мраморных шариков.

— Пойдем, — говорит Джеймс Гарри, — пойдем наберем ежевики; на той изгороди ее океаны.

— Океаны! — сказал Джеймс в удивлении.

— Да, океаны; только ты должен быть осторожен, собирая их, чтобы не упасть в канаву, иначе ты будешь по голову в грязи.

Джеймс пошел с Гарри и обнаружил, что ежевика на изгороди была такой же редкой, как сливы в его школьном пудинге, а что касается грязи, чтобы покрыть его, он едва увидел достаточно, чтобы покрыть свои ботинки.

Другой мальчик говорит: «Я так хочу пить, что мог бы выпить море досуха». Другой: «Я выучил свои уроки сегодня в мгновение ока». Другой, стоя на холоде, говорит: «Я замерз до смерти». Другой, в жару, говорит: «Я горячий, как огонь». «Лошадь моего отца — лучшая в королевстве», — говорит Джон. «Лошадь моего отца — лучшая в мире», — отвечает Александр. «О, как вчера градило в наших краях», — сказал мальчик своему школьному товарищу; «градины были размером с куриные яйца». «Это ничто», — сказал его соперник в ответ; «в наших краях дождило курами и цыплятами». «Ну», — сказал другой, отчаявшись превзойти это, — «это было чудесно; я никогда раньше не слышал, чтобы так дождило».

Вышеупомянутый вид разговора может некоторыми рассматриваться как только «безобидные излияния» детства и юности. Не говорится, что моральная вина может быть их непосредственным следствием; но является ли это своего рода разговором совершенно невинным? Звучит ли это правдиво? Является ли это привычкой, которую следует поощрять или потворствовать? Не должны ли все, кто занимается образованием и воспитанием молодых людей, исправлять зло, когда оно появляется, и вместо него культивировать ту речь, которая состоит из слов «истины и трезвости»?

Гиперболист не только проявляет себя в разговоре, который увеличивает сверх естественного, простого и истинного; но который также уменьшает. «Он не сказал ничего стоящего — ничего, что стоило бы вашего внимания», — заметил один друг другому относительно определенного лектора; когда, возможно, он высказал мысли веса и силы, достойные внимания высшей мудрости. Он выразил этот гиперболизм, чтобы смягчить некоторое разочарование, которое чувствовал его друг, не услышав его. «Дело действительно настолько малозначительно, что не стоит вашего внимания думать о нем»; в то же время оно включало вопросы жизненной важности для него. Это он сказал, чтобы отвлечь его ум от размышлений об этом к его вреду. «Я никогда в жизни не видел таких маленьких часов; они были едва ли больше шестипенсовика»; и все же они были обычного размера женских часов. «Это не расстояние, чтобы идти, и холм — ничто, чтобы подняться; вы доберетесь туда за то время, пока стоите в нерешительности»; и это отец сказал, чтобы побудить своего сына поехать в деревню по поручению, к которому он проявлял сильное нежелание. «Обязанности такого пустякового характера, вы можете выполнять их с полной легкостью»; так сказал священник, чтобы убедить члена своей церкви взять на себя ответственную должность, против которой у него были добросовестные возражения.

Таким образом, гиперболист стоит по обе стороны истины и отнимает или добавляет, в зависимости от темперамента своего ума и цели, которую он желает достичь. На какой бы стороне он ни стоял, его разговор одинаково заслуживает порицания.

Позвольте мне, в заключение, предостеречь моих читателей, и особенно моих молодых читателей, против формирования и практики этой невоздержанной привычки в разговоре. Она не служит истине. Она не приносит добра вам или другим, но вред. Она будет расти на вас и может закончиться привычкой к абсолютной лжи. Вы не намерены сейчас быть признанными как лжецы: вы, возможно, содрогнулись бы при этой мысли; но то, от чего вы сейчас содрогаетесь, вы можете впасть, путем непреднамеренного формирования привычной преувеличенной речи. Поэтому остерегайтесь этих чрезмерных и бездумных гипербол речи. Говорите о вещах, людях и местах так, как вы их видите, а не как вы воображаете; говорите, чтобы передать правильные взгляды, а не чтобы возбудить удивление или соперничать с другими в «большом разговоре» и в «странных вещах». Простая истина всегда более желанна в обществе, чем раздутая фикция. Лягушка в басне убила себя, пытаясь быть такой же большой, как бык; так и вы в опасности убить истину, когда раздуваете ее сверх ее собственных естественных пропорций. Истина не нуждается во внешних вспомогательных средствах, чтобы рекомендовать ее; или, как говорит Купер —

«Никаких вульгарных украшений, чтобы обольстить, / Никаких гроздьев орнаментов, чтобы засорить груду, / От показности, как от слабости, свободна, / Величественна в своей собственной простоте».

«Апокрифы», — говорит преподобный Дж. Б. Оуэн, — «в которые вы можете развить свои наблюдения, в конечном итоге будут отсеяны от канонических, и вы предстанете перед обществом как интерполяторы, вставляющие свои собственные ложные утверждения среди подлинных записей фактов, уже принятых как простые, подлинные истины. Имейте скромность предположить, что другие знают кое-что так же хорошо, как и вы сами. Крохи фактов, которые могут лежать разбросанными среди изобилия ваших гипербол, могут быть старыми знакомыми ваших слушателей. Позвольте им говорить за себя своим собственным бесхитростным, простодушным способом и использовать свой собственный шанс на успех, к какой бы ветви прекрасного семейства истины они ни принадлежали».

«Гипербола — это порок не тривиальной важности в разговоре. Доведенная, как это обычно бывает, до такой степени, она есть не что иное, как эквивалент лжи. Она часто ставит гиперболиста в положение недоверчивого изучения и сильного сомнения со стороны тех, с кем он разговаривает. Его подтверждение слуха реагирует как его опровержение. Он сам лишает его большого количества доказательств, приветствуя доказательство кого-либо другого как лучшее, чем его собственное. Он предвидит скидку, которая будет сделана с его товара, и поэтому добавляет чрезмерность к своим заявлениям, что оставит баланс в руках в конце концов. Но люди не будут обмануты снова и снова. Его кредит становится поврежденным. Его моральный вексель возвращается неоплаченным. Его экстравагантность дикции, подобно экстравагантности в расходах, вовлекает его в трудности, и таким образом непосредственная судьба лживости символизирует то ужасное возмездие, которое окончательно исключит всех лжецов из общества добрых и истинных».

«Старый Хамфри», говоря о художнике, который перекрашивал свои картины, имел обыкновение выражать дефект, говоря: «Слишком много красного в кисти». Было бы хорошо для гиперболиста иметь какого-нибудь друга под локтем, когда он перекрашивает вещи, чтобы сказать: «Слишком много красного в кисти».

 
 

XV.

ЛЮБОПЫТНЫЙ.

“The Inquisitive will blab: from such refrain;

Their leaky ears no secret can retain.”—Horace.
Любопытный — это собеседник, чья способность заключается в том, чтобы брать, а не давать. Задавать вопросы — его провинция, а не давать ответы. Он больше стремится знать, чем делать известным. Хотя в некоторых случаях он может иметь способность говорить здравый смысл, все же он не может или не будет упражняться в этом. Он должен выведывать запас знаний других людей и выяснить все, что может, для своего удовлетворения. Если он наткнется на что-то, что помечено «Частное», он обязательно будет более любопытен, чтобы узнать, что внутри. Он беспокоен и неудовлетворен, пока не узнает. Он делает паузу — он возобновляет свои допросы — он ходит вокруг да около — он извиняется, может быть, но сделает открытие, если возможно. Его любопытство в основном касается вопросов сравнительно второстепенной важности самих по себе, но которые, в то же время, вы не хотите, чтобы он знал. Ваша родословная — ваши родственники — ваши предшественники — ваши причины ухода с прежней работы — ваши перспективы в жизни — ваш доход — девичья фамилия и происхождение вашей жены — с сотней подобных вещей.

Его любопытство часто превращается в дерзость и наглость, на что хорошо ответить с негодованием; или, если нет, ответить ему по его глупости.

Два или три следующих примера проиллюстрируют этого собеседника:

Джентльмен с деревянной ногой, путешествующий в дилижансе, был раздражен вопросами относительно себя и своего бизнеса, предложенными его попутчиками. Один из них спросил, как он потерял ногу. «Я расскажу вам, — ответил он, — при условии, что вы все не будете задавать мне других вопросов». На это не было возражений, и обещание было дано. «Что касается потери моей ноги, — сказал он, — она была откушена!» Была пауза. Больше вопросов не должно было быть задано; но один из участников, не в силах сдержаться, воскликнул: «Но я хотел бы знать, как она была откушена». Это старая история, но вот одна подобного рода, более недавней даты. Это произошло в Сан-Франциско, где настоящий янки, измучив новичка каждым мыслимым вопросом относительно его цели посещения золотой страны, его надежд, его средств и его перспектив, наконец спросил его, есть ли у него семья.

— Да, сэр; у меня есть жена и шестеро детей в Нью-Йорке; и я никогда не видел ни одного из них.

После этого ответа пара сидела несколько мгновений в тишине; затем допрашивающий снова начал —

— Вы когда-нибудь были слепым, сэр?

— Нет, сэр.

— Вы женились на вдове, сэр?

— Нет, сэр.

Еще одна пауза тишины.

— Я правильно понял, что вы сказали, сэр, что у вас есть жена и шестеро детей, живущих в Нью-Йорке, и вы никогда не видели ни одного из них?

— Да, сэр; я так заявил.

Еще одна и более долгая пауза тишины. Затем допрашивающий снова спросил —

— Как может быть, сэр, что вы никогда не видели ни одного из них?

— Почему, — был ответ, — один из них родился после того, как я уехал.

Джентльмен в Америке, едущий в восточном железнодорожном вагоне, который был довольно скудно снабжен пассажирами, заметил на сиденье перед собой худого, плоского янки; каждая черта его лица, казалось, задавала вопрос, и небольшое обстоятельство вскоре доказало, что он обладает более «пытливым умом». Перед ним, занимая целое сиденье, сидела леди, одетая в глубокий траур, и после того, как он несколько раз менял положение и маневрировал, чтобы получить возможность заглянуть ей в лицо, он наконец поймал ее взгляд.

— В скорби?

— Да, сэр, — ответила леди.

— Родитель? — отец или мать?

— Нет, сэр.

— Ребенок, может быть? — мальчик или девочка?

— Нет, сэр, не ребенок; у меня нет детей.

— Муж, тогда, я полагаю?

— Да, — был резкий ответ.

— Хм! холера? Торгующий человек, может быть?

— Мой муж был морским человеком, капитаном судна; он не умер от холеры; он утонул.

— О, утонул, э? — продолжал инквизитор, колеблясь на короткое мгновение. — Спасли его сундук?

— Да; судно было спасено, и имущество моего мужа, — сказала вдова.

— Были? — спросил янки, его глаза прояснились. — Благочестивый человек?

— Он был членом Методистской церкви.

Следующий вопрос был немного отложен, но он пришел.

— Не думаете ли вы, что у вас есть великая причина быть благодарной за то, что он был благочестивым человеком и спас свой сундук?

— Думаю, — сказала вдова резко и повернула голову, чтобы посмотреть в окно.

Неутомимый «насос» изменил свое положение, снова удержал вдову своим блестящим глазом и предложил еще один запрос, более низким тоном, с головой, слегка наклоненной вперед, над спинкой сиденья —

— Вы рассчитывали выйти замуж снова?

— Сэр, — сказала вдова с негодованием, — вы дерзки! И она покинула свое сиденье и заняла другое на другой стороне вагона.

— Кажется, немного обидчивая? — сказал невыразимый зануда. Поворачиваясь к нашему рассказчику позади него: — Сколько с вас взяли за тот зонтик, который у вас в руке?

Человек, более примечательный любопытством, чем хорошим воспитанием — один из тех, кто, лишенный деликатности и безрассудный к отпору, вынюхивает все — взял на себя смелость допросить Александра Дюма довольно близко относительно его генеалогического древа.

— Вы квартерон, мистер Дюма? — начал он.

— Я, сэр, — ответил М. Дюма, который видел достаточно, чтобы не стыдиться происхождения, которое он не мог скрыть.

— А ваш отец?

— Был мулатом.

— А ваш дед?

— Негр, — поспешно ответил драматург, чье терпение иссякало.

— И могу я спросить, кем был ваш прадед?

— Обезьяна, сэр, — прогремел Дюма с яростью, которая заставила его дерзкого допрашивающего сжаться в самый маленький возможный размер. — Обезьяна, сэр; моя родословная начинается там, где ваша заканчивается.

— Где ты была, Хелен? — спросила Кэролайн Свифт свою сестру, когда Хелен, с пакетом в одной руке и некоторыми письмами в другой, вошла в гостиную в суровый зимний день.

Кэролайн сидела у огня, шила; но когда ее сестра вошла с пакетом, маленькая девочка вскочила; и, позволив хлопку, наперстку и работе найти любое место отдыха, она поспешила через комнату; и, без «С вашего позволения, сестра», она схватила письма и начала задавать вопросы так быстро, как мог двигаться ее проворный язык.

— На какой вопрос мне ответить первым? — спросила Хелен, добродушно, пытаясь, когда она говорила, выскользнуть письмо из виду.

— Скажи мне, чье письмо ты пытаешься скрыть там, — крикнула Кэролайн, делая усилие засунуть руку в карман своей сестры.

Хелен держала карман близко, говоря серьезно: «Предположим, я скажу тебе, что это письмо касается никого, кроме меня, и что я предпочитаю не называть писателя?»

— О дорогой! какая-то великая тайна, без сомнения. Я не предполагала, что есть какой-то вред в том, чтобы задать тебе вопрос.

Взгляд и тон Кэролайн ясно указывали на недовольство.

— Есть вред, Кэролайн, в попытке вынюхивать что-либо, что ты видишь, что другой человек хочет оставить при себе; ибо это показывает вмешивающееся расположение и является нарушением команды делать так, как ты хотела бы, чтобы делали с тобой.

— Ты сама нарушаешь эту команду, — парировала Кэролайн, — ибо ты не позволишь мне увидеть то, что я хочу видеть.

— Команды Бога не требуют от нас забывать наши собственные права. Я не обязана делать тебе то, что ты не имеешь права требовать от меня. У нас всех есть полное право просить друг у друга все, что полностью способствует нашему благополучию и счастью, при условии, что это не нарушает ненадлежащим образом права того человека, у которого делается запрос. Ты нарушаешь мои права, когда пытаешься вынюхивать мои частные дела.

— Милосердие, Хелен! не проповедуй больше. Я полагаю, я не единственный вмешивающийся человек в мире. Одной половине людей, которых я знаю, не нужно ничего больше, чтобы заставить их приложить все возможные усилия, чтобы узнать о вещи, чем знать, что человек, которого это касается, хочет, чтобы это держалось в секрете. Но где ты была, молю? и что у тебя в этом свертке? — и Кэролайн сорвала бумажную обложку с пакета, который Хелен положила на стол.

— Кэролайн, — сказала мать двух молодых девушек, — почему ты не ждешь, чтобы увидеть, желает ли твоя сестра, чтобы ты открыла ее пакет? Из твоего тона, моя дорогая, можно было бы судить, что ты была назначена допрашивать Хелен и имела право злиться, если она отказывалась объяснять все свои мотивы и намерения тебе.

— Ради жалости! мама, разве я не имею права задавать своей сестре все вопросы, которые я хочу? Я рассказываю ей все, что я делаю, и я думаю, она могла бы показать такое же доверие ко мне.

— Ты имеешь право, моя дочь, задавать любой правильный вопрос любому; но это невоспитанно спрашивать слишком подробно о вещах, которые тебя не касаются; или говорить вообще относительно вещи, которую ты видишь, что другой желает, чтобы она прошла незамеченной. Это показывает маленький и вульгарный ум искать вынюхивать дела другого, если нет какой-то великой необходимости делать это. Никогда не дави на дело, где есть расположение быть сдержанным по предмету. Будь утонченной, мое дитя; помни, что вежливость — это такая же команда Библии, как и честность. Я часто слышала, как ты, моя бездумная Кэрри, упоминала с нетерпением раздражающие привычки того, кто часто здесь бывает. Ты говорила в великом гневе, что никто из семьи не мог иметь новую обувь, или шейную ленту, или мог перейти улицу дважды, не будучи допрошенным и перекрестно допрошенным той молодой леди, пока она не овладела всеми подробностями относительно покупки или прогулки. Не хорошо быть жестоким в осуждении своего соседа, мои дети; но не неправильно обратить внимание достаточно на их недостатки, чтобы определить избегать их в нашем собственном поведении, а также пытаться, если предлагается правильный сезон, помочь им исправиться. Я никогда не хочу слышать, как ты говоришь снова так резко о человеке, к которому я ссылаюсь; но я очень искренне желаю, чтобы ты начала вовремя проверять привычки, которые, если позволить им продолжаться, сделают тебя такой же далекой от фаворита с твоими друзьями, как она, бедная девушка-сирота, есть со своими. У нее не было никого, чтобы указать ей на ее недостатки и ее опасности; поэтому осуждение будет ничем по сравнению с твоим, если ты забудешь, что дух золотого правила, который есть истинный дух христианства, требует внимания так же близко и постоянно ко всем маленьким едва замеченным привычкам сердца и жизни, как и к тем из более отмеченных и заметных: —

«Именно в этих маленьких вещах мы все можем делать и говорить, / Любовь показывает лучше всего свою нежную благотворительность».

 

Смелость и наглость — это близнецы-черты в любопытном собеседнике. Если бы они были уравновешены образованием в обычных вежливостях жизни, он был бы более достоин места в компании тех, кого сейчас он раздражает своими грубыми и дерзкими допросами. Мало кто из людей заботится о том, чтобы секреты их умов были обнаружены зондирующими вопросами злоумышленника. У благоразумного человека есть много вещей, может быть, в его уме, в его семье, в его бизнесе, которые священны для него, и пытаться познакомиться с ними тайком — это то, что никто не сделает, кроме того, кто лишен хороших манер, или, если у него когда-либо были какие-то, постыдно забыл их. Есть правильные времена и места в разговоре для вопросов; но даже тогда они должны быть заданы с осмотрительностью и откровенностью. Человек должен иметь здравый смысл и вежливость достаточно, чтобы научить его, когда и какие вопросы задавать, и как далеко заходить в своих вопросах, чтобы он не казался вмешивающимся в дела, которые его не касаются.

 
 

XVI.

ПЕДАНТ.

«Педантизм, в обычном принятии слова, означает абсурдную показность обучения и жесткость фразеологии, происходящую от неправильного знания книг и полного невежества людей». — Маккензи.

Педант — это собеседник, который делает показную демонстрацию своего знания. Его стремление — показать тем, кто в пределах его слышимости, что он человек изучения и мудрости. Он обычно целится выше, чем может достичь, и делает более громкие претензии, чем его приобретения оправдают. Он может зайти так далеко, как статьи в английской грамматике, и пытается соблюдать в своей речи каждое правило синтаксиса, о котором он совершенно невежественен; или он может выучить так далеко, как «hoc—hac—hoc» на латыни, и притворяться знакомством с Горацием, постыдными цитатами. Он может достичь так далеко, как таблица умножения в арифметике, и пытаться решать проблемы Евклида, как будто он имел их на кончиках пальцев. Если он прочитал «Астрономию ребенка», он будет ходить с вами через звездные небеса и университет миров, с такой же уверенностью, как будто он был Росс или Гершель. Он трудится над возвышенным и рождает смешное. Он гигант согласно своему собственному правилу измерения, но пигмей согласно правилу других людей. Он думает, что делает глубокое впечатление на компанию относительно своих литературных достижений; но факт в том, что впечатление сделано, что он не знает ничего, как он должен знать. Он может, возможно, с самыми низкими из неграмотных, быть услышанным как оракул и рассматриваемым как Солон; но в момент, когда он поднимается в высшие круги, он теряет касту и падает вниз в ранг ниже того, с которым он стоял бы ассоциированным, если бы он не поднял себя на пьедестал своей собственной глупости. Он рассматривается с отвращением в своем падении; и становится объектом насмешки за демонстрацию своей презренной слабости. Его молчание спасло бы его, или попытка, соразмерная его способностям; но его нелепые намеки на предметы, о которых он доказал себя совершенно невежественным, осуществили его крах.

«Зритель», в № 105, дает иллюстрацию педанта в Уилле Ханикомбе. «Уилл искренне признается, что полжизни его голова болела каждое утро от чтения о людях накануне вечером; и в настоящее время утешает себя под определенными болями, которые он переносит время от времени, что без них он не мог бы быть знаком с галантностью века. Это Уилл рассматривает как обучение джентльмена и рассматривает все другие виды науки как достижения того, кого он называет ученым, книжным человеком или философом.

«Он на прошлой неделе производил два или три письма, которые он написал в своей юности леди. Раллирование их было естественным и достаточно хорошим для простого человека города; но, очень неудачно, несколько слов были неправильно написаны. Уилл посмеялся над этим сначала, как мог; но, обнаружив себя подтолкнутым со всех сторон, и особенно Темпларом, он сказал нам, с небольшой страстью, что он никогда не любил педантизм в написании, и что он писал как джентльмен, а не как ученый. После этого Уилл прибег к своей старой теме показа узкомыслия, гордости и высокомерия педантов; что он довел так далеко, что по моему удалению в мои квартиры, я не мог удержаться от того, чтобы собрать вместе такие размышления, которые пришли мне на ум по предмету».

«Человек, воспитанный среди книг и не способный говорить ни о чем другом, — весьма посредственный собеседник, и мы называем его педантом. Но, мне кажется, нам следует расширить это определение и применить его к каждому, кто не умеет мыслить за пределами своей профессии и особого образа жизни.

Что может быть большим педантом, чем просто светский человек? Как много знаний у записного щеголя, которые не выходят за пределы придворного круга? Он назовет вам имена главных фаворитов, повторит остроумные замечания знатного человека, нашепчет интригу, еще не ставшую достоянием широкой публики, или, если сфера его наблюдений чуть шире обычной, возможно, пустится в пересказ всех происшествий, поворотов и развязок в игре в омбре. Когда он доходит до этого, он показывает вам весь круг своих достижений; его запасы исчерпаны, и он не способен к дальнейшему разговору. Кто они, как не законченные педанты? И все же это люди, которые больше всего ценят себя за то, что свободны от университетского педантства.

Я мог бы упомянуть здесь военного педанта, который всегда говорит так, будто находится в лагере: он штурмует города, устраивает постой и ведет сражения с утра до ночи. Все, что он говорит, пахнет порохом; если отнять у него артиллерию, ему нечего будет сказать в свое оправдание. Я мог бы также упомянуть юридического педанта, который постоянно создает казусы, пересказывает дела Вестминстер-холла, спорит с вами по самым пустяковым обстоятельствам жизни и не может быть убежден в расстоянии до места или в самом ничтожном пункте разговора иначе, как силой аргументов. Государственный педант закутан в новости и потерян в политике. Если вы упомянете кого-либо из королей Испании или Польши, он рассуждает весьма примечательно, но если вы выйдете за пределы «Газеты», вы его теряете. Короче говоря, простой придворный, простой солдат, простой ученый, простой кто угодно — это безвкусный педантичный характер, одинаково смешной.

Из всех видов педантов, которые я упомянул, книжный педант — самый терпимый; у него, по крайней мере, есть упражняющийся разум, голова, которая полна, пусть и сумбурно, так что человек, беседующий с ним, может часто получить от него намеки на вещи, которые стоит знать, и которые он, возможно, сможет обратить себе на пользу, хотя для их владельца они малопригодны. Худший вид педантов среди ученых людей — это те, кто от природы наделен весьма малой долей здравого смысла и прочел огромное количество книг без вкуса и разбора.

Истина заключается в том, что ученость, подобно путешествиям и всем прочим методам совершенствования, как она завершает здравый смысл, так и делает глупого человека в десять тысяч раз более невыносимым, предоставляя разнообразие материала для его дерзости и давая ему возможность изобиловать абсурдами.

Мелкие педанты превозносят друг друга гораздо больше, чем люди солидной и полезной учености. Читая титулы, которые они дают редактору или составителю рукописи, вы приняли бы его за славу республики словесности и чудо своего века, тогда как, возможно, при проверке вы обнаружите, что он лишь исправил греческую частицу или расставил запятые в предложении.

Они вынуждены быть столь щедрыми на похвалы, чтобы поддерживать друг друга; и неудивительно, если огромное количество знаний, не способных сделать человека мудрым, имеет естественную склонность делать его тщеславным и высокомерным».

Артур Белл был молодым человеком с превосходными качествами и пользовался всеобщим уважением. Он получил образование высшего порядка в одном из оксфордских колледжей. Тем не менее он был скромен и непритязателен, избегая демонстрации своей учености, за исключением случаев, оправдывающих его от тщеславия и самодовольства. Сидни Роуз был молодым человеком из той же деревни, что и Артур, но иного происхождения и воспитания. В раннем детстве они часто играли вместе, и знакомство, возникшее таким образом, продолжалось более или менее до зрелости. Сидни был иного духа, нежели Артур: от природы высокомерный, шумный и самовлюбленный. Его образование ограничивалось тем, что он получил в сельской классической академии, и в этом он не преуспел в той мере, в какой позволяли предполагать его претензии.

Артур и Сидни однажды встретились на вечерней вечеринке в доме мистера Гринделла. Компания состояла в основном из молодых дам и джентльменов. Во время вечерней беседы, в которой Сидни принимал активное участие, он попытался процитировать следующую строку из Овидия, не имея иной цели, кроме как продемонстрировать свою ученость:—

«Dulcia non ferimus; succo renovamur amaro»,

в которой он допустил самые вопиющие ошибки.

«Dulcam non farimas, succor amarum reno»,

сказал он с самым показным видом и напыщенной уверенностью. Двое или трое из присутствующих не смогли удержаться от смеха при виде его манер, не говоря уже об ошибках.

«Над чем вы смеетесь?» — осведомился Сидни своим независимым тоном, как будто был глубоко оскорблен.

«Прошу прощения, Сидни, но, кажется, они улыбнулись из-за пары ошибок, которые вы допустили в этой латинской цитате», — тихо сказал Артур.

«Ошибка, в самом деле! Я не допустил никакой ошибки», — сказал Сидни сердитым тоном.

«Думаю, допустили», — скромно заметил Артур.

«Покажи мне тогда, если сможешь. Полагаю, это тебе не под силу», — сказал Сидни, еще больше разгорячившись.

«Не волнуйся, мой друг, — сказал Артур, — думаю, я могу привести строку правильно».

Артур процитировал строку так, как она встречается в книге. Разница стала очевидна для Сидни, но он не пожелал признать свою неправоту. Он также не собирался отказываться от демонстрации своей академической учености. Он решил, что сможет потягаться с Артуром и молодыми джентльменами, которые, как ему казалось, высмеивали то, что, как он знал, они не могли исправить, поэтому он предпринял еще одну попытку.

«Кто из вас, — спросил он, — может сказать мне, в какой части Горация встречается следующая строка:—

‘Amor improbe non quid pectora mortalia cogis’?»

 

Слабая улыбка скользнула по лицу Артура, в то время как Боннер, образованный молодой студент, не смог сдержать своего смеха и разразился громким хохотом, забыв о хороших манерах.

«Над чем это Боннер смеется?» — спросил Сидни, в голосе которого сквозили негодование и досада.

«Мне кажется, — сказал Скиннер, — что эта строка сильно искажена при цитировании. Похоже, это не та латынь, что встречается в классике, даже судя по моим познаниям в ней».

«И при всем моем изучении Горация, — заметил Джадсон, — я никогда не встречал у него этой строки, даже если бы она была приведена правильно. И потом, я согласен со Скиннером, что она процитирована неверно. Что ты думаешь, Артур?»

«Конечно, ее нет у Горация, — ответил Артур, — и процитирована она неверно. Если Сидни не возражает, я приведу правильные слова из подлинного источника».

Сидни угрюмо молчал.

«В “Энеиде” Вергилия, книга IV, строка 412, — сказал Артур, — можно найти слова, которые Сидни намеревался процитировать. Они звучат так:—

‘Improbe amor, quid non mortalia pectora cogis’».

 

«Ты совершенно прав, Артур», — сказал Боннер.

На этом тема была исчерпана. Спустя некоторое время, в течение вечера, заметили, что Сидни беседует с мисс Боаст, молодой леди с претензиями, но не более чем обычным образованием. Сидни чувствовал себя с ней в разговоре очень свободно. Она охотно внимала всем его педантичным речам, и он использовал эту возможность к своему полному удовлетворению. Он перечислял мисс Боаст список своих занятий классикой, математикой, историей, геологией, астрономией и т. д., когда Артур вошел в ту часть комнаты, где они сидели. Он увидел, что Сидни оправился от гнева, проявленного в предыдущем разговоре, погрузился в свою естественную стихию и изливал в доверчивые уши молодой леди свои педантичные излияния.

«Знакомы ли вы хоть немного с “Потерянным раем” Мильтона?» — осведомился Сидни у мисс Боаст.

«Я немного читала его, но это не моя любимая книга», — ответила она.

«Но это восхитительная книга, — сказал Сидни, — я читал ее снова и снова. Знаете, я знаю ее почти построчно. Это великая поэма, конечно, трагического стиля, полная сильных чувств и смелых образов. Мильтон, вы знаете, написал эту поэму на немецком языке. Перевод на английский — хороший, несравненно хороший. Я забыл, кто был переводчиком. Вы не помните те изысканно прекрасные строки, которые звучат так:—

‘О, могучая Любовь——’

Ну надо же, странно, что я их забыл. Дайте-ка подумать (приложив руку ко лбу). Теперь вспомнил:

‘О, могучая Любовь, если бы это был внутренний жар,
Который сделал этот драгоценный перегонный куб сладким!
Но что, увы! ах, что толку!’

Мне не нужно повторять больше. Это даст вам представление о стиле и настроении той чудесной поэмы».

«Это, безусловно, очень красиво, — простодушно сказала молодая леди. — Артур, вы слышали те прекрасные строки, которые Сидни только что процитировал из Мильтона?» — спросила мисс Боаст.

«Да, я слышал их».

«Разве они не прекрасны?» — спросил Сидни Артура.

Он уклонился от ответа.

«Вы уверены, что эта цитата из Мильтона?» — осведомился мистер Смит, который прислушивался к разговору.

«Безусловно», — сказал Сидни.

«Это так, Артур?» — спросил Смит, у которого были свои подозрения; он предвидел очередную демонстрацию педантства Сидни и был полон решимости, если возможно, положить конец его глупости.

«Если вы требуете от меня откровенного ответа, — тихо сказал Артур, — то я не думаю, что они вообще принадлежат Мильтону».

«Чьи же они тогда?» — довольно раздраженно спросил Сидни.

«Они принадлежат Коули, их можно найти в первом томе, стр. 132, его сочинений».

«Я никогда не знал, что поэма Мильтона — трагедия и что он написал ее на немецком языке, до сегодняшнего дня», — иронично заметил мистер Смит.

«Кто сказал, что он это сделал?» — спросил Артур.

«Сидни».

«Это новый исторический факт, если это факт, — сказал Артур. — Я всегда думал, что он написал ее на английском и что поэма была эпического жанра».

«Я тоже всегда так думал», — сказал Смит.

Сидни сидел сбитый с толку, но не побежденный в своем пороке. Он не хотел признавать свою ошибку и не собирался прекращать свои педантичные выступления. Перед тем как компания разошлась, он сделал еще две или три попытки с похожими результатами. Однако здесь приведено достаточно, чтобы показать чрезмерную глупость этой привычки и справедливую насмешку, которой она подвергается.

«Какая жалость, что Сидни делает такие нелепые претензии на ученость в своих разговорах», — сказал Смит на следующий день Артуру.

«Безусловно, — ответил Артур, — но он обычно таков, когда находится в компании тех, кого считает образованными. Он стремится к равенству с ними и даже возвыситься над ними со своими сравнительно ограниченными познаниями. Он редко, если вообще когда-либо, достигает своей цели. Его глупость почти неизменно подвергается разоблачению тем или иным способом. Я встречался с ним несколько раз до вчерашнего вечера, и он был таким же каждый раз».

«Будем надеяться, что он станет мудрее, когда станет старше», — сказал Смит.

«Надеюсь, — сказал Артур. — Если нет, он всегда будет вызывать презрение в глазах мудрых и ученых, и они сделают все возможное, чтобы избегать его общества и держаться от него подальше. Если бы его претензии на ученость соответствовали его реальным способностям, не было бы никаких возражений — ничего непристойного; но он стремится к тому, к чему у него мало способностей, и поэтому становится смешным в своих попытках. И при этом он делает это с такой уверенностью в себе и показным высокомерием, что это совершенно отвратительно для хорошего вкуса. Как его друг, я очень сочувствую ему и желаю, чтобы он осознал свои реальные достижения и не демонстрировал свою ученость сверх того, что может достойно поддержать и в чем он будет оправдан мудростью и приличием. Таким образом он мог бы занять положение, в котором получил бы уважение общества в соответствии с реальными достоинствами, доказательства которых он мог бы предъявить».

«Это в точности мои взгляды, — сказал Смит, — и я хотел бы, чтобы они были и взглядами Сидни тоже».

 
 

XVII.

ДЕТРАКТОР (КЛЕВЕТНИК).

“The ignoble mind

Loves ever to assail with secret blow

The loftier, purer beings of their kind.”
 W. G. Simms.
 
 
“Detraction’s a bold monster, and fears not

To wound the fame of princes, if it find

But any blemish in their lives to work on.”
 Massinger.
Детрактор — это тот, чья цель — умалить или отнять то, что составляет доброе имя или способствует ему.

Любовь к доброму имени естественна для человека. Тот, кто утратил эту любовь, считается павшим ниже самого себя.

Чтобы приобрести доброе имя и сохранить его, чего только не делали, не отдавали и не претерпевали люди в мире литературы, труда, науки, политики и религии?

И кто винил их за это? Высшей мудростью провозглашено, что «доброе имя лучше большого богатства» и «лучше драгоценной масти». «Память праведника пребудет благословенна, а имя нечестивых омерзеет». «Что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте».

«Это, — как говорят, — то, что дает нам низшее бессмертие и заставляет нас даже в этом мире пережить самих себя. Эта часть нас единственная остается вечнозеленой в могиле и источает аромат».

Учитывая, таким образом, ценность доброго имени, мы не можем удивляться тому, что человек желает сохранить и оберегать его со всей тщательностью.

«Честь имени справедливо беречь;
Она — лишь вверенный нам дар, который мы берем
И должны, в почтении к славе дарителя,
С заботой передать в другие руки».

 

Поскольку работа детрактора заключается в очернении или, возможно, разрушении доброго имени человека, злая природа этого занятия видна с первого взгляда. Может ли он совершить большее преступление против своего брата? Может ли он быть виновен в более гнусном мотиве и цели?

«Ни одна рана, которую наносит рука врага
Острием меча, не болит так сильно,
Как ядовитое жало, которое бесчестие
Вогнет в имя благородного человека;
Ибо никаким искусством, ни силой лекарей
Его никогда нельзя исцелить вновь».
«Кто крадет мой кошелек, крадет мусор; это нечто, ничто;
Он был моим, он его, и был рабом тысяч:
Но тот, кто похищает у меня мое доброе имя,
Грабит меня того, что не обогащает его,
И делает меня поистине бедным».

 

Давайте заметим некоторые способы, которыми этот болтун стремится выполнить свою работу.

1. Он представляет людей и действия в самых невыгодных обстоятельствах, какие только может, говоря о тех, которые могут показаться предосудительными, и пропуская те, которые могут быть похвальными. Нет человека столь превосходного, который не был бы вынужден обстоятельствами опустить некоторые вещи, которые подобало бы ему сделать, если бы он мог; совершить некоторые вещи слабо и не так, как он хотел бы, если бы имел власть. Нет действия столь достойного, которое не могло бы иметь какого-то дефекта в содержании или манере, не поддающегося исправлению; и тот, кто представляет таких людей или действия, опуская эти оправдывающие обстоятельства, стремится создать несправедливое мнение о них, лишая их должной ценности и похвалы. Таким образом, обвинять человека в том, что он не сделал доброго дела, когда у него не было власти или возможности, или он был по непредвиденным причинам удержан от выполнения его согласно своему желанию; предполагать, что действие было совершено не точно в лучшее время, не самым мудрым способом, не в самом подходящем месте, с выражениями, взглядами или жестами, наиболее удобными — это уловки детрактора, который, когда не может отрицать, что металл хорош, а клеймо подлинно, обрезает его, и тем самым хочет помешать ему быть в ходу.

2. Он превратно истолковывает двусмысленные слова или неверно интерпретирует сомнительные проявления вещей. Человек может говорить как нельзя лучше или действовать как нельзя благороднее, но детрактор придаст его словам какой-то дурной смысл, а его действиям — какую-то плохую цель; так что мы можем усомниться в его намерениях и не дать ему нашего полного одобрения.

3. Он дает неверные названия качествам людей или вещей и дает плохие прозвища или эпитеты хорошим или безразличным качествам. Названия добродетели и порока настолько близки по значению, что легко перенести их с одного на другое и дать лучшему качеству плохое имя. Таким образом, называя трезвого человека кислым, веселого — тщеславным, добросовестного — угрюмым, набожного — суеверным, свободного — расточительным, бережливого — скупым, открытого — простаком, сдержанного — хитрым, того, кто стоит на своей чести и честности — гордым, доброго — амбициозно популярным, скромного — угрюмым, боязливым или глупым, — это способ, которым детрактора можно часто узнать.

4. Он несовершенно характеризует людей, чтобы намеренно скрыть или слабо раскрыть их достоинства, но тщательно обнажить и усугубить их недостатки или промахи.

Как завистливый художник, он скрывает или изображает в теневых красках изящные части и красивые черты, но выставляет недостатки в самом ясном свете и на самом видном месте. Нет человека, у которого не было бы какого-то изъяна в природе или характере; какой-то ошибки, приобретенной воспитанием или обычаем; чего-то неправильного, происходящего от невежества или неверного понимания вещей. Эти (хотя сами по себе малые и незначительные) детрактор хватает и отсюда формирует суждение, рассчитанное на то, чтобы вызвать презрение к нему у неосторожного наблюдателя; тогда как, если бы милосердие судило о нем, он был бы представлен как прекрасный и превосходный.

5. Он не хвалит и не допускает ничего как хорошего, не вставляя к этому какое-то исключение. «Человек, действительно, — говорит он, — кажется, обладает похвальным качеством; его действие имеет приличный вид», но, если может, он выдвигает какое-то злобное возражение. Если он не может найти ничего правдоподобного, чтобы сказать против него, он будет делать вид, что знает и скрывает что-то. Он скажет: «Я знаю, что знаю; я знаю больше, чем скажу»; добавляя, возможно, значительный кивок или сильное выражение, саркастическую усмешку или улыбку о том, чего он не может сказать словами.

«Губить слабой похвалой, соглашаться с вежливой усмешкой,
И, не показывая вида, учить остальных насмехаться;
Желая ранить, но боясь ударить,
Лишь намекнуть на ошибку и колебаться в неприязни».

 

6. Он предполагает, что добрые дела и благородные наклонности, вероятно, являются следствием зловещих мотивов и эгоистичных целей. Как, например, либеральный человек в своих дарах движим амбициозным духом или тщеславным замыслом; религиозный человек в своих упражнениях благочестия движим лицемерием и желанием завоевать доброе мнение людей и продвинуть свои мирские интересы. «Он кажется хорошим человеком, — говорит детрактор, — должен признать; но каковы его причины? Разве не в его интересах быть таким? Не ищет ли он этим аплодисментов или повышения? Разве даром богобоязнен Иов?» Так сказал отец детракторов более двух тысяч лет назад.

7. Он умаляет добрые действия, пытаясь показать их недостатки или указать, как они могли бы быть гораздо лучше. «В некоторых отношениях они превосходны и похвальны, но они могли бы быть лучше без больших усилий и труда. Жаль, что вещь, когда сделана, не сделана в меру его способностей». Так Иуда винил добрую женщину, которая помазала ноги Спасителя. «Почему, — сказал он, — не продали это миро и не раздали нищим?» Его алчное сердце побудило его умалить то действие, которое Иисус в Своей любви провозгласил добрым делом, о котором должно было говорить как о таковом, где бы ни проповедовалось Евангелие.

8. Детрактор не обращает внимания на общий добрый характер разговора или дискурса человека, который очевиден, но атакует часть, которая является дефектной, хотя и менее заметной для других глаз, чем для его собственных; как человек, который, глядя на тело, восхитительно красивое, видит только бородавку на тыльной стороне одной руки, чтобы привлечь свое особое внимание; или как человек, который не замечает славы солнца из-за его пятен.

Таковы главные детали, составляющие характер детрактора.

Теперь мы можем кратко заметить некоторые причины, которые влияют на детрактора в его разговоре.

1. Злая натура и дурное настроение. — Как добрая натура и искренняя склонность побуждают людей замечать и хвалить то, что кажется лучшим в нашем ближнем, так злобность темперамента и сердца побуждают искать и находить худшее. Один, как пчела, собирает мед из любой травы; другой, как паук, сосет яд из самого сладкого цветка.

2. Гордость и чрезмерное самомнение. — Детрактор хотел бы приписать всю похвалу и славу себе; он хотел бы быть единственным превосходным человеком; поэтому он хотел бы вытеснить достоинство другого с пути, чтобы оно не угрожало его собственному; или умалить его, будучи соперником, чтобы оно не затмило его репутацию или в какой-либо степени не затмило ее.

3. Зависть. — Детрактору не нравится видеть, что брат пользуется добрым уважением других, поэтому он стремится к ухудшению его характера; его глаз зол и болен, следовательно, он хотел бы погасить или затуманить свет, который ослепляет его.

4. Нечестивая месть. — Добрые дела его ближнего осуждают его плохую жизнь; достоинство его ближнего умаляет его недостойность; это он считает крайне вредным для себя; поэтому в отместку он трудится, чтобы опорочить достоинство и добрые дела своего ближнего.

5. Чувство слабости, недостаток мужества или отчаяние в собственных способностях. — Тот, кто сознает свою силу и трудолюбие, позволит другим похвалу, подобающую их способностям. Как он не хотел бы потерять плоды своих собственных заслуг, так он принимает как должное, что другие должны наслаждаться своими. Лишить их — значило бы нанести ущерб его собственным притязаниям. Но тот, кто чувствует себя лишенным достоинства и отчаивается достичь доброго расположения общества, отсюда искушается умалять и порочить тех, кто достигает. Этот путь он выбирает как лучшее успокоение для своих разочарованных чувств и главное утешение для своих сознательных недостатков. Видя, что он не может подняться до уровня других, он хотел бы опустить уровень других до своего. Он не может напрямую получить никакой похвалы, поэтому он хотел бы косвенно найти оправдание, скрывая свою недостойность под виной других. Следовательно, детракция — это признак слабого, низкого духа; это бессильный и пресмыкающийся змей, который скрывается в изгороди, ожидая возможности укусить пятку любого более благородного существа, которое проходит мимо.

Заметьте последствия детракции.

1. Она обескураживает и препятствует практике добра. Видя, что лучших людей порочат, а о лучших действиях говорят плохо, многие удерживаются от того, чтобы делать или быть хорошими в заметной и выдающейся степени. Особенно это может быть так с теми, кто не является независимым и выше того, что детракторы могут сказать о них.

2. Детракция вредна для общества в целом. Общество поддерживается в мире и прогрессе поощрением взаимных и личных добродетелей и даров; но когда на них бросается тень, они находятся в опасности увядания и распада; так что детрактор — один из худших членов общества; он моль, язва в нем.

3. Детракция наносит вред нашему ближнему. Она грабит его той репутации, которая является справедливой наградой за доброту и главной поддержкой в практике ее; она часто препятствует ему в предпринятии похвального дела; и удерживает тех от него или настраивает тех против него, кто был бы его друзьями.

4. Детракция вредит тем, в чьи уши она вливает свои ядовитые внушения, требуя от них попустительствовать злу, которое она причиняет достоинству и добродетели, и желая, чтобы они питали те же несправедливые и немилосердные мысли, что и она сама.

5. Детрактор — враг самому себе. Он вызывает против себя враждебность и немилость. Люди, уважающие себя, сознающие свои честные мотивы и праведные действия, не подчинятся его неправедной детракции. Они будут стоять на своем сознании правоты и, с Правдой на своей стороне, заставят его упасть в яму, которую он вырыл для других.

6. Детрактор, вероятно, получит то же самое, что дает другим. Если в нем есть то, что кажется похвальным, как он может ожидать похвалы за это, когда отказывает в ней другим с похожими притязаниями? Как может кто-либо признать, что он обладает реальным достоинством, если он не признает, что другой обладает хоть каким-то?

Предыдущие наблюдения достаточны, чтобы показать природу, причины и эффекты порока детрактора. Этот порок широко распространен в своем существовании. Он затрагивает почти все классы общества. Разве он не слишком широко распространен в кругах христианских исповедников? Разве нет слишком много такого рода разговоров в компаниях служителей религии? Среди людей всех рангов, занятий и возрастов жизни этот дух слишком часто и слишком сильно действует. В судах принцев, в залах науки, в школах литературы детрактора можно найти с его ухудшающим и повреждающим языком. Вечерний социальный круг, праздничный стол, железнодорожный вагон, двое или трое, гуляющие или сидящие в тени сада, не свободны от присутствия этого детрактирующего демона.

Мой читатель, будьте среди почетных исключений, с которыми детракция не найдет жизни. И так как вы не хотели бы обладать ею в себе, не покровительствуйте ей в других, даже если она смешана в сладком ликере и предложена в золотой чаше.

Стремитесь быть среди тех милосердных душ, которые придают всему лучшее толкование, а не худшее; которые одобряют и хвалят, а не порицают и осуждают; которые предлагают аромат розы, а не ранят шипом; которые преподносят драгоценный камень, а не указывают на трещину в нем; которые вынимают муху из горшка с мазью, а не кладут ее туда.

Это дух благородства, потому что это дух милосердия и Бога.

 
 

XVIII.

ВОРЧУН.

“Still falling out with this and this,

And finding something still amiss;

More peevish, cross, and splenetic,

Than dog distract, or monkey sick.”
 Butler.
Ворчун — это болтун, которого часто можно узнать по лицу, так же как и по языку. Темперамент его ума придает форму и выражение чертам его лица. Его сжатый лоб говорит о его сжатом мозге. Его нос склонен к возвышению отвращения к вещам, которые лежат внизу. Его рот искривлен от своего особого упражнения, и те глубоко вдавленные морщины по обе стороны — печальные последствия его долгого использования на выбранной службе. Его вид — это вид досады, беспокойства и разочарования.

Есть еще несколько черт ворчливого болтуна, которые могут быть указаны для пользы тех, кого это касается.

1. Ворчливый болтун обычно ленив. Он слоняется или бродит без какого-либо конкретного или прибыльного занятия. Он не видит ничего, достойного своего внимания, а если видит, то откладывает это на будущее, тем временем занятый ворчанием с самим собой и с другими. Он сплетничает среди своих соседей или слоняется по местам публичности, вовлекая тех, кто похож на него, или, может быть, некоторых из лучших сортов, в свой ворчливый разговор. Послушайте момент: «Его сын Джон не встал в нужное время сегодня утром; его жена испортила его завтрак; те заказы еще не были выполнены, а уже десять часов; его дела были очень плохи — не может свести концы с концами, надеется, что времена станут лучше — он не знает, как в мире он оплатит свои расходы, если не сможет получить свои долги; дымоход его соседа дымит так сильно, что если он не починит его, он должен жаловаться; он желает, чтобы его друг Уилкс держал своих кошек подальше от его дома, ибо они ловят всех мышей и не оставляют ни одной для его кошки; он сделал бы вещи очень разными в их дневной школе, если бы он был мастером; он думает, что мистер Сток через дорогу не ведет свой бизнес правильно, или он процветал бы больше, чем он делает».

2. Ворчливый болтун обычно приписывает отсутствие успеха в своем призвании другим причинам, а не самому себе. «Никто не дает ему поощрения. Он должен делать лучшее, что может, своими собственными средствами. Он всегда при этом, и все же он не преуспевает. Доктор Сквиббс, сквайр Бамбл, пастор Стердж и юрист Иссард — все посылают свой заказ его сопернику на Касл-стрит. Все остальные пользуются благосклонностью, в то время как он сдерживается недружелюбными и неблагоприятными влияниями».

Уильям Гудвин был трудолюбивым, экономным и любезным торговцем. С этими качествами он преуспел в своем бизнесе и достиг положения респектабельности, которое почти все считали, что он заслужил. Роберт Кэрлесс был в той же линии бизнеса и имел те же возможности для успеха, но он не достиг его. Он ужасно ворчал на Гудвина и свое собственное медленное процветание. «Гудвин, — сказал он, — пользовался покровительством больше, чем он. Люди имели на него зуб, и они не хотели торговать с ним. Если бы у него был такой же шанс, как у Гудвина, он процветал бы, как он. Гудвин не более знаком со своим бизнесом и не имеет больше мудрости, экономии и любезности, чем он; его клерк был очень тупым и нелюбезным; его собственная жена, казалось, не проявляла никакого интереса к его бизнесу; расположение его магазина не было хорошим» и т. д.

3. Ворчливый болтун обычно независим. Он не заботится ни о чем и ни о ком. Хотя он не может иметь все, что хочет, все же он не будет возражать. Он полон решимости делать, как ему нравится. Он будет иметь свой путь в конце концов. У него есть воля, знание, кошелек, друзья свои собственные. Он позволит миру увидеть, что он может обойтись своими собственными ресурсами. Барнабас Знай-ничего может говорить, как ему угодно, Джоб Делай-ничего может делать все, что может, и Ричард Бомбаст может хвастаться, потому что он думает, что дела сделаны, как он планировал; но мистер Ворчун независим от них всех и, со временем, продемонстрирует это вне спора.

4. Ворчливый болтун легко пугается. Он может казаться очень большим и казаться очень сильным в своей независимости; он может шуметь о своей решимости выполнить свои планы, несмотря на мистера Того и мистера Этого; но он скоро сводится к своим справедливым пропорциям. Его лихорадочный жар падает внезапно до нуля, если не на двадцать градусов ниже. Вы можете скоро поднять льва на его пути — скоро заставить его поверить, что судьба против него — скоро открыть его глаза, чтобы увидеть буруны впереди; и тогда он сделал бы это, если бы не последствия, которые он предвидел. Хорошо смотреть, прежде чем прыгнуть. Он посмотрел и увидел бездну, и он предпочитает не прыгать. Лучше потерпеть небольшой ущерб, чем принести больший. Вы можете быть уверены, что ничто не удержало бы его от того, чтобы сделать, как он положительно сказал, что сделает, за исключением тех непреодолимых трудностей, которые он не предвидел в то время, и которые он бросает вызов любому убрать с пути. Факт в том, что вещи такие же, как они всегда были, только он попал в другой элемент, который изменил его темперамент и резолюции.

5. Ворчливый болтун обычно наделен самым вместительным аппетитом для личных одолжений. Если вы можете какими-либо средствами удовлетворить его потребности в этом отношении, вы очень сильно смягчите его жажду и, в некоторой мере, остановите его ворчание. Это интенсивность аппетита, которая часто дает начало ворчанию. Ворчание — это способ, которым он выражает свою нужду. У каждого зверя есть способ свой в том, чтобы сделать известными свои нужды, и ворчание — это способ, который некоторые люди имеют в выражении глубокого голода их умов для специальных или обычных одолжений. Ворчун всегда под рукой, чтобы получить дар друга. Девиз, который он несет на переднем плане своих ворчаний, — «Малые одолжения с благодарностью приняты, а большие — в пропорции».

6. Ворчливый болтун обычно очень ревнив. Он не одобряет продвижение своего друга к какой-либо чести выше себя. Он боится, как бы это не возвысило его без меры. Кроме того, он не видит, что он более квалифицирован или заслуживает, чем он. Он удивлен суждением «властей, которые есть», когда они поместили мистера Того-и-Сэго в такой ответственный офис. Они, конечно, не могли знать, что он не был человеком для офиса, ни офис для человека. Он должен был быть фаворитом. Он помог им в их положение, и, «Один добрый поворот заслуживает другого, вы знаете». Он знает, как эти виды вещей управляются, «Поцелуи идут по фавору, вы знаете». Он случайно оказался вне их «хороших книг», и они были полны решимости наказать его. Если бы его уважаемый друг, сквайр Беспристрастный, был в авторитете, он не сомневался ни на мгновение, но он был бы продвинут к месту, где То-и-Сэго сейчас стоит. Ну, он поздравляет себя, что его время придет, и когда оно придет, он заставит всех удивляться и сожалеть, что он не был продвинут раньше.

«Знаете ли вы, — сказал он однажды мистеру Контенту, — как это так, что люди говорят так много о превосходных способностях нашего городского советника, мистера Уоркмана? С моей стороны, я не вижу в нем ничего, что выше посредственности».

«Мистер Уоркман, действительно, обычно считается умным человеком, и я, безусловно, думаю, что он таковой», — сказал мистер Контент.

«Он может быть умным, но я не думаю, что он умнее, чем большинство обычных людей».

«У меня есть каждая возможность судить, и я очень откровенно думаю, что мы не могли бы найти его равного во всем городе», — сказал мистер Контент снова.

«Это может быть ваше мнение, и мнение других; но все же мое мнение то же самое, и я поражен его репутацией», — ответил мистер Ворчун.

7. Ворчливый болтун часто долгожитель. Философию факта, если это факт, я не буду пытаться объяснить. Жаль, что это должно быть так, но иногда случается, что наименее желательные люди продолжаются, в то время как самые любимые забираются. Если бы Провидение приостановило или изменило закон, который продлевает существование ворчуна за пределы длины лучших людей, я уверен, никто не жаловался бы на это, кроме самого ворчуна.

8. Ворчливый болтун находится везде в одном или всех своих проявлениях. Он кажется наделенным духом вездесущности. Вы находите его во все века времени, во все века людей, во всех местах курорта, во всех обстоятельствах жизни, во всех нациях человечества и во всех разновидностях ума. На троне принца, в кресле президента, в собрании Парламента или Конгресса, в счетной палате и в магазине, в магазине торговца и офисе юриста, в школе, колледже, лекционном зале и даже в пределах дома Божьего, вы можете найти дух ворчливого болтуна. Небеса, возможно, единственное место во вселенной, где его нельзя найти.

9. Ворчливый болтун редко может улучшить или сделать вещи лучше, даже если он пытается. Поместите его, чтобы заполнить офис, который, как он говорит, так неэффективно заполнен кем-то другим, и его функции будут пренебрегаться или гораздо более неэффективно выполняться. Он «может проповедовать лучшую проповедь, чем проповедовал министр в другое воскресное утро». Позвольте ему попробовать, и другие судят. Он «может руководить воскресной школой с большим авторитетом и поддерживать лучший порядок, чем тот, кто сейчас в этой позиции». Поместите его туда и посмотрите, каковы результаты.

В сорока девяти случаях из пятидесяти, в которых ворчун был взят как замена для того, против кого он жаловался, была неудача, из-за его недостатка компетентности для места.

Это не, однако, часто, что он достигает своей цели своим ворчанием. Он расстраивает свое собственное желание. Здоровое суждение в других произносит против него. Мудрость знает, что слабость — главный элемент ворчания; что установить в офис человека, который является ворчуном, не вылечит его; что одно зло лучше, чем два — его ворчание вне офиса, чем его ворчание в, с неэффективным выполнением его обязанностей.

Его ворчание иногда настолько хроническое и привычное, что никто не обращает никакого внимания на него. Он привлекает гораздо больше внимания, когда он вне этой колеи, чем когда он в ней. Большинство знает, что вещи правильны, когда он ворчит; но когда он молчит, они подозревают, что они неправильны, и когда он одобряет, они вполне уверены.

10. Ворчливый болтун включает все в свое ворчание. Он ворчит против Бога и Его Провидения, Его Слова и Его министров. Дьявол даже не радует его. Он ворчит о политике, религии, Церкви, государстве, книгах, периодических изданиях, газетах. Он ворчит против торговли, коммерции, денег; против хороших людей и плохих людей; против хороших женщин и плохих женщин; против младенцев и детей, молодых дам и старых дев. Он ворчит о погоде, о времени, жизни, смерти, вещах настоящих и вещах, которые придут. Казалось бы, что так как он наделен универсальным присутствием, он наделен универсальным знанием также, что ведет его к универсальному ворчанию.

11. Ворчливый болтун страдает от самой отвратительной болезни. Она опасна по своей природе и самая неприятная по своему влиянию. Она вредна в своем действии на всех, кто попадает в ее пределы. Люди, которые не обеспокоены ею и не привыкли видеть ее, никогда не желают поймать взгляд или запах ее второй раз. Она довольно заразительна. Если бы закон, регулирующий случай прокаженного, должен был быть применен в случае ворчуна, это могло бы иметь спасительный эффект. Но так как нет вероятности этого, и так как важно, чтобы болезнь была арестована, прежде чем она распространится дальше и окажется более катастрофичной, чем она есть, я, pro bono publico, так же как для самого ворчуна, осмелюсь скопировать американский рецепт, который у меня есть в моем владении, и который никогда не подводил вылечить любого ворчуна, который скрупулезно выполнял его.

«1. Перестаньте ворчать.

«2. Вставайте на два часа раньше утром и начните делать что-то вне вашей регулярной профессии.

«3. Перестаньте ворчать.

«4. Занимайтесь своим собственным делом и со всей вашей силой; оставьте других людей в покое.

«5. Перестаньте ворчать.

«6. Живите по средствам. Продайте свою лошадь. Отдайте или убейте свою собаку.

«7. Перестаньте ворчать.

«8. Курите свои сигары через герметичную печь. Ешьте с умеренностью и ложитесь спать рано.

«9. Перестаньте ворчать.

«10. Говорите меньше о своих собственных особых дарах и добродетелях и больше о тех ваших друзей и соседей.

«11. Перестаньте ворчать.

«12. Делайте все, что можете, чтобы сделать других счастливыми. Будьте веселы. Сгибайте свою шею и спину чаще, когда вы проходите мимо тех, кто вне “избранных кругов”. Выполняйте свои обещания. Платите свои долги. Будьте сами всем, что вы видите в других. Будьте хорошим человеком, истинным христианином, и тогда вы не сможете не помочь наконец к

«13. Перестаньте ворчать».

 

Вышеуказанное — восхитительная квитанция для ворчливой болезни. Она составлена из ингредиентов, каждый из которых — лучшее качество исцеляющей медицины. Каждый ворчун должен принять все, как предписано, и он скоро испытает ощутимое изменение в своей природе к лучшему; его друзья также будут наблюдать его быстро выздоравливающим, и после короткого времени будут радоваться его восстановлению к здоровому состоянию, называемому моральными врачами — «ДОВОЛЬСТВО».

«Сладкие мысли, которые смакуют довольство —
Тихий ум богаче, чем корона;
Сладкие ночи, проведенные в беззаботном сне —
Бедное состояние презирает гневный хмурый взгляд фортуны.
Такое сладкое довольство, такие умы, такой сон, такое блаженство,
Нищие наслаждаются, когда принцы часто пропускают.
Домашний дом, который укрывает тихий отдых,
Коттедж, который не дает ни гордости, ни заботы,
Среднее, которое лучше всего согласуется с деревенской музыкой,
Тот сладкий консорциум веселья и музыки.
Скрытая жизнь садится типом блаженства;
Ум довольный — и корона, и королевство».

 
 

XIX.

ЭГОТИСТ.

“What cracker is this same, that deafs our ears

With this abundance of superfluous breath?”
 Shakespeare.
 
 
“For none more likes to hear himself converse.”
 Byron.
Это такой собеседник, чья главная цель — выставить себя напоказ, используя выражения и фразы, слишком напыщенные и частые для удовольствия слушателей. «Я был», «я есть», «я буду», «у меня есть» и тому подобное — вот местоимения и глаголы, которые он использует чаще всего. Он весь состоит из «Я». «Я» — это репрезентативная буква его имени, его личности, его речи и его поступков. Для него нет в мире ничего важнее того, символом чего является «Я». Нет для него в английском алфавите буквы более существенной, чем буква «Я». Уничтожьте её, и он станет беспомощным в разговоре; он лишится единственной эмблемы, с помощью которой он может выставить себя перед глазами людей. Без «Я» он — ничто и не способен ни на что. Оно выделяется рельефно, так что его может ощутить слепой, равно как и увидеть зрячий. Если вы расскажете ему об интересном случае, в который попал ваш друг, «Я» непременно станет началом похожей истории о нем самом. Заговорите об успехе, которого ваш друг добился в торговле или коммерции, и «Я» будет началом чего-то подобного, в чем он преуспел больше. Вы не можете сообщить ему ничего, с чем «Я» не ассоциировалось бы как с чем-то равным или гораздо более значительным. Если бы потребовалось дать этимологию эготиста, она прозвучала бы словами преподобного Дж. Б. Оуэна: «Одна из тех прожорливых частей речи, которые проглатывают каждое существительное в социальной грамматике, превращая его в личное местоимение, сжимая все времена и наклонения чужих глаголов в первое лицо единственного числа своего собственного».

Мистер Слэк из города Кентон был в высшей степени склонен к эготизму. Он был человеком обычного образования, но несколько возвышался над своими соседями в мирских обстоятельствах. Он держался с видом внушительной важности, словно был лордом всего графства. В разговоре он приписывал себе гораздо больше, чем признавали другие, знавшие его. Для него не составляло труда игнорировать способности других людей. Его собственное выдающееся «я» предъявляло такие требования, что почти поглощало права всех остальных. Всякий раз, когда представлялась возможность, он выставлял себя самым ученым, самым богатым, самым широко известным, причисляя к своим знакомым самых почтенных особ. Он редко говорил, если не для того, чтобы показать себя — в одиночестве или в каких-то аристократических связях.

Мистер Дредж был соседом мистера Слэка, но противоположного склада ума. Они имели обыкновение время от времени навещать друг друга. Дредж был тихим и скромным и часто позволял Слэку продолжать свою эготическую болтовню без возражений, что скорее поощряло его в этой личной слабости.

Однажды утром мистер Слэк зашел к мистеру Дреджу, чтобы провести час по-дружески, как он часто делал, и, как обычно, разговор шел главным образом о нем самом и вещах, касающихся этой важной персоны.

— Вы уже видели французского посла, мистер Дредж?

— Нет. А вы?

— Разумеется, я думаю, да. Я был в его обществе несколько раз и имел с ним частные беседы; и знаете, мистер Дредж, он оказал мне больше уважения и внимания, чем кому-либо другому в его обществе в то же время. Он сделал мне самое настойчивое приглашение обедать с ним завтра после обеда, в шесть часов; но, право, мистер Дредж, мои дела, знаете ли, столь многочисленны и важны, что я был вынужден почтительно отклонить эту честь.

— Должно быть, вы почувствовали себя весьма польщенным, — спокойно сказал мистер Дредж.

— Вовсе нет! Вовсе нет! Для меня это пустяк, знаете ли, обедать с послами. Я думаю об этом не больше, чем об обеде с вами.

— Вот как! — сказал Дредж саркастическим тоном. — Благодарю за комплимент.

— Никакой это не комплимент, мистер Дредж. Это правда, уверяю вас; и если бы вы увидели груды приглашений, которые покрывают мой стол в гостиной от лиц столь же великих, как он, и даже более великих, на самом деле, вы бы сразу увидели, что это правда. Я не считаю особой честью получить приглашение из такого источника, потому что это так обычно. Посол проникся ко мне, как только увидел. Он увидел во мне, знаете ли, человека своего круга. Я проявил себя с лучшей стороны и говорил в своем самом высоком стиле, и я сразу увидел, что он проникся ко мне симпатией. Это были мои способности, знаете ли, мои способности, мистер Дредж, которые произвели впечатление на его ум.

— Я вижу, мой друг, — сказал мистер Дредж, — вы не утратили весь эготизм своих прежних лет.

— Эготизм, эготизм, мистер Дредж! Я не эготист — и никогда им не был. Я редко говорю о себе. Ни один человек не может не говорить о себе иногда, знаете ли. Если вы знакомы со сквайром Кларком, вот он, если угодно, настоящий эготист. Говорите об эготизме, сэр, он превосходит меня на сто процентов. Я не эготист.

— Надеюсь, без обид, мистер Слэк, — сказал мистер Дредж.

— Никаких, сэр; я не так легко обижаюсь. Я человек слишком добродушный для этого. Мы с вами понимаем друг друга, знаете ли.

— Вы были в Сити в последнее время? — поинтересовался мистер Дредж.

— Я был там только на прошлой неделе; и как вы думаете, с кем я ехал в поезде? С Его Светлостью герцогом Бордерлендом. Он был рад видеть меня, знаете ли, и настойчиво пригласил зайти к нему в его лондонскую резиденцию. Разве вы не знали, что мы с герцогом старые приятели? Мы вместе ходили в школу; и он никогда не был и вполовину так умен, как я, в науках и классике. Он был тупым учеником по сравнению со мной.

— Должно быть, вы почувствовали себя несколько польщенным его присутствием и вниманием.

— Ну, знаете, мистер Дредж, дело вот в чем. Я так привык к высшему свету, что присутствие герцогов, лордов и т. д. для меня немногим больше, чем обычное общество. Если бы мой друг мистер Кларк был так удостоен, он бы раструбил об этом на всю округу. Я бы не упомянул об этом сейчас, если бы ваш вопрос не вызвал это в памяти.

Дело в том, что мистер Дредж уже слышал об этом от многих людей, которым мистер Слэк уже успел рассказать.

На этой стадии разговора между господами Дреджем и Слэком раздался стук в парадную дверь. Это был мистер Свит, друг мистера Дреджа, который зашел по пути в соседний город.

Мистер Дредж представил своего друга мистеру Слэку, который пожал ему руку своим эготическим манером и сказал: «Как поживаете этим утром?»

— Мистер Свит, — заметил мистер Дредж мистеру Слэку, — мой близкий друг и профессор в колледже Хейлсворт.

— В самом деле! Я очень счастлив, чрезвычайно счастлив познакомиться с ним, — сказал мистер Слэк с таким видом и голосом, которые заставили профессора широко раскрыть глаза, пытаясь понять, кто он такой. И без лишних церемоний мистер Слэк заметил: — Я знаю всех профессоров в этом учебном заведении. Доктора Джонс, Ли, Уоллер — я с ними близко знаком, это мои особые друзья.

По правде говоря, он встречался с ними однажды и был официально представлен им, но с тех пор их не видел.

— Вы хоть немного знакомы с музыкой, профессор Свит? — спросил мистер Слэк.

— Я немного знаю её, но не являюсь знатоком.

— О, сэр, музыка — это благородная наука. Это очарование моего сердца; это волшебство для моей сокровенной души. Ах, сэр, я был почти разорен ею много раз! Я зашел слишком далеко, знаете ли. Не довольствуясь одним инструментом, я приобрел почти все виды; и, сэр, едва ли найдется инструмент, с которым я не был бы на «ты». И, сэр, нет такого гимна или песни, которые я не мог бы сыграть или спеть. Поверите ли вы, сэр, что я был первым на последней грандиозной оратории, которая проходила в великой метрополии? Я пел грандиозное соло по этому случаю. Позвольте мне, сэр, дать вам образец его исполнения. И тут он начал соло, к большому развлечению профессора. — Ах, сэр, это благородное произведение. Оно звучит не так хорошо в этой комнате, знаете ли, как в Эксетер-холле. Публика была так восхищена, сэр, моим исполнением, что вызывала меня на бис снова и снова.

— В самом деле, сэр! — заметил профессор тоном острого сарказма и сильного недоверия.

— Конечно, профессор, вы знакомы с классикой, — сказал мистер Слэк.

— Отчасти, — ответил профессор в манере, которая указывала на его отвращение к дерзости этого человека.

— Классика, сэр, — это прекрасное изучение — трудное, но интересное для тех, у кого есть вкус — так облагораживает — придает такой лоск уму, сэр. У меня когда-то был большой вкус к классике — я изучал её полностью; и даже сейчас, сэр, я знаю о ней столько же, сколько многие, кто берется её преподавать. Поверите ли вы мне, сэр, что у меня в библиотеке есть полный список классиков?

Профессор улыбнулся нелепому эготизму этого человека.

— Науки, — продолжал мистер Слэк, — это великие исследования для ума. Геология, астрономия, астрология, френология, психология и так далее, и так далее — вы знаете весь их список, профессор. Почему, сэр, я не знаю ни одной науки, которую я не изучал бы в колледже; и даже сейчас, сэр, после того как прошли годы, проведенные в суете политической жизни, найдется немного людей, с которыми я был бы готов стоять на втором месте в своих знаниях о них.

В этом стиле дерзкого эготизма он продолжал тратить драгоценные мгновения и мучить компанию, пока профессор не смог больше этого выносить и не намекнул своему другу мистеру Дреджу, что у него есть важное дело, по которому он хотел бы видеть его, если тот может уделить немного времени наедине. Мистер Слэк понял намек и откланялся, весьма довольный тем впечатлением, которое, как он думал, он произвел на ум своего нового знакомого, профессора Свита.

— Какой чудовищный эготист ваш друг, мистер Дредж, — заметил профессор, как только тот вышел из пределов слышимости. — Он превосходит все, что я когда-либо слышал. Совершенно тошнотворно его слушать. Он кажется мне скорее дураком, чем мудрым человеком. Я давно не чувствовал такого отвращения и брезгливости в присутствии человека. С первого момента моего входа в ваш дом до последней секунды его ухода он не говорил ни о чем, кроме себя, в самой напыщенной манере. Я предпочел бы жить в горном уединении, чем быть вынужденным жить в его обществе.

— Я привык к нему, — ответил мистер Дредж, — и не думаю об этом так много, как вы, будучи незнакомцем; но он, без сомнения, чрезвычайно тщеславный человек и полон эготизма. Мне жаль, что вам пришлось так много о нем выслушать.

— Я очень рад, что он ушел, и надеюсь никогда больше не встречать его в компании, разве что в качестве исправленного человека. Он может быть хорошим соседом; он может быть богатым; он может быть немного мудрым и образованным; но ничто из этого не оправдывает чрезмерного тщеславия и самолюбования, которые так заметны в его разговоре.

Взгляды профессора разделяли и другие, знавшие мистера Слэка. Мало кто дорожил его компанией; а те, кто дорожил, скорее терпели её, чем наслаждались. Он сам занимал так много места в разговоре, что другие люди и вещи оказывались вытеснены. Он был такого высокого мнения о себе, что другим людям было необязательно думать о нем что-либо. Он занимал так много места в обществе, что другие едва могли пошевелить языками. На самом деле, эго внутри него было настолько огромным, что окружающие казались ему лилипутами. «У» других людей поглощалось его великим «Я». Его обычно называли «Великое Я»; и когда кто-то повторял что-то, что сказал мистер Слэк из К——, ответом было: «О, мистер Великое Я сказал это, да?» — и так это развеивалось, как пар. Некоторые называли его «дураком». Другие говорили: «Жаль, что он не знал лучше». Всеобщее мнение заключалось в том, что он говорил о себе на сто процентов больше, чем следовало, когда из всех людей он должен был меньше всего говорить что-либо.

Мистер Снодграсс — человек, которого, без всякой несправедливости к нему, можно назвать эготистом.

Я однажды ждал его, чтобы проконсультироваться с ним в его профессиональном качестве по вопросу, в котором я был глубоко заинтересован. Но прежде чем я смог добраться до вопроса, он занял большую часть времени, пока я был в его обществе, рассказывая мне о множестве своих трудов в прошлом; своих обязательствах на будущее; какие приглашения он был вынужден отклонить; как годами он поддерживал свою популярность в одном конкретном городе; как он был занят изучением математики; как он преуспел в критическом случае, в котором самые выдающиеся люди города потерпели неудачу; как ему писали по вопросам самой жизненной важности. В конце концов, его великое «Я» выступало так полно и заметно, что мое маленькое «я» едва могло появиться, а когда оно появлялось, его отсылали с такой небрежностью, которая сводилась к: «Кто ты такой, чтобы осмелиться стоять на пути у Меня, столь превосходящего тебя?» Конечно, мое маленькое «я» должно было молчать, пока его великое «Я» не соизволит дать ему разрешение говорить.

Я был с ним в компании, когда он говорил такими тонами эготизма, что я чувствовал жалость к нему. У него были достижения, на которые никто другой не мог претендовать. Он достиг профессиональных почестей, которые затмевали всех его коллег. Он мог дать информацию, которую никто из присутствующих не слышал раньше ни от одного из своих священников или учителей. Он критиковал всех, но никто не мог критиковать его. Он поправлял всех в политике, богословии, медицине, экзегезе Писания. Чего он только не читал? Где он только не был? Разве он не был философом? историком? богословом? врачом? На самом деле, разве он не был тем самым мудрецом с Востока? И когда он умрет, разве мудрость не умрет вместе с ним?

Мистер Фидлер — молодой человек, склонный к эготизму на свой особый лад. Он любит выдвигать себя вперед в компании, рассказывая байки и повторяя шутки как оригинальные и собственного сочинения, хотя они существовали еще до его рождения и, возможно, известны некоторым из тех, кому он их повторяет, так же хорошо или даже лучше, чем ему самому. Это не было бы так предосудительно, если бы он не выставлял себя с таким видом самодовольства и не говорил в манере, указывающей на то, что он, по его собственной оценке, является главной персоной в компании. Однажды он, по-видимому, дурачил своих слушателей байкой, как новой для них, со всем эготизмом, на который был способен, когда, как только он закончил, один из присутствующих, отвращенный его тщеславием, тихо заметил: «Это старая вещь, которую я помню еще с детства». Но, ничуть не смутившись этим, он продолжал свою эготическую болтовню и манеру, пока другой джентльмен, хорошо начитанный в книгах, не порекомендовал ему, когда он вернется домой, приобрести определенную книгу шуток и прочитать её, и он найдет там каждую из своих острот, которые он рассказал по тому случаю. Последовав этому совету, он обнаружил, что все его шутки и каламбуры, которые, как он думал, были новыми или которые он хотел выдать за новые, были опубликованы и выдержали несколько изданий еще до того, как о нем или его друзьях кто-либо слышал.

Когда разговор человека идет главным образом о нем самом, он демонстрирует либо невежество в людях и вещах, либо надут тщеславием и самовосхвалением. Он должен воображать себя и свои дела столь значительными, что, если о них не знать, это будет невосполнимой потерей для мира. Он показывает себя в социальном кругу с видом, который указывает на то, что он, если бы мог, либо заставил бы других удалиться, либо затмил бы их сиянием собственного лунного света.

Такой собеседник неизбежно должен быть человеком с большой скидкой во всем хорошо информированном и почтенном обществе. Они возмущаются его отвратительными посягательствами на их общие права; и они правы, делая это. Какое у него есть право на его вторжения? У него его нет, ни в нем самом, ни в его связях. Его изобретения, о которых он говорит, не выдержат проверки. Его великие и многочисленные знакомые, которыми он хвастается, не все подлинного сорта. Карточки, которые лежат на его столе, густые, как осенние листья, и на которые он указывает для вашего особого наблюдения, не того рода, какими он хотел бы заставить вас поверить.

— Я должен был обедать с адмиралом сегодня вечером, — сказал однажды морской лейтенант; — но у меня так много приглашений в других местах, что я не могу пойти.

— Я иду, и я извинюсь, — сказал сослуживец.

— О, не беспокойтесь.

— Но я должен, — сказал офицер, — ибо приглашение адмирала, как и приглашение королевы, есть приказ.

— Не берите в голову; умоляю, не упоминайте моего имени, — ответил лейтенант.

— Ради вас самих я, конечно, упомяну, — был ответ.

Наконец герой сотни карточек пробормотал: «Не говорите об этом ни слова; мне намекнули, чтобы я не приходил».

— Намекнули, чтобы вы не приходили! Почему так?

— Дело в том, что я... не был приглашен.

Человек, который гордится своими аристократическими знакомствами, выдает мало уважения к самому себе. Мудрый человек знает, что если он имеет истинное отличие, он должен быть обязан им самому себе. Тень его собственного тела ценнее для него, чем субстанция чужого. В зеркале самоанализа он видит несовершенства своих собственных дел и добродетелей, которые не позволят ему по совести выставлять напоказ свои малые кажущиеся достоинства или приобретения перед обществом.

Лорд Эрскин был большим эготистом; и однажды в разговоре с Карраном он случайно спросил, что Граттан говорил о самом себе.

— Говорил о самом себе! — был изумленный ответ Каррана. — Ничего. Граттан говорит о самом себе! Полноте, сэр, Граттан — великий человек. Сэр, пытки не могли бы вырвать ни слога самовосхваления из Граттана; упряжка из шести лошадей не могла бы вытянуть из него мнение о самом себе. Как и все великие люди, он знает силу своей репутации и никогда не снизойдет до того, чтобы провозглашать её шествие, как трубач в кукольном представлении. Сэр, он стоит на национальном алтаре, и дело нас, низших людей, — поддерживать огонь и благовония. Вы никогда не увидите, чтобы Граттан опустился до того, чтобы делать и то, и другое. Карран возражал против того, что Байрон говорит о себе, как о большом недостатке его поэзии. «Любая тема, — говорил он, — но только не эта вечная тема собственного «я». Я устал знать раз в месяц состояние чьих-либо надежд или страхов, прав или ошибок. Я бы с таким же успехом читал прогноз погоды: барометр поднялся на столько-то дюймов сегодня и опустился на столько-то завтра. Я чувствую скептицизм во всем теле при виде агонии на бумаге — вещей, которые приходят так же регулярно и печально известны, как полнолуние».

«В компании, — говорит Шаррон, — очень большой недостаток — быть более рьяным в том, чтобы выставить себя напоказ и говорить, чтобы показать свои достоинства, чем узнавать ценность и по-настоящему знакомиться со способностями других людей. Тот, кто делает своим делом не знать, а быть известным, подобен торговцу, который изо всех сил спешит распродать свой старый товар, но не думает о том, чтобы запастись новым».

«Человек, — говорит доктор Джонсон, — должен быть осторожен, чтобы никогда не рассказывать истории о самом себе в ущерб себе; люди могут позабавиться и посмеяться в данный момент, но это запомнится и будет припомнено ему в последующих случаях».

«Речь человека о самом себе, — говорит Бэкон, — должна быть редкой и хорошо выбранной. Я знал одного, который имел обыкновение говорить с презрением: «Он должен быть мудрым человеком, он так много говорит о себе»; и есть только один случай, когда человек может хвалить себя с изяществом, и это — при похвале добродетели в другом, особенно если это такая добродетель, на которую он сам претендует».

Соломон говорит об эготисте: «Видишь ли человека, мудрого в глазах его? На глупого больше надежды, нежели на него» (Притч. 26:12). То есть он думает, что знает так много, что вы можете научить глупого легче, чем его. Он может быть научен, в самом деле! Кто так мудр, как он? Если ему не хватает знаний, разве у него нет фондов, еще не тронутых, или способностей, равных любому открытию? Тем не менее, есть старая поговорка: «Тот, кто сам себе ученик, будет иметь дурака в качестве наставника».

Как подходят слова Божественной Мудрости, сказанные таким: «Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других» (Флп. 2:4). То есть, что бы у вас ни было своего, не будьте тщеславны и горды, чтобы хвастаться и полагаться на это; но лучше смотрите на то, что имеют другие, чтобы учиться, мудро хвалить и никогда не завидовать. Изучайте благополучие других, а не выставление себя напоказ. Опять же, сказано: «Не будьте мудры в своих собственных глазах». «Не высокомудрствуйте, но бойтесь». «Тот, кто смиряет себя, возвысится, а тот, кто возвышает себя, будет унижен».

 
 

XX.

СПЛЕТНИК.

“He that rails against his absent friends,

Or hears them scandalized and not defends,

Sports with their fame, and speaks whate’er he can,

And only to be thought a witty man,

Tells tales and brings his friends in disesteem,

That man’s a knave; be sure beware of him.”
 Horace.
Есть две вещи, которые делает сплетник: он сначала собирает свои сплетни, а затем разносит их для распространения. Хотя он всегда раздает, его запас остается неисчерпаемым. Одна из черт его бизнеса — бартер. Он обменивает свой товар на товар других людей, который он может сбыть, когда представится случай. Он знаток своего дела и редко бывает обманут в своих сделках. Ему безразлично, какие предметы он берет в обмен, лишь бы их можно было сбыть на частном рынке. Осколки стекла, старые ржавые гвозди, гнилые тряпки, выброшенные сапоги и туфли и тому подобные вещи принимаются им либо для немедленного сбыта, либо для производства новых товаров для удовлетворения особых запросов. Он приятен в манерах и осторожен, чтобы не дать повода для обиды. Он деликатно входит в дом своего соседа. Его язык гладок, как масло, а слова сладки, как мед, которыми он завоевывает ухо слушателя. На его лице улыбка добродушия, с помощью которой он втирается в расположение своего клиента. И теперь вы можете увидеть его, подобно сатане, когда он присел на ухо Еве, вливая сплетни, которые он либо получил извне, либо изготовил в своем собственном заведении. Какими бы они ни были, он снабдил их своей собственной подписью под словами: «Не подлежит передаче, кроме как на риск нарушения самого священного доверия». Найдя в этом соседе желающего принять его товары, он просит вознаграждение, не в фунтах, шиллингах и пенсах, а в эквиваленте — каком-то факте или вымысле, лжи или слухе (он не привередлив), который он может обратить себе на пользу на другом рынке. Получив оплату, он прощается со своим другом и переходит к следующему дому и делает там свое дело подобным образом.

Язык сплетника подобен хвосту лисиц Самсона, он несет пожары, куда бы ни пошел, и этого достаточно, чтобы поджечь все поле мира. То, что епископ Холл говорит о суетном человеке, можно сказать и о сплетнике. «Он начинает застольную беседу о своем соседе за чужим столом, которому он сообщает первые новости и советует скрыть репортера; чей гневный или завистливый ответ он возвращает своему первому хозяину, расширенный вторым изданием; и, как часто делают с неохотными мастифами, чтобы побудить их к драке, он хлопает каждого по боку отдельно и провоцирует их на яростный конфликт. Он трудится без благодарности, говорит без доверия, живет без любви, умирает без слез и жалости, разве что некоторые говорят, что жаль, что он не умер раньше».

Истории сплетника никогда не теряют при передаче от человека к человеку. Их тенденция — накапливаться, как мальчишеский снежок, скатанный на поле с тающим снегом, так что к тому времени, как он совершит свой круг, ни одна из первичных черт не будет узнана. Это можно проиллюстрировать следующим:

«Друг посоветовал мне, если я когда-нибудь сниму дом на террасе немного за городом, быть очень осторожным, чтобы это был центральный, по крайней мере, если я дорожу своей репутацией. Ибо я должен хорошо знать, что история никогда не теряет при пересказе; и, следовательно, если я жил в середине ряда домов, было очень ясно, что сплетни, которые могли распространяться в ущерб мне, должны были пройти только половину расстояния с любой стороны от меня, и поэтому могли быть только вдвое хуже к тому времени, как они дошли до конца террасы, чем сплетни, которые могли распространяться несчастными людьми, имевшими несчастье жить на двух её концах, так что я был бы уверен, что буду иметь вдвое лучшую репутацию в округе, чем они. Например, мне сообщили о прискорбном случае, который действительно произошел некоторое время назад. Служанка дома № 1 сказала служанке дома № 2, что её хозяин ожидает своих старых друзей, Бейли, с визитом в ближайшее время; а № 2 сказала № 3, что № 1 ожидает Бейли в доме каждый день; а № 3 сказала № 4, что с № 1 все кончено, ибо они не могут удержать судебных приставов; после чего № 4 сказала № 5, что офицеры охотятся за № 1, и что ему стоило больших усилий предотвратить свой арест, и что это почти убивало его бедную дорогую жену; и так это продолжалось, увеличиваясь и увеличиваясь, пока не дошло до № 32, который уверенно заверил последнего, № 33, что офицеры с Боу-стрит арестовали джентльмена, который жил в № 1, за убийство своей бедной дорогой жены мышьяком, и что уверенно надеялись и ожидали, что он будет казнен».

Мистер Иди из деревни Хэндли был человеком, очень склонным к практике сбора сплетен, а затем сбыта их везде, где только мог. У него была привычка, всякий раз, когда у него был свободный час (а это было довольно часто, ибо надо понимать, что он не был слишком трудолюбив), заходить в одно время в дом соседа А., а в другое время в дом соседа Б. Иногда он сидел, сплетничая в этих домах часами. Ему удавалось поддерживать хорошие отношения с обоими, хотя между Б. и А. существовало все что угодно, только не добрые чувства. И, кстати, Иди был агентом, создающим это, разнося сплетни каждому относительно другого. Если А. когда-нибудь случалось проявить гнев на сплетню, которую он повторял как исходящую от Б. о нем, он обязательно получал мягкое исправление, рассказывая сплетню, которую он слышал из «самого надежного источника» относительно Б., каковая сплетня обязательно была хуже той, которую он рассказал А. как сказанную Б. Так он поступал время от времени с обеими сторонами, чтобы поддерживать хорошие отношения с обоими.

Он был известен во всей деревне и округе как человек, склонный к собиранию сплетен и их рассказыванию. Некоторые люди были слишком мудры и миролюбивы, чтобы оказывать ему какое-либо покровительство и поощрение. Другие, однако, были другого темперамента. С любопытным умом и зудящими ушами они всегда приветствовали Иди в своем доме. Он обязательно приносил новости о соседе Бакстере и соседе Моббсе, и ком-то еще, о ком они хотели узнать пару вещей. Мисс Любопытная всегда была рада видеть его, потому что он мог ответить на её вопросы о помолвке мисс Инкпен с молодым Бамстедом — о молодом джентльмене, который был в церкви в прошлый вечер субботы и сидел напротив неё на хорах, то и дело бросая на неё взгляд, как будто у него были какие-то «серьезные намерения». Миссис Олчин была еще одной, кто всегда встречал Иди с улыбкой в своем доме. Они были, по сути, в очень близких и дружеских отношениях. Всякий раз, когда они встречались, взаимное сплетничанье занимало их главное время и внимание. Время от времени миссис Олчин просила Иди выпить дружескую чашку чая, что, будучи принятым, всегда было отличным временем для обоих. В таких случаях они обменивались товарами до последних изделий, произведенных в лавке Фантазии или полученных со склада Скандала.

На следующий день миссис Олчин можно было увидеть занятой своими визитами к друзьям, делающей дела с новыми товарами, полученными от Иди за её чаепитием; а Иди можно было увидеть передвигающимся среди своих друзей, сбывающим новые товары, которые он получил от миссис Олчин в то же время. Но надо понимать, что качество их в каждом случае было обычно фальсифицированным.

Мистер Стирэвей был еще одним, кто оказывал радушный прием Иди всякий раз, когда тот заходил к нему. Он уделял пристальное внимание пересказу сплетен Иди, гораздо более пристальное, чем он имел обыкновение уделять проповеди в церкви или благочестивым советам священника, когда тот заходил по пастырским обязанностям. Однажды Иди рассказал сплетню о Б. и С., двух людях, живущих как соседи в деревне и живущих в лучших дружеских отношениях. На следующий день Стирэвей пошел к Б. и рассказал ему, что С. говорил о нем. Затем он пошел к С. и рассказал ему, что Б. говорил о нем. Им было трудно поверить в то, что они услышали; но Стирэвей подкрепил все такими доказательствами, которые нельзя было отрицать. Они встретились для объяснения в присутствии Стирэвея, который притворялся другом обоих. Вместо того чтобы прояснить дело, они сделали все еще более темным и разошлись, каждый думая, что в том, что один говорил о другом, была какая-то правда. Между ними возникла сдержанность; взаимное доверие было потеряно; дружба прекратилась; и стало печально известным фактом в деревне, что Б. и С. теперь были в такой же ссоре, в какой были прежде дружелюбны и едины. Но Иди был главной причиной этого, рассказывая свой скандал Стирэвею, который, как он знал, повторит его при первой возможности и не сможет сохранить его в секрете больше, чем ребенок может удержаться от того, чтобы не потратить в кондитерской пенни, данный ему дядей Моисеем.

Мистер Масгроув был торговцем в деревне. Его обычно считали честным человеком, дающим полную меру и точный вес как маленьким детям, так и взрослым. Он был торговцем, который имел высокое чувство чести и, притом, ум, чувствительный к любому нападению на его моральные принципы. Ничто не задевало его больше, чем когда его честность как делового человека ставилась под сомнение. Однажды Иди, сплетник, зашел в его лавку (Масгроув в это время не был знаком с характером и бизнесом Иди), и, купив небольшую вещь, он сказал ему самым серьезным образом:

— Мистер Масгроув, я для вас сравнительно чужой человек, а вы для меня; но я всегда забочусь о благополучии честных и хороших граждан. Теперь, я хотел бы, чтобы вы преуспели в торговле так же, как кто-либо другой, и я надеюсь, что вы преуспеете; но вы знаете, трудно человеку в вашем бизнесе продвигаться, если когда-либо ходят слухи, что он дает неполный вес и меру и пользуется преимуществом перед детьми и невежественными людьми.

— Что вы имеете в виду, мистер Иди? — поинтересовался мистер Масгроув, как будто он понял, что замечание относится к нему самому.

— Я скажу вам, мистер Масгроув. Теперь, я надеюсь, вы не подумаете, что я изобретатель того, что собираюсь вам рассказать, или что я даже верю в это, ибо у меня нет причин для этого.

— Что это, мистер Иди? Что это?

— Я бы и не мечтал рассказывать вам, если бы не желал, чтобы вы могли хорошо выглядеть перед публикой и вашими клиентами в частности.

— Это то, что я стремлюсь делать; и то, что я всегда стараюсь делать; и у меня еще никогда не было никаких опасений по этому поводу.

— И у меня нет, мистер Масгроув; но говорят, что вы даете неполный вес и меру.

— Это первый раз, когда что-либо подобное дошло до моих ушей с тех пор, как я в бизнесе, — сказал мистер Масгроув с немалым чувством.

— Это было рассказано мне несколькими лицами; и я боюсь, что слух ходит по всей деревне, к большому вашему ущербу.

— Я чрезвычайно сожалею об этом. Но, мистер Иди, я должен знать имя стороны, которая так пострадала от моей нечестности. Я должен проследить это дело, ибо моя честь и счастье зависят от него. Я презираю такую вещь в самой мысли.

— Да, и говорят, что это было в связи с маленьким ребенком, тоже, и это делает вещь еще хуже.

— Ну, теперь, мистер Иди, я должен знать имя стороны, — сказал мистер Масгроув очень горячо.

— Я чувствую значительное нежелание называть имена, — ответил Иди.

— Вам не нужно бояться быть вовлеченным в какие-либо неприятности, — ответил Масгроув.

— Что касается этого, знаете ли, у меня нет страха. Но если вы должны знать, я скажу вам. Это в связи с семьей Бейкеров.

— Неужели! — воскликнул мистер Масгроув. — Знаете ли вы, мистер Иди, что я и эта семья в самых дружеских отношениях. Мы часто посещаем друг друга; и они самые постоянные и частые мои клиенты. Я едва могу поверить, мистер Иди, что в этом слухе есть хоть какая-то правда.

— Я надеюсь, что это может быть неправдой, но странно, что так много людей говорят об этом, если бы это было не так. Но у меня нет интереса рассказывать вам об этом, я делаю это для вашего блага.

— Спасибо, спасибо, мистер Иди.

Иди теперь сделал свое дело, так что он отправился прочь и оставил мистера Масгроува в раздумьях. «Странно, — подумал он про себя, — что Бейкеры никогда ничего мне не говорили; что они продолжают быть такими дружелюбными; что они все еще посылают в мою лавку за всем, что им нужно. Я не могу объяснить это». Он продолжал обсуждать предмет с немалым волнением и тревогой. Он сообщил своей жене об этом деле; но она не поверила ни единому слову. Она была другого темперамента, чем он. Он очень тревожился в течение ночи и мало спал. Как он мог, когда его репутация честности была замешана, и его бизнес мог пострадать? При первой же возможности он пошел к миссис Бейкер, чтобы узнать факты дела. Она была рада видеть его. После изложения истории, как её рассказал Иди, она была поражена и чрезвычайно опечалена. После короткой паузы она сказала мистеру Масгроуву: «Я думаю, я могу сказать вам, как возникло это дело. Моя маленькая девочка пошла в вашу лавку на днях за двумя фунтами масла, и когда она принесла его домой, мисс Нэнси, которая довольно склонна к подозрениям, подумала, что масло не весит два фунта, поэтому она сразу взвесила его и обнаружила, что вес был совершенно правильным. Миссис Олчин зашла на следующий день, и в разговоре я случайно упомянула об этом обстоятельстве ей. Я должна была знать лучше; ибо я редко рассказываю ей что-либо подобное, потому что знаю её сплетнический нрав. Миссис Олчин и Иди, который, как вы говорите, рассказал вам об этом, — очень близкие друзья; я не сомневаюсь, что она сообщила ему в своей манере преувеличения и удивления; а затем он рассказал вам в своей собственной особой манере, которая далека от манеры правдивости. Если бы вы знали его так же хорошо, как я, вы бы вообще не услышали его сплетню; и я уверена, что вы не были бы обеспокоены в своем уме этим, потому что вы бы не поверили ему. А что касается того, что сплетня распространяется по деревне, это может быть отчасти правдой; ибо когда что-то попадает в руки миссис Олчин или Иди, это распространяется как лесной пожар; но вы можете быть уверены, что никто не поверит этому, когда будет известно, что это исходит от того или другого. Не тревожьтесь, мистер Масгроув, ни ваш характер, ни бизнес не пострадают. Вы стоите так же высоко, как и всегда, у нас и у всех остальных, насколько я знаю. Я чрезвычайно сожалею, что эта вещь должна была произойти». Масгроув ушел от Бейкеров, полностью удовлетворенный фабрикацией сплетни и все еще осознающий свою собственную честность; но он не мог не чувствовать по этому поводу, и он не мог не заметить небольшого спада в бизнесе от тех сторон, которые поверили сплетне миссис Олчин или мистера Иди.

Эти жалкие привычки сплетничать и вмешиваться, злословить и шептаться являются источником большей части ссор, отчуждений, ревности и разделений в семьях. Самый маленький, самый простой кусочек проволоки может стать благодаря такой злонамеренной работе мечом, который пронзает, к разрушению мира и счастья. Самого малого возможного авторитета достаточно, чтобы дать им основание начать злой слух, который, по мере того как он катится, собирает со всех точек, которых касается.

Как в случае с Иеремией: «Расскажите, говорят они, и мы расскажем это. Все мои знакомые наблюдали за моим спотыканием, говоря: «Может быть, он будет соблазнен, и мы одолеем его, и мы отомстим ему» (Иер. 20:10). Как в случае также с Неемией: «Слышно у язычников, и Гашму говорит, что ты и Иудеи думаете восстать; и теперь это будет доложено царю согласно этим словам» (Неем. 6:6, 7).

«Гашму говорит это», «кто-то говорит это» — авторитета достаточно. Что Неемия знал о Гашму? Что кто-либо знал? Но всегда полно Гашму для целей сплетника. Но хотя Гашму так же много, как ежевики, закон Божий абсолютен и ясен; он огораживает это зло многими положениями и обносит его стеной, так что человек, который совершает его, как если бы он прорвался через пылающие ворота с этой целью. «Не поднимай и не принимай ложного слуха. Не клади руки своей с нечестивым, чтобы быть неправедным свидетелем. Не следуй за большинством, чтобы делать зло; и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды» (Исх. 23:1, 2). «Господи! кто может пребывать в жилище Твоем? Тот, кто не клевещет языком своим, не делает зла ближнему своему и не принимает поношения на ближнего своего» (Пс. 14).

Затем заметьте расплывчатость и неопределенность обвинения, основанного на том, что по природе вещей было абсолютно невозможно знать, кроме как через явное действие; основанного на подозрении или догадке о мыслях людей. «Что ты и Иудеи думаете восстать!» Не было никакой претензии, что они восстали. Нет необходимости начинать ложь столь грубым и неуклюжим образом; было достаточно плохо запустить догадку о намерении в движение. Тот, кто доставил этот отчет царю, обязательно представил бы его так:

«Говорят, что в Иерусалиме восстание».

«Восстание! Кто во главе его?»

«Неемия, губернатор».

«И где доказательство этой вещи?»

«О, Гашму говорит это».

«И кто такой Гашму?»

«О, никто ничего не знает о нем; но, несомненно, он какой-то ответственный человек!»

«Шепот прорезал воздух, — Мягкий легкий тон, и низкий, Но с жалом стыда и горя; Теперь, если бы он только мог погибнуть там, И не идти дальше! Ах мне! быстрое и жадное ухо Подхватило маленький значимый звук! Другой голос выдохнул его ясно, И так он блуждал вокруг От уха к губе, от губы к уху, Пока не достиг нежного сердца, И это — оно разбилось!»

 

Размышляя об этих и подобных результатах, следующих за работой сплетника, нельзя не порекомендовать его вниманию эти слова Писания: «Не ходи переносчиком в народе твоем». «Кто ходит переносчиком, тот открывает тайну; но верный человек таит дело». «Слова переносчика — как раны, и они входят во внутренность чрева». «Кто ходит переносчиком, тот открывает тайну; поэтому не сообщайся с льстивым языком своим». «Где нет переносчика, там ссора утихает». «Они учатся быть праздными, бродя из дома в дом; и не только праздными, но и сплетниками, и суетными, говоря то, чего не должны».

Следующий рецепт, как говорят, является эффективным лекарством от болезни рта у сплетника. Он дается в надежде, что все, кто так поражен, дадут ему честную пробу:

«Возьмите доброго нрава, одну унцию; смешайте это с небольшим количеством «милосердия-к-другим» и двумя или тремя веточками «держи-свой-язык-за-зубами»; проварите их вместе в сосуде под названием «осмотрительность» в течение короткого времени, и он будет пригоден для применения. Симптом — сильный зуд в языке и небе, который неизменно возникает, когда вы находитесь в компании вида животных под названием «Сплетники». Когда вы почувствуете, что приступ расстройства приближается, примите чайную ложку смеси, подержите её во рту, который вы будете держать плотно закрытым, пока не доберетесь до дома, и вы найдете полное исцеление. Если вы опасаетесь рецидива, держите при себе маленький пузырек и при малейшем симптоме повторите дозу».

 
 

XXI.

СОГЛАШАТЕЛЬ.

“And there’s one rare, strange virtue in his speeches,

The secret of their mastery—they are short.”
 Halleck.
Это собеседник весьма уступчивого толка. Он гибок, словно упругий лук. С самой любезной готовностью он принимает любую форму в суждениях или мнениях, какую вы только пожелаете ему придать. Как думаете вы, так думает и он; что говорите вы, то говорит и он. Если вы отрицаете — он отрицает; если вы утверждаете — он утверждает. Он не спорщик и не задира, не догматик и не грубиян. Вы всегда можете рассчитывать на то, что он выслушает вас, что бы вы ни сказали. И заметьте: каков он с вами, таков он и с другими, как бы они ни были настроены по отношению к вам. В своем интеллекте он во многом подобен флюгеру. Кажется, что он закреплен на оси, и с какой бы стороны света ни подул ветер в мире разговоров, он поворачивается в ту же сторону. Его излюбленные выражения: «Да, истинно так», «Совершенно верно», «Я того же мнения», «Нет ничего вернее», «Я сам не раз это говорил» и т. д. Однако я не склонен полагать, что эта нерешительность проистекает из моральной слабости, скорее — из недостатка умственного потенциала для независимых и мужественных упражнений мысли.

У некоторых это привычка, сформировавшаяся в результате желания поддерживать дружеские отношения со всеми, с кем они вступают в разговор.

— Сегодня очень прекрасное утро, мистер Лонг, — сказал мистер Оукс, встретив его однажды на Бонд-стрит.

— Действительно, очень прекрасное, — ответил мистер Лонг.

— Думаю, теперь, после череды бурь, у нас установится хорошая погода.

— О да, я тоже так думаю, мистер Оукс.

— Вы обратили внимание на портрет Веллингтона, когда проходили мимо лавки Брауна? Разве он не прекрасен? Видели ли вы когда-нибудь лучшее сходство со славным героем Ватерлоо, чем это? Разве это не грандиозно?

— Действительно грандиозно. Я никогда не видел ничего подобного. Я согласен с вами, мистер Оукс.

— Это великолепное здание, мистер Лонг, которое возводится на Аделаида-стрит. Оно станет честью для архитектора, владельца и города.

— Это действительно великолепное здание, и оно сделает честь архитектору, владельцу и городу, — ответил мистер Лонг.

— Вы слышали лекцию мистера Боулза на днях? Разве это не был грандиозный образец красноречия, оригинальности и литературного мастерства? Я считаю, что это было превосходно.

— Совершенно верно, мистер Оукс. Это было, как вы и сказали, превосходно; это именно та мысль. Это все то, что вы описываете. Я полностью присоединяюсь к вашим замечаниям.

— Но я невысокого мнения о человеке, который проповедовал у нас в воскресенье утром. Он был слишком затянут, слишком невнятен и слишком громок; очень слабая замена нашему любимому пастору.

— Это в точности мои взгляды на данный предмет, — отозвался Лонг.

— Мое мнение таково, что вероятность восстановления папизма в этой стране никогда не была столь сильна, как сейчас, и если не предпринять мер, она станет еще более вероятной.

— Совершенно верно, мистер Оукс. Мое мнение по этому пункту в точности совпадает с вашим. Мы полностью согласны.

— Я думаю, что брошюра мистера Гладстона о Ватиканских декретах, вероятно, вызовет реакционный эффект в отношении поддержки католиков в его будущей деятельности как лидера либералов.

— Я тоже так думаю, мистер Оукс. Очень вероятно, как вы и сказали, что так оно и будет. Ваши мысли и мои совпадают и в этом вопросе.

— У меня твердое впечатление, что Закон о публичном богослужении мало повлияет на сдерживание прогресса ритуализма из-за апатии епископов.

— Это именно мое впечатление, мистер Оукс.

— Не находите ли вы, мистер Лонг, что скептицизм нашего века весьма тонок, могуществен и опасен?

— Да, истинно так, мистер Оукс, я действительно считаю, что скептицизм нашего века — это все то, что вы о нем сказали.

— Я не говорил, что это так; вы приняли мой вопрос за утверждение, мистер Лонг.

С легкой дрожью, словно он кого-то обидел, мистер Лонг сказал: «О боже, нет; вы этого не говорили: я совершил ошибку; прошу прощения, мистер Оукс».

— Эта идея Джордж Элиот, изложенная в следующих строках, полна атеистического учения и, вероятно, будет иметь пагубное влияние. Говоря о своем желании обрести бессмертие, он понимает его лишь как жизнь в умах других людей в последующие века:—

«О, дай мне слиться с сонмом незримым
Бессмертных мертвецов, что вновь живут
В умах, ставших лучше от их присутствия:
Так жить — значит быть на небесах».

Его представление о небесах, как видите, ограничено жизнью бессмертия среди мертвых, которые живут в других, ставших лучше благодаря им — посмертное влияние во благо — вот его единственные небеса.

— Да, я вижу, мистер Оукс, — ответил Лонг. — Совершенно верно: я верю всему, что вы говорите. Вы выразили то, что я думаю об атеистической теории Джордж Элиот.

Именно так мистер Лонг соглашался с мистером Оуксом во всем, что тот говорил. Они расстались, и каждый пошел своей дорогой. Когда мистер Лонг шел по улице, кто должен был встретиться ему, как не мистер Стернс? И он начал разговор примерно в том же ключе, что и мистер Оукс, только случилось так, что почти по каждому пункту он придерживался противоположного мнения. Но для мистера Лонга это не имело никакого значения. И мистер Оукс, и мистер Стернс были его близкими друзьями, хотя и не друзьями друг другу, и он не хотел ни с кем из них спорить, поэтому он соглашался со всем, что говорил Стернс, с такой же готовностью и любезностью, как и с тем, что говорил Оукс.

Вышеприведенное — краткий образец соглашателя в разговоре. Его недостаток виден каждому наблюдателю; и если это не моральный изъян, то, безусловно, интеллектуальный. Каждый человек в разговоре должен иметь собственный ум для свободной и независимой мысли; и хотя он не должен догматично и упрямо сталкивать ее с другими, ему следует избегать превращения ее в инструмент чужого ума. Он не должен бросать его, как глину, в чужую ментальную форму, которая попадется ему на пути, чтобы принять любую форму, которую ему придадут. Это мягкотелость, которую не оправдывает здоровое состояние любого ума — которую осуждают естественные интеллектуальные права человека. Это податливость ума, которой не требует ни один честный человек в разговоре и которую он не одобряет. Это ментальное отупение. Оно ограничивает действие ума одной стороной и сужает круг разговора до тех рамок, которые этот ум пожелает ему придать. Правильный контакт умов в разговоре — это взаимный стимул к действию. Трение порождает огонь, и когда есть мудрые руки, чтобы подавать подходящий материал с обеих сторон, результатом становится мягкое, светящееся тепло, которое растапливает холод, который в противном случае мог бы существовать. Каждый согревается у огня другого; все, кто слушает, чувствуют влияние, и от такого разговора проистекают долговечные блага.

 
 

XXII.

ЛЖЕЦ.

«Лжесвидетель не останется ненаказанным, и кто говорит ложь, не спасется». — Соломон.

Это собеседник, который добровольно говорит неправду с намерением ввести в заблуждение. Он — живописец, придающий предметам цвета и виды, которые, как он знает, не соответствуют оригиналу, но которые он хочет выдать за истинные в глазах зрителей. Он — драматург, создающий представления, которые не соответствуют характерам в драме, и тем самым злоупотребляющий доверчивостью присутствующих. Он — фокусник, показывающий черное как белое, белое как черное, а красное как не имеющее цвета; он — фабрикант, производящий изделия, которые он продает как настоящие, зная, что они поддельные; он — свидетель, дающий показания о вещах, которых не существует; он — торговец, ведущий дела под вымышленным именем и с воображаемым капиталом.

Этого собеседника можно встретить в самых разных аспектах и отношениях: в лавке, говорящим покупателю, что его товар — лучший в городе и самый дешевый, хотя он знает, что это далеко не так; на рынке, заявляющим, что фрукты свежесобранные, а рыба только что прибыла, когда он знает, что и то и другое находится на грани гниения от долгого хранения; на фабрике, утверждающим, что товар чист и не содержит примесей, когда он знает, что наполовину или на три четверти он нечист и испорчен. «Вы получите это по себестоимости», когда цена, возможно, на десять или двадцать процентов выше. «Продаю на двадцать пять процентов ниже себестоимости», когда владелец знает, что получит большую прибыль. «Это спасенный товар» или «поврежденный товар после большого пожара в Манчестере или Эдинбурге», когда это старые вещи, поврежденные на собственном складе или в погребе владельца. «Уильям, если мистер Кэш зайдет узнать, дома ли я, скажи ему, что я ушел на весь день», — сказал мистер Браш своему слуге, в то время как сам весь день был занят любимым развлечением в бильярдной. «Вы непременно получите свой новый сюртук к вечеру четверга», — говорит портной мистеру Шоу, после чего тот дает особое обещание встретиться с компанией. Наступает вечер четверга, и мистер Шоу обнаруживает, что обещание не выполнено портным, который в то время знал, что не сделает так, как сказал. «О да, я встречусь с вами в четыре часа в понедельник у мистера Нунсио», когда он знал, что в этот самый час собирается отправиться в совершенно противоположном направлении. «Я, конечно, не могу оплатить ваш счет сегодня: зайдите в пятницу, и я заплачу вам», когда он знает, что деньги у него на руках, и что когда вы зайдете в пятницу, он вам не заплатит.

Есть еще три аспекта, в которых этот собеседник предстает перед обществом — как шутник, как назойливый и как вредоносный. Как шутник, он говорит с целью развлечь и вызвать веселье, рассказывая истории собственного сочинения или то, что он слышал от других, и что, как он знает, не является правдой. Как назойливый, он говорит с целью, как он выражается, принести пользу другим. Он может делать это как родитель, чтобы принести пользу своим детям; или как муж, чтобы принести пользу своей жене; или как служитель Церкви или Государства, чтобы принести пользу тем, кто ему подчинен. Он думает, что цель оправдывает средства, и что можно совершить зло, чтобы вышло добро. Но это вопиющее заблуждение; ибо Божественное повеление гласит, что мы не должны делать зла, чтобы вышло добро. «И поэтому, — говорит епископ Хопкинс, — хотя от этого зависит твоя собственная жизнь или жизнь твоего ближнего; да, представь, что это нужно было бы не только чтобы спасти его жизнь, но и чтобы спасти его душу, мог бы ты этим средством наиболее выдающимся образом продвинуть славу Божью или общее благо и благополучие Церкви, все же ты не должен говорить ни малейшей лжи ради этих великих и благословенных целей». Как вредоносный, он говорит ложные вещи с целью причинить вред своему ближнему или любому, к кому он испытывает неприязнь. Ему безразлично, что это за выдумка, лишь бы она отвечала его злонамеренному замыслу. Он может создавать слухи оптом и распространять их всем, кто унизит себя, приняв их. Наговоры, клевету, злословие, очернение и измышления он может сотворить в своем уме и излить из своих уст без тени оправдания. И поскольку всегда найдутся люди с готовыми умами принять все, что говорится во вред другим, и распространять это как истину, лжец часто преуспевает в достижении своей злой цели. Я кратко приведу черты его характера.

1. Он — дитя дьявола. — «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Иоанна viii. 44). Лжец, таким образом, является законным сыном этого лживого отца. Он говорит так, как его вдохновляет этот черный дух погибели. «Ты никогда не лжешь, — говорит епископ Хопкинс, — но ты произносишь вслух то, что дьявол прошептал тебе тихо; Древний Змей лежит, свернувшись в твоем сердце, и мы можем слышать, как он шипит в твоем голосе. И поэтому, когда Бог созвал всех Своих небесных служителей вокруг Себя и спросил, кто убедит Ахава пойти и пасть в Рамофе Галаадском, злой дух, который протиснулся среди них, выходит вперед и берет на себя эту обязанность как свое самое естественное занятие, и то, в чем он больше всего находил удовольствие. «Я выйду и буду духом лживым в устах всех пророков его» (3 Царств xxii. 22). Всякий раз, когда ты говоришь ложь, помни, что дьявол сидит на твоем языке, вдыхает ложь в твое сердце и формирует твои слова и акценты в обман».

2. Он действует вопреки Божественному разуму и природе. — Бог есть истина, и в Нем нет никакой лжи. Что Он сказал, то Он сделает; что Он обещал, то Он исполнит. Все Его мысли соответствуют совершенной реальности вещей; и все Его слова находятся в точном согласии с Его мыслями. Отсюда грех лжи противоречит самой Его природе и является мерзостью в Его очах. «Вот шесть, которые ненавидит Господь, даже семь, которые мерзость для души Его: глаза гордые, лживый язык и руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству, лжесвидетель, наговаривающий ложь, и сеющий раздор между братьями» (Притчи vi. 16-19). «Мерзость пред Господом — уста лживые, а говорящие истину благоугодны Ему» (Притчи xii. 22).

3. Он дает несомненное доказательство развращенной природы. — Он по своей природе противоположен ребенку «Отца нашего, Который на небесах». «Ибо Он сказал: «это народ Мой, дети, которые не солгут», и Он был им Спасителем» (Исаия lxiii. 8). Напротив, о нечестивых утверждается, что они «отчуждены от утробы; они блуждают, едва родившись, говоря ложь» (Псалтирь lvii. 4). Далее сказано: «Язык твой изощряет зло; как бритва острая, он у тебя, коварный. Ты любишь зло более, нежели добро, ложь — более, нежели правду» (Псалтирь li. 4, 5). Нечестивые «радуются лжи; устами своими благословляют, а в сердце своем клянут» (Псалтирь lxi. 5). Далее сказано: «Вот, нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь» (Псалтирь vii. 15). Описание Иеремией своего народа соответствует характеру лжеца в наши дни. «Язык свой напрягают, как лук, для лжи; неправдою усиливаются на земле, но не для истины, ибо они переходят от одного зла к другому и Меня не знают, говорит Господь». «Каждый обманывает своего ближнего, и правды не говорят: приучили язык свой говорить ложь, лукавствуют до усталости» (Иеремия ix. 3, 5).

4. Он, как правило, трус по отношению к людям и презирает Бога. — «Сказать человеку, что он лжет, — говорит Монтень, — значит сказать, что он дерзок перед Богом и труслив перед людьми». «Всякий, кто лжет, — замечает Хопкинс, — делает это из низменного и подлого страха, как бы какое зло или неудобство не постигло его от высказывания истины». «Лжец, — отмечает Бэкон, — храбр перед Богом и труслив перед человеком. Ибо ложь смотрит в лицо Богу и съеживается перед человеком». «Низость лжи, — говорит Гилпин, — проистекает из трусости, которую она подразумевает. Мы не осмеливаемся смело и благородно говорить правду, а прибегаем к низким уловкам, которые всегда свидетельствуют о подлом и неискреннем уме. Вот почему в модном мире слово «лжец» всегда считается термином особого порицания».

«Не лги, но пусть сердце твое будет верно Богу,
Твои уста — ему, твои действия — им обоим.
Трусы говорят ложь, и те, кто боится розги;
Бурлящая душа извергает ложь и пену».

 

Далее говорит поэт:—

«Бесчестие ждет вероломство. Злодей
Должен краснеть, помышляя о лжи; это преступление
Трусов».

 

5. Как правило, он самый осуждаемый и избегаемый из всех собеседников в обществе. — Те, у кого есть хоть какое-то самоуважение, избегают его. Благородные и добродетельные держатся в стороне от его компании. Его считают опасным человеком, обладающим смертоносным оружием, подверженным смертельной болезни. На него нельзя положиться ни в какое время и ни в чем. Даже его правдивость подозревается, если не дискредитируется вовсе; так что когда он действительно говорит правду, мало или совсем нет доверия к тому, что он говорит как истину. Аристотелю, когда его спросили, что человек выиграет от лжи, ответил: «Не быть поверенным, когда он скажет правду».

Поэт в диалоге с Пороком так представляет лжеца или ложь как величайшего демона на земле. Порок спрашивает Ложь:—

«И, тайная! что сделала ты,
Чтобы сравниться в своей надутой гордости со мной?
Я, чья карьера, сквозь опустошенный год,
Была отмечена отчаянием и агонией».

На что Ложь отвечает:—

«Что я сделала? Я сорвала одеяние
С беззащитной формы Младенца Истины,
И вокруг опустошенного земного шара
Безопасно пронесла ошеломляющее очарование:
Мои рабы-тираны к полу темницы
Приковали бесстрашную невинную,
И потоки оплодотворяющей крови
Текут из ужасной раны на ее груди,
Которую нанес этот безотказный кинжал....
Я боюсь этой крови! — довольно — этот день
Наш, хотя ее вечный луч
Должен сиять над нашей могилой.
И все же знай, гордый Порок, если бы я не дала
Тебе одеяние, которое украла с небес,
Твой образ уродства и страха
Никогда не получил бы здесь доступа».

 

Ввиду чудовищности этого греха, язык и чувства добрых людей таковы: «Я ненавижу и гнушаюсь ложью»; «Праведник ненавидит ложь»; «Остаток Израиля не будет делать неправды, не станет говорить лжи, и не найдется в устах их языка коварного». Они молятся против этого греха: «Удали от меня путь лжи»; «Удали от меня суету и ложь». Они не уважают тех, кто виновен в этом грехе. «Блажен человек, который Господа делает своим упованием и не обращается к гордым и к уклоняющимся ко лжи»; «Живущий коварством не будет жить в доме моем; говорящий ложь не останется пред глазами моими». Было бы хорошо, если бы все исповедующие христианство действовали согласно этому решению Псалмопевца и исключили всех лжецов из своего присутствия.

6. Он обычно характеризуется другими пороками, связанными с его ложью и порождаемыми ею. — Вырождение морального принципа, который может злоупотреблять доверчивостью человечества путем изобретения и утверждения того, что, как известно, не является правдой, способно на другие акты порока и безнравственности. Поэтому пророк Осия, говоря израильтянам о судах, которые должны прийти на них, объявляет, что «у Господа предмет спора с жителями сей земли, потому что нет ни истины, ни милосердия, ни Богопознания на земле. Клятва и обман, убийство, воровство и прелюбодейство крайне распространились, и кровопролитие следует за кровопролитием». Здесь мы видим выводок пороков, связанных с ложью. «Лживый язык, — говорит Соломон, — ненавидит уязвляемых им». Он не только уязвляет, но и ненавидит тех, кого уязвляет — ненавидит их под бременем бедствия, причиной которого он сам был. «Лжец, — говорит он снова, — слушает язык зловредный». Он прислушивается к лжи, к клевете, к проклятиям, к сквернословию и различным порокам, составляющим «зловредный язык».

7. Он часто пытается скрыть свои предыдущие грехи ложью и скрыть свою ложь последующими грехами. — Анания и Сапфира согрешили, утаив часть цены, а затем солгали, пытаясь скрыть это (Деяния v.). Каин согрешил, убив своего брата, а затем солгал, пытаясь скрыть это (Бытие iv. 9). Иаков поступил неправильно, представ перед своим отцом как Исав, и поддержал свою неправоту ложью. Братья Иосифа согрешили, поступив с ним недоброжелательно и продав его в руки измаильтян, а затем, чтобы скрыть дело, обманули своего отца ложью (Бытие xxxvii. 31, 32). Самсон совершил грех, отдав себя во власть Далилы, и искал избавления из ее рук, говоря ложь (Судьи xvi. 10).

И так лжец вынужден прибегать к дополнительному греху, защищая себя от своей лжи. Одна ложь порождает другую, чтобы поддержать ее. Иногда это вызывает клятву, богохульство, проклятие, лжесвидетельство и другие виды греха. Гиезий солгал Нееману относительно своего господина, а затем, чтобы оправдаться перед своим господином, он солгал во второй раз (4 Царств v. 22, 25). Петр также солгал, сказав, что не знает Иисуса, и чтобы поддержать себя в этом, когда его обнаружили, он проклинал и клялся, и таким образом удвоил свое преступление (Матфея xxvi. 72).

«Одну ложь, — говорит Оуэн, — нужно покрыть другой, иначе она скоро протечет». «Тот, кто говорит ложь, — замечает Поуп, — не осознает, какую великую задачу он берет на себя, ибо он будет вынужден выдумать двадцать других, чтобы поддержать ту одну». «Когда одна ложь становится долгом, — говорит Теккерей, — вы должны подделать другую, чтобы погасить старый акцепт; и так запас ваших лживых слов в обращении неизбежно умножается, и опасность разоблачения увеличивается с каждым днем».

Серьезного ума поражает то, как некоторые люди могут продолжать повторять ложь; и кто, опасаясь разоблачения, все же будет продолжать платить цену того, что они сказали, продолжая лгать дальше. Также унизительно для человечности замечать зачастую хитрость, тонкость, жалкие уловки, к которым прибегают, чтобы скрыть ложь, которая подвергается разоблачению.

«Это проклятие каждого злого дела —
Что, распространяясь, оно порождает зло».

 

8. Он почти неизменно обнаруживается в своем грехе. — «Уста правдивые, — говорит мудрец, — вечно пребывают, а лживый язык — только на мгновение» (Притчи xii. 19). Моральное правление Бога поддерживается истиной. Оно занято провозглашением и защитой истины. Тот, кто лжет, является нарушителем Его священных законов и подвергает себя ищущей и хватающей силе правосудия. Агенты Божьего правосудия многочисленны, и тем или иным способом бунтарь обязательно будет обнаружен и предан публичному разоблачению в своей преступности. Среди человечества существует всеобщая любовь к истине и ненависть ко лжи, и вера или подозрение во лжи сразу же ведет к использованию средств для ее обнаружения, чтобы узнать истину и разоблачить ложь. Истина, известная как истина, никогда не ставится под сомнение. Она остается нерушимой и вечной. Она стоит как предмет восхищения разумной вселенной. Но ложь преходяща в своей силе и царствовании и существует, пока она существует, как объект проклятия для всех разумных существ неба и земли.

9. Он не может остаться ненаказанным. — Он наказан в раскаянии и осуждении своей совести; в отвращении к нему в суждении каждого уважающего себя члена общества; в постоянном страхе, который он испытывает перед позорным разоблачением. Никто не может доверять ему. Против морального инстинкта человеческой природы — доверять лжецу. Дети не могут доверять своим родителям, когда знают, что они лгут. Даже узы родства, какими бы близкими они ни были, не могут создать взаимной уверенности перед лицом привычной лжи.

Верность в любой власти наказывает ложь. Дети наказываются родителями; слуги — своими господами. Лжец — такой вредный член общества, что почти единодушное чувство по отношению к нему — это осуждение.

Писание содержит самые страшные слова, выражающие возмездие, которое постигнет лжеца:—

«Я приду к вам для суда и буду быстрым свидетелем на лжесвидетелей, говорит Господь Саваоф». «Ты погубишь говорящих ложь; кровожадного и коварного гнушается Господь». «Что дать тебе и что прибавить тебе, язык лживый? Изощренные стрелы сильного, с углями дроковыми». «Лжесвидетель не останется ненаказанным, и кто говорит ложь, не спасется». «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь — в озере, горящем огнем и серою, это смерть вторая». «И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи». «А вне — псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду».

В иллюстрацию некоторых из предыдущих мнений я привожу следующее:—

Американский юрист говорит: «Поступая в колледж, я пообещал своей матери, которую любил так, как никогда не любил другого смертного, что, находясь там, я не буду пробовать опьяняющих напитков, не буду играть в карты или другие азартные игры, не буду занимать денег. И я никогда этого не делал, и никогда не делал с тех пор. Я прожил почти шестьдесят лет, но так и не научился отличать короля от валета в картах, или Хок от Бургундии среди вин, и я никогда не просил взаймы ни единого доллара. Спасибо моей матери! — любящей, заботливой, тревожащейся обо мне, но не чрезмерно заботливой и не чрезмерно тревожной. Как она могла быть такой, когда я был так слаб и невежественен в своей слабости, чувствуя себя сильным, потому что моя сила была не испытана, и такая жизнь, как человеческая жизнь, такие искушения, как те, что подстерегают молодых, были передо мной.

«Она не просила меня обещать не сквернословить. Она не стала бы обижать меня мыслью, что я могу сквернословить; и она была права. Я не мог. Как может кто-то так оскорблять Святого, Всеблагого, нашего Отца и лучшего друга? Она также не просила меня не лгать. Она думала, что я не могу лгать. Если бы она думала иначе, мое обещание имело бы для нее мало ценности. И я тоже думал, что не могу. Я презирал ложь как слабость, трусость, низость, концентрацию подлости. Я чувствовал себя достаточно сильным, достаточно мужественным, чтобы достичь своей цели без нее. Я не боялся отвечать за свои поступки. Почему я должен съеживаться перед своими товарищами за что-то, что я сделал? Лгать им, чтобы скрыть себя или свои поступки? Нет, я не хотел иметь проступков, которые нужно скрывать. Мой собственный характер, моя собственная жизнь значили для меня больше, чем уважение других. Я не хотел делать ничего, что стоило бы скрывать, или что я мог бы пожелать скрыть. Я думал, что не могу лгать, и я не мог лгать ради себя.

«В течение моего второго года обучения в колледже среди студентов было много карточных игр. Факультет пытался предотвратить это, но находил это трудным. Хотя я никогда не играл, мой сосед по комнате играл, и иногда другие играли с ним в нашей комнате, когда я присутствовал. Я нередко видел студентов за картами. Один из профессоров допросил меня по этому вопросу.

«— Вы когда-нибудь видели карточные игры среди студентов?»

«— Нет, сэр, — ответил я твердо, решив не выдавать своих товарищей. «Ложь чести!» — сказал я себе. Какое сочетание противоречий! С таким же успехом можно говорить о «честном воровстве!» «невинном грехе!»

«— Вы не знаете ни о каких карточных играх в здании колледжа, Браун?»

«— Да, сэр».

«— Мы можем верить вам, Браун».

«Я был готов провалиться сквозь землю. Ничто другое не могло поразить, ужалить меня так, как это. Такое доверие, а я так недостоин его. Все же я удержал правду.

«Но я вышел из комнаты профессора другим человеком, чем вошел в нее — виновным, униженным, несчастным. Это одно ложное слово испортило для меня все. Вся моя прошлая мужественность была омрачена им. Мое спокойствие покинуло меня, мое самоуважение исчезло. Я чувствовал себя неуверенно, небезопасно. Я стоял на лжи, дрожа, шатаясь. Как скоро я мог не провалиться? Я был прав, чувствуя себя в опасности. Лгать всегда небезопасно. Мои ноги скользили подо мной. Один из студентов проиграл в игре пособие за четверть и обратился к отцу за новым переводом, заявив о своей потере. Его отец подал жалобу на факультет колледжа, и было проведено расследование фактов. Деньги были поставлены и проиграны в моей комнате. Я присутствовал.

«— Браун был там? — спросил профессор.

«— Был».

«Глаза профессора остановились на мне. Где была моя честь тогда — моя мужественность? И где доверие, возложенное на меня? Сказал ли кто-нибудь: «Мы можем верить вам, Браун», после этого? Оправдал ли кто-нибудь мою ложь — говорил ли кто-нибудь о моей чести тогда? Ни один. Они говорили: «Мы не думали этого о тебе, Браун!» «Я не предполагал, что Браун будет лгать ради своей правой руки!»

«Этого было достаточно, чтобы убить меня. Но помощи не было. Я должен был нести свой грех и позор, как мог, и пытаться пережить это. Никто не доверял мне, как прежде. Никто не мог, ибо кто знал, не подведет ли моя честность снова? Я не мог доверять себе, пока не получил силу, а также прощение от Бога, и даже тогда, пока я много раз не был испытан и искушен, и не обнаружил, что Его сила достаточна для меня».

Бесси была маленькой девочкой, не очень взрослой. Однажды утром, когда она стояла перед зеркалом, прикрепляя большую розу к своей груди, ее мать позвала ее присмотреть за ребенком несколько минут. Теперь Бесси хотела как раз в это время пойти в сад поиграть, поэтому она пошла очень неохотно.

Ее мать велела ей сесть на свой маленький стульчик, осторожно положила ребенка ей на колени и вышла из комнаты. Красная роза мгновенно привлекла внимание малыша, и быстро, как мысль, пухлые маленькие пальчики схватили ее, и прежде чем Бесси успела сказать: «Что ты делаешь?», роза была раздавлена и рассыпана. Бесси была так рассержена, что ударила ребенка сильным ударом. Ребенок, как и все другие дети, закричал во весь голос. Мать, услышав шум, прибежала посмотреть, в чем дело. Бесси, чтобы спасти себя от наказания, сказала матери, что ее маленький брат Бен, который играл в комнате, ударил ребенка так сильно, как только мог.

Бен, хотя он и заявил о своей невиновности, получил наказание, которое Бесси так заслуженно заслужила. Бесси пошла в школу вскоре после этого, но она не чувствовала себя счастливой.

В ту ночь, когда она лежала в своей постели, она не могла заснуть, думая об ужасном проступке, который она совершила против своего брата и против Бога; и она решила в ту ночь рассказать своей матери на следующее утро. Когда наступило утро, однако, она чувствовала, как будто что-то удерживало ее; она не могла решиться признаться в грехе; он не казался таким большим, как накануне вечером. Это было не так уж много, в конце концов, говорило ее глупое сердце. День за днем проходил, Бесси чувствовала бремя все меньше и меньше, и она могла бы впасть в тот же грех снова, если бы представилось искушение, если бы не печальное событие. Однажды утром, когда она пришла домой из школы, она нашла Бена больным ужасной горловой болезнью. Он был таким все утро. Он продолжал становиться хуже, и на следующий вечер он умер.

Бедная Бесси! Казалось, что ее сердце разорвется. Добрые друзья пытались утешить ее. Они говорили ей, что он счастлив; что он ушел жить со Спасителем, который любил маленьких детей; и если она будет хорошей, она пойдет увидеть его, хотя он не может прийти снова к ней.

«О! — сказала девочка, — я плачу не потому, что он ушел на небеса, а потому, что я сказала ту ложь о нем; потому что он получил наказание, которое принадлежало мне».

Долгое время она отказывалась утешиться.

Прошло несколько лет. Бесси теперь взрослая женщина; но воспоминание об этой лжи все еще жалит ее душу до глубины души. Потребовалось меньше минуты, чтобы произнести ее, но многие годы не стерли печаль и позор, которые последовали за ней.

Мать сидела со своей младшей дочерью, живой девочкой пяти лет, наслаждаясь послеобеденной болтовней с несколькими друзьями, когда маленькая девочка, подруга дочери миссис П., прибежала в гостиную и закричала:—

«Где Джейн? У меня есть что-то для нее».

«Она вышла», — сказала мать.

«Что у тебя есть? Покажи мне», — с нетерпением воскликнула Ханна, любимица матери. «Я дам ей это».

Маленькая девочка вручила Ханне букет цветов, который она собрала для Джейн, и вернулась домой с верой, что ее доброта не была применена не по назначению. Она едва вышла из комнаты, когда Ханна, стоя у стула своей матери, разговаривая сама с собой, сказала достаточно громко, чтобы быть услышанной через всю комнату:—

«Я люблю цветы — она часто называет меня Джейн — она думает, что я Джейн — я собираюсь оставить этот букет».

Мать не сделала никаких возражений против монолога, и Ханна немедленно начала срывать лепестки с красивой розы с целью сделать розовую воду. Она не закончила свою задачу, когда Джейн вбежала в комнату и, увидев Ханну с цветами, воскликнула:—

«Я скоро получу букет. Салли Джонсон сказала, что принесет мне один сегодня днем».

«Но она не принесет», — сказала Ханна.

«Я пойду и посмотрю», — ответила Джейн, семеня, как она говорила, к входной двери.

«Сюда, Джейн, — сказала мать, — Салли принесла этот букет для тебя, но тебя не было, и она отдала его Ханне».

Слезы выступили на глазах Джейн. Она чувствовала, что ее обокрали, и она знала, что Ханне отдали предпочтение перед ней. Ханну поощряли в преднамеренной лжи и в обмане по отношению к ее сестре. Много раз с тех пор эта мать чувствовала себя обязанной наказывать свою дочь за увертки, и часто можно было слышать, как она говорила, что удивляется, где такой маленький ребенок научился такому количеству обмана.

Это небольшое дело в лучшем случае, могут сказать некоторые; но разве не

«Большие потоки из маленьких источников текут —
Высокие дубы из маленьких желудей растут?»

И разве «маленькие начала» обучения не закладывают фундамент характера мужчины или женщины?

Следующие строки являются торжественным предостережением против этого греха, сказанным тем, кто совершил его и подпал под его ужасное наказание:—

«Мой грех, Исмен, совершил все это зло;
И я умоляю тебя быть предупрежденным мною,
И не лги, если кто-нибудь спросит тебя,
Как ты поживаешь или который теперь час;
Будь уверен, что ты не лжешь, не делай оправданий
Для того, кто тебе ближе всего; никогда не позволяй
Самой назойливой лжи сорваться с твоего языка;
Ибо те, что наверху (которые являются целиком Истиной),
Заставят семя, которое ты посеял из лжи,
Принести несчастья в тысячекратном размере
На твою голову, как они сделали на мою».

 
 

XXIII.

ПРИДИРЧИВЫЙ.

«Судящий с суровостью каждое маленькое преступление». — Хейворд.

Он — судья, выносящий приговор людям и вещам без справедливости или милосердия. Благотворительные дела в Церкви или Государстве — это неудачи, если он не был видным участником их исполнения. Личные мотивы взвешиваются на весах и оказываются недостаточными. Мысли, прежде чем они выражены, даже видны и порицаются. Действия объявляются ложными и дефектными. Видимости судятся как реальности, а реальности как небытие. Прямые вещи видятся как кривые, а красивые как деформированные. Там, где более мудрые люди воспринимают порядок, силу, полезность, он воспринимает путаницу, слабость и бесполезность. Предприятие, которое сообщество одобряет и в котором сотрудничает, он сторонится и удовлетворяет свою несчастную склонность придирчивой критикой и неблагородным порицанием. Соседа, который не достигает его стандарта морального совершенства в характере и действиях, он объявляет слабым в принципах и правонарушителем в жизни. Того, кто не согласен с ним в его своеобразных взглядах на какую-то спорную доктрину христианской веры или принцип церковной дисциплины, он судит как немногим лучше еретика или язычника.

Кажется, инстинкт его природы — находить недостатки. Он не слушает проповедника, не читает книгу, не смотрит на произведение искусства без какого-либо выражения неодобрения. Бог, Провидение, Библия, Религия не избегают его острой и проницательной критики. Его восприятие настолько тонкое, а его вкус настолько изысканный, что точки неудачи, которые великодушный ум пропустил бы, он различает и говорит о них с неизменной верностью. Он в любое время предпочел бы потереться носом о чертополох, чем понюхать цветок.

«Мистер Смит — очень превосходный человек», — сказал однажды мой друг в разговоре с мистером Пеппером.

«Да, может быть, — сказал Пеппер безразличным тоном, — но, возможно, вы не знаете его так хорошо, как я».

«Какой благородный дар лорда Хилла городу Шентон, этот парк в тысячу акров!»

«Правда, это было так; но каковы были его мотивы в этом дарении? Разве он не ожидал получить больше, чем его стоимость, определенными способами, о которых мне не нужно упоминать?»

«Как печально, что семья Хобсон попала в такие обстоятельства».

«Это только суд над ними за грехи старика».

«Вы слышали, что молодой Дюма вступил в служение?»

«Да, и зачем? Только ради хлебов и рыб».

«Какое доброе Провидение, что оно так подходяще обеспечило вдову Бонсор и ее семью».

«Провидение, действительно! Не было ли это скорее благодеянием мистера Лорда и его друга Скуэнса?»

«Какая восхитительная картина в окне мистера Робинсона на Бонд-стрит. Это великолепная работа. Вы не находите?»

«Плохое небо — очень плохое! Холодное, как зима. Этот ствол дерева справа такой жесткий и формальный, как дорожный указатель. Он портит всю картину».

«Значит, вам она не нравится?»

«В ней есть несколько хороших моментов; но она полна ошибок».

«Преподобный мистер Бенсон из церкви на Куинс-роуд, по моему суждению, красноречивый и сильный проповедник. Вы не находите, мистер Пеппер?»

«Ну, раз вы спрашиваете меня так прямо, я готов сказать, что считаю его очень хорошим проповедником в целом. Но, знаете, он далек от совершенства. Я снова и снова замечал его ложную логику, его слабые метафоры и его нездоровые толкования. Все же он сносный, и вы можете пройти долгий путь, прежде чем услышите лучшего».

Так придирчивый встречает вас в каждой теме, которую вы вводите в разговор.

«Все кажется зараженным, что зараженный видит,
И все кажется желтым для желтушного глаза».

 

Если вы спросите причины его порицаний, он не сможет дать вам никаких, кроме одной, подобной следующей:—

«Я не люблю вас, доктор Фелл,
Причину почему я не могу сказать;
Но я не люблю вас, доктор Фелл».

 

«Ханжеская нетерпимость и придирчивая критика, — говорит Магун, — обычно являются продуктом тупых чувств и малодушной воли. Плутарх рассказывает нам об одном праздном и изнеженном этрурии, который находил недостатки в том, как Фемистокл вел недавнюю кампанию. «Что, — сказал герой в ответ, — у тебя тоже есть что сказать о войне, ты, который подобен рыбе, у которой есть меч, но нет сердца?» Всегда самый суровый цензор достоинств других — тот, кто имеет наименьшую ценность сам».

Далее он говорит: «Сандвичевы островитяне убили капитана Кука, но обожали его кости. Именно таким образом придирчивые относятся к достойным людям. Они сначала приносят их в жертву самым диким способом, а затем объявляют реликвии своих жертв священными. Сварливые члены церквей и других обществ будут ссориться с пастором или ведущим членом, пока не выживут его, и с раздражительным тоном будут жаловаться на его отсутствие, завистливо сравнивая его с преемником и делая изменение, которое они вызвали, поводом для еще более острой борьбы, просто чтобы потакать недремлющей злобе своего бесчувственного сердца. Злоба, с которой они заставили бы замолчать одного, зависть, с которой они торопят другого в уединение, и неумолимая горечь, под коррозией которой третий преждевременно сводится в могилу, доказывает, насколько неразборчивы их придирчивые комментарии и насколько идентична по отношению ко всем степеням заслуг их адская ненависть».

Поллок говорит о цензоре в следующих строках:—

«Критики — некоторые, но немногие, были достойными людьми; они заслужили славу, имевшую бессмертные корни; но большинство были слабы и подлы; и подобно облачному рою летних мух, с сердитым гудением и тонким жалом, осаждающих бока огромного животного, так и они жужжали вокруг прославленного мужа и охотно спустились бы вниз по потоку славы вместе с его бессмертной честью; но увы! Рука времени прогнала их: они были, поистине, простым племенем людей, знавших лишь одно искусство, которое учило их всегда говорить, что все, что было сделано, могло быть сделано лучше; и этим искусством, нетрудным для изучения, они ухитрялись жить; но порой и под пылью, которую они поднимали, скрывалось нечто стоящее: и тогда зависть пророчествовала и смеялась. О зависть! Спрячь свою грудь! Спрячь ее глубоко: тысяча змей с черными, ядовитыми пастями гнездятся там, шипят и питаются всем твоим сердцем!»

 

«То, как действуют циничные цензоры художественных и моральных достоинств, одинаково в любом месте и в любую эпоху. Во времена Поупа «франты» пытались «победить Беркли ухмылкой», и они охотно сделали бы то же самое сегодня. «Разве это не обычное дело, — воскликнул один известный музыкант, — что самый мелкий критик, рецензируя какое-либо произведение искусства, скажет: жаль то, жаль это — это следовало бы приукрасить, то опустить? Да, своей скрипучей скрипичной струной он проскрипит свои проклятые вариации. Но пусть он сядет и сочинит сам. Тогда он не увидит никаких улучшений в вариациях».

Порок, в котором виновен придирчивый собеседник, был определен как «смесь многих худших страстей: скрытой гордыни, которая обнаруживает сучок в глазу брата, но скрывает бревно в своем собственном; злобной зависти, которая, будучи уязвленной благородными талантами и превосходящим процветанием других, превращает их в объекты и пищу для своей злобы, если возможно, затмевая блеск, которому она слишком низка, чтобы подражать; притворной ненависти, которая распространяет в своем вечном бормотании раздражительный яд сердца; раболепной двуличности, которая елейно хвалит в лицо и чернит за спиной; бесстыдной легкомысленности, которая жертвует миром и репутацией отсутствующего, лишь бы придать варварские уколы шутливой беседе: все вместе образует совокупность, самую опустошительную на земле и наиболее близкую по характеру к злобе ада».

Придирчивый собеседник со всеми своими критическими замечаниями и порицаниями никогда не приносит никакой пользы, так как никто не обращает на него внимания, кроме тех, кто его не знает. Его критика не имеет влияния на мудрых и рассудительных. Хотя он может плыть против течения общего мнения, он никогда не сможет повернуть течение общего мнения так, чтобы оно двигалось вместе с ним. Хотя он может говорить вопреки другим, он не может убедить или заставить других говорить так, как он. Он может расходиться с ними в суждениях, но не может склонить их к согласию с собой; и это хорошо для общества. Поскольку он говорит без мудрости и милосердия, он говорит впустую, если не считать того, что он настраивает предвзято слабые и неосторожные умы и унижает самого себя в трезвом суждении разумных и вдумчивых людей.

«Вольтер сказал, что «характер француза состоит из тигра и обезьяны»; но даже такой состав может быть обращен на пользу, в то время как закоренелый любитель придирок нейтрализует, насколько это возможно, любую попытку других сделать добро. Выполнить любую задачу в точности по его вкусу было бы так же невозможно, как «написать портрет Протея или зафиксировать фигуру летучего воздуха». Отзываться благосклонно о ком-либо или о чем-либо — это черта великодушия, совершенно чуждая его натуре; по темпераменту и укоренившейся привычке он «должен быть жестоким, только чтобы быть добрым». Единственная польза, которую он приносит, достигается вопреки его намерениям; в своих попытках препятствовать восходящему таланту он укрепляет те силы, которые хотел бы уничтожить. Хейдон сказал: «Смотри свысока на гения, и он поднимется до гиганта — попытайся раздавить его, и он воспарит до бога».

В то время как придирчивый человек наиболее суров в суждении о других, он неизменно наиболее готов отразить любые нападки, сделанные на него самого; исходя из принципа, хорошо понятного в медицинских кругах, что самые слабые тела всегда наиболее чувствительны. Никто не будет так быстро и яростно возмущаться предполагаемой несправедливостью, как тот, кто больше всего привык причинять вред своим соратникам. Нередко с дураком так же опасно иметь дело, как и с мошенником, и он всегда более неисправим.

Какое несчастное состояние ума у придирчивого собеседника! Он всегда смотрит глазами ревности, зависти или злобы, чтобы высмотреть что-то для порицания; и что-то он обязательно высмотрит; истинно это или ложно, для него не имеет значения. Он действует в прямом противоречии с Божественным повелением: «Не судите, да не судимы будете». «Не судите по наружности, но судите судом праведным». Он подобен фарисеям древности, с двумя сумками, одной спереди, а другой позади себя. В ту, что спереди, он складывает недостатки других людей, а в ту, что позади, он время от времени, может быть, складывает свои собственные недостатки. Он лишен милосердия, которое покрывает множество грехов, которое есть совокупность совершенства, которое «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла; не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Это милосердие даже не отбросило своей мимолетной тени на душу цензора; и если бы тень или тело милосердия оказались в поле его зрения, он не разглядел бы ни того, ни другого из-за слепоты своего сердца.

Одно из прекраснейших выражений в мире находится в семнадцатой главе Притчей: «Кто покрывает проступок, тот ищет любви; а кто снова напоминает о нем, тот удаляет близкого друга». В каком восхитительном общении с Богом живет тот человек, который по привычке ищет любви! С тем же покровом, наброшенным на него с креста, с тем же актом амнистии, благодаря которому он надеется быть спасенным, самые непровоцируемые обиды и самые тяжкие прегрешения покрываются вечным забвением.

Напротив, придирчивый человек часто разлучает близких друзей, напоминая о деле и выкапывая забытые ссоры. Милосердие, которое является наиболее божественным, — это то, которое скрывает множество недостатков. Оно чисто само по себе и стремится содействовать миру и счастью всех. Если кто-то хочет быть благородным, он должен постоянно культивировать возвышенные принципы и великодушную любовь.

Какая польза от немилосердной критики и суждений, которые выносятся друг о друге? Становится ли кто-то лучше? Не приводят ли они скорее к взаимному дурному настроению и вражде? Кому нравится, когда его мотивы ставятся под сомнение? Кто может с кротостью вынести, когда его самого и его дела пропускают через горнило простого смертного, как будто этот смертный является Судьей вечных судеб? Давайте помнить, что мы все слабы, и как таковые должны проявлять друг к другу то милосердие, которое, как мы надеемся, Всевышний проявит к нам.

«О, кто мы такие, слабые создания, чтобы судить человека человеком? И что бы мы были, если бы Всемилостивый отмерил нам той же строгой мерой, какой грешник отмеряет грешнику».

 
 

XXIV.

ДОГМАТИК.

“I am Sir Oracle:

And when I ope my lips let no dog bark.”
 Shakespeare.
Этот собеседник — тот, кто сидит в компании как король, чьи слова — закон; или как бог, чьи сообщения божественны; или как судья, чьи решения неизменны. Однако есть один недостаток в его верховенстве — оно существует только в его собственном воображении. Он для самого себя — непогрешимый оракул, непогрешимый во всех вопросах теории и практики, о которых он рассуждает. Он окружил себя такими укреплениями силы, что атаковать его с целью добиться капитуляции по любым спорным вопросам — это все равно что пытаться разбить скалу птичьим пером или взять Гибралтар пушкой торгового судна. Он неуязвим во всем. Его слова, подобно молниям Юпитера, обрушиваются на вас с такой яростью, что ваш шанс на спасение такой же, как у мошки, брошенной в котел с горящим маслом. Геркулес, раздавливающий младенца в своих руках, — это трудная задача по сравнению с той легкостью, с которой этот собеседник-гигант хватает и раздавливает своего оппонента. В любом виде враждебности он встречает вас так, как Голиаф встретил Давида — с презрительными губами и словами пренебрежения — за то, что вы осмелились противостоять ему. Ваша логика слаба; или вы предвосхищаете ответ; или вы видите только одну сторону; или вам не хватает порядка мысли, широты взглядов, ясности восприятия; или вы недостаточно изучили философию, психологию или историю, чтобы судить об этом вопросе; или вы вообще неправы: вы должны быть таковы.

Таким образом, его осуждения обрушиваются без милосердия на вашу бедную душу; и увы вам, если у вас недостаточно умственной выносливости, независимости и стойкости, чтобы противостоять им. Если вы ягненок, вас разрывают на куски, как в пасти льва; если вы дрожите и робки, вас подавляют, как голубя в когтях орла. Он опаляет своей молнией и внушает трепет своим громом. Он сметает все на своем пути и стоит на поле как единственный обладатель. Он — «Сэр Правитель» всех мнений. Он — «Лорд Руководитель» всех мыслей; и иметь собственную мысль или мнение, противоречащее его, — это дерзость, на которую смотрят с самым суровым гневом.

Еще одна черта этого собеседника — у него нет ничего хорошего, что можно было бы сказать о ком-либо или о чем-либо, что принадлежит кому-либо. Он говорит о других в третьем лице так же, как он говорит с вами во втором лице. «Что вы думаете о таком-то?» — спрашиваете вы; это может быть самая высокопоставленная особа в государстве или церкви, в литературе или политике.

«О, он ограничен, или он эгоистичен; или он подл; или он тщеславен; или он ревнив; или он мелочен; или он ограничен в своем чтении; или он еще что-то, что делает его непригодным быть там, где он есть, или быть тем, кто он есть».

Никто ему не нравится; ничто ему не нравится. Все неправы; все не так. Если на ярком небе есть темное пятно, он обязательно его увидит; если на розе есть шип, он обязательно вонзит в него руку; если на одежде есть дыра, его палец инстинктивно найдет ее и сделает больше.

Я встречал этого собеседника в компании не раз и не два; и должен сказать, что моя беседа с ним была чем угодно, только не приятной или удовлетворительной. Каждый раз я думал, что его идиосинкразия усиливается, что он становится все более упрямым, своевольным и упорным. Я хотел бы, чтобы он мог увидеть себя так, как его видят другие. Но к этому он был слеп, как сова среди бела дня. Где тот бальзам, который дал бы ему эту способность зрения? Он видит себя так, как его видят другие! Можно ли сделать так, чтобы слепой видел, а глухой слышал? Тогда, может быть, это чудо свершится. В своем зеркале он не видит никого, кроме себя, и себя в полном совершенстве. Если он, случайно, когда-нибудь увидит другого, то это происходит таким образом, который лишь усиливает восприятие его собственных личных достоинств и укрепляет его сознание собственной важности и самодовольства.

«Как вы думаете, мистер Джонс, являются ли взгляды доктора Шарпа на естественное бессмертие души и будущее состояние нечестивых обоснованными разумом и Писанием?» — спросил мистер Мэнли.

«В них нет ни разума, ни Писания, — ответил мистер Джонс с догматическим акцентом. — Он зажат в тиски вашей «ортодоксии». Он ограничен в своих концепциях. Ему не хватает широты мысли. Его логика слаба. Ему не хватает истинной экзегезы Писания. Он не заглядывал в природу, чтобы уловить ее свободное вдохновение. Его аргументы слабы, как у младенца».

«Но не забываете ли вы об эрудиции доктора, недооцениваете ли его способности и упускаете ли из виду общее одобрение, с которым была встречена его работа?» — спросил мистер Мэнли.

«Забываю его эрудицию! — ответил Джонс с догматической усмешкой. — Как я могу забыть то, чего у него никогда не было, и недооценить способности, которыми он никогда не обладал? А что касается одобрения, с которым была встречена его книга, то мне до этого нет дела. Я думаю сам: я говорю сам за себя. Мне нет дела до мнения других. Я говорю, и когда я говорю, я имею в виду то, что говорю, что в аргументах доктора нет никакой силы».

«Да, но, мистер Джонс, все это лишь догматизм с вашей стороны, а не аргумент», — сказал мистер Мэнли спокойно и твердо.

«Вы обвиняете меня в догматизме, да? — взревел мистер Джонс. — Догматизм, право! Кто вы такой, чтобы быть таким смелым? И аргументов нет! Если я не аргументирую, то кто? Это наглость с вашей стороны — говорить такое в моем присутствии».

Мистер Мэнли счел разумным больше не говорить о книге доктора Шарпа. После короткой паузы мистер Джонс рассказал удивительную историю о двух людях в Южной Африке, на что мистер Мэнли заметил:—

«Это странная история, и в нее трудно поверить, мистер Джонс».

«Это так, верите вы в это или нет: я знаю, что это правда, и это так», — уверенно ответил мистер Джонс.

«Но ваш ipse dixit не делает это правдой».

«Мой ipse dixit, право! Разве я не читал это? Разве я не знаю это? Истинно это или ложно, я верю в это; и я удивляюсь вашей наглости ставить под сомнение все, что я говорю», — сказал Джонс несколько яростно.

«Не волнуйтесь, мистер Джонс».

«Волноваться! Разве недостаточно причин, чтобы меня волновать? Я сказал так, и этого должно было быть достаточно без ваших возражений».

Мистер Мэнли больше ничего не сказал по этому поводу, но через некоторое время заметил:—

«Принцип, который вы выдвинули, мистер Джонс, некоторое время назад, по геологии, кажется совершенно необоснованным и может быть принят только за то, чего он стоит».

«Необоснованным, право! Необоснованным! Вы утверждаете, что это необоснованно, да? Я хотел бы знать, какое право вы имеете говорить, что это необоснованно? Разве я не сказал, что это так? И вы намерены оскорбить меня, говоря, что это лишь необоснованно?» — взревел Джонс.

«Я вовсе не намерен оскорблять; но я не был готов принять это, так как это противоречит взглядам самых выдающихся геологов наших дней», — ответил мистер Мэнли довольно холодно.

«Что мне до этого? Мои взгляды — мои собственные. Я нашел их сам. Я считаю их священными. Мне нет дела до того, кому они противоречат. Я верю, что они верны. Я утверждаю их вам, и вы не должны их оспаривать».

Именно так догматик стоит на своей самоуверенности и дерзости, своем воображаемом превосходстве в знаниях и образовании. Он фактически игнорирует право всех остальных думать и знать. Он обрушивает осуждение на человека, который осмеливается противоречить ему. Он сам себе стандарт мудрости и воздвигает себя как стандарт для других людей. «К закону и свидетельству», как они воплощены в нем; и если нет соответствия им, то это потому, что в вас нет света.

Иногда догматик кажется верховным правителем в компании, частью которой он является. Но его власть не приобретена силой логики или убеждающей силой истины. Она присвоена или узурпирована. Может быть, некоторые слишком скромны, чтобы противоречить ему, или другие не обладают достаточным интеллектом, или другие не считают это стоящим своего времени, или другие обладают мудростью, чтобы увидеть его глупость, и отвечают ему соответственно. Следовательно, он может воображать себя победителем, когда никто не оспаривает с ним поле. Он может думать, что царит безраздельно в кругу, когда, на самом деле, он царит только над своими собственными мнениями, или, скорее, является рабом их деспотической власти.

Догматик далек от того, чтобы иметь влияние на мудрых и разумных. Среди робких и невежественных он может править с неоспоримой властью; но для людей разума и мысли он отталкивающ. Его держат на расстоянии как человека, чье «отсутствие лучше его присутствия». В наши дни свободной мысли и свободной речи кто согласится, чтобы его лишили права думать и говорить то, что он думает, тот, у кого нет ничего, кроме собственного диктаторского самомнения, чтобы показать в качестве своего авторитета, возможно, подкрепленного претенциозным влиянием, исходящим от подчиненной официальной должности, которую он занимает в церкви или государстве?

Даже когда догматик обладает тем уровнем интеллекта и положения, которые законно ставят его выше большинства компании, в которую он может попасть, его редко или никогда не приветствуют как приятного собеседника. Но когда он человек ниже среднего — педант — он невыносим.

Если бы потребовалось указать, каковы причины этого порока у такого собеседника, их можно было бы суммировать в двух словах — невежество и гордыня. Человек, который присваивает себе власть над мыслями и речью других людей, должен действительно обладать большой мерой этих качеств. Он должен оценивать свои способности по высшей стоимости, а способности других — по низшей. Он мудр в своем собственном представлении, а в других — глуп. Он занимает положение, которое было узурпировано благодаря его самомнению и с которого он должен быть немедленно смещен единогласным голосованием чистой мудрости и здравого интеллекта.

Коупер, говоря об этом собеседнике, описывает его так:—

«Где люди суждения крадутся и ищут свой путь, самоуверенные провозглашают без страха; их недостаток света и интеллекта восполняется искрами, которые абсурд высекает из гордыни. Не имея средств отличить правое от неправого, они всегда решительны, ясны и сильны; где другие трудятся с философской силой, их ловкая бессмыслица выбирает более короткий путь; бросает вам в голову убеждение целиком и достигает отдаленных выводов одним прыжком; их собственный дефект невидим для них, увиденный в другом, они сразу осуждают; и, хотя сами себя боготворят в каждом случае, ненавидят свое собственное подобие в лице брата. Причина ясна и не подлежит отрицанию: гордые всегда больше всего раздражаются гордыней; мало соревнований, которые не порождают злобу, и те больше всего, где ни у кого нет права».

 
 

XXV.

АЛЬТИЛОКВЕНТ.

“With words of learned length and thundering sound.”
 Goldsmith.
Это собеседник, который не довольствуется тем, чтобы говорить словами простыми и ясными, как учит и требует здравый смысл. Он говорит так, как будто ученость и величие в разговоре состоят из красивых слов, нанизанных, как бусины на нитку. Вы бы сделали вывод, слушая его, что он перерыл Джонсона, чтобы найти самые красивые и возвышенные слова для выражения своих идей, насколько они у него есть. Регионы, в которых движутся обычные смертные, слишком приземленны для него; поэтому он поднимается ввысь в полетах крылатых фраз, заставляя тех, кто слушает внизу, гадать, куда он направляется, пока он не исчезнет в облаках, за пределами их взора. В другое время он говорит с таким высокопарным красноречием, что заставляет слушателей открывать глаза и рты в пустых и многочисленных междометиях! «Как возвышенно! Как грандиозно! Как необычайно красноречиво! Разве это не было великолепно?»

Я приведу читателю несколько иллюстраций этого собеседника, собранных из различных источников.

«Это было мастерское исполнение», — сказал мистер Баллун своему другу мистеру Гимблетту, когда они вышли из церкви в одно воскресное утро, когда преподобный мистер Герман проповедовал об «Отношении Бесконечного к Невозможному».

«Да, — ответил мистер Гимблетт, — я полагаю, это было очень тонко; но гораздо выше моего понимания. Признаюсь, я один из тех овец, которые смотрели вверх и не были накормлены».

«Это потому, что у вас нет метафизического ума, — сказал мистер Баллун, глядя на своего друга с жалостью; — у вас есть определенная способность ума, но я подозреваю, что у вас нет логического охвата, необходимого для понимания такой проповеди, как эта».

«Боюсь, что нет», — сказал мистер Гимблетт.

«Я скажу вам, в чем дело, — продолжал мистер Баллун, — у мистера Германа есть голова. Он интеллектуальный гигант, я едва ли знаю, больше ли он как субъективный проповедник или в светящейся объективности своего argumentum ad hominem. Как поучительный мыслитель он тоже совершенно велик. С какой синтетической силой он опроверг теорию гомоиусиан. Я говорю вам, гомоиусианство будет ничем после этого».

«По правде говоря, — сказал мистер Гимблетт, — я уснул на этом длинном слове и не проснулся, пока он не перешел к Теодицее».

«А, да, — сказал мистер Баллун, — это было великолепное проявление рационалистической словесной живописи. Я был полностью унесен, когда в своем великолепном, возвышенном и содержательном стиле он взглянул аналогически на антропологическое». Но в этот момент мистер Баллун взмыл в воздух и оставил мистера Гимблетта стоять с удивленным взором, гадающего, куда он делся.

Во время первой прокладки Атлантического телеграфа один проповедник счел уместным использовать его как иллюстрацию связи между небом и землей, а именно: «Когда серная кислота подлинного сокрушения разъедает загрязняющий цинк врожденного вырождения и фактической греховности, и пылкая электрическая сила молитвенной вечности восходит к обители Вечного Всевышнего, вы можете рассчитывать на безотказную и немедленную отправку со всей магнитной быстротой».

Один американский альтилоквент однажды говорил о свободе, когда сказал: «Белоснежная свобода сидит на своих розовых облаках над нами; Гений нашей страны, стоя на своем троне гор, велит своему орлиному знаменосцу совершать свой спиральный путь прямо в гордый глаз солнца; в то время как Гений христианства, окруженный десятью тысячами херувимов и серафимов, движет панораму молочных облаков над нами и парит в бессмертном аромате — самом аромате Эдема через всю атмосферу».

Альтилоквент однажды собирался в путешествие в деревню. Он был довольно нервного склада, так как имел два или три несчастных случая в путешествиях. Перед тем как сесть в наемный экипаж, он спросил кучера: «Можете ли вы, мой друг, провести это четвероногое по шоссе, не нарушая равновесия транспортного средства?» Путешествие было совершено без нарушения «равновесия транспортного средства», и когда он достиг гостиницы, где лошадь должна была ночевать, он сказал конюху: «Мальчик, извлеки это четвероногое из транспортного средства, поставь его в стойло, выдели ему адекватный запас питательного корма, и когда заря утра снова озарит восточный горизонт, я вознагражу тебя денежной компенсацией за твое любезное гостеприимство».

Однажды один из этого класса собеседников обедал в деревенском фермерском доме, где среди других овощей на столе была капуста. После того как он закончил первую порцию, хозяйка спросила его, не возьмет ли он еще немного, на что он сказал: «Ни в коем случае, мадам. Гастрономическое насыщение увещевает меня, что я достиг предела кулинарного проглатывания, совместимого с кодексом Эскулапа».

Фотограф однажды, описывая свой способ получения снимков, сказал: «Затем мы заменяем пластину в щите, вынимаем ее из камеры и несем обратно в теневое царство, где Коцит течет в черном нитрате серебра, а Ахерон застаивается в луже гипосульфита, и невидимые призраки, толпами спускающиеся из мира дня, пересекают Стикс растворенного сульфата железа и предстают перед Радамантом того мрачного Аида».

Один доктор однажды, беседуя о романтических пейзажах Уэстморленда, сказал: «В этом великолепном графстве вы видите апофеоз природы и аподейкнеусис теопратической Всемогущественности».

Мистер Пакстон Худ рассказывает о священнике, который описал слезу «как ту малую частицу водной жидкости, стекающую из зрительного органа по чертам лица, знаменующую горе». О другом, который говорил о «глубоком интуитивном взгляде души, проникающем за поверхность поверхностного феноменального к отдаленным тайникам абсолютной сущности или бытия; таким образом предвосхищая свое бессмертие в своих предкогнитивных восприятиях». О другом, выдающемся человеке, главе колледжа для священников, который, повторяя хорошо известный отрывок из Писания: ««Верующий в Меня, как сказано в Писании, из его...» — здесь он сделал паузу и, наконец, сказал: «Ну, из его вентрикулума потечет «живая вода»!»

Один альтилоквент перевел «Хлеб наш насущный дай нам на сей день» следующим образом: «Даруй нам в течение осевого вращения этой земной сферы наше дневное пропитание». А другой, вместо того чтобы сказать «Иисус прослезился», сказал: «И Иисус, Спаситель мира, разразился потоком слез»; услышав это, доктор Джонсон, как говорят, воскликнул с отвращением: «Щенок, щенок!»

Священник однажды, выступая в присутствии нескольких друзей, собравшихся с целью продвижения интересов определенной Христианской ассоциации молодых людей, выразился следующим образом: «Когда я думаю об этой организации с ее сложными силами, она напоминает мне какой-то грандиозный механизм, который будет прясть электрические ленты грандиозной мысли и чувства, освещая перспективу вечности блеском сияния и смешивая мистическое чело вечных веков с тиарой никогда не умирающей красоты, в то время как для тех, кто попрал истину Христа, она будет прясть из своей ужасной формы путы вечных погребальных лент, все темнее и темнее, пока не погрузятся в самую низкую бездну судьбы».

Врач, находясь в комнате пациента, говоря о нем с хирургом, сказал: «Вы должны флеботомировать старого джентльмена завтра».

Старый джентльмен, который подслушал, немедленно воскликнул в испуге: «Я никогда не потерплю этого».

«Сэр, не пугайтесь, — ответил хирург, — он только отдает приказы мне пустить вам кровь».

«О, что касается кровопускания, — ответил пациент, — это не имеет значения; но что касается другого, я скорее умру, чем вынесу это».

Я читал об одном ирландце, который, говоря о доме, который он должен был сдать, сказал: «Он свободен от непрозрачности, мрачности, дымности и неприятности, или полупрозрачности. Короче говоря, его диафанейность, даже в сумерках, делает его маяком, и без похвалы, за его сцепление и приятность, это самое восхитительное жилище; и кто бы ни жил в нем, обнаружит, что соседи не имеют той свирепости и бесчеловечности, суровости, колючести, гнилости, драчливости, ни мимолетности, наблюдаемых в других частях города. Их близость и кровное родство вызывают радость и скромность, благодаря чему и аромату места они примечательны долголетием».

Альтилоквенты нередко встречаются среди класса молодых людей, которые думают, что они должны говорить в манере, соответствующей их одежде и внешнему виду — изысканной и чопорной. Парикмахер — это «тонзорный художник», а место, где он работает, — «студия парикмахерского искусства»; учитель плавания — «профессор натации», а тот, кто плавает, «нататирует в нататориуме»; обычный продавец моллюсков — «продавец великолепных двустворчатых»; школьный учитель — «прецептор» или «директор образовательного института»; сапожник — «сын Криспина»; печатники — «практики типографского искусства»; часовня — «святилище», церковь — «храм», дом — «дворец» или «учреждение», конюшни и свинарники — «четвероногие здания и свиные жилища».

Одна из этого класса, молодая леди в школе, считая, что слово «есть» слишком вульгарно для утонченных ушей, как говорят, заменила его следующим: «Вводить питательный пабулум в зубчатое отверстие под носовым выступом, который, будучи пережеванным, совершает путешествие через хрящевые полости гортани и, наконец, поселяется в резервуаре для перевариваемых частиц».

«Невозможно, — говорит недавний писатель, — не сожалеть о такой пагубной склонности к высокопарному языку, потому что все классы общества предаются ему в той или иной степени; и потому что, как мы уже сказали, это происходит в каждом случае от умственных недостатков и моральных дефектов, от неискренности и притворства, и от женственной склонности тратить в разговоре энергию, которую мы должны были бы направить на дела и применить к жизни и поведению. Без субстрата искренности ни один человек не может говорить прямо, но сбивается в своего рода фразеологию, которая имеет такое же отношение к элегантному языку, какое штокроза имеет к розе».

Альтилоквентного собеседника можно назвать «любителем слов», ищущим все красивые слова, которые можно обнаружить, а затем складывающим их вместе в стиле мозаичного покрытия или порядке искусственных цветов, делая что-то, что должно считаться «красивым», или «очаровательным», или «глубоким».

«Разве это не было прекрасно?» — спросила мисс Бантинг мистера Крампа, услышав одного из таких собеседников. «Вы когда-нибудь слышали что-то подобное?»

«Нет, не слышал, — ответил мистер Крамп, — и не желаю слышать ничего подобного снова. Слишком похоже на витиеватого каллиграфа, мисс Бантинг, который делает больше из своих завитушек, чем из своего смысла, и которые привлекают читателя больше, чем его сообщение».

«Но разве он не был очень глубоким, мистер Крамп?»

«Нет, мисс Бантинг, он не был глубоким. Вы напоминаете мне случай некоторое время назад, когда я читал книгу альтилоквентного стиля. Мой друг спросил: «Разве это не глубоко?» Я ответил: «Не глубоко, а мутно». Мутное часто кажется глубоким и может обмануть; но оно мелкое, такое же мелкое, как журчащий ручей, такое же мелкое, как красота розы или человеческого лица. Иногда вы можете подумать, что у вас есть жемчужина; но это только капля росы, в которую случайно попал луч света. Такой вид разговора, где бы он ни был, похож только на северное сияние или на растворяющиеся виды, которые на мгновение радуют. Но вы знаете, мисс Бантинг, именно свет солнца создает день, и именно существенная пища питает и укрепляет».

«Воздушные шары — очень хорошие вещи для подъема в воздух и парения над головами людей; но они бесполезны для практического использования в волнующей и необходимой деятельности жизни. Безделушки — красивые вещи, чтобы вызвать удивление детей и невежественных зевак; но рассудительные проходят мимо них с косым взглядом и небрежным поведением. Стол, хорошо накрытый красиво выглядящими искусственными цветами и яствами, может быть приятен для глаз, но кто может утолить свой голод и жажду ими? Так обстоит дело с вашими альтилоквентными собеседниками, мисс Бантинг. Они дают вам, как правило, только мишуру, лак, поверхностное, которое исчезает в тонкое ничто под вашим анализом мысли или вашим отражением интеллектуального света».

 
 

XXVI.

ДВУЯЗЫЧНЫЙ.

“Think’st thou there are no serpents in the world

But those who slide along the glassy sod,

And sting the luckless foot that presses them?

There are who in the path of social life

Do bask their spotted skins in fortune’s sun,

And sting the soul.”
 Joanna Baillie.
Он так называется, потому что носит два языка в одном — один для вашего присутствия и один для вашего отсутствия; один сладкий, как мед, другой горький, как желчь; один, которым он смазывает вас, другой, которым он жалит вас. В разговоре с вами он любезен и обходителен; но в разговоре о вас он клевещет или злословит. Вчера вечером, когда он был за вашим гостеприимным столом, он был комплиментарен и дружелюбен; на следующий вечер, за гостеприимным столом вашего соседа, в ваше отсутствие, у него не нашлось ни одного доброго слова о вас.

Такова универсальность его натуры, что его называют множеством имен. Иногда его называют «Двуликим», потому что у него два лица, соответствующие его двум языкам. Иногда его называют «Злословящим за спиной», потому что если он когда-нибудь кого-то кусает, то это за спиной, где, как он думает, его не видят; и так скоро он скрывается из виду, что вы можете узнать, кто вас укусил, только от какого-нибудь честного друга, который видел, как он это сделал, и немедленно спрятался под покровом, который он всегда носит с собой для таких случаев. Иногда его называют «Подхалимом», потому что у него нет мужества откровенно сказать вам в лицо то, что он думает, но он тайком пробирается среди других людей, чтобы сказать это, чтобы избежать вашего внимания и в то же время сохранить ваше доверие к нему как к личному другу. Иногда его называют «Змеей в траве», потому что он прячется в тенистых местах, ожидая возможности ужалить, не зная, как или кем это было сделано. В конце концов, его назвали «Лицемером», который приходит к вам в «овечьей шкуре», но на самом деле является «хищным волком».

«Его любовь — похоть, его дружба — сплошной обман, его улыбки — лицемерие, его слова — ложь».

Он приветствует вас рукопожатием у своей двери и говорит мягкими льстивыми словами: «Как я рад вас видеть, мистер Джонсон! Прошу, проходите»; и пока вы кладете шляпу, перчатки и зонтик на стол в прихожей, он шепчет кому-то в гостиной: «Этот Джонсон только что пришел, и я уверен, что не хочу его видеть».

Миссис Стаббс сообщает мужу по возвращении домой вечером, что она встретила миссис Ноббс на улице и пригласила ее выпить с ними дружескую чашку чая завтра, а затем добавляет с акцентом: «но я очень надеюсь, что она не придет!»

Молодой джентльмен сделал комплимент мисс Стоко на днях в компании по поводу ее «изысканного прикосновения к пианино» и «соловьиных тонов ее голоса в пении»; но когда он шел домой с вечеринки с мисс Нэнс, он сказал ей (конечно, в отсутствие мисс Стоко), что «мисс Стоко, после всего, что сказано в ее похвалу, не более чем обычная пианистка и певица».

«Это была самая превосходная проповедь, которую вы дали нам сегодня утром», — сказал мистер Кларк преподобному Т. Россу, когда тот обедал с ним у него дома. «Надеюсь, пройдет немного времени, прежде чем вы снова посетите нас».

«Я благодарен за ваш комплимент», — ответил мистер Росс.

День или два спустя слышали, как мистер Кларк сказал, что он никогда не слушал такой «скучной проповеди, и он надеялся, что пройдет много времени, прежде чем преподобный джентльмен снова появится на их кафедре».

«Какие милые маленькие херувимы ваши близнецы», — сказала миссис Хортон миссис Шенстоун на дневном собрании дам у нее дома. «Я действительно гордилась бы ими, если бы они были моими: такие прекрасные глаза, такие розовые щеки, такие красивые волосы, и притом такие милые выражения лица! И потом, как со вкусом они одеты! Дорогие милашки! идите и поцелуйте меня».

Миссис Шенстоун улыбнулась в ответ; и вскоре после этого удалилась из комнаты, когда два «маленьких херувима» подошли к своей невероятной поклоннице с целью подружиться и запечатлеть на ней желанный поцелуй. Она мгновенно отстранила их от себя, сказав миссис Тиг, которая сидела рядом с ней: «Какая это напасть — эти маленькие существа, наступающие на мое платье и навязывающие мне свое присутствие вот так. Я очень хочу, чтобы миссис Шенстоун забрала их из комнаты с собой».

«Я глубоко опечален, узнав, — сказал фермер Ширли однажды своему соседу, фермеру Стауту, — что ваши обстоятельства таковы, каковы они есть. Теперь, если вы думаете, что я могу помочь вам каким-либо образом, не стесняйтесь обращаться ко мне. Вы всегда найдете во мне друга».

В тот же день слышали, как этот же фермер Ширли сказал в компании фермеров в «Голове Королевы», что Стаут сам навлек на себя все свои трудности, и он ни капли не жалеет его. На следующий день Стаут воспользовался «великой добротой», предложенной ему Ширли, и послал просить взаймы фунт, чтобы оплатить счет пекаря, чтобы сохранить «хлеб насущный» в доме для своей семьи; когда Ширли отправил ему ответ, что у него «нет фунтов, чтобы одалживать кому-либо, тем более тому, кто своим собственным расточительством довел себя до таких тяжелых обстоятельств».

Этот двуязычный собеседник нередко встречается на публичных собраниях. Особенно его слышно при «вынесении благодарностей» и «произнесении тостов». Елейные похвалы и восторженные панегирики изливаются им в богатом изобилии, которые, как только собрания заканчиваются, съедаются снова тем же человеком, но, конечно, в отсутствие его горячо обожаемых богов.

Было бы нетрудно продолжить примеры, иллюстрирующие эти двуязычные упражнения. Они почти так же универсальны, как многообразные фазы общества. Они встречаются на улице, в магазине, в семье, в церкви, в суде, во дворце и коттедже, среди богатых и бедных.

Аддисон, описывая этот порок в разговоре в свои времена, приводит письмо, которое, по его словам, было написано в правление короля Карла Второго «послом Бантама своему королевскому господину вскоре после его прибытия в Англию». Ниже приводится копия, которая покажет, как в те дни говорили двуязычные и как писатель, чужестранец в этой стране, был впечатлен этим.

«Господин, — люди, среди которых я сейчас нахожусь, имеют языки, более далекие от их сердец, чем от Лондона до Бантама, и ты знаешь, что жители одного из этих мест не знают, что делается в другом. Они называют тебя и твоих подданных варварами, потому что мы говорим то, что думаем, и считают себя цивилизованным народом, потому что они говорят одно, а имеют в виду другое; правду они называют варварством, а ложь — вежливостью. При моей первой высадке один, посланный королем этого места, чтобы встретить меня, сказал мне, что он крайне сожалеет о шторме, с которым я столкнулся прямо перед моим прибытием. Я был обеспокоен, слыша, как он скорбит и терзается из-за меня; но менее чем через четверть часа он улыбнулся и был так же весел, как если бы ничего не случилось. Другой, который пришел с ним, сказал мне через моего переводчика, что он был бы рад оказать мне любую услугу, которая была в его силах; на что я попросил его нести один из моих баулов для меня; но вместо того, чтобы служить мне согласно своему обещанию, он рассмеялся и велел другому сделать это. Я жил первую неделю в доме того, кто просил меня считать себя как дома и считать его дом своим собственным. Соответственно, на следующее утро я начал сносить одну из стен его дома, чтобы впустить свежий воздух, и упаковал некоторые из домашних вещей, которые я намеревался преподнести тебе в подарок; но лживый негодяй, как только увидел, что я принимаюсь за работу, прислал мне сказать, чтобы я прекратил, ибо он не потерпит таких дел в своем доме. Я недолго пробыл в этой нации, прежде чем мне сказал один, для которого я просил определенную услугу у главного из слуг короля, которых здесь называют лорд-казначей, что я навеки обязал его. Я был так удивлен его благодарностью, что не мог удержаться от слов: «Какая услуга может быть оказана одним человеком другому, которая может обязать его навеки?» Однако я только попросил его в качестве награды, чтобы он одолжил мне свою старшую дочь на время моего пребывания в этой стране; но я быстро обнаружил, что он был таким же вероломным, как и остальные его соотечественники.

«При моем первом посещении двора один из великих людей почти смутил меня, прося десять тысяч прощений за то, что я случайно наступил на мой палец ноги. Они называют этот вид лжи комплиментом; ибо когда они вежливы с великим человеком, они говорят ему неправду, за которую ты приказал бы любому из своих государственных чиновников получить сто ударов по ноге. Я не знаю, как я буду вести переговоры с этим народом, так как им так мало веры. Когда я иду к писцу короля, мне обычно говорят, что его нет дома, хотя, возможно, я видел, как он вошел в свой дом почти в тот же момент до этого. Ты бы подумал, что вся нация — врачи, ибо первый вопрос, который они всегда задают мне, — как я поживаю; мне задают этот вопрос более ста раз в день; более того, они не только так любопытны к моему здоровью, но и желают его в более торжественной манере, с полным стаканом в руках, каждый раз, когда я сижу с ними за столом, хотя в то же время они убеждали бы меня пить их напитки в таких количествах, которые, как я обнаружил по опыту, сделают меня больным.

«Они часто притворяются, что молятся и за твое здоровье таким же образом; но у меня больше оснований ожидать его от доброты твоего телосложения, чем от искренности их пожеланий. Пусть твой раб спасется в безопасности от этой двуязычной расы людей и доживет до того, чтобы снова лечь к твоим ногам в королевском городе Бантам».

Эта двуязычность, о которой мы говорили, является чем угодно, только не похвальной для эпохи, которая претендует на такое высокое состояние цивилизации, не говоря уже о христианстве. Это показывает позолоченное или поверхностное состояние вещей, которое не может не закончиться катастрофическими и неисправимыми последствиями.

Придирчивые и модные люди могут назвать искреннего оратора грубияном и избегать его. Он может стать изгоем в их обществе, но, в конечном счете, его честность и прямота прослужат дольше и окажутся надежнее, чем их притворство и фальшь. Его «нет, нет» и «да, да» переживут и затмят их двуличные увертки и лесть. Лучше быть грубияном — если вы знаете, что он таков, — чем волком в овечьей шкуре. Прямолинейный друг ценнее лицемерного подхалима.

«Как чертополох растит мягкий пух, чтобы скрыть свои колючки, пока они не вырастут, а затем являет себя и рвет все, что осмелится подойти близко, так и гладкий негодяй совершает большие злодеяния, чем тот, кто праздно бранится и угрожает; и все зло, которое он замышляет, он, подобно гремучей змее, скрывает до поры».

 

Архиепископ Тиллотсон, рассуждая об этом предмете в свое время, говорит: «Старая английская простота и искренность, то благородное целомудрие натуры и честность нрава, которые всегда свидетельствуют о подлинном величии ума и обычно сопровождаются неустрашимым мужеством и решимостью, в значительной степени утрачены среди нас».

«Трудно сказать, что должно вызывать больше — наше презрение или жалость, — когда слышишь, какие торжественные выражения уважения и любезности произносятся людьми почти без всякого повода; какую великую честь и почтение они выказывают тому, кого, возможно, никогда прежде не видели; и как внезапно они всецело посвящают себя его службе и интересам без всякой причины; как бесконечно и вечно обязаны ему без всякого блага; и как чрезвычайно они будут беспокоиться о нем, да и сокрушаться тоже, без всякой причины. Я знаю, в оправдание этого пустого рода разговоров говорят, что в комплиментах нет вреда, нет настоящего обмана, и дело обстоит вполне сносно, пока мы понимаем друг друга; слова подобны деньгам, и когда их текущая стоимость общеизвестна, никто ими не обманут. Это было бы что-то, если бы такие слова вообще что-то значили; но при подведении итогов они оказываются лишь нулями. Однако справедливо жаловаться на то, что искренность и простота вышли из моды, что наш язык скатывается ко лжи; что люди почти полностью извратили использование речи, сделав слова ничего не значащими; что большая часть общения человечества — это не что иное, как торговля притворством».

«Если видимость чего-либо полезна, то я уверен, что искренность лучше: ибо зачем человеку притворяться или казаться тем, чем он не является, если не потому, что он считает хорошим обладать таким качеством, которое он изображает? Но лучший в мире способ казаться чем-либо — это действительно быть тем, кем он хочет казаться. Кроме того, зачастую столь же хлопотно поддерживать видимость хорошего качества, как и обладать им; а если у человека его нет, то десять против одного, что его разоблачат в отсутствии этого качества; и тогда все его старания и труд казаться обладающим им пропадают даром».

 
 

XXVII.

СОМНЕВАЮЩИЙСЯ.

“Man, on the dubious waves of error tossed,

His ship half-foundered, and his compass lost,

Sees, far as human optics may command,

A sleeping fog, and fancies it dry land:

Spreads all his canvas, every sinew plies;

Pants for ’t, aims at it, enters it, and dies!”
 Cowper.
Это собеседник противоположного склада, нежели догматик. Один знает и утверждает с императивной уверенностью, другой — с детской робостью и нерешительностью. «Это так, иначе быть не может, и вы должны в это верить» — таков диктаторский дух догматика. «Может быть, это так, я не уверен, я не могу ручаться за его правдивость: на самом деле, я скорее склонен сомневаться в этом, но я не стал бы ни отрицать, ни утверждать, или сказать хоть слово, чтобы склонить вас в ту или иную сторону» — таков дух Сомневающегося. Он — осциллятор, маятник, морская волна, флюгер. У него нет определенного места жительства во всей области знаний, где он мог бы с постоянством утвердить подошвы своих ног. Он ничего не видит, не слышит, не обоняет, не пробует на вкус и не чувствует с уверенностью, а потому не знает ничего своими чувствами, кроме того, что окутано облаками сомнения. Он упорно остерегается высказывать какое-либо мнение, историю или слух, чтобы не подвергнуть себя опасениям. Собственное существование — это факт, о котором он говорит с осторожностью. Его сознание может быть реальностью, о которой он может сказать слово. Что касается его души, он не любит говорить об этом с какой-либо уверенностью. Бытие Бога — это доктрина в облаках, и он не может утверждать это с уверенностью. Возможно, существуют такие места, как Китай, Индия, Африка и т. д.; но так как он никогда их не видел, он не смеет полностью довериться их существованию. Все, что он видел, и все, чего он не видел, кажется, стоит на одной почве в отношении упражнения его веры. Вещи мирские и религиозные, простые и глубокие, ясные и таинственные, практические и теоретические, человеческие и божественные, личные и относительные, настоящие и будущие, близкие и далекие — все, кажется, теснятся вокруг него с туманным видом, и у него нет определенных или точных знаний о них, о которых можно было бы говорить. Все вещи, которые он когда-либо читал или слышал, он, кажется, забыл или держит их в смутном и неопределенном владении. В нем нет ничего, на что можно было бы положиться, кроме сомнений, страхов и «может быть». Он живет, движется и существует в неопределенностях. Он не утверждает положительно, черное или белое у него лицо, длинный или короткий нос, свой он или чужой. Он «догадывается», что дважды два — четыре, а четыре и три — не восемь. Он «догадывается», что синий — не красный, а зеленый — ни синий, ни красный. Он «догадывается», что земля шарообразна, но не хотел бы утверждать, что она не плоская. Он «догадывается», что солнце дает свет днем, а луна — ночью; но что касается утверждения того или другого, он не хотел бы связывать себя такой определенностью. Его речь полна «надежд», «предположений», «может быть», «уверенностей», «догадок» и тому подобных выражений. Он, безусловно, сомнительный человек, с которым стоит иметь дело в разговоре. Я не говорю, что он опасен. Отнюдь, ибо у него недостаточно уверенности в вашей фактической материальности, чтобы совершить нападение на вашу особу; и у него нет достаточных достоверных знаний, чтобы спорить с вашими мнениями, так что нет нужды в опасениях ни по ментальному, ни по физическому вопросу. Трудно получить от него какую-либо информацию, ибо кому нравится добавлять к своему багажу знаний то, что окутано сомнениями и чему собеседник не хочет дать печать своего утверждения? Конечно, некоторые знания должны приниматься и передаваться проблематично. Такие мы готовы принять в их законном качестве. Но наш сомневающийся собеседник, кажется, разрушает все различия и отличия и относит все знания к вероятной или сомнительной категории, а следовательно, у него нет ничего, кроме сомнительной информации, которая в действительности не является информацией. Поэтому вступать в разговор с Сомневающимся — это не приносит никакой реальной пользы интеллекту или вере. Это изматывает, сбивает с толку, раздражает человека, который обладает верой в определенность вещей. Для него это потеря времени и слова, произнесенные в суете. Он удаляется со сцены с неудовлетворением и отвращением. Он жалеет человека, который ничего не знает, чей интеллект вращается во всеобщей туманности, а чья душа погрязла в трясине необузданного скептицизма.

Купер воздает должное этому собеседнику в следующих строках:—

«Сомневающийся — такой щепетильный добрый человек — Да, вы можете поймать его на ошибке, если сможете: Он не стал бы безапелляционным тоном утверждать, что нос на его лице — его собственный; С восхитительно медленной нерешительностью он смиренно надеется — предполагает — что это может быть так. Его показания, если бы его призвали по закону присягнуть в каком-либо злодеянии, которое он видел, из-за отсутствия яркости и четкости, повесили бы честного человека и спасли вора. Из-за постоянного страха оскорбить истину он держит всех своих слушателей в напряжении; Знает то, что знает, как будто не знает этого; То, что помнит, кажется, забыл; Его единственное мнение, что бы ни случилось, сводится в конце концов к тому, что его вовсе нет. И все же, хотя он дразнит и сбивает с толку ваш слушающий слух, он проясняет один полезный момент; Как бы изобретателен ни казался скептик в философии в своей любимой теме, сведенное к практике, его любимое правило лишь доказало бы, что он законченный дурак; Бесполезны в нем и мозг, и речь, судьба поместила всю истину вне его досягаемости, его двусмысленности — его общая сумма, он мог бы с таким же успехом быть слепым, глухим и немым».

 
 

XXVIII.

ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЙ.

“Foul suspicion! thou turnest love divine

To joyless dread, and mak’st the loving heart

With hateful thoughts to languish and repine,

And feed itself with self-consuming smart;

Of all the passions of the mind thou vilest art.”
 Spencer.
Слова его уст живут духом сомнения, недоверия и ревности. Действия, мысли, мотивы подвергаются сомнению на предмет их реальности и бескорыстия. Добрый совет, данный во время затруднений, приписывается какой-то скрытой цели, которая остается вне поля зрения. Благотворительные дары называют делами эгоизма — ожидается покровительство в деле, которое у вас на руках, или вы ожидаете столько же или больше взамен каким-то другим путем. Семью, которую постигло тяжелое горе, подозревают в том, что причина кроется в какой-то тайной моральной распущенности отца, матери, старшего сына или дочери. Купец сталкивается с неудачами в своем деле, и его подозревают в чем-то нехорошем, за что эти неудачи посланы как наказание. Путешественник попадает в аварию, в результате которой ломается часть его тела или отнимается жизнь: его подозревают в том, что он был великим грешником перед Богом, за что Его мщение теперь посещает его.

Подозрительного собеседника можно встретить в той или иной фазе его характера почти в каждом классе и слое общества. Как часто муж подозревает жену, а жена мужа; хозяин слугу, а слуга хозяина; братья подозревают братьев; сестры сестер; соседи соседей; богатые бедных; бедные богатых.

Речь подозрительного горька, язвительна, раздражающа. Как часто она заканчивается ревностью, раздорами, ссорами, разлуками и другими подобными бедами!

Этот разговор редко или никогда не приносит никакой пользы. Он чаще провоцирует именно то, на чем остановился демонический глаз подозрения, но в чем объект подозрения никогда не был виновен.

Подозрительная болтовня, как и многие другие виды, часто не имеет под собой никакого основания, кроме фантазии ослабленного ума или дурного нрава невозрожденного сердца.

«Это был очень хороший подарок, который мистер Маклтон прислал вам на Рождество», — сказал мистер Берч своему соседу.

«О, да, — ответил тот в некотором роде небрежно; — я знаю, зачем он его прислал — чтобы получить мой голос на следующих выборах городских советников. Я вижу его насквозь».

«Разве мистер Шаклтон не заходил к вам на днях? И не были ли вы рады его видеть?»

«Что касается этого, я был рад; но я знаю, зачем он заходил; не чтобы увидеть меня или моих. Не стоит говорить, но я знаю».

«Разве миссис Маунт недавно не присоединилась к вашей церкви? Она отличная леди, очень состоятельная и умная. Я думаю, вы оцените ее приобретение для вашего числа».

«Ну, что касается этого, я не могу сказать. Мне нравится, когда люди действуют из чистых побуждений во всем, особенно в религиозных. Разве вы не знаете, что миссис Маунт — вдова, а в нашей церкви есть сквайр Нэнс, холостяк? Мне больше нечего сказать».

«Преподобный мистер Уэм покинул нашу церковь и ушел в церковь в Лондоне».

«Действительно! Я не знал об этом, но догадываюсь, что это для получения большей зарплаты».

«Откуда вы это знаете?»

«Откуда я это знаю? Вы можете быть уверены, что он не ушел бы, если бы не мог улучшить свое положение».

«Дорогой, — сказала миссис Парк своему мужу однажды вечером, когда они сидели одни, — Том уехал с молодым Манстером в город и вернется около десяти часов».

«Зачем он туда поехал?» — спросил мистер Парк довольно сурово. — «Ничего хорошего, смею сказать. Ты знаешь искушения, которые есть в городе, а он не так устойчив, как нам хотелось бы».

Когда Том пришел домой в десять часов, ему пришлось вытерпеть немало подозрительных словесных бичеваний, что скорее побудило его ответить резко.

«Я действительно думаю, — сказала миссис Лэнс однажды своей служанке, — что ты виновна в том, что щиплешь и кусаешь продукты из кладовой, помимо других маленьких проделок. Теперь я не допускаю такого поведения. Это мелочно и подло».

У миссис Лэнс не было оснований для этого высказывания, кроме ее собственных подозрений. Служанка, осознавая свою честность, справедливо рассердилась и подала заявление об уходе немедленно. Так Мэри покинула свою подозрительную хозяйку. Она была не первой и не шестой служанкой, которую она выгнала своей подозрительной болтовней по поводу «кладовой», «шкафов», «ящиков» и «гардероба».

Сквайр Натт однажды поехал на двенадцать миль в деревню, чтобы посетить «охотничий обед», пообещав жене, что будет дома к одиннадцати часам вечера. Этот час настал, но сквайра не было. Пробило двенадцать, а он не вернулся. Пробил час, да что там, даже два, а мужа нет. Миссис Натт все это время была одна, ожидая сквайра и подозревая с живым воображением, куда он пошел и что он делает. В половине третьего послышался звук колес, подъезжающих к двери, и через несколько минут подозреваемый муж вошел в холл и поприветствовал свою маленькую жену знаками привязанности. Вместо того чтобы любезно принять его в ответ и подождать, пока последствия обеда пройдут, прежде чем призывать его к ответу, она начала самым яростным подозрительным образом допрашивать его. «Где ты был все это время? Ты был в Нетли-холле? Я знаю все о том, что ты затеял. Это прекрасное дело, это, заставлять меня смотреть и ждать эти часы, пока ты гулял — ах! Я знаю где».

Таким образом, не за занавесками, а в холле миссис Натт прочитала своему мужу «лекцию», но с малым эффектом для него. У нее не было ничего, кроме беспочвенных подозрений; он же имел внутреннее удовлетворение чистой совести по тем пунктам, в которых она его подозревала.

В качестве иллюстрации другого аспекта этого собеседника мы можем взять друзей, которые пришли поговорить с Иовом в его бедах. Его жена была достаточно плоха в своих высказываниях, но его «друзья» были хуже. Кольридж, говоря о сатане, который отнял у него все, что у него было, но оставил жену, говорит:—

«Он отнял его почести, отнял его богатство, Он отнял его детей, отнял его здоровье, Его верблюдов, лошадей, ослов, коров, И хитрый дьявол не взял его супругу».

 

Но его жена была добра и внимательна по сравнению с тем, кем были его друзья. Она говорила как одна из «глупых женщин»; но его друзья пришли как философы, мудрецы, чтобы побеседовать с ним; и все же, когда они говорили с ним, у них не было ничего, кроме подозрений и сомнений, чтобы высказать относительно его искренности, мотивов и чистоты; говорили ему не оправдывать невиновность в его обстоятельствах, а признаться во всем с откровенностью и показать, что он был глубоким лицемером, и что Бог посетил его Своими суровыми судами как наказание за его грехи; ибо они знали, что все эти вещи не могли бы случиться с ним, если бы не было какой-то «тайной вещи» с ним.

Хотя Иов иногда говорил «необдуманно своими устами» в ответ на неоправданные подозрения своих «друзей», Бог стоит на его стороне и защищает его в его правоте и честности. Он сурово упрекает Елифаза Феманитянина и двух его товарищей из-за их немилосердных подозрений, высказанных против Его слуги. Он был «разгневан» тем, что они не говорили правдиво, «как Его слуга Иов»; «и они должны были пойти», как говорит один, «к этому слуге Иову, чтобы помолиться за них, и съесть смиренный пирог, и хороший большой кусок его тоже (я хотел бы видеть их лица, пока они жевали его), иначе их неспешная и бесчеловечная философия втянула бы их в беду».

Подозрительность в разговоре — это склонность, которая делает ее субъекта неприемлемым для других и несчастным в самом себе. Люди будут как можно меньше говорить с ним или иметь с ним дело, чтобы не попасть под его господствующую власть; и это то, чего никто, обладающий чувством собственного достоинства, не хочет делать. Кому нравится, чтобы его самого, в его мотивах и делах, пропустили через горнило его узкой, колючей, скупой души? Он не может видеть дальше себя, чтобы судить вас. Он «мерит ваше сукно своим аршином», взвешивает ваши товары на своих весах и судит ваши цвета через свои очки; и о справедливости и правдивости этого не нужно ничего говорить.

«Подозрение опрокидывает то, что строит уверенность; И тот, кто осмеливается сомневаться, когда нет оснований, не является здравым ни для себя, ни для других».

 

Истинное лекарство от подозрительности в разговоре — это больше знаний в голове и больше любви в сердце. Как летучие мыши улетают перед светом, так и подозрения перед знанием и любовью. Распахните окна души и впустите истину. Будьте великодушны и благородны в мыслях о других. Отдавайте должное чистоте намерений и бескорыстию мотивов. Не стройте никаких фабрик фантазий и домыслов в воображении без твердой основы. Будьте чисты в себе во всем. «Чем добродетельнее человек сам по себе, — говорит Цицерон, — тем менее легко он подозревает других в порочности».

 
 

XXIX.

ПОЭТИЧЕСКИЙ.

«Я начинаю всерьез подозревать молодого человека в ужасном пятне — поэзии; если он заражен этой праздной болезнью, нет на него надежды в государственном курсе». — Бен Джонсон.

Отрывки поэзии, подобранные у Бернса, или Томсона, или Шекспира, или Теннисона, всегда под рукой для любого случая, так что вы можете рассчитывать на отрывок, к месту или не к месту, в ходе разговора. Если вы будете говорить прозой, полагайтесь на то, что он будет делать поэтическое, к большому удовлетворению для себя, если не к вашему развлечению. Во время прогулки он нежно положит палец вам на плечо, говоря, собираясь с мыслями и поднимая голову: «Послушайте, что говорит мой любимый поэт по этому поводу».

Иногда поэтический восторг находит на него, когда он беседует, и он экспромтом одарит вас оригинальным излиянием рифмы или белого стиха, к большому укреплению его самодовольства и к удовлетворению вашего чувства смешного.

Разговаривая с мистером Смайтом, молодым студентом, некоторое время назад, я обнаружил, что он был настолько полон поэтических цитат, что я начал думать, не состояли ли все его уроки в колледже в изучении всякой всячины из «Драгоценных камней», «Шкатулок» и «Сборников».

Говоря о человеке, который не порабощен сектами и партиями, а свободен в своих религиозных привычках, он сделал паузу и сказал: «Вы напоминаете мне, мистер Бонд, то, что говорит Поуп,—

«Раб никакой секты, кто не идет частной дорогой, Но смотрит через природу вверх на Бога природы».

 

Была затронута тема музыки, когда после нескольких слов прозы он разразился явным волнением,—

«Музыка! о, как слабо, как слабо, Язык блекнет перед твоими чарами! Зачем чувству когда-либо говорить, Когда ты можешь так хорошо вдохнуть ее душу? Бальзамические слова дружбы могут причинить боль, Слова любви даже более фальшивы, чем они — О! только мелодия музыки Может сладко успокоить и не предать».

 

«Это очень красивые строки, мистер Смайт, — заметил я, — можете ли вы сказать мне, чьи они?»

Положив руку на голову, он ответил: «Действительно, мистер Бонд, я сейчас не помню».

«Они Мура», — ответил я.

«О да, да, так и есть. Я мог бы привести вам бесчисленное множество других отрывков, мистер Бонд, столь же прекрасных и трогательных».

«Спасибо, этого достаточно на данный момент, мистер Смайт».

Мы начали говорить о путешествиях по Шотландии, Швейцарии и другим частям, когда я немного поделился своим опытом простыми словами о влиянии пейзажа на мой ум и здоровье, когда он внезапно прервал меня и сказал: «Дайте подумать, что говорит поэт по этому поводу? Если я смогу вспомнить, я дам вам, мистер Бонд,—

«Отправляйся за границу, На пути Природы, и, когда все Ее голоса шепчут, и ее безмолвные вещи Дышат глубокой красотой мира, Преклони колени у ее простого алтаря».

 

Я говорил о забытом гении как в Церкви, так и в Государстве, когда он воскликнул с большим акцентом, как будто строки упали на мои уши в первый раз,—

«Много драгоценных камней чистейшего луча, Темные, бездонные пещеры океана несут; Много цветов рождается, чтобы краснеть невидимыми, И тратить свою сладость на пустынный воздух».

 

Говорили о путешествии в Америку с несколькими инцидентами в море.

«Ах, ах, мистер Бонд, — сказал он, — я видел несколько прекрасных строк Дж. Г. Персиваля на эту тему,—

«Я тоже был на твоей катящейся груди, Дичайшая из вод! Я видел, как ты лежишь Спокойно, как младенец, покоящийся в своем покое На груди любящей матери, когда небо, Не более гладкое, придало глубине свой лазурный оттенок, Пока новое небо не было выгнуто и отражено внизу».

«А потом, мистер Бонд, вы знакомы с—

«Море! море! открытое море! Синее, свежее, вечно свободное! Без знака, без границ, Оно бежит вокруг широкого региона земли; Оно играет с облаками; оно насмехается над небесами; Или лежит как колыбельное существо».

 

Я говорил о прогрессе в эпоху, в которую мы живем, когда он мгновенно сказал: «Ах, это напоминает мне теперь то, что говорит Теннисон,—

«Не напрасно далекие маяки. Вперед, вперед, давайте двигаться, Пусть великий мир вращается вечно вниз по звенящим бороздам перемен. Через тень земного шара мы проносимся в более молодой день; Лучше пятьдесят лет Европы, чем цикл Китая».

 

Говорили о ценности доброго имени, и слова Соломона были процитированы в поддержку сказанного. Но Соломона было недостаточно. Поэтический дух нашего студента мгновенно зашевелился внутри него и разразился хорошо известными строками Шекспира, уже процитированными в этом томе,—

«Кто крадет мой кошелек, крадет мусор; это что-то, ничто, Это было мое, это его, и было рабом тысяч; Но тот, кто крадет у меня мое доброе имя, Грабит меня того, что не обогащает его, И делает меня бедным действительно».

 

Брак и любовь были случайно упомянуты, когда, вот и нате, я обнаружил, что он был настолько переполнен ими, что я был вынужден попросить его воздержаться после нескольких образцов. Имея такой долгий опыт в этих счастливых краях, я обнаружил, что он не мог сказать ничего, что хотя бы наполовину соответствовало реальности. Тем не менее, я готов сказать, что он процитировал некоторые чувства, которые на него и присутствующих молодых дам, казалось, произвели самый очаровательный эффект, особенно одно от Таппера, который в те времена был любимым поэтом у прекрасного пола и таких, как наш студент,—

«Любовь! какой том в слове! океан в слезе! Седьмое небо во взгляде! вихрь в вздохе! Молния в прикосновении — тысячелетие в мгновении! Какая концентрированная радость или горе — это благословенная или погубленная любовь!»

 

«Погубленная любовь! Ах, — сказал мистер Смайт, — это напоминает мне слова Теннисона», которые он, казалось, произнес с глубоким чувством,—

«Я считаю правдой, что бы ни случилось — Я чувствую это, когда больше всего скорблю — Лучше любить и потерять, Чем никогда не любить вовсе».

 

«Эти строки напоминают мне, — заметил он, — и это удивительно, поэтические ассоциации моего ума, мистер Бонд. Эти виды произведений кажутся такими связанными в моем уме, что когда я начинаю, я едва могу остановиться. Ну, я собирался привести слова Шекспира,—

«Ах мне! насколько я мог читать, Мог когда-либо слышать из сказки или истории, Курс истинной любви никогда не шел гладко».

 

«Но нет ли у вас нескольких строк, мистер Смайт, о браке, хотя вы еще не вступили в это счастливое состояние?» — сказал мистер Бонд.

«О дорогой да! У меня есть произведения без числа. Например, вот одно от Миддлтона,—

«Какое восхитительное дыхание испускает брак — Кровать фиалки не слаще! Честный брак Подобен банкетному дому, построенному в саду, На котором весенние цветы любят Бросать свои скромные ароматы».

 

«Вот еще несколько, — заметил он, — от Коттона,—

«Хотя дураки отвергают нежные силы Гименея, Мы, кто улучшает его золотые часы, По сладкому опыту знаем, Что брак, правильно понятый, Дает нежным и добрым Рай внизу».

 

Продолжая, он сказал: «Вот несколько очаровательных строк, мистер Бонд, от Мура,—

«Есть блаженство за пределами всего, что рассказал менестрель, Когда двое, связанные в одной небесной связи, С сердцем, которое никогда не меняется, и челом, которое никогда не холодеет, Любят сквозь все беды, и любят до самой смерти. Один час такой священной страсти стоит Целых веков бессердечного и блуждающего блаженства; И о! если есть Элизиум на земле, Это он — это он».

 

В конце этих строк что-то произошло, чтобы остановить мистера Смайта от дальнейшего продолжения.

Поэтические цитаты в разговоре — это все хорошо, когда они даются уместно и мудро; но приходя, как они часто делают, как плоды аффектации и педантизма, они отталкивают. Хочется в этих обстоятельствах, чтобы у собеседника было несколько собственных мыслей в прозе, помимо тех, что у поэтов, которые он так щедро изливает в чьи-то усталые уши.

 
 

XXX.

«ДА» И «НЕТ».

«Пусть ваше общение будет: Да, да; Нет, нет: ибо все, что больше этого, происходит от лукавого». — Иисус Христос.

Хотя по длине «да» и «нет» являются одними из самых маленьких и коротких слов английского языка, все же они часто несут в себе важность, выходящую далеко за пределы «самых многосложных полисиллабов, которые ползают по страницам словаря Джонсона». Если бы люди остановились, чтобы поразмыслить над полным значением этих монослогов, так легко произносимых, они, несомненно, использовали бы их с меньшей частотой и большей осторожностью.

Я не буду извиняться за цитирование по этому предмету из письма из «Переписки Р. Э. Х. Грейсона, эсквайра», написанного им мисс Мэри Грейсон.

«Вы помните последний приятный вечер в мой последний визит в Ширли, когда я сопровождал вас на вечеринку к миссис Остин. Там произошло что-то, что у меня не было возможности улучшить для вашей пользы. Так что, поскольку вы приглашаете к упреку — приглашение, от которого кто из смертных и старших может отказаться? — я немного расширю».

«Добрая леди, наша хозяйка, выразила, если помните, опасение, что свет незатененного камфина был слишком ярким, в том положении, в котором вы сидели, для ваших глаз. Хотя я видел, как вы моргали от явной боли, все же из глупой робости вы протестовали: «Нет; о нет; совсем нет!» Теперь это был очень недобрососедский поступок языка, так пренебречь глазом; эгоистичная вещь, должно быть, забыла, что «если один член страдает, все остальные должны страдать с ним». Дорогая моя, никогда не жертвуйте своими глазами какому-либо органу вообще; во всяком случае, не языку — меньше всего, когда он не говорит правду. Из двух лучше быть немой, чем слепой».

«Теперь, если бы я не вмешался и не сказал, что вы страдаете, знали вы это или нет, вы бы играли мученика весь вечер в своего рода — а — как мне это назвать? — это должно выйти — своего рода модную ложь. Вы можете ответить, возможно, что вы не хотели поднимать шум, или казаться привередливой, или смущать компанию; и поэтому из робости вы сказали «то, чего не было». Очень верно; но это именно то, от чего я хочу, чтобы вы остерегались; я хочу, чтобы у вас было такое присутствие духа, чтобы мысль об абсолютной истине настолько занимала вас, чтобы бросить вызов неожиданности и предвосхитить даже самые поспешные высказывания».

«Инцидент очень пустяковый сам по себе; я заметил его, потому что думаю, что наблюдал в других случаях, что из-за определенной робости характера и любезного желания не доставлять хлопот или не поднимать шум, как вы это называете (вот, теперь, Мэри, я уверен, что лекарство хорошо смешано — та ложка сиропа должна заставить его проглотить), вы проявили склонность говорить, из чистого отсутствия мышления, то, что не является точной истиной. Взвесьте хорошо, моя дорогая девочка, и всегда действуйте по этому наставлению Великого Учителя, которое, как и все Его наставления, имеет глубочайшее значение и, по духу, величайшую общность применения: «Пусть ваше да будет да, а ваше нет — нет».

«Пусть истина — абсолютная истина — имеет приоритет над всем; пусть она будет для вас драгоценнее всего остального. Не жертвуйте ни частицей ее по велению лени, тщеславия, интереса, трусости или стыда; меньше всего — этим безвкусным идолам из набитой соломы и перьев — идолам моды и ложной чести».

«Часто говорят, что великий урок для молодого человека или молодой женщины — научиться говорить «нет». Было бы лучше сказать, что они должны научиться правильно использовать как «да», так и «нет», — ибо оба одинаково подвержены злоупотреблению».

«Способы, которыми они используются, часто дают безошибочный критерий характера».

«Некоторые говорят и сомнительно, и нерешительно, растягивая каждую букву — «д-а», «н-е-т», — что можно было бы сразу поклясться в их нерешительности характера. Другие повторяют их с такой легкостью согласия или несогласия, принимая тон от предыдущего вопроса, что один одинаково уверен в том же выводе, или, что так же плохо, что они никогда не размышляют вообще. Они — своего рода попугаи».

«Одно очень важное наблюдение таково — будьте любезны помнить, моя дорогая, что «да» само по себе всегда означает «да», а «нет» всегда означает «нет».

«Я полагаю, вы улыбнетесь такому глубокому замечанию; тем не менее, многие действуют так, как будто они никогда этого не знали, как при произнесении этих монослогов самими, так и при интерпретации их, как произнесенных другими. Молодые леди, например, когда вопрос, как его называют, par excellence (как будто он важнее всего катехизиса вместе взятого), задается им, часто говорят «нет», когда они действительно имеют в виду «да». Это исключительное счастье для них, что молодые джентльмены, которым они отвечают таким противоречивым образом, имеют схожую неспособность понимать «да» и «нет»; нет, большую; ибо последние часто упорствуют в мысли, что «нет» означает «да», даже когда оно действительно означает то, что говорит».

«— Прошу, дорогая, — сказала мама своей восемнадцатилетней дочери, — что говорил тебе твой кузен, когда я встретила вас такими покрасневшими в саду?»

«— Он сказал мне, что любит меня, мама, и спросил, могу ли я любить его».

«— Честное слово! И что ты сказала ему, дорогая?»

«— Я сказала да, мама».

«— Дорогая моя, как ты могла быть такой——»

«— Почему, мама, что еще я могла сказать? это была — правда».

«Теперь я считаю это моделью для всех любовных пассажей: и когда придет ваша очередь, моя дорогая, прошу, следуйте примеру этой любящей истину молодой леди и не полагайтесь на способности вашего возлюбленного к интерпретации, чтобы перевести кажущееся «нет» в подлинное «да». Он мог бы быть одним из тех простых, достойных людей, которые настолько глупы, что думают, что отрицание — это действительно отрицание!»

«Я признаю, что есть тысяча условных случаев, в которых «да» означает «нет», а «нет» означает «да»; и они настолько смехотворно распространены, что каждый, как предполагается, из вежливости не имеет в виду то, что говорит, или, скорее, не сомневается, что имеет в виду противоположное тому, что говорит. На самом деле, совершенно отдельно от позитивной лжи — то есть любого намерения обмануть — честные слова так часто меняются местами, что если бы «нет» преследовало «да», а «да» «нет» за нарушение границ, я не знаю, у кого было бы больше дел в суде. Не имейте ничего общего с этими абсурдными условностями, моя дорогая. «Пусть ваше да будет да, а ваше нет — нет». Если вас спрашивают, холодно ли вам, голодны ли вы, устали ли вы, никогда, из страха доставить хлопоты, не говорите противоположное тому, что вы чувствуете. Откажитесь доставлять хлопоты, если хотите, всеми средствами; но не приписывайте никакой ложной причины для этого. Это пустяки, скажете вы; и так оно и есть. Но только строгим вниманием к истине, даже в пустяках, мы сохраним любовь к ней незапятнанной и чистой. «Заботьтесь о пенсах» истины, «и фунты позаботятся о себе сами».

«Пусть ваше высказывание будет не только простой истиной, как вы ее понимаете, но пусть оно будет решительным и недвусмысленным, согласно этим пониманиям. Некоторые люди говорят так нерешительно, как будто они думали, что текст, который я процитировал, гласит: «Пусть ваше да будет нет, а ваше нет — да». И поэтому они склонны соглашаться или не соглашаться, согласно содержанию последнего аргумента: «Да — нет — да — нет». Это как слушать маятник часов».

«Это большое усугубление неправильного использования «да» и «нет», что молодые люди склонны терять всякое истинное понимание их значения и думать, в определенных случаях, что «да» не может означать «да», а «нет» — «нет».

«Я знал парня, чье «нет» матери обычно заканчивалось «да», полностью разорившегося, потому что, когда его отец сказал «нет» в ответ на просьбу о необоснованной помощи и пригрозил оставить его на произвол судьбы, если он будет упорствовать в расточительстве, не мог поверить, что его отец имел в виду то, что сказал, или мог убедить справедливость выгнать природу за дверь. Но его отец имел в виду «нет» и придерживался его, и парень был разорен, просто потому, что, видите ли, он не заметил, что отец и мать различались в своих диалектах — что «нет» его отца всегда означало «нет» и ничего больше. Вы читали «Роб Роя» и можете вспомнить, что этот любезный молодой джентльмен, мистер Ф. Осбалдистон, с меньшим основанием, очень почти совершил столь же фатальную ошибку; ибо каждое слово, которое когда-либо произносил его отец, и каждая мышца его лица, каждый жест, каждый шаг должны были убедить его, что его отец всегда имел в виду то, что говорил».

«В конце концов, научитесь применять эти маленькие слова правильно и честно, и, какими бы маленькими они ни были, вы сохраните любовь к истине чистой и незапятнанной».

«Ах мне! какие миры радости и печали, какие сводящие с ума горести и экстазы передали эти бедные монослоги! Больше, чем любые другие слова во всем словаре, они приводили в восторг или опечаливали человеческое сердце; вызванивали звон радости или звучали погребальным звоном надежды. И все же не так часто, как на первый взгляд могло показаться, ибо эти тупые и честные слова, оба, любезно застенчивы в сценах агонии».

«Бывают случаи — и самые ужасные в жизни — когда губы справедливо освобождаются от их использования, и когда, если глаз не может выразить то, что приглушенный язык отказывается сказать, язык ищет любую заикающуюся сострадательную околицу, а не произносит dreaded слог. «Нет ли надежды?» — говорит мать, склонившись над своим умирающим ребенком, врачу, в чьих взглядах жизнь и смерть. Он не смеет сказать «да»; но на такой вопрос только молчание и уныние могут сказать «нет».

 
 

XXXI.

ГРУППА СОБЕСЕДНИКОВ.

 

I. Мизантроп.

Он кислый и угрюмый по натуре. Он ненавистник своего вида. Родился ли он таким или постепенно приобрел это через контакт с человечеством, лучше всего будет выяснить у него самого. Я думаю, однако, что он слишком часто и слишком охотно склоняется в своей природе натыкаться на углы и грубые края людских путей и нравов, от чего он становится болезненным и раздражительным, пока не теряет терпения ко всем и не думает, что все испортились. Он счастлив ни с кем, и никто не счастлив с ним.

Его речь согласуется с его нравом. Он не говорит ничего хорошего ни о ком и ни о чем. Общество прогнило во всех частях. Он не заботится ни о чьей благодарности. Он не кланяется ничьей особе. Он не ищет ничьих улыбок. Нет ни счастья, ни достоинства нигде или ни в ком. Он говорит,—

«Только это верно: В этом мире ничто, кроме страдания, не может выдержать».

 

Если вы попытаетесь бросить более веселый аспект на вещи и вдохнуть более добродушную душу в его натуру, он говорит вам,—

«Разве я не страдал вещами, которые нужно простить? Разве мой мозг не был опален, мое сердце разорвано, Надежды подорваны, имя очернено, жизнь жизни оболгана? И только не доведен до отчаяния, Потому что не совсем из такой глины, Как та, что гниет в душах тех, кого я обозреваю».

 

Его трудно вылечить, но хуже терпеть. Солнечный свет не имеет яркости для него. Любовь не имеет чар. Красота не имеет улыбок. Цветы не имеют аромата. Все — пустыня для него; и увы! он — пустыня для всех.

 

II. Рассказчик. — Он то и дело рассказывает свои анекдоты и истории, пока они не становятся такими же скучными, как старая газета, которую держали в руках днями напролет. Он редко входит в ваш дом или становится частью компании, но вы слышите от него одни и те же часто повторяющиеся рассказы. Он может иногда начать на новом пути, но вскоре переходит на старый. Вы склонны сказать: «Вы уже рассказывали мне это раньше»; но уважение к человеку, который говорит, или чувство хороших манер сдерживает, поэтому вы вынуждены терпеть нежеланное повторение.

Я знал этого собеседника, снова и снова, вставал со своего места с намерением уйти из-за «срочного дела», и все же он стоял, со шляпой в руке, еще полчаса, рассказывая те же истории, которые в подобных случаях он рассказывал раньше. Я знал, что приближается, и хотел, чтобы он ушел, когда встал в первый раз, чтобы сделать это, а не мучил меня теми же изношенными, потертыми историями трехкратного повторения в моих ушах.

Я думал, откуда этот недостаток? То ли от потери памяти, то ли от того, что эти вещи так часто повторялись, что, однажды начавшись, они инстинктивно и в том самом порядке, в котором они заложены в уме, находят непреодолимый выход изо рта: как музыкальная шкатулка, когда заведена и пущена в ход, идет и идет, играя те же старые мелодии, которые слышал сто раз, и которые она играла с тех пор, как стала музыкальной шкатулкой.

Я склонен думать, однако, как бы немилосердно ни казалось мое мышление, что это главная причина его вины. Я так думаю, потому что часто замечал, как он говорит, как только начал: «Разве я не рассказывал вам это раньше?» и я отвечал: «Да, рассказывали»; все же он продолжал старую пряжу, рассказывая ее точно так же, как и раньше; как вышеупомянутый инструмент играет свои старые мелодии без вариаций до самого конца.

Страдание было бы не так плохо терпеть, если бы он сокращал свои истории; но, к сожалению, он этого не делает, и я истинно верю, не может, не больше, чем священник, который повторял свои проповеди сто раз, может сократить или оставить некоторые из старых, чтобы заменить новыми. Не только это; еще одно дополнение к бремени, которое приходится терпеть, заключается в том, что он всегда повторяет свои истории с таким явным самодовольством — улыбка здесь, смех там, «ха-ха-ха» в другом месте; в то же время вы чувствуете, что он зануда, и хотите, чтобы его старые пилы были за сто миль отсюда.

Один человек вспомнил, слушая его разговор, то, что Менандр говорит о додонской меди, что если человек коснется ее только один раз, она будет продолжать звенеть весь день в том же монотонном тоне. Так и этот собеседник, коснитесь его на ключе истории, и он играет, пока вы не устанете слушать.

«Его обильные истории, зачастую начатые, Заканчиваются без аудитории и никогда не заканчиваются».

 

Есть ли лекарство для этого собеседника? Боюсь, что нет. Он практиковался так долго — ибо ему обычно шестьдесят или семьдесят лет — что мало надежды можно питать на его излечение. Ему придется износиться. Это, однако, вы можете сделать для себя; только войдите в его компанию один раз, и вы не будете страдать от его повторения; и если бы он вошел в ту же компанию только один раз, это обеспечило бы ему более прочную репутацию.

Кажется, Каупер в свое время повстречал такого болтуна, какого я описывал. Он отзывается о нем так:

«Сидячие ткачи длинных историй / Наводят на меня тоску, и терпение мое иссякает. / Это самое ослиное занятие на свете — / Слушать, как они рассказывают о своем происхождении и рождении, / И вторят скучному и сухому разговору, / Приукрашенному словами: / Он сказал, а я сказал. / При каждой встрече их маршрут один и тот же, / Повторение делает внимание вялым; / Мы суетимся с безуспешной поспешностью, / И в самой печальной части восклицаем: / Забавно, право!»

 

Выразив таким образом свой собственный опыт под розгами этого болтуна, он предлагает способ, которым тот должен упражняться в своем призвании:

«Рассказ должен быть рассудительным, ясным, кратким; / Язык — простым, а события — хорошо связанными; / Не рассказывай как новое то, что все знают, / И, новое или старое, все равно спеши к завершению; / Пусть все твои лучи информации / Сходятся в круглом и аккуратном фокусе. / То, что не приносит нам ни пользы, ни удовольствия, / Подобно колыбельной няни по ночам; / Гай, граф Уорик, и прекрасная Элеонора, / Или Джек, убивающий великанов, порадовали бы меня больше».

 

III. Беспечный. — Этот болтун не задумывается о том, что, как и кому он говорит. Он не заботится о приличиях в речи; он не проявляет уважения к людям. Он никогда не спрашивает: «Будет ли мудро говорить так в это время? Тот ли это человек, которому я должен это сказать? Не обижу ли я или не введу ли в заблуждение, говоря таким образом? Каковы будут последствия для отсутствующих, если я сделаю это заявление о них? Нет ли в этой компании Сплетника, или Слуха, или Смутьяна, или Клеветника, или Болтуна, который извлечет выгоду из того, что я скажу?»

Я не имею в виду, что нужно быть всегда настолько точным в речи, чтобы сказанное было так же тщательно выверено и сформировано, как новая булавка. Однако это одно, а говорить бездумно или без рассуждения — совсем другое.

Беспечный болтун избавил бы других, как и самого себя, от частых затруднений, если бы взял за правило хотя бы немного обдумывать то, что ему предстоит сказать, чтобы быть уверенным, что его слова не причинят другому большего вреда, чем он сам хотел бы получить.

Я приведу один пример такого беспечного и бездумного способа общения.

В кругу друзей, принадлежащих к определенной церкви в Н——, зашел разговор о священнике. Было произнесено много похвал его характеру, среди прочего — о его строгих принципах трезвости и той службе, которую он оказывает делу трезвости в городе.

В компании оказался молодой джентльмен довольно веселого нрава, который согласился с их комплиментами в адрес священника. Он считал его очень достойным человеком и приятным собеседником. «На самом деле, — сказал он, — буквально на днях мы с ним пили бренди с водой».

Какой комплимент для священника и трезвенника! Конечно, подробности там и тогда выяснять не стали; но мисс Сплетня, которая присутствовала при этом, взяла это на заметку, и, как только покинула компанию, разнесла весть повсюду, пока заявление бездумного молодого человека не дошло до ушей церковных дьяконов, которые торжественно призвали священника к ответу и вызвали обвинителя в свое присутствие.

Он заявил, что сказанное им — чистая правда, но его, очевидно, неверно поняли. «Ваш превосходный священник, — сказал он, — и я действительно пили бренди с водой; но я пил бренди, а он пил воду».

 

IV. Двусмысленный. — Он говорит так, чтобы создать впечатление, будто имеет в виду именно то, что говорит, и в то же время оставляет за собой право в своих мыслях поступить вопреки сказанному, не считая себя виновным в нарушении истины, если сделает это. Он говорит так, чтобы дать вам повод поверить ему; а затем, если он не оправдывает вашу веру, он говорит вам, что не утверждал этого категорически. Отсюда его главные фразы: «Может быть»; «Более чем вероятно, что я сделаю»; «В этом вопросе почти нет сомнений»; «Более чем вероятно, что так оно и будет». Он хочет, чтобы эти фразы произвели на вас тот же эффект, что и утвердительное или повелительное наклонение; и все же, если вы воспринимаете их в этом смысле, а он не действует в соответствии с ними, он говорит: «О, я не обещал».

Много зла было причинено таким способом общения в делах, в семьях, в светском кругу. Сколько торговцев потеряли драгоценные часы в ожидании кого-то, кто обещал им, сказав «более чем вероятно», что встретится с ними в такой-то час. А когда им напоминали о невыполнении обещания, они отвечали: «Я не обещал».

С подобным пониманием, основанным на обещании такого же рода, как часто хозяйка дома готовила себя, своих детей, свои комнаты и свою кладовую к приему гостей на день! Результатом было разочарование; возможно, возникали тяжелые мысли, если не более тяжелые чувства, и проходило много времени, прежде чем для тех же гостей снова готовились.

Мать в семье говорит своему маленькому сыну: «Ну, Джон, будь очень хорошим мальчиком и не доставляй сестре Бетси никаких хлопот, пока я хожу к твоей тете Шарлотте, и, может быть, я принесу тебе Ноев ковчег».

Мать уходит к тете Шарлотте; тем временем Джон изо всех сил старается быть «хорошим мальчиком и не доставлять сестре Бетси никаких хлопот».

Маленький Джонни хочет, чтобы мама вернулась. Час поздний. Его клонит в сон. Он говорит сестре:

«Я так устал. Я хочу, чтобы мама пришла домой и принесла мне тот приятный подарок, который обещала. О, как я буду рад получить Ноев ковчег!»

Наконец мать входит в дом, и ее маленький сын бросается ей навстречу, первым делом спрашивая:

«Мама, ты принесла подарок, который обещала?»

«Какой подарок, мой мальчик?» — спрашивает мать.

«Ноев ковчег, мама».

«Разве я обещала купить тебе Ноев ковчег? Ты не ошибаешься?»

«Ты сказала, может быть, купишь; и я ожидал, что ты купишь».

«Но "может быть", дорогой, — это не обещание».

От этих слов маленький мальчик заплакал от своего великого разочарования и не мог успокоиться.

Такой способ разговора с детьми рассчитан на то, чтобы дать им неверные представления о правдивости и воспитать в них подобный способ уверток. Он порождает надежды и губит их. Он дает почву для ожиданий, а затем разрушает их. «Пусть слово ваше будет: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». «Обетования Божьи все суть "да"».

 

V. Рассеянный. — Встретить в разговоре болтуна этого типа — удовольствие сомнительное. Задать важный вопрос или дать ответ тому, чей ум блуждает в противоположном направлении, — это совсем не лестно и не обнадеживающе. Как унизительно говорить с человеком, который, как вы думаете, внимательно впитывает все, что вы говорите, а закончив, обнаружить, что вы говорили с тем, чей ум был так же далек от ваших слов, как человек, живущий в Америке или Новой Зеландии! Он пробуждается, возможно, к сознанию спустя некоторое время после того, как вы закончили говорить, с раздражающим вопросом: «Прошу прощения, сэр; но не могли бы вы сказать, о чем вы только что говорили?»

Известно, что за обеденным столом он просил благословения по крайней мере трижды.

Его видели в компании, когда он делал один из своих лучших поклонов в ответ на то, что, как он полагал, было комплиментом ему, в то время как он предназначался кому-то другому.

Слышали, как он пытался рассказать историю, представляющую большой интерес; но не успев дойти до середины, он терял нить повествования и смешивал две или три истории в одну.

Известно, что он чуть не впадал в ярость от негодования на самого себя, призывая обратно кого-то, кому забыл сообщить цель встречи, хотя они уже некоторое время были вместе в беспорядочном разговоре.

Его видели за чайным столом в жаркой дискуссии, когда он обдумывал свою самую блестящую идею как раз в тот момент, когда глотал чай, и к тому времени, как чай был выпит, его идея исчезла, и, конечно, он проиграл спор.

Один человек слышал об известном священнике, настолько рассеянном в разговоре за чаем, что он выпил около двадцати чашек чая, и не только исчерпал запас чая, но и, использовав чайную ложку в каждой чашке, бросал ее за спину на диван, пока не закончились все ложки, так же как и весь чай; и только когда ему сказали, что ни того, ни другого больше нет, он очнулся, чтобы узнать, сколько чая он выпил и что стало с ложками.

Один из таких болтунов, посреди разговора в большом кругу друзей, попытался процитировать следующие строки:

«У меня никогда не было милой газели, / Чтобы радовать меня своим мягким черным глазом, / Но когда она узнавала меня хорошо, / И начинала любить, она обязательно умирала».

Но вместо того, чтобы повторить их правильно, его ум стал рассеянным, и он подумал о пародии на эти строки, которая звучала так:

«У меня никогда не было куска хлеба, / Особенно длинного и широкого, / Чтобы он не упал на песчаный пол, / И всегда на намазанную сторону».

Поэтому в своей попытке правильно передать первое он смешал красоты обоих следующим образом:

«У меня никогда не было милой газели, / Особенно длинной и широкой, / Но когда она узнавала меня хорошо, / И всегда на намазанную сторону».

 

Рассказывают историю об одном священнике, который отправился на прогулку в деревню. Подойдя к шлагбауму, он остановился и крикнул человеку: «Эй! сколько платить?»

«Платить за что?» — спросил человек.

«За мою лошадь».

«Какую лошадь? У вас нет лошади, сэр!»

«Боже мой!» — воскликнул священник, глядя между своих ног. — «Я думал, что я верхом».

Он погрузился в задумчивое настроение во время прогулки, и, будучи более привычным к верховой езде, чем к ходьбе, в своей рассеянности совершил эту оплошность.

 

VI. Суетливый. — Этого болтуна вы обычно найдете человеком довольно небольшого роста, с быстрыми глазами, острым носом, нервным выражением лица и конечностями, всегда готовыми к немедленному действию. У него мало терпения к медлительности других людей, и он тратит больше времени и нервов на повторение своей любви к быстроте, чем потребовалось бы для выполнения большой работы.

Его язык так же беспокоен, как его руки и ноги, которые находятся в непрерывном движении. Он задает вопросы с такой быстротой, что уху трудно их уловить. Он всегда в суматохе. У него больше дел, чем он может осилить. Его обязательства так многочисленны, что многие из них приходится нарушать. Если он заходит к вам, он всегда спешит; он не может сесть; он должен уйти через минуту. Он часто врывается в вашу комнату так внезапно, что вы удивляетесь, что случилось, бросает шляпу и перчатки, как будто у него нет времени положить их куда-нибудь, и, вынимая часы, сожалеет, что может уделить вам только две минуты; и вы бы не расстроились, если бы их было всего одна. Он оставляет вас почти так же, как пришел, с хлопком двери, который пронзает вас, и возвращается два или три раза, чтобы сказать что-то, что забыл.

«Если вы идете к нему, — говорит один, — по делу, он ставит вам стул с показной поспешностью; просит извинить его, пока он отправит двух или трех посыльных по самым срочным делам; вызывает каждого из них обратно один или два раза, чтобы дать новые порции своих неполных инструкций; и, наконец, отпустив их, сожалеет, как обычно, что у него есть только пять минут, из которых он тратит половину на то, чтобы рассказать вам об отвлекающем количестве и важности своих обязательств. Если ему нужно заглянуть в бухгалтерскую книгу, книга бросается на стол с грохотом, как будто он хочет сломать ей спину, и страницы шуршат туда-сюда, как лес в бурю. Тем временем он пропускает, пока болтает, именно те записи, которые хочет найти, и тратит вдвое больше времени, чем если бы действовал более неспешно. Одним словом, все делается с прыжком, и ударом, и видом, и жестом, и резкими и жадными движениями, и постоянной болтливостью языка. Его образ — это слепой жук в сумерках, который с непрерывным гулом, дроном и жужжанием влетает в лицо каждому, кого случайно встречает».

 

VII. Противоречащий. — Противоречащий болтун — это тот, кто выходит на арену разговора с отношением, которое по сути говорит: «Неважно, что вы говорите, хорошее или плохое, мудрое или глупое, согласно моему мнению или против него, я здесь, чтобы противоречить. Это мой ум, моя привычка, моя природа делать это, и я буду это делать».

И так он и делает. Его язык, как стрелка флюгера, поворачивается, чтобы встретить мнение или факт, с какой бы стороны они ни пришли. Вы высказываете свои взгляды на какого-нибудь выдающегося служителя Евангелия. Он говорит: «Я не думаю так, как вы». Ваш друг высказывает свои взгляды на какую-то теорию в науке. Он говорит: «Я совершенно другого мнения». Кто-то еще высказывает свои взгляды на политическую схему, находящуюся в стадии рассмотрения. Он говорит: «Я думаю прямо противоположное». Четвертый излагает свои взгляды на какой-то догмат теологии. Он говорит: «Они далеки от ортодоксальности». Пятый решается высказать свое мнение о недавнем эксперименте в естественной философии. Он говорит: «Я думаю, это была полная ошибка».

Таким образом, он стоит во враждебной, кулачной позе по отношению к каждому, как будто давно решил это для себя. Он действует по принципу: «Что бы вы ни сказали сейчас, я буду противоречить этому, а если вы согласитесь со мной, я буду противоречить самому себе. Вы не скажете ничего, чему я не буду противоречить». Если только вы не скажете ему, что он мудрый человек, что, конечно, было бы сомнительной истиной, нет действительно никакого мнения или предложения, в котором он согласился бы с вами.

Он напоминает ирландца, который, отчаявшись устроить драку на ярмарке, так как все было так тихо и мирно, снял свой пиджак и, волоча его по грязи, сказал: «И, клянусь святым Патриком, не хотел бы я увидеть того парня, который наступит на него!»

Вас таким образом вызывают на бой; и вы должны либо молчать, либо стоять перед риском быть избитым на каждой позиции, которую вы занимаете. Лучший способ — молчать, а не находиться в постоянном (на данный момент) брожении раздора и конфликта.

Этот придирчивый или противоречивый разговор иногда можно встретить в семье между братьями или сестрами. Они постоянно противостоят и противоречат друг другу в вещах пустяковых и безразличных, расходясь во мнениях, по-видимому, только по той причине, что вошли в привычку делать это.

«Это не так, Фанни; ты знаешь, что это не так, и почему ты так говоришь?» — горячо сказал Фред.

«Я говорю, что это так, — ответила Фанни, — и я удивлена, что ты противоречишь мне».

«Это так похоже на тебя, Фанни, всегда быть против меня, и я удивлен, что ты такая».

Эта привычка к противоречию в семье — совсем не приятная и не счастливая, и ее должны пресекать родители, а также остерегаться сами дети.

 

VIII. Технический специалист. — Это болтун, который часто злоупотребляет сленгом своего призвания. Морской кадет, например, поэтично описывает свой дом как «швартовку, где он бросает якорь», или «ставит паруса вниз по улице», окликает своего друга, чтобы тот «лег в дрейф», и делает вещи такими же ясными, как «пика», и «такими же тугими, как канат». Артикулированный помощник юриста «меняет место действия» обсуждаемой темы на другой конец комнаты и «позволяет себе не согласиться со своим ученым другом». Новый бакалавр из колледжа гасит свечу под «углом сорока пяти градусов». Студент-хирург рассуждает о сравнительной анатомии сустава, который он режет, и спрашивает, будет ли «приемлем ломтик жировой ткани». Ученик ремесленника «проводит инвентаризацию» званого обеда и подтверждает наблюдение «то же самое». Молодой химик дает «рецепт» того, как вам следует идти в город. Студент логики «силогизирует» свое утверждение, и прежде чем сделать вывод, он всегда излагает свою «посылку». Архитектор дает вам «план» своего значения и «строит» вам аргумент мысли.

Таким образом, вы обычно можете сделать вывод о профессии или занятии этого болтуна по техническим терминам, которые он использует в разговоре.

 

IX. Лилипут. — Я даю это обозначение ему не из-за его физического роста, ибо он может быть более чем обычных пропорций из плоти и крови; и, на самом деле, часто так и есть. Его разговор мал; то, что некоторые назвали бы «болтовней». Он имеет дело с булавками и иголками, пуговицами и лентами, мускатными орехами и специями: вещами, конечно, на своих местах необходимыми, но неуместными, когда у вас их полно, и они постоянно навязываются вашему вниманию. У него нет способности к концепции или высказыванию за пределами обыденной валюты времени дня, состояния погоды, изменений луны, кто был последним женат, кто собирается быть, когда начинаются собачьи дни, что он ел на обед, когда купил новую шляпу, когда в последний раз ходил к матери, когда в последний раз болел и как выздоровел и т. д.

Каупер рисует этого болтуна в следующих строках:

«Его шепотная тема, расширенная и в целом, / Оказывается в конце концов воздушным зарядом духового ружья, / Выдержкой из его дневника — не более, / Безвкусным журналом предыдущего дня. / Он гулял за границей, застигнутый дождем, / Зашел к другу, пил чай, вернулся домой, / Возобновил свою цель, перекинулся словом / С тем, на кого наткнулся, и потерял свою прогулку. / Я прерываю его внезапным поклоном, / Прощай, дорогой сэр! чтобы вы не потеряли его сейчас».

 

X. Завистливый. — Этот болтун во многом близок к клеветнику, которого мы подробно рассмотрели в предыдущей части этого тома. Он не может слышать ничего хорошего о другом, не имея чего-то сказать в противовес. Если вы говорите о своем друге, обладающем более чем обычными дарами или достоинствами, он вставляет «но» и его связи, которыми он намерен уравновесить то, что вы говорите. Подобно своему предку Каину, он стремится убить в глазах других каждого, кто стоит более приемлемо для общества, чем он сам.

Склонность завистливого разрушительна и убийственна. Все, что превосходит его самого по внешности, по обстоятельствам, по влиянию, он стремится уничтожить, чтобы он мог стоять первым в уважении и похвале.

Но он обманщик самого себя. Другие видят его мотив и цель и, подобно Иегове в начале, обнаруживают его злобный дух и осуждают его как бродягу и беглеца в обществе. Он становится отмеченным человеком, и всякий, кто видит его, избегает его как разрушителя всего милого и доброго отзыва.

Достаточно плохо чувствовать зависть в сердце; но выносить ее наружу в словах в разговоре делает ее вдвойне чудовищной и отталкивающей. Такой болтун отвратителен всем милым и справедливо настроенным людям в социальном кругу.

 

XI. Секретный болтун. — «Смотри, теперь, не говори никому того, что я собираюсь сказать тебе», — это фраза, которую один болтун часто говорит другому: «Конечно, нет», — следует готовый ответ. Так секрет отдается на хранение; и как только двое друзей расстаются, доверенный факт или слух разглашается, возможно, самому первому человеку, с которым он вступает в разговор, рассказанный, конечно, как «секрет, который никогда не должен быть повторен». У него была сила услышать его, но не было силы удержать его. Он — дырявый сосуд, сито-приемник, не способный удержать ничего, что в него положено.

В этом болтуне часто есть обман, если не абсолютная ложь. Почему он принимает секрет с твердым обещанием: «Я никому не скажу, честное слово», если не может удержать его в своей собственной груди?

Таким людям нельзя доверять дважды. Как только вы обнаруживаете, что ваши факты, данные под залогом секретности, разболтаны другим, вы говорите: «Я больше не буду ему доверять»: и очень правильно. Конечно, он рассказывает как секрет то, что вы рассказываете ему как секрет; но если он не может удержать его, как он может ожидать, что другие смогут? Именно таким образом дело, которое в первом случае обсуждается под самым строгим доверием, становится хорошо известным фактом, как будто был нанят общественный глашатай, чтобы провозгласить его на улицах.

 

XII. Одергивающий. — В обществе иногда встречается человек, чье дело, когда он говорит, кажется, заключается в отправлении упрека, в духе и с тоном голоса грубым и саркастическим, которым он хотел бы остановить рост знаний, проверить развитие ума и арестовать рост героических душ. Он далек от того, чтобы быть милым в своем расположении, или счастливым в своем темпераменте. Он — узловатый кусок человечества, который трется о ровную поверхность других частей, к большому их раздражению и к своей собственной раздражительности. Он подобен морозу, щиплющему нежные цветы интеллекта и останавливающему рост молодого многообещающего побега. Его избегают нежные и чувствительные. Независимые и смелые отталкивают его и платят ему той же монетой, видом, который он не любит, хотя сам ведет с ним большой бизнес.

Само слово изгнано из вежливого общества; но увы! обычай отнюдь не запрещен. Звук в некоторой степени значим для смысла. «Одергивать» (snub) определенно не благозвучно и печально оскорбило бы уши многих, кто пристрастился к этой привычке. Одергивание бывает разных видов. Например, есть прямое одергивание, резкое и решительное, которое сразу сбивает нежный, чувствительный дух; есть скрытое одергивание, почти близкое к тому, чтобы говорить в чей-то адрес; шутливое одергивание, скрывающее нежелательную форму упрека под напускной веселостью; и есть также очень неприятная форма одергивания, часто используемая благонамеренными людьми для подавления дерзости или личного тщеславия. Очень верно, что дети и молодые люди часто проявляют дерзость, тщеславие и многие другие качества, крайне неприятные их более мудрым старшим; но сомнительно, чтобы одергивание когда-либо было найдено эффективным лекарством от таких недостатков. Оно может подавить зло на время; но в таких случаях лучше поощрять детей высказывать свои мысли свободно, терпеливо, мягко, показывать им, где они неправы, и полагаться на добрый голос и нежное снисхождение, чтобы завоевать сердца, которые одергивание, безусловно, рано или поздно оттолкнет.

Итак, далеко не одергивание лечит недостатки характера, оно окажется ужасным источником зла: оно делает робкого ребенка замкнутым, и можно считать удачей, если добросовестный принцип достаточно силен, чтобы сохранить его от прямого обмана. Нерешительность характера, также, является общим результатом одергивания; ибо не может быть уверенности в себе, когда ум задается вопросом, будет ли такое или такое действие одернуто. Некоторые натуры могут со временем стать довольно нечувствительными к упрекам; но редко случается, чтобы даже те, кто наиболее закален непрерывными упреками, когда-либо полностью теряли неприятное чувство, которое вызывает одергивание. Это, по сути, постоянный ментальный волдырь; и прискорбно видеть, как слепо люди упражняются в нем на тех, кого они нежно любят. Некоторым, кто может думать, а не только одергивать, может прийти в голову, что польза, которую можно извлечь из чего-либо, рассчитанного на то, чтобы ранить чувствительные чувства, должна быть очень сомнительной; но простой факт заключается в том, что в девяти случаях из десяти это делается бездумно и под влиянием момента. Это может быть лишь маленькой недобротой в то время, слова забываются, как только произнесены; но во многих случаях последствия одернутого детства длятся всю жизнь.

Эти замечания предлагаются в надежде, что они могут быть полезны в указании на зло этой очень распространенной привычки. Это, безусловно, нарушение святой заповеди поступать с другими так, как мы хотели бы, чтобы поступали с нами, и требует тщательного наблюдения. Нет ни одного человека, пристрастившегося к практике одергивания других, который любит, чтобы одергивали его самого. Закон любви должен не только пребывать в сердце, но и крестить губы.

 

XIII. Аргументирующий. — Этот болтун настолько полно изучил Уэйтли и Милля, и его ум настолько естественно сконструирован, что он должен иметь каждую мысль силогистически размещенной и логически проработанной до демонстрации, вне тени сомнения. С серьезным лицом он подходит близко к вашей персоне и, кончиком одного указательного пальца на кончике другого указательного пальца, начинает: «Теперь заметьте, сэр, это предложение, которое я выдвигаю — качество и количество его я сейчас не буду останавливаться, чтобы заявить — "Никто не свободен, кто порабощен своими аппетитами: сенсуалист порабощен своими аппетитами, следовательно, сенсуалист не свободен". Теперь, сэр, нет спасения от этого вывода, если вы признаете посылку, большую и меньшую моего аргумента».

«Это наиболее убедительно и демонстративно, — заметил мистер Оллгуд. — Что вы можете сказать, мистер Гус, о целесообразности применения карательных законов против папистов, которые, как вы знаете, в сердце своей религии так противны протестантским законам и конституции этой страны?»

Снова поместив кончик своего указательного пальца на правой руке на кончик своего указательного пальца на левой руке, он сказал: «Если бы карательные законы против папистов применялись, у них был бы повод для недовольства; но карательные законы против них не применяются, следовательно, у них нет такого повода».

«Это очень ясно и убедительно, — снова заметил мистер Оллгуд. — Думаете ли вы, мистер Гус, — снова спросил мистер Оллгуд — он не мог спорить, а только задавать вопросы, — что практика принятия присяги каким-либо образом полезна и заслуживает похвалы?»

Еще раз приняв свою прежнюю логическую позу, с дополнительными признаками мысли и серьезности, как будто вопрос требовал большого рассмотрения, мистер Гус наконец сказал:

«Мистер Оллгуд, если люди вряд ли будут под влиянием выполнения известного долга путем принятия присяги для его выполнения, присяги, обычно вводимые, излишни; если они вряд ли будут под таким влиянием, каждый должен быть заставлен принять присягу вести себя правильно на протяжении всей своей жизни; но одно или другое из этого должно быть случаем; следовательно, либо присяги, обычно вводимые, излишни, либо каждый человек должен быть заставлен принять присягу вести себя правильно на протяжении всей своей жизни».

«Спасибо, мистер Гус, спасибо, за то, что представили вещь в таком ясном и неопровержимом свете», — ответил мистер Оллгуд, который, казалось, был в тумане все время, пока мистер Гус излагал свой аргумент.

Если бы мистер Оллгуд продолжал свои вопросы до тысячного, каждый из которых был бы отделен от другого, мистер Гус ответил бы ему, насколько мог, в той же формальной, аргументированной манере. Но мистер Оллгуд уставал; растяжение внимания, требуемое рассуждением мистера Гуса, сказывалось на его терпении; поэтому он ускользнул, чтобы поговорить с тем, кто говорил в менее категоричном стиле: не таком пропозициональном, силогистическом и демонстративном.

И, как правило, кто не сочувствует мистеру Оллгуду, в противовес мистеру Гусу, в его методе разговора? Силогизмы, предложения, предикаты, большие, малые, сориты, энтимемы, связки, конкретные и тому подобные логические термины — все очень хорошо от профессора к его студентам в лекционном зале, но введенные в обычный разговор в компании, они совершенно неуместны. Никто с хорошим вкусом, если он не ужасно забыл его, не обезобразит свою речь ими, каким бы чистым и эффективным логиком он ни был в действительности.

Некоторые из этого класса болтунов — не что иное, как простые обманщики в своем искусстве. Они претендуют на знание аргументационных процессов и навязывают вашему вниманию ложными рассуждениями выводы, которые, возможно, кажутся максимально законными. Вы не можете отрицать, но вы не можете верить. Вы не можете опровергнуть своей логикой, также вы не можете признать своей верой. Таковы большинство скептических болтунов о Библии, христианстве и т. д. Мильтон говорит об этом аргументирующем болтуне, когда он говорит:

«Но этот жонглер / Подумал бы сковать мое суждение, как мои глаза, / Навязывая ложные правила, принаряженные в одеяние разума».

 

Другой вид этого болтуна описан Батлером в «Худибрасе»:

«Он взялся бы доказать, силой / Аргумента, что человек — лошадь; / Он доказал бы, что канюк — не птица, / И что лорд может быть совой; / Теленок — олдермен, гусь — судья, / А грачи — члены комитета и попечители».

 

Можно заметить еще один вид: тот, чьи аргументы обычно относятся к классу, который, будучи увиденным насквозь и использованным здравым остроумием, отскакивает на него самого. Трамбалл в своем «М'Фингале» так описывает его:

«Но как некоторые мушкеты ухитряются, / Так часто промахиваться мимо цели, в которую целятся, / И хотя хорошо нацелены на утку или ржанку, / Несут широко и пинают своих владельцев; / Так обстояло дело с нашим сквайром, чей рассуждающий труд / Часто на него самого отскакивал, / И так сильно вредил больше его стороне, / Чем сильнее аргументы он применял».

 

Можно упомянуть еще одного из этого класса болтунов, а именно человека, который навязывает вам свою логику в такой догматической манере, что оставляет вас без всякой надежды на ответ. Вы отдаете ему всю славу победы. Ради мира и безопасности вы остаетесь пассивным и считаете это лучшей доблестью для случая. Каупер ссылается на него в следующих строках:

«Восклицаемая логика убивает меня совсем, / Шумный человек всегда прав; / Я кручу большие пальцы, падаю назад в свое кресло, / Фиксирую на обшивке мучительный взгляд; / И когда я надеюсь, что его ошибки все вышли, / Отвечаю сдержанно: Конечно — без сомнения!»

 

XIV. Религиозный. — Он — тот, кто навязывает свои взгляды и опыт другим способами, временами и в местах, которые далеки от благоразумных и похвальных. Между его разговором и его поведением существует широкое несоответствие. По его словам вы бы судили его святым: по его поведению грешником. За границей он христианин: дома он неверующий.

Баньян описывает этот характер в своей собственной простой и убедительной манере: «Я был в его семье и наблюдал его как дома, так и за границей; и я знаю, что то, что я говорю о нем, — правда. Его дом так же пуст от религии, как белок яйца от вкуса. Нет ни молитвы, ни знака покаяния за грех; да, скот, в своем роде, служит Богу гораздо лучше, чем он. Он — само пятно, упрек и позор религии для всех, кто знает его: она едва ли может иметь доброе слово в том конце города, где он живет, через него — святой за границей, и дьявол дома! Его бедная семья находит это так. Он такой грубиян; такой ругатель и такой неразумный со своими слугами, что они не знают, как делать для него или говорить о нем. Люди, которые имеют какие-либо дела с ним, говорят, что лучше иметь дело с турком, чем с ним, ибо более честные дела они будут иметь от его рук. Этот Болтливый, если это возможно, превзойдет их, обманет, введет в заблуждение и перехитрит их. Кроме того, он воспитывает своих сыновей следовать по его стопам; и если он находит в ком-либо из них "глупую боязливость" (ибо так он называет первое появление нежной совести), он называет их дураками и болванами, и ни в коем случае не будет использовать их в многом, или говорить в их похвалу перед другими. Со своей стороны, я придерживаюсь мнения, что он, своей злой жизнью, заставил многих споткнуться и упасть, и будет, если Бог не предотвратит, разорением многих других».

Апостол Иаков в своем послании ссылается на этого болтуна: «Если кто из вас кажется религиозным и не обуздывает своего языка, но обманывает свое собственное сердце, религия этого человека тщетна». И как он должен обуздать свой язык? Почему, не только от клеветы и сквернословия, но от того, чтобы говорить: «Когда он искушается, я искушаюсь от Бога; ибо Бог не может искушать к злу; и Он не искушает никого». Также, от того, чтобы делать пустые и фарисейские претензии на высокое состояние благочестия, в то время как в жизни есть вопиющие противоречия: «Что пользы, если человек говорит, что имеет веру, а не имеет дел? Может ли вера спасти его?» Как будто Апостол должен сказать: «Вы, болтуны о религии, не всегда являетесь самыми практическими примерами ее. Не тот, кто говорит, что он религиозен, но тот, кто живет религиозно, является оправданным перед Богом и человеком. Довольно разговоров, разговоров, разговоров: давайте иметь реальность в сердечном опыте и в жизненных делах».

«"Говорить хорошо" от "делать хорошо" отличается в букве; / "Говорить хорошо" — хорошо, но "делать хорошо" — лучше. / "Говорить хорошо" говорит благочестиво и помогает угодить; / Но "делать хорошо" живет благочестиво и дает миру покой. / "Говорить хорошо" в опасности смерти холодно; / "Делать хорошо" — в сбруе и удивительно смело. / "Говорить хорошо" к молчанию иногда привязано; / Но "делать хорошо" свободно для каждого удара. / "Говорить хорошо" имеет друзей, одних здесь, других там; / Но "делать хорошо" приветствуется везде. / Через "говорить хорошо" многие прилепляются к Слову Божьему; / Но из-за отсутствия "делать хорошо" оно быстро оставляет. / Если бы "говорить хорошо" и "делать хорошо" были соединены в одной раме, / Тогда все было бы сделано, все было бы выиграно, и получена была бы игра».

 

XV. Предубежденный. — Слух и невежество формируют основу предубеждения.

«Это вредная книга для чтения вашими детьми», — сказал мистер Раст однажды мистеру Муну, касательно тома из «Серии Первоцветов», который он рассматривал в библиотеке Смита.

Все, что мистер Раст знал о томе, было чем-то, что случайно упало в разговоре днем ранее, в доме друга, где он гостил; но этого было достаточно, чтобы настроить его против книги.

«Я слышал, вы пригласили преподобного Джонаса Винкля быть пастором вашей церкви», — сказал преподобный Т. Литтл дьякону Бансену.

«Да, пригласили», — ответил дьякон.

«Мне жаль это слышать; ибо если все, что говорят о нем, правда, вы совершили ошибку».

И что этот преподобный брат знал о другом преподобном брате, чтобы оправдать себя в том, что говорит так? Почему, просто ничего. Правда, он слышал слух, но личного знания у него не было. Однако то, что он сказал, так повлияло на ум дьякона Бансена, что он сделал все, что мог, чтобы приглашение было отозвано; что будучи сделано, преподобный мистер Литтл, путем определенных «дерганий за ниточки» со своей стороны, и доброго слова, сказанного за него мирянином богатства с его стороны, сумел обеспечить пасторство указанной церкви для себя.

«Я слышал, что молодой Буш приходит в ваш банк в качестве кассира», — заметил мистер Янг мистеру Монку, менеджеру.

«Да; он приступает к своим обязанностям на следующей неделе».

«Но разве вы не слышали, что ходит о нем?»

«Нет. Я ничего не слышал».

«Тогда чем меньше сказано, тем скорее исправлено», — ответил Янг.

Теперь этот мистер Янг не знал ничего лично против молодого Буша, но слышал слух, который предубедил его говорить таким образом о нем; результатом чего было то, что менеджер проявлял подозрение к молодому человеку, пока тот не пробыл в банке некоторое время, и своим неоспоримым поведением доказал, что инсинуация мистера Янга была не чем иным, как предубеждением, основанным на слухах и невежестве о нем.

Таким образом, предубежденный болтун может причинить много вреда людям самого невинного характера.

Предубеждение не имеет ничего, чтобы оправдать его, но все, чтобы осудить его. Человек, подверженный ему, проявляет ум, лишенный широты, силы и независимости, характерных для истинной мужественности; и чем скорее он избавится от слухов и невежества как создателя слов на своем языке, тем лучше для его репутации. Прежде чем он заговорит о людях или вещах, он поступит мудро, чтобы «прийти и увидеть» путем личного интервью и опыта.

 

XVI. Хвастун. — Этот болтун несколько сродни Эгоисту; тем не менее, есть различие и отличие. Кто он, что он сделал, где он был, его знакомства, его намерения, его перспективы, его способности, его владения — являются предметами его разговора в таком хвастливом духе и стиле, который отвращает умных и навязывается простым.

Сделал ли он вам благотворительное дело? был ли он героическим в акте милосердия? внес ли он вклад в объект благотворительности? выполнил ли он какой-то подвиг гимнастики? заключил ли он хорошую сделку в бизнесе? сказал ли или сделал ли он что-то, что вызвало малейшую похвалу от наблюдателя? — с каким жестом он хвастается каждым по очереди! Все и вся должны стоять в стороне, пока он и его дела демонстрируются в полной славе перед компанией.

Хорошо, когда эти шарлатаны встречают обращение, которого они заслуживают. Честное слово или два, сказанные бесстрашным слушателем их громкого разговора, скоро заставят их воздушный шар лопнуть или приведут их выставку к внезапному концу. И тогда как жалко они выглядят! Где же тогда хвастовство? Увы, оно исключено; и их слава превращена в стыд.

Молодой человек, который в своих путешествиях посетил остров Родос, однажды хвастался в компании тем, как он перепрыгнул всех людей там, и все родосцы могли быть свидетелями этого. Один из компании ответил: «Если вы говорите правду, считайте это место Родосом, и прыгайте здесь»; когда оказалось, что он не может сделать ничего, и был рад сделать свой выход. Английская пословица «Много хвастовства и мало жаркого» применима к таким.

Говорят в истории, что друг Цезаря спас определенного человека от тирании проскрипции триумвирата; но он так часто говорил об этом в хвастливой манере, что бедный человек в конечном итоге воскликнул: «Умоляю тебя, верни меня Цезарю снова! Я лучше перенесу тысячу смертей, чем быть так постоянно упрекаемым тобой тем, что ты сделал для меня».

И кто не сочувствует этому чувству, когда кто-то, кто в некотором роде был другом, постоянно хвастается этим в разговоре?

«Мы не должны, — как говорит один, — делать себя трубой нашей благотворительности в либеральностях и добрых делах, но пусть они, подобно Иоанну Крестителю, будут говорящим сыном немого родителя — говорить к необходимости нашего брата, но немыми в отношении этого к другим. Это для никчемных эмпириков выставлять себя на рынке и пересказывать свои исцеления, и для всех добрых христиан быть молчаливыми в своих благотворительных сделках».

«Высочайшие взгляды не имеют высочайшего ума, / Ни высокомерные слова наиболее полны высочайшей мысли; / Но подобны пузырям, надутым ветром, / Которые, будучи проколотыми, исчезают в ничто». «Кто знает себя хвастуном, / Пусть боится этого; ибо это случится, / Что каждый хвастун будет найден ослом».

 

XVII. Сварливый. — Что говорится об ирландце, можно сказать об этом болтуне: «Он только в мире, когда он в ссоре». Его цветы — чертополох, а его сладости — горечь. Чем больше вы стремитесь быть тихим, тем больше он стремится шуметь. Самую малейшую вообразимую вещь в слове, взгляде или действии он принимает как причину для перебранки и раздора. Как сосед, как товарищ по членству в семье, как товарищ по работе, как попутчик, он неприятен и раздражающ. Он ссорится с вами одинаково за вещи, которые вы делаете, чтобы угодить ему, или вещи, которые вы делаете, чтобы не угодить ему. Когда два таких человека встречаются, мир расправляет свои крылья и улетает, оставляя войну слов, если не оружия, в своей комнате.

Бенволио в «Ромео и Джульетте» был именно такого склада. Меркуцио, обращаясь к нему, говорит: «Ты! Да ты готов затеять ссору с человеком из-за того, что у него в бороде на волосок больше или меньше, чем у тебя. Ты готов поссориться с человеком из-за того, что он щелкает орехи, не имея на то иной причины, кроме той, что у тебя ореховые глаза. У кого, кроме таких глаз, хватило бы зоркости высмотреть такую ссору? Твоя голова так же полна ссор, как яйцо полно мяса, и все же твоя голова была бита и стала пустой, как яйцо, из-за твоих ссор. Ты ссорился с человеком за то, что он кашлянул на улице, потому что он разбудил твою собаку, спавшую на солнце. Разве ты не поссорился с человеком за то, что он надел свой новый камзол до Пасхи? А с другим — за то, что он завязал свои новые башмаки старыми лентами? И при этом ты еще берешься учить меня не ссориться!»

 

XVIII. Глубокомысленный. — Он оставляет вас на берегу, а сам, подобно опытному ныряльщику, погружается в бездонные пучины; и там, в видимых сумерках, если не в осязаемой тьме, он беседует с вами о таинственном, метафизическом, мистическом, глубоком. Взирая на него с изумлением, вы слышите голос, но не видите человека. Он приглашает вас спуститься в свои пещеры океанской мысли; но поскольку вы не видите, где он, не знаете пути, чтобы последовать за ним, и не считаете нужным рисковать, вы предпочитаете остаться на берегу.

И не всегда это глубина, в которую любит погружаться такой собеседник. Если бы это была глубина, соединенная с ясностью, возражений было бы меньше. Он же слишком часто погружается в мутные воды или сам делает их таковыми своими движениями. Он убеждает себя, что приобрел глубокие познания в философии из темных и мистических сочинений немцев, переведенных на английский язык. С этим убеждением он ищет вашего внимания, рассуждая перед вами терминами и фразами удивительной расплывчатости о «Я» внутри нас — о Бесконечном и Необъятном, об Абсолютном, о Сущности и Несущности и тому подобных предметах, в которых вы не можете разобрать ни «начала, ни конца», и о которых он сам не знает ничего, кроме терминов и фраз, которые он связывает с такой ловкостью и очевидной нелепостью.

— Что вы думаете, — спросил мистер Стэнли профессора Ригга, — о парадоксе Гегеля, что ничто равно бытию, и что если соединить бытие и ничто, то получится существование?

Профессор ответил с присущей ему важностью и глубокомыслием: «Ничто не может быть более глубоким, и столь же ясным, как глубоким, если помнить теорию Гегеля об «эволюции конкретного». Согласно этой теории, конкретное — это идея, которая, как единство, по-разному определяется, имея принцип своей деятельности внутри себя, в то время как источник деятельности, сам акт и результат суть одно и составляют конкретное. Врожденное противоречие конкретного является основой его развития, и хотя возникают различия, они в конечном итоге исчезают в единстве. Пользуясь словами Гегеля, существует «и движение, и покой в движении. Различие едва появляется, как тут же исчезает, после чего из него проистекает полное и завершенное единство».

— Это очень ясно и удовлетворительно, — заметил мистер Стэнли с иронией, не видя во всем этом ничего, кроме сплошной путаницы. — Каков ваш взгляд, — снова спросил он, — на гегелевское «Абсолютное»?

— Это, — сказал профессор, — не что иное, как непрерывный процесс мышления, без начала и без конца. Теперь, когда эволюция идей в человеческом разуме есть процесс всего существования — сущность Абсолютного — Божества, так что Божество есть не что иное, как Абсолютное, вечно стремящееся реализовать себя в человеческом сознании.

Не ставя под сомнение истинность такого учения, столь ясно выраженного, мистер Стэнли продолжил спрашивать, несколько выйдя за рамки своих обычных способностей: «Нельзя ли сказать хоть что-то в пользу идеи Шеллинга о том, что ритмический закон всего существования познаваем одновременно внутренним сознанием субъективного «я» и в объективной деятельности Природы?»

На этот вопрос, признаться, несколько мистический, профессор ответил в своем обычном глубокомысленном стиле:

— Я достаточно ясно вижу великую изобретательность Шеллинга; но считаю, что его три движения или потенции — «Рефлексия», посредством которой Бесконечное стремится реализовать себя в Конечном; «Субсумпция», которая есть стремление Абсолютного вернуться от Конечного к Бесконечному; и «Точка безразличия», или точка соединения первых двух — не должны быть приняты; ибо разве не ясно как день, что полюса всегда остаются порознь, а точка безразличия так и не была зафиксирована Шеллингом?

Таким образом мистер Стэнли и профессор поддерживали беседу, пока я и остальные присутствующие не оказались совершенно окутаны густым туманом, желая, чтобы солнце простой истины воссияло, чтобы привести нас к ясному видению и твердой почве под ногами. Мы жаждали дня без облаков. Наконец они умолкли, и после короткого перерыва мы обнаружили, что остались там же, где были до начала их разговора, не узнав ничего нового о мистическом и не став меньше ценить простоту истины, высказанной словами с ясным смыслом и мыслями, лишенными притворства.

 

XIX. Удивляющийся. — Это собеседник, с которым очень часто встречаешься на жизненном пути. Его особенность в разговоре — использование слова «удивляюсь» почти в каждом утверждении, которое он делает, и в каждом вопросе, который он задает. Это странная особенность, и я удивляюсь, что он так часто позволяет себе ее использовать; я удивляюсь, что он не откроет для себя какой-нибудь другой способ выражения.

Однажды я встретил его на железнодорожной станции, и после взаимных приветствий почти первым его словом было: «Интересно (я удивляюсь), как долго еще ждать отправления моего поезда?» Едва успев перевести дыхание, он сказал: «Интересно, который сейчас час». Я посмотрел на свои часы и сказал ему. Тотчас он произнес: «Интересно, идет ли дождь; надеюсь, что нет». Я заверил его, что дождя не было, когда я пришел на платформу; тогда он быстро сказал: «Интересно, будет ли дождь завтра; надеюсь, что нет, ибо мне предстоит долгий путь в экипаже».

Помню, как-то я ехал в железнодорожном вагоне между Лондоном и Бристолем. Кроме него и меня, в купе было еще три или четыре пассажира, дамы и господа.

Едва мы покинули станцию Паддингтон, как он начал удивляться.

— Интересно, — сказал он, — как быстро идет этот поезд.

— О, около сорока миль в час, — ответил я.

— Интересно, останавливается ли этот поезд в Рединге?

— Думаю, что да, — ответил я.

Затем, прошептав мне на ухо, он сказал: «Интересно, кто этот пожилой джентльмен в том углу вагона».

— Я действительно не знаю; он мне незнаком, — заметил я.

После нескольких минут молчания, в течение которых он, казалось, погрузился в глубокое раздумье, он снова прошептал мне на ухо: «Интересно, кто эта дама, сидящая рядом с вами».

— Не могу сказать, — ответил я.

Поезд мчался с большой скоростью, быстро проезжая станцию за станцией.

Он снова сказал: «Интересно, с какой скоростью мы сейчас едем».

— О, возможно, шестьдесят миль в час.

Он быстро спросил: «Интересно, что это за станция, которую мы только что проехали».

— Думаю, это Суиндон.

После короткой паузы:

— Интересно, во сколько этот поезд прибывает в Бристоль.

— Он должен прибыть в десять часов.

— Интересно, придет ли он вовремя.

Так он удивлялся то и дело, пока мы не достигли станции Бристоль, где мы расстались: он пошел в одну сторону, а я в другую; возможно, он удивлялся, кто я такой, а я удивлялся, кто он такой.

Помню, я встретил другого Удивляющегося в доме моего друга, у которого собирался провести часть вечера.

Едва нас представили друг другу, как он сказал:

— Интересно, республиканский или демократический кандидат избран на пост президента Америки.

— Это вопрос, в котором я не считаю себя осведомленным, — ответил я.

Затем он сказал: «Интересно, как идут дела у лорда Солсбери на конференции».

— Судя по всем газетным сообщениям, у него все идет очень хорошо, — заметил я.

После очень короткой паузы он сказал: «Интересно, будет ли война. Интересно, действительно ли Россия хочет войны или мира».

— Чрезвычайно трудно сказать, — заметил я. — Дипломатия настолько запутана, настолько сложна и неопределенна, что никто не может сказать наверняка, пока все не будет окончательно решено.

— Интересно, — немедленно сказал он, — вступит ли Англия в войну.

— Не могу сказать, — ответил я; — искренне надеюсь, что нет.

— Если будет война, — сказал он, — интересно, как она пойдет. Интересно, захватит ли Россия Константинополь. Интересно, раздавит ли она Турцию. Интересно, какое влияние это окажет на наш путь в Индию. Интересно, как поведут себя в этом деле Германия и Австрия.

Когда он закончил, я сказал: «Интересно, который сейчас час».

Он сказал: «Восемь часов».

— Мне пора, у меня другая встреча в половине девятого. Оставив друга моего друга в его «удивлениях», я удалился.

Еще одного Удивляющегося я встретил вскоре после только что упомянутого, когда разговор зашел о новом епископстве в Корнуолле.

— Интересно, какое влияние это окажет на методистов.

— Надеюсь, это побудит их к долгу и усердию.

— Интересно, кто будет епископом.

— Не знаю.

— Интересно, будет ли он Высокой церкви или Низкой.

— Этого я сказать не могу.

— Интересно, что он будет делать, когда обнаружит, что графство так заполнено методистами и методистскими часовнями.

— Он найдет, что делать, — сказал я, — если намерен их подавить.

— Интересно, подавит ли он их, — сказал он.

— Вам не нужно об этом удивляться, — ответил я.

— Интересно, почему?

— Удивляться почему! Он с таким же успехом может попытаться превратить Корнуолльские холмы в равнины или долины.

Дело в том, что едва ли можно с кем-то заговорить или войти в какую-либо компанию, как первое, что слышишь, — это «Интересно».

Люди удивляются, какая будет погода; они удивляются, который час; они удивляются, кто будет проповедовать в воскресенье; они удивляются, какой будет текст проповеди; они удивляются, что будет на обед; они удивляются, кто будет в компании; они удивляются, кто собирается жениться; они удивляются, кто умер, судя по следующей газете. В конце концов, это «удивляюсь» — удивительное слово на устах почти каждого.

Интересно, нельзя ли принять какой-то другой способ выражения, который был бы либо заменой ему, либо некоторым разнообразием, чтобы «удивляющийся» не был столь обычным собеседником в кругах общества.

Но одно дело — постоянно удивляться, и совсем другое — удивляться изредка, когда сделанное утверждение или заданный вопрос таковы, что требуют или вызывают удивление. Можно войти в привычку удивляться так, что вы не будете знать, когда вы действительно удивлены. Предполагается, что люди удивляются только тогда, когда слышат о вещах, вызывающих великое изумление и оцепенение, таких как падение звезд, разрушение городов землетрясениями и т. д. При чтении или слышании таких вещей кажется естественным, что люди должны удивляться. Но почему они должны удивляться почти каждой мелочи, о которой спрашивают в обычном разговоре, для меня необъяснимая тайна.

Есть еще одно использование этого слова, которое я чуть не забыл. Помню, в американском обществе это слово используется в противоположном смысле, чем в нашей стране.

— Я только что приехал из Нью-Йорка на пароходе и видел на борту мистера Баузера.

— Ну, я удивлен! (I wonder!) — таков ответ.

— Я видел луну в небе, когда ехал сюда сегодня вечером.

— Я удивлен! — таков ответ.

— Знаете, я встретил на улице маленькую девочку из воскресной школы?

— Я удивлен! — сказала серьезная на вид дама.

— Мистер и мисс Лейн собираются пожениться на следующей неделе, их будет венчать мистер Спаркс.

— Я действительно удивлен! — было общим восклицанием компании, хотя они слышали об этом раньше в разное время.

Этот удивляющийся в Америке, если возможно, еще более нелеп, чем в Англии. И там, и здесь он нелеп; и чем скорее он превратится в какой-то другой, более разумный тип собеседника, тем лучше.

 

XX. Термагант. — Это собеседник преимущественно женского пола; и именно в этом роде мы представим наш очерк.

Джемайма, жена Джоба Сайкса, была женщиной буйного и вспыльчивого нрава; он же был человеком спокойным и уравновешенным. Ее язык был как перо скорописца по быстроте, с которой он говорил, и как острие иглы или лезвие бритвы по остроте своих слов. Иногда она была громкой и шумной, неистовой и яростной, нападая на свою добычу скорее как тигрица, чем как человек. Иногда она была сварливой, рычащей, язвительной. Ее муж, ее дети, ее слуги, ее соседи — все по очереди получали свою долю ее укусов, жала и яда.

Однако именно бедному Джобу доставалась львиная доля. Увы ему! Он часто находил слова Соломона истинными: «Лучше жить в земле пустынной, нежели с женою сварливою и сердитою» (Прит. 21:19). Поскольку не было пустыни, куда он мог бы бежать, чтобы спастись от языка своей дорогой Джемаймы, он убегал в уединенную комнату, или в соседний сад, или в дом соседа, или отправлялся на прогулку по пустынной дороге — куда угодно, чтобы укрыться от огненных излияний своей супруги-термаганта.

Самая ничтожная вещь, которая шла вразрез с ее волей или настроением, приводила в действие «языковую машину» Джемаймы; и когда она запускалась, то гремела, как смесь жести, стекла и камней, вращаемых в маслобойке. Она выбрасывала слова, как бритвы, дротики, головни, скорпионов, ос, москитов, летящих во все стороны вокруг головы бедного Джоба, и он редко спасался без ран, которые не заживали днями. Известно, что он получал порезы и синяки, которые мешали ему разговаривать со своей «дорогой» неделями подряд.

Лекции миссис Кодл своему мужу были мягкими, развлекательными и поучительными по сравнению с тем, что получал Джоб Сайкс от миссис Сайкс. Миссис Кодл, я думаю, всегда обращалась к своему возлюбленному вечером за занавесками, когда он был в таком состоянии духа и тела, что становился невосприимчив к ее любящим словам; так что он даже засыпал под них, как младенец под успокаивающую колыбельную своей матери. Но дорогая жена Джоба палила по нему где угодно и когда угодно: ночью или днем, дома или вне дома, в компании или без нее. При малейшем поводе атака начиналась и продолжалась до тех пор, пока не иссякал боезапас.

Как мы уже сказали, Джоб был спокойного нрава, хотя и тверд, и никогда не уступал своего места «немощному сосуду»; и он обычно обнаруживал, что молчание или «кроткие ответы» были его лучшим оружием.

И так оно и есть в каждом подобном случае: и если кто-либо из моих читателей страдает от жены, подобной жене Джоба Сайкса, он обнаружит, что его тактика — самая мудрая.

Иногда излечение этого собеседника происходит, и муж радуется спасению, совершенному для него. Иногда нет иного исцеления, кроме паралича смерти. Это тоже спасение для многих подкаблучников, которому они также радуются. Таково было великое избавление, совершенное для некоторых, что они даже отмечали его соответствующими эпитафиями на надгробиях своих похороненных супруг. Следующая из них, как говорят, находится в Берлингтоне, штат Массачусетс:

«Священна память Энтони Дрейка, Умершего ради мира и покоя, Его жена постоянно бранилась и насмехалась, Поэтому он искал отдохновения в гробу за двенадцать долларов».

Есть еще одна на кладбище Эллон:

«Здесь лежит моя жена в земном прахе, Которая, пока жила, только и делала, что бранилась. Мир! Не будите ее, ибо теперь она тиха; У нее была, но теперь у меня есть моя воля».

 
 

XXXII.

ОБРАЗЦОВЫЙ СОБЕСЕДНИК.

«Слово ваше да будет всегда с благодатию, приправлено солью, дабы вы знали, как отвечать каждому». — Павел.

Посвятив предыдущие страницы очеркам о несовершенных собеседниках, я предлагаю в этой заключительной главе дать описание собеседника, который может быть представлен как образец для подражания.

Поскольку в мире есть только Один Образцовый Человек, так есть только Один Образцовый Собеседник. Апостол Иаков говорит нам, кто он: «Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело».

Но кто этот человек, который не согрешает в слове? Где его найти? Не является ли он скорее идеальным существом, чем реальным? Будь он идеальным или реальным, может принести пользу представить его настолько, насколько его идеальность или реальность могут быть постигнуты.

Хорошо бы сразу оговориться, что когда говорится «он не согрешает в слове», это не означает, что никто никогда не обижается на его слово, а то, что он не согрешает из-за какого-либо изъяна в своем намерении, что он не считается виновным или ответственным за любую обиду, принятую на его слово. Пока каждый слушатель не станет совершенным, как и каждый собеседник, обиды не прекратятся с обеих сторон. Если бы обида, принятая слушателем, обязательно означала обиду, нанесенную собеседником, то Тот, о Ком было сказано: «Никогда человек не говорил так, как Этот Человек», не был бы совершенным; да, даже Сам Бог не достиг бы совершенства: ибо сколько людей обижались на слова Иисуса! И сколько людей постоянно обижаются на слова Всевышнего!

Ниже можно привести основные черты образцового собеседника. Места хватит только на краткий очерк.

Он стремится, насколько это возможно, выяснить характер и расположение тех, с кем разговаривает.

Он осторожен в том, как воспринимает и повторяет все, что слышит от того, в чьей правдивости у него нет безоговорочного доверия.

Если кто-либо, с кем он разговаривает, говорит что-то, что вредит характеру и интересам отсутствующего лица, он милосердно надеется, что это неправда, и избегает распространять это в своем разговоре или иными способами.

Он не навязывает свою речь другим вопреки благоразумию и приличию. «Разумный воздержан в словах своих» (Прит. 17:27). «Кто хранит уста свои и язык свой, тот хранит от бед душу свою» (Прит. 21:23). «Кто хранит уста свои, тот бережет жизнь свою» (Прит. 13:3).

Никакое гнилое слово не исходит из уст его; никакой горечи, гнева, ярости, крика, злоречия, злобы; никакой сквернословия, шутовства, богохульства, поношения или клеветы. (См. Еф. 4:29, 5:4; Кол. 3:8).

В присутствии вспыльчивого нрава и яростной страсти он не говорит ничего, что подлило бы масла в огонь, но остается спокойным и уравновешенным.

Он никогда не мстит и не отвечает злословием на злословие, но напротив — добром на зло, благословением на проклятие.

Он никому ни в чем не льстит, но говорит слова истины и трезвости. Он не похож на лису из басни, которая хвалила пение вороны, когда хотела получить то, что было у нее во рту.

Он выясняет, насколько может, в чем заключается особая область знаний тех, с кем он разговаривает, и благоразумно беседует на эту тему, чтобы способствовать взаимному назиданию.

Он выбирает такие слова, которые наиболее ясно, правдиво и эффективно воплощают его мысли и чувства.

Он говорит правду во всем, везде и каждому, без уверток, уклончивости или несправедливого преувеличения.

Он избегает всякого жеманства как вещи, свойственной шарлатану или пантомиме, и предстает самим собой, без краски Иезавели или одежды Иакова, чтобы вы могли сразу узнать, кто он, что он говорит и что он имеет в виду.

Он чтит Бога и Истину, избегая как демонических всякой сквернословящей брани, проклятий, богохульства, насмешек и издевательств.

Он модулирует свой голос в соответствии с компанией, предметом и местом, где он разговаривает.

Он не перебивает другого в его речи, если только она не безнравственна, но выслушивает его до конца, чтобы лучше понять его.

Он приучает себя думать, прежде чем говорить. Как советует Зенон, он окунает свой язык в свой разум, прежде чем позволяет ему говорить. Говорят, что глупец думает после того, как сказал, а мудрец — до.

Он не лезет с любопытным и пытливым духом в дела других. Если они достаточно мудры, чтобы не раскрывать их, он достаточно мудр, чтобы не спрашивать.

Он не болтун, чтобы разглашать секреты, доверенные его груди для сохранности доверительной дружбой.

Он не говорит зла об отсутствующих, если только не в целях самообороны, или в качестве свидетеля, или в оправдание праведности и истины; и когда он это делает, он строго придерживается фактов и проявляет отсутствие зависти, злобы или мстительности в своих мотивах.

Он остерегается выставлять напоказ свою собственную мудрость, знания, доброту, как хвастун или эгоист. Он не более самолюбив, чем льстец других.

Он не отмечает недостатки тех, кто разговаривает с ним или вокруг него в компании, и не берет их в оборот в придирчивой критике или язвительных насмешках.

Он не догматизирует, не спорит, не придирается, как будто он автократ или кулачный боец. Он думает и позволяет думать другим. Он так же готов позволить другим высказывать свои взгляды по-своему, как хочет, чтобы они были готовы позволить ему делать то же самое.

Он не цензор и не ворчун. Он помнит, что будет судим, и не судит других. Во всем он воздает благодарение. Если вещи и люди не таковы, какими, по его мнению, они должны быть, он старается сделать их лучше, вместо того чтобы тратить свои слова и время на бесполезные жалобы.

Он не ива, чтобы гнуться перед каждым дуновением мнения, и не дуб, чтобы стоять непоколебимо при каждой перемене интеллектуальной атмосферы. Он отстаивает свои добросовестные убеждения с мужским достоинством и независимостью, но не с упрямым упорством, которое ломается при каждом сопротивлении и держится просто потому, что хочет.

Он сочетает серьезное и радостное в своем разговоре. Он не шут и не отшельник; не мизантроп и не дурак. «Огорчаемый, но всегда радующийся», он «плачет с плачущими и радуется с радующимися». Он подобен небесам; у него есть и солнце, и облака, каждое в свое время, уместно, подобающе, полезно.

«Хотя долина жизни — это юдоль слез, За этой долиной открывается более яркая сцена, Чья слава, светом, который никогда не угасает, Пробивается сквозь рассеянные скалы и открывающиеся тени; И пока она показывает землю, которой жаждет душа, Она вдохновляет на язык земли, которую она ищет. Так тронутый, язык получает священное исцеление От всего, что было абсурдным, мирским, нечистым; Удерживаемый в скромных границах, поток речи Следует курсу, которому учат Истина и Природа; Больше не трудится лишь для того, чтобы произвести Помпезность звука или звон без пользы; Куда бы он ни вился, спасительный поток, Живой и свежий, обогащает каждую тему, В то время как все, чем обладал счастливый человек прежде, Дар природы или классический запас, Делается подчиненным великому замыслу, Для которого небо создало божественную способность. Так, если бы идиот, бродя на свободе, Нашел сладкую лиру, на которой играет артист, С поспешной и неловкой силой он трясет струны, И ухмыляется от удивления при резком звуке, который он издает; Но пусть мудрая и хорошо обученная рука Однажды возьмет инструмент под свое справедливое командование: В нежных звуках он кажется, будто жалуется На грубые травмы, которые он недавно перенес, Пока, настроенный наконец на какую-то бессмертную песню, Он звучит именем Иеговы и изливает Его хвалу».

 

Таков мой образцовый собеседник. Другая рука могла бы нарисовать иного: возможно, гораздо лучше, или, возможно, гораздо хуже.

Некоторые, глядя на него, могут быть склонны думать, что он слишком старомоден, слишком точен, слишком духовен, слишком «библейски» настроен; недостаточно широты, силы, свободы. Прежде чем выносить такое суждение, пусть будет проведено дальнейшее исследование всего характера.

«Но все это очень хорошо — давать идеальную картину. Нам нужна реальность, и где ее можно найти?» Это совершенно верно. Реальность нужна в каждой семье, обществе, церкви и нации во всем широком мире. Мой читатель, вы видите и одобряете идеал? Тогда стремитесь к реальности и будьте первым образцовым человеческим собеседником, который когда-либо жил в этом Вавилонском мире. Хорошо отмечайте недостатки других в использовании их языков и стремитесь избегать их в своем собственном. Сердце и голова, объединенные в стремлении быть правыми, сделают почти все для того, чтобы сделать язык правым. Когда внутренности часов в порядке, они обычно показывают правильное время: когда человек на колокольне мудро тянет веревку, привязанную к колоколу, он издает правильный звук: когда музыкант совершенен в своем искусстве, а его инструмент настроен, музыка, которую он играет, будет соответствовать этому. Так, читатель, обстоит дело и с языком, когда «человек головы и сердца» совершенен во Христе Иисусе. Ищите и получите это, и вы будете среди тех, кто «не согрешает в слове».

«Что! Никогда не произносить ни одного злого слова, Ни опрометчивого, ни праздного, ни недоброго? О, как мне, милостивейший Господь, Найти этот знак истинного совершенства? Твой безгрешный разум во мне яви, Твою полноту благодати Духа; И все мои произнесенные слова расскажут О полноте любящего сердца».

 

КОНЕЦ.

 

Отпечатано Hazell, Watson, and Viney, Лондон и Эйлсбери.

 
 

ТОГО ЖЕ АВТОРА.

ЦЕННЫЙ ТРУД ДЛЯ СВЯЩЕННИКОВ, МИРСКИХ ПРОПОВЕДНИКОВ, УЧИТЕЛЕЙ ВОСКРЕСНЫХ ШКОЛ И Т. Д. ВОСЬМОЕ ИЗДАНИЕ,

Пересмотренное и дополненное, 8vo, ткань, 12 с. 6 п.; полукожа, 18 с.; цельная кожа, элегантное, 25 с.

ЦИКЛОПЕДИЯ

иллюстраций
иллюстраций

нравственных и религиозных истин;
нравственных и религиозных истин;

СОСТОЯЩАЯ ИЗ

Определений, метафор, синонимов, контрастов, аналогий, статистических данных, анекдотов и т. д.

Предназначена для кафедры, платформы, школы и семьи: выбрана из авторов древности и современности.

Следующие подробности могут быть упомянуты как характерные особенности этой работы:—

I. Расположение: Предметы расположены последовательно и аналитически, так что желаемые иллюстрации можно сразу найти по ссылке на буквы, начинающие главное слово предмета. Каждая иллюстрация имеет над собой точный предмет, насколько удалось установить, для которого она предназначалась автором, формируя сама по себе мысль по общему предмету.

II. Всеохватность: Едва ли какой-либо пункт в пределах теологии и морали, во всех их фазах и отношениях, опущен. На каждый общий предмет приходится от одной до девяноста или ста иллюстраций. Работа содержит от шести до семи тысяч иллюстраций, собранных у более чем восьмисот авторов.

III. Новизна иллюстраций: Большая часть материала никогда не появлялась перед публикой отдельно от соответствующих авторов. Существует также множество оригинальных иллюстраций, впервые появляющихся в печати.

Священники Церкви Англии, служители всех деноминаций, мирские проповедники, учителя воскресных школ и все покупатели засвидетельствовали превосходство этой работы, как и пресса в Англии и Америке. Тот факт, что восьмое издание было востребовано в столь короткое время, является достаточной рекомендацией его ценности и полезности.

 

JARROLD & SONS, 3, Paternoster Buildings, Лондон.

 
 

Примечание транскрибера:

Дополнительный интервал после некоторых цитат является преднамеренным, чтобы указать как на конец цитаты, так и на начало нового абзаца, как представлено в оригинальном тексте.

Помимо исправлений, отмеченных информацией при наведении курсора, несоответствия принтера в написании, пунктуации и использовании дефисов были сохранены.