ПЕРЕВОДЫ ХРИСТИАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ СЕРИЯ I ГРЕЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ

СВЯТОЙ ДИОНИСИЙ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ

ПЕРЕВОДЫ ХРИСТИАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. СЕРИЯ I ГРЕЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ

СВЯТОЙ ДИОНИСИЙ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ПИСЬМА И ТРАКТАТЫ

ЧАРЛЬЗА ЛЕТТА ФЕЛТОУ, ДОКТОРА БОГОСЛОВИЯ

ОБЩЕСТВО РАСПРОСТРАНЕНИЯ ХРИСТИАНСКОГО ЗНАНИЯ. Лондон The Macmillan Company. Нью-Йорк

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вскоре после того, как мое издание сочинений этого Отца Церкви вышло в серии «Кембриджские святоотеческие тексты» (1904 г.), мне предложили перевести на английский язык для настоящей серии его письма и некоторые другие фрагменты, подлинность которых не вызывает сомнений; однако лишь теперь я смог выполнить задачу, за которую тогда взялся. С тех пор, хотя я был занят преимущественно другими исследованиями, я, естественно, приобрел более обширные и точные знания о святом Дионисии и его эпохе, некоторые результаты чего и представлены в этом томе. Тем не менее я был обязан включить значительный объем информации и выводов, к которым пришел в своей предыдущей работе, и хотел бы выразить признательность синдикам университетского издательства за разрешение сделать это, а также тем лицам, чьи имена я уже упоминал как оказавших мне помощь ранее.

В настоящей книге доктор А. Дж. Мейсон любезно проконсультировал меня по поводу выбора отрывков из двух трактатов — «О природе» и «Обличение и защита», а также по ряду второстепенных вопросов, в то время как мой друг и сосед (преподобный Л. Паттерсон) прочитал всю рукопись перед отправкой в печать и помог мне свежим взглядом оценить множество мелких деталей стиля и фактов, за что я искренне его благодарю.

Ч. Л. Фелтоу.

Риппл, близ Дувра

Март 1918 г.

CONTENTS

PAGE
PREFACE V
INTRODUCTION 9
LETTERS 35
TO BASILIDES 76
“ON THE PROMISES” 82
“ON NATURE” 91
“REFUTATION AND DEFENCE” 101
ADDITIONAL NOTE 108
INDEX 109

ВВЕДЕНИЕ

1. Никто из многих влиятельных предстоятелей Александрийской кафедры и многих выдающихся руководителей Огласительной школы в этом городе, по-видимому, не пользовался у древних авторов таким высоким уважением, как Дионисий. По общему согласию его называют «Великим», в то время как Афанасий Великий, один из его самых знаменитых преемников на епископской кафедре, называет его «учителем Вселенской Церкви», а Василий Кесарийский упоминает о нем как о «человеке канонического авторитета» (κανονικός). Он принимал видное и важное участие во всех ведущих движениях и спорах того времени, и его мнение всегда имело большой вес, особенно в восточном христианстве. На его труды свободно ссылаются и цитируют их не только историк Евсевий, но также Афанасий Великий, Василий Кесарийский, Иоанн Дамаскин и другие. И то, что мы узнаем о его личной истории из его писем и различных фрагментов, включенных в труды других авторов — а очень мало что еще, если вообще что-то, дошло до нас с достоверностью, — несомненно, оставляет впечатление, что вердикт древнего мира верен.

Его семья и ранняя жизнь

2. Сведения о его семье и ранних годах жизни крайне скудны и расплывчаты. В «Восточной хронике» (Chronicon Orientale, стр. 94) утверждается, что он был «сабаитом» и происходил из «вождей и знати этого рода»; некоторые авторы пишут так, будто до своего обращения он был ритором (как и Киприан Карфагенский). Точное значение термина «сабаит» в данном контексте сомнительно. В строгом смысле он должен означать члена Савваитского монастыря близ Иерусалима, и «Хроника» может претендовать на то, что Дионисий был таковым, хотя, конечно, для этого утверждения нет никаких оснований. Однако, если здесь он равнозначен «сабеянину», это подразумевает его арабское происхождение, что вряд ли вероятно, поскольку он, по-видимому, всегда считал себя связанным по образованию и месту жительства, если не по рождению, с городским населением Александрии, которое он отличает от коптских жителей Египта (Αἰγύπτιοι); поэтому было бы довольно удивительно обнаружить, что его семья происходила из отдаленных частей Аравии, где жили сабеи. Другое предание о том, что он был ритором, может быть связано с некоторой путаницей между нашим Дионисием и гораздо более поздним александрийским писателем того же имени, который редактировал труды Ареопагита с комментариями и написал другие трактаты. С другой стороны, литературный стиль Дионисия таков, что он вполне мог сформироваться благодаря изучению и практике риторики, в то время как он сам, как полагают, подтверждает утверждение «Восточной хроники» о высоком положении его семьи в своем ответе Герману (стр. 49), где он упоминает о «потере достоинств», которые он претерпел за веру.

3. Вероятно, он был пресвитером и ему было не менее тридцати лет, когда он возглавил Огласительную школу в 231 году, а в 264 году он извинился за неучастие в Антиохийском соборе, ссылаясь на возраст и немощь; поэтому можно с уверенностью предположить, что он родился около 200 года или ранее, будучи, таким образом, почти ровесником Киприана Карфагенского и всего на десять-пятнадцать лет моложе своего учителя Оригена.

Его обращение

4. «Восточная хроника» приписывает его обращение в христианство чтению посланий святого апостола Павла и далее сообщает, как после их прочтения он представился для крещения Димитрию, тогдашнему епископу Александрийскому, который в должное время принял его. Было ли это на самом деле причиной его обращения или нет, мы знаем из того, что он сам рассказал нам в своем письме к Филимону (стр. 56), что как до, так и после крещения он был прилежным исследователем всего, что было написано за и против христианства.

Был ли он женат?

5. Был ли Дионисий женат или нет, в соответствии с обычной практикой Восточной Церкви того времени, — вопрос спорный. Он адресовал свой трактат «О природе» некоему Тимофею «отроку» (ὁ παῖς), и мы читаем об «отроках» (одним из которых был Тимофей), сопровождавших его во время бегства (стр. 44). Естественно было бы предположить, что он был тогда вдовцом (его жена не упоминается) и что это были его сыновья; но они могли быть его учениками, исходя из предположения, что он все еще был катехизатором, а также епископом, или, что менее вероятно, его слугами.

Он становится главой Огласительной школы

6. Когда Димитрий скончался в 231 году, Иракл, который в течение нескольких лет был помощником Оригена в Огласительной школе и которому тот только что передал руководство ею при своем окончательном уходе из Александрии в том же году, был избран епископом, в то время как Дионисий, который сам был там учеником Оригена, был назначен на освободившееся место. Возможно, что трактат «О природе», отрывки из которого приведены ниже (на стр. 91 и сл.), был написан в то время, когда Дионисий занимал этот важный пост, и что комментарий на Екклесиаст, некоторые подлинные фрагменты которого, вероятно, сохранились, относится к тому же периоду. Первый из них является гораздо более ценным трудом, ибо в нем впервые христианин предпринял систематическую попытку опровергнуть атомистические теории Эпикура и его последователей.

Он становится епископом Александрийским

7. Шестнадцать лет спустя, в 247 году, после смерти Иракла, Дионисий наследовал епископскую кафедру как четырнадцатый предстоятель, возможно, как уже предполагалось, не сразу оставив свой пост в Школе. Филипп Аравитянин (из Бостры) к тому времени был императором уже три года — положение, которое ему предстояло занимать еще два года. Подобно Александру Северу до него, он был известен своим благорасположением к христианам, и сам Дионисий свидетельствует о сравнительной мягкости его правления (стр. 37). Поэтому в течение короткого времени новый епископ и его паства пребывали в мире, хотя еще до смерти Филиппа появились признаки надвигающейся бури. В последний год своего правления Дионисий сообщает Фабию, епископу Антиохийскому (стр. 35), что «пророк и поэт зла для этого города, кем бы он ни был», подстрекал народ против христиан в Александрии, и несколько человек приняли мученическую смерть. Это царство террора длилось некоторое время, но было прервано осенью 249 года революцией, которая привела к низложению и смерти Филиппа и возвела на престол Деция. Передышка была слишком короткой, ибо к началу нового года эдикт, изданный Децием, начал активно приводиться в исполнение. Епископы первыми подверглись нападениям. Ориген, хотя и не был одним из них, оказался в числе первых жертв — несомненно, из-за своей известности как ученого и учителя, — был заключен в тюрьму в Тире и подвергнут жестоким пыткам, хотя и не принял мученической смерти.

Во время гонения Деция

8. Отказ Деция от политики своего предшественника в отношении христиан, вероятно, был обусловлен государственными соображениями и целесообразностью, а не просто злобой и ненавистью к Филиппу и всем его начинаниям, как намекает Евсевий. Как бы то ни было, суровость гонения Деция не вызывает сомнений, и оно обрушилось с большой силой на Церковь в Александрии. Префект Египта Сабин не терял времени даром, преследуя Дионисия и его последователей. Многие претерпели пытки или смерть, или и то, и другое. Сам Дионисий, выждав четыре дня, бежал и был объявлен в розыск курьером секретной службы (frumentarius, см. примечание на стр. 43), посланным Сабином. Краткого поиска было достаточно, чтобы найти его, и он был увезен вместе с четырьмя своими спутниками в Тапосирис. Но благодаря чудесному вмешательству Провидения (описанному на стр. 44 и сл.) он был спасен свадебной процессией сельских гуляк и перевезен в безопасное место в Ливийской пустыне, где, по-видимому, оставался в покое вместе с двумя из четырех своих спутников (см. стр. 64 и сл.), пока гонение не прекратилось и он не смог вернуться в город. Впоследствии действия Дионисия, бежавшего в этом случае, подверглись резкой критике со стороны некоего епископа Германа, который, возможно, был одним из его суффраганов. Герман хвастался своим гораздо более храбрым поведением во время гонения. Дионисий в своем ответе (см. особенно стр. 43 и 45) утверждает, что он бежал не по своей воле и не без Божественного внушения, и что он претерпел за веру гораздо больше, чем его критик. Правление Деция закончилось катастрофически в 251 году, но Галл, сменивший его, продолжал преследовать христиан еще два года, после чего сам постиг безвременную кончину.

9. В течение следующих четырех лет Александрийская Церковь наслаждалась относительным покоем и миром. В 253 году Эмилиан, правитель Паннонии и Мёзии, который той весной вырвал императорскую власть у Галла, в свою очередь, после четырех месяцев правления, был побежден Валерианом и его сыном Галлиеном и убит солдатами. Новые императоры (отец и сын) не трогали христиан в течение первых четырех лет своего правления — факт довольно удивительный, если учесть, что Валериан был специально выбран на должность «цензора», которую восстановил Деций. Это могло быть в некоторой степени связано с тем, что архиепископ Бенсон («Киприан», стр. 457) называет его «вялым темпераментом», а также с тем, что его сын был связан с христианами через свою жену Корнелию Салонину.

Его действия по поводу еретического крещения

10. В этот период мира, но главным образом ближе к его концу, Дионисий принял участие в споре о крещении еретиков, к которому относятся письма на стр. 51 и сл. До сих пор различные части христианского мира придерживались различных обычаев в этом вопросе без особых споров. В Малой Азии и в Африке крещение еретиков не признавалось, в то время как на Западе крещение водой во имя Троицы или Христа считалось действительным, кем бы оно ни было совершено. Однако до середины третьего века различие в практике постепенно становилось все более предметом споров. Примерно в 230 году по Р. Х. были проведены два собора один за другим в Иконии и в Синнаде (см. стр. 58, прим.), которые подтвердили мнение, что крещение еретиков недействительно; и около двадцати пяти лет спустя Киприан Карфагенский созвал несколько соборов в Северной Африке, которые пришли к такому же выводу. Вслед за этим возникла ожесточенная ссора между Киприаном и Стефаном, епископом Римским; она стала, возможно, еще острее из-за прежнего союза и сотрудничества между Киприаном и предшественником Стефана, Корнелием, в борьбе с Новацианским расколом, который в конечном итоге привел также к ереси по вопросу о восстановлении тех, кто пал во время гонения. С обеих сторон теперь использовались резкие выражения, и другие ведущие церковные деятели того времени были естественным образом втянуты в дискуссию: среди них наш Дионисий, который — во всяком случае, после первого этапа — с характерной проницательностью выбрал средний путь и советовал придерживаться прежнего духа терпимости, поскольку обстоятельства различных церквей требуют различных методов. До нас дошли фрагменты пяти писем на эту тему, все они адресованы Римской Церкви или, скорее, представительным членам этой Церкви; первое из них, вероятно, написано в 254 году, когда Новацианский раскол утихал (см. стр. 52), а остальные относятся к 257 году (см. стр. 54 и сл.).

Во время гонения Валериана

11. Внезапно, летом того же года, Церковь была потрясена изданием эдикта, который возродил царство террора и вверг ее в состояние гонения, длившееся более трех лет. Эту неожиданную перемену в отношении Дионисий приписывает влиянию Макриана, который одно время занимал должность рационалиса (казначея или главного бухгалтера) при императоре. Этот человек был, по-видимому, калекой телом, но умственно и в других отношениях — человеком значительных способностей и сильного характера; однако он, по-видимому, связал себя каким-то образом с египетскими прорицателями и проникся яростной ненавистью к христианам. В самом начале разбирательств, которые были начаты против них в Александрии вследствие эдикта, Дионисий вместе с несколькими своими клириками был приведен к префекту Эмилиану, и после допроса — главным образом о его лояльности императорам, что его отказ воздавать им божественные почести делал сомнительным, — был сослан сначала в место под названием Кефро (вероятно, недалеко от Тапосириса, куда его ссылали ранее), а затем куда-то на большую дорогу в округе под названием Коллутион. Собственный отчет Дионисия об обстоятельствах, которые привели к этому второму изгнанию и сопровождали его, приведен на стр. 46 и сл. — отчет, который ценен, среди прочего, тем, что он в значительной степени взят из официальных протоколов суда префекта и показывает, как обе стороны делали все возможное, чтобы понять позицию друг друга.

Восстановление мира

12. Гонение длилось до осени 260 года и было затем, после исчезновения Валериана, прекращено эдиктом о мире, изданным его сыном Галлиеном, который теперь остался один на престоле. Греческая версия, которую приводит Евсевий, по-видимому, является не самим эдиктом, а письмом или рескриптом императора, который применял его к Египту. Он адресован Дионисию и другим епископам и гласит следующее: «Я повелел, чтобы благо моего разрешения было приведено в исполнение по всему миру, с тем чтобы люди удалились от (т. е. не вмешивались в) ваших мест богослужения. И соответственно, вы также можете использовать условия моего рескрипта, чтобы никто не мешал вам. И это, что может быть с властью исполнено вами, уже было даровано мною некоторое время назад. И соответственно Аврелий Квириний, который отвечает за казначейство, должен сохранить эту форму, теперь данную мною». Были также изданы инструкции, разрешающие христианам иметь свободный доступ к своим кладбищам — привилегия, которая всегда высоко ценилась.

Его возвращение в Александрию

13. Практически несомненно, что Дионисий вернулся в Александрию, как только эдикт Галлиена вступил там в силу. Но почти сразу же в городе ощутились новые беспорядки, за которыми последовала одна из тех частых вспышек эпидемии, к которым Восток был всегда подвержен, и они на время помешали его работе по воссоединению братьев. Беспорядки, по веским причинам, считаются связанными с попыткой Макриана свергнуть власть Галлиена в Египте, хотя эта страна так часто была ареной смут и гражданских войн в течение следующих двенадцати лет и более, что почти невозможно с уверенностью идентифицировать какие-либо конкретные беспорядки в этот период.

Смуты, связанные с его протестом против савеллианства

14. Еще пять лет Дионисию было даровано управлять своей паствой и приносить пользу Церкви в целом своими благоразумными советами. Но, хотя нападки на него самого, по-видимому, никогда не беспокоили его слишком сильно, ему все же пришлось пережить одну такую атаку, которая, вероятно, огорчала его больше всех остальных, и последствия которой сохранялись до дней Афанасия Великого и Василия Кесарийского в следующем веке. Это было связано с савеллианским спором, особенно с той его фазой, которая недавно возникла в Ливийском Пентаполе (на северо-западном побережье Киренаики). Савеллий был уроженцем этого округа, и его ересь заключалась в том, что он придавал слишком большое значение единству Божества и так безнадежно смешивал три Лица в Троице, что подразумевал, будто Лицо Отца воплотилось во Христе. В 257 году мы впервые находим Дионисия в письме к Сиксту II (см. стр. 55), привлекающим внимание епископа Римского к этим взглядам, к каковому времени сам Савеллий, вероятно, был уже мертв. Из того, что он говорит там, кажется, что Дионисий не знал, что эти взгляды не были совсем недавнего происхождения и уже были довольно распространены как на Востоке, так и на Западе, в то время как его слова также, по-видимому, подразумевают, что эта поздняя фаза савеллианства угрожала достоинству Третьего Лица, а также Первого и Второго. В Ливии ересь получила такое распространение в Церкви, что даже заразила некоторых епископов, и Сын Божий больше не проповедовался. Дионисий, поэтому, чувствуя свою ответственность за церкви, находящиеся под его опекой, стал активно пытаться искоренить зло. Среди множества писем, которые он написал на эту тему, было одно (около 260 года), в котором он использовал определенные выражения и иллюстрации в отношении Сына Божьего, которые были подхвачены некоторыми членами Церкви либо в Александрии, либо в Пентаполе как еретические. Это письмо, по-видимому, было одним из поздних писем серии, когда его ранние попытки не принесли желаемого результата.

15. Критики Дионисия подали официальную жалобу на него его тезке (Дионисию), который к тому времени сменил мученика Сикста II на посту епископа Римского; они обвинили его в том, что он сам впал в пять ошибок, исправляя ложные взгляды савеллиан.

Они были следующими, как мы узнаем их из труда Афанасия «О мнении Дионисия»:

(1) Разделение Отца и Сына.

(2) Отрицание вечности Сына.

(3) Именование Отца без Сына и Сына без Отца.

(4) Фактическое отвержение термина ὁμοούσιος (единосущный) как описательного для Сына.

(5) Говорение о Сыне как о творении Отца и использование вводящих в заблуждение иллюстраций их отношения друг к другу.

Один или два из этих примеров, против которых возражали, можно найти в переведенном отрывке на стр. 103, и их достаточно, чтобы дать некоторое представление об остальных. Можно, однако, признать, что ни сам Дионисий в своих первоначальных заявлениях и в попытках объяснить их, ни Афанасий Великий, который, когда Арий впоследствии апеллировал к Дионисию в поддержку своих мнений, выдвинул его обстоятельную защиту, не были вполне удачливы или успешны.

16. Получив упомянутую жалобу, епископ Римский, по-видимому, созвал собор, который осудил выражения, на которые жаловались, и им было адресовано письмо о способах исправления ереси Александрийской Церкви. Из деликатности он не упомянул своего александрийского собрата-епископа в этом письме, критикуя его взгляды, хотя и написал ему частным образом, прося объяснений. Значительная часть публичного письма была сохранена для нас Афанасием Великим, но она не включена в этот том, и нет необходимости детализировать его рассмотрение вопроса или говорить что-либо еще, кроме того, что, хотя Римский епископ писал на довольно хорошем греческом языке и не производит впечатления, что чувствовал себя стесненным им в выражении своего смысла, он, естественно, демонстрирует отчетливые следы западных способов мышления в противовес восточным и не всегда вполне справедлив в своем представлении и интерпретации того, что сказал Дионисий.

Ответ Дионисия своему римскому собрату был воплощен в трактате под названием «Обличение и защита» (Ἔλεγχος καὶ Ἀπολογία), некоторые отрывки из которого (как они приведены Афанасием) можно найти на стр. 101 и сл.

Ниже приводится указание на линию защиты Дионисия против пяти пунктов, выдвинутых против него, при этом другие вопросы, возникшие более конкретно между ним и его тезкой из Рима, опущены.

(1) Что касается обвинения в разделении Трех Лиц в Троице, он решительно отрицает его: весь язык, который он использует, и сами имена, которые он дает, подразумевают обратное: «Отец» должен включать «Сына», а «Сын» — «Отца»: «Святой Дух» сразу же указывает на Свой Источник и Канал.

(2) Что касается вечности Сына, он столь же категоричен. Бог всегда был Отцом, и поэтому Христос всегда был Сыном, точно так же, как если бы солнце было вечным, дневной свет также был бы вечным.

(3) Обвинение в пропуске Сына при упоминании Отца и наоборот опровергается тем, что сказано в пункте (1): одно имя подразумевает другое.

(4) Отвержение или неиспользование Дионисием термина ὁμοούσιος (единосущный) менее легко разрешимо. Он практически признает, что, поскольку это не библейское слово, он не использовал его, но в то же время, что фигуры, которые он использовал, предполагали подобные отношения, например, фигура родителя и ребенка, которые принадлежат к одной семье (ὁμογενεῖς), или семени, корня и растения, которые одного рода (ὁμοφυῆ), и снова источника и потока, а в другом месте — слова в сердце и разуме, исходящего через язык (см. стр. 106): но по поводу неудовлетворительности этой защиты читателю следует обратиться к Бетюн-Бейкеру, «Ранняя история христианского вероучения», гл. viii, стр. 113 и сл., который указывает, что Дионисий не уловил западную традицию одной substantia (οὐσία) Божества, существующей в трех Лицах.

(5) Но самое серьезное недопонимание, естественно, возникло из-за того, что Дионисий говорил о Сыне как о ποίημα (творении) и иллюстрировал это слово садовником с его виноградной лозой и кораблестроителем с его лодкой. Его защита заключается в том, что, хотя он, несомненно, использовал такие довольно неподходящие фигуры несколько небрежно, он немедленно привел несколько других, более подходящих и уместных (таких как упомянутые в пункте (4) выше). И он жалуется, что не только здесь, но и повсюду его обвинители не брали его высказывания в целом, а кромсали его сочинения и придавали им тот смысл, какой им нравилось, не искренне, а со злым умыслом. Он пытается далее объяснить, что в его контексте ποιεῖν (делать) было равнозначно γεννᾶν (рождать), как от Отца, а не Творца, что, как он утверждает, является законным, но защита все равно не очень убедительна.

Насколько мы можем судить сейчас, однако, его аргументы, по-видимому, удовлетворили его критиков в то время и, безусловно, пользовались высокой репутацией в древних Церквах, ибо их цитируют или ссылаются на них не только Афанасий Великий, как было сказано, но также Евсевий, Василий Кесарийский (который, однако, гораздо более умерен в своей поддержке), а также Иероним и Руфин.

Последние дни Дионисия

17. Очевидно, что, несмотря на этот спор, его великая репутация в глазах Церкви сохранялась до конца: ибо когда созывался Антиохийский собор для решения проблем, связанных с ересями Павла Самосатского, который придерживался взглядов, несколько схожих со взглядами Савеллия, Дионисий был специально приглашен присутствовать. Как было сказано выше на стр. 10, он извинился за неучастие, ссылаясь на старость и немощь, но отправил письмо в ответ на приглашение, которое содержало его взгляды на этот вопрос, и они были неблагоприятны для еретика. В 265 году, до того как собор завершил свои заседания, он отошел к своему заслуженному покою.

Дионисий как автор

18. Из того, что уже было сказано, можно сделать вывод, что Дионисий был человеком замечательной разносторонности и в то же время необычайно свободным от тех ловушек разностороннего человека, как поверхностность и неточность. Критические замечания об Откровении святого Иоанна Богослова из его трактата «Об обетованиях» (περὶ Ἐπαγγελιῶν), которые приведены полностью (из Евсевия) на стр. 82 и сл., получили самое уважительное рассмотрение со стороны таких авторитетов, как епископ Уэсткотт и доктор Суит, и их стоит прочитать, в то время как некоторые толкования библейских отрывков, приписываемые ему, вероятно, подлинны и отнюдь не лишены достоинств, хотя ни одно из них не напечатано в этом томе.

Как христианский философ

19. Длинные отрывки, которые сохранились из его книги «О природе» (περὶ Φύσεως), направленной против эпикурейцев, показывают, что он в целом обладал ясным пониманием их догматов, наряду с большим подлинным юмором и полным отсутствием горечи духа при их критике.

Отрывки, приведенные Евсевием, по-видимому, являются довольно непрерывными на всем протяжении: они имеют дело (1) с атомистической частью эпикурейской философии и (2) с более строго «теологической» ее частью, при этом ссылки на гедонистическое учение являются лишь незначительными и мимолетными.

Дионисий начинает с замечания, что из различных гипотез, которые были выдвинуты относительно происхождения вселенной, одной из наименее удовлетворительных является гипотеза Эпикура, а именно, что она является результатом случайного стечения бесконечного числа атомов, когда они несутся через пространство.

Затем он переходит к тому, чтобы показать на ряде иллюстраций, взятых из человеческого мастерства, что простая случайность никогда не могла бы произвести удивительные результаты, которые мы видим повсюду вокруг нас. Так же и из изучения небес должен быть сделан тот же вывод.

Его следующий пункт, по-видимому, заключается в том, что различие в долговечности, которое Эпикур постулирует для различных тел, созданных атомами, опровергает его теорию. Если некоторые продукты (например, боги) вечны, а некоторые недолговечны, что определяет разницу? Некоторые из бессмысленных атомов сами должны быть наделены силами направлять, упорядочивать и управлять. Но если это простая случайность, то Эпикур просит нас, изучающих порядок и явления земли и неба, поверить в невозможное.

Тот же вывод делается при изучении человека, чье тело само по себе является машиной настолько удивительной, что некоторые вышли из изучения ее с верой, что сама Природа (Φύσις) является божеством. Высшие силы человека, его ум, разум и мастерство, также указывают в направлении, противоположном решению проблемы Эпикуром. Не могут же, в самом деле, атомы, а не Музы, быть ответственными за искусства и науки.

Полушутливое упоминание об этих рожденных небом персонажах языческой мифологии приводит Дионисия к атаке на эпикурейскую теорию богов. Согласно Эпикуру, боги никоим образом не заботятся о мирских делах, а проводят безмятежное существование без труда или усилий любого рода. Но такое существование, говорит Дионисий, настолько противно самой идее и инстинкту человека, что оно должно быть абсолютно ложным в отношении божественных существ.

В этом месте встречается короткий отрывок, в котором критикуется непоследовательность Демокрита, у которого Эпикур, как он сам признавался, заимствовал свою физику, mutatis mutandis, хотя это имеет лишь общее отношение к линии аргументации. Демокрит, говорит он, который заявлял, что отдал бы мир в обмен на открытие одной благой причины (αἰτιολογία), однако, выдвигая свои идеи Случая как причины, не мог быть более абсурдным: он возводит Тюхе (Случай) в ранг верховной причины Вселенной, и все же изгоняет ее как силу из жизни людей. Истина заключается в том, что, в то время как практические люди и даже философы находят свое высшее удовольствие в принесении пользы другим, согласно этой теории боги должны быть лишены какой-либо доли в таком удовольствии.

С еще одной непоследовательностью в эпикурейских сочинениях Дионисий имеет дело далее, и это постоянное использование Эпикуром клятв и заклинаний, в которых встречаются имена тех самых существ, чье влияние на дела людей он так принижает. Это, по мнению Дионисия, связано с его страхом быть казненным государством за атеизм, как это было с Сократом: хотя он, вероятно, несправедлив к Эпикуру.

Отрывки заканчиваются повторением призыва к чудесам неба и земли как окончательному опровержению взглядов Эпикура.

Подборку из этих интересных частей не самого маловажного для своего времени труда можно найти на стр. 91 и сл.

Общие характеристики его сочинений

20. Письмо к Василиду по нескольким вопросам церковного порядка (большая часть которого приведена на стр. 76 и сл.) является образцом того, какими должны быть такие епископские послания: оно определенно указывает, какой путь является самым высоким и лучшим, но оставляет решение на усмотрение индивидуальной совести. Но именно к общей переписке (стр. 35 и сл.) обратится, вероятно, большинство английских читателей, и она касается широкого круга предметов: в некоторых случаях обсуждаются теологические вопросы, такие как новацианство и крещение еретиков; в других — описания мученичеств его времени в Александрии и его собственный личный опыт во время гонения, все это рассказано с живостью и трезвостью, в высшей степени характерными для этого человека: другие адресованы лицам или округам в его провинции, особенно в пасхальное время, рассматривая вопросы местного и временного значения, в то время как один или два инцидента, которые он записывает, представляют большую ценность как иллюстрирующие церковные обычаи и нравы того периода (например, случай с Сарапионом на стр. 42, молитвы за императоров на стр. 47, вопросы, связанные с совершением Святого Крещения и Святого Причастия на стр. 59).

В его споре с савеллианами, как мы уже отмечали, некоторые использованные выражения и фигуры были недостаточно защищены или объяснены и поэтому сделали Дионисия открытым для критики: но мы должны помнить, насколько легче нам, имеющим преимущество последующей истории и опыта, видеть это и исправлять, чем было ему и его современникам прокладывать свой путь, как они медленно, но верно делали, под Божественным руководством к более полному знанию и более точному изложению истины.

21. Далее следует заметить, как очень редко, если вообще когда-либо, Дионисий грешит против принципов хорошего вкуса, будь то при нападении на оппонентов, или при описании ужасов, или при обращении к тайнам веры. В споре он всегда проявляет удивительную умеренность и сладость тона, что тем более примечательно, что его убеждения были сильными и определенными. Это особенно заметно в его отношении к Новациану, захватчику кафедры (см. стр. 50), в его критике покойного Непота Арсинойского (см. стр. 82) и в меньшей степени в его защите самого себя против обвинений Германа (см. стр. 43). Даже когда ему приходится говорить о том, кого он считает причинившим ему зло, как префект Эмилиан (стр. 48), или о том, кого его душа ненавидит, как Макриан (стр. 68), его язык мягок по сравнению с языком многих в подобных обстоятельствах. Так же, когда он берет на себя труд описать пытки и смерти мучеников (стр. 35 и сл.) или опустошения эпидемии (стр. 74), он позволяет себе лишь несколько ужасных или отвратительных деталей, хотя его повествование всегда живо и захватывающе. И еще раз, когда он имеет дело с таким предметом, как Вечное Сыновство нашего Господа, или, если отрывок (здесь не приведенный) подлинный, Его Смерть и Страсти, наблюдается тот же хороший вкус и сдержанность языка.

22. Литературный стиль Дионисия превосходен для века, в котором он жил, и в той мере подтверждает истинность утверждения, что он был мастером риторики до своего обращения. Он дает свидетельство того, что много читал и с пользой как в классической, так и в религиозной литературе. Что касается первой, он фактически цитирует или ссылается на Гомера, Гесиода, Фукидида, Аристотеля и Демокрита: но его язык действительно пропитан классическими оборотами, и большое количество слов и фраз, которые он использует, напоминают лучших писателей древности. Его сочинения демонстрируют признаки большой заботы при создании, особенно трактат «О природе» (περὶ Φύσεως) и два пасхальных письма, к александрийцам и к Иераксу (стр. 70 и 73). Здесь, и в несколько меньшей степени в письме к Гермаммону (стр. 65 и сл.), он пишет в более риторической и сложной манере, чем в большинстве других сохранившихся фрагментов, но даже в этих отрывках он редко бывает фантастичен, напыщен или неясен; в то время как в чистом повествовании или простом описании (например, в письмах, которые записывают его собственные или чужие страдания, и в трактате «Об обетованиях» (περὶ Ἐπαγγελιῶν)), его язык вряд ли мог быть более естественным или лучше подобранным.

Дионисий как толкователь Писания

23. В какой степени Дионисий принимал принципы и методы Оригена, особенно в вопросе библейской критики и толкования? Свидетельства, такие как они есть, довольно сомнительны и противоречивы. Несколько зловеще, что после смерти епископа Димитрия, чьи обличения вызвали удаление учителя из Александрии и его уход в Кесарию, мы не слышим ни о какой попытке со стороны Дионисия или любого другого ученика добиться его возвращения. Это, безусловно, предполагает, что, как бы велико ни было их уважение к нему как к человеку и ученому, они либо чувствовали себя бессильными восстановить его, либо считали его взгляды и методы их отстаивания вредными для благополучия Церкви в целом. С другой стороны, приятно помнить, что Дионисий написал послание своему старому учителю на тему мученичества, которое, как мы можем предположить, было призвано утешить его во время его заключения в Тире. Мы узнаем также из довольно позднего источника, что после смерти Оригена Дионисий написал письмо Феотекну, епископу Кесарийскому, восхваляющее добродетели его учителя. Основные методические комментарии к Библии, в подлинности которых мы можем быть уверены, — это те, что содержатся во фрагментах трактата «Об обетованиях» (περὶ Ἐπαγγελιῶν), воспроизведенных на стр. 82 и сл. Это был прямой ответ на «Обличение аллегористов» (Ἔλεγχος Ἀλληγοριστῶν), в котором Непот Арсинойский думал поддержать свои грубо материалистические взгляды на Тысячелетнее царство Откровением святого Иоанна Богослова. Как предполагает название, этот труд, несомненно, атаковал пристрастие Оригена к аллегорическому толкованию Писания, и особенно по вопросу о Тысячелетнем царстве, и поэтому мы можем с некоторой долей уверенности предположить, что Дионисий в своем опровержении Непота принял бы методы Оригена как комментатора. Но отрывки, сохраненные Евсевием, имеют дело почти исключительно с авторством и текстовой критикой и поэтому не дают надлежащего ключа к его методу толкования содержания книги.

В письме к Василиду (стр. 76 и сл.) требования случая не требуют стиля толкования, который выявил бы либо соответствие, либо несогласие с методами Оригена, за исключением того, что он отмечен откровенным и свободным осуществлением критического суждения. Комментарий на Начало Екклесиаста, если он, как кажется вероятным, частично является работой Дионисия, не противоречит по стилю обращения общему принятию позиции его учителя. Прокопий Газский, однако, причисляет его к противникам аллегорической школы толкователей, заявляя, что именно в этом труде Дионисий атаковал своего учителя, и короткий отрывок, который был приписан ему Питра (Spic. Solesm., i, 17), отчетливо менее аллегоричен в обращении, чем остальные: он гласит следующее —

«На Еккл. iv. 9, 10: «Двоим лучше, нежели одному» и т. д. Поскольку мы понимаем это буквально, мы не допускаем тех, кто принимает толкование утверждений как относящихся к душе и телу; ибо это отнюдь не оправдано, видя, что душа имеет полный контроль над управлением и руководством как собой, так и телом, тогда как тело является рабом души, подчиненным и порабощенным ей во всех своих решениях. Если, следовательно, душа будет склоняться к низкому и злому и станет небрежной к лучшим мыслям и соображениям, тело неспособно восстановить ее и привести обратно к высшим вещам: ибо это не естественно для него».

Существует также другой короткий отрывок (на Быт. ii. 8, 9), приписываемый нашему автору, который является неаллегорическим в своем обращении. Свидетельство, следовательно, является неубедительным по этому пункту: ибо хотя Иероним также упоминает Дионисия как комментатора Библии три раза в своих письмах, он не проливает дальнейшего света на вопрос.

По вопросу о Боговдохновенности у нас нет оснований думать, что Дионисий занял независимую позицию. Он вводит свою библейскую цитату фразами, принятыми среди ранних христианских писателей.

Общее впечатление, оставленное читателю, поэтому заключается в том, что Дионисий вернулся к более трезвым методам толкования Писания, которые преобладали во всей Церкви его дня в целом, хотя он подходил к теориям своего учителя в своем обычном сочувственном духе и пользовался многим, что было ценного в них.

Его место в церковном календаре

24. Мы слышим о церкви, посвященной святому Дионисию в Александрии в начале четвертого века, которая была разрушена пожаром в смуте во времена Афанасия Великого. 3 октября и 17 ноября — две наиболее обычные даты для его поминовения в календаре, первая дата — особенно на Востоке, где он почитается как «святой мученик».

Заключительные замечания

25. Вышеприведенный очерк достаточен, чтобы показать, что как человек действия и правитель Церкви, личность Дионисия не менее поразительна, чем как студента, писателя и мыслителя. Он был, очевидно, сильным, но примирительным администратором своей провинции как епископ Александрийский, точно так же, как он был компетентным и успешным учителем и руководителем священных исследований как глава Огласительных школ — тот, кто в каждом качестве продолжал и поддерживал великие традиции, которые он унаследовал от святого Марка и его преемников, от Пантена, Климента и Оригена. И не только дома и в пределах своей собственной юрисдикции, как мы видели, он достойно «возвеличивал свое служение» и «исполнял свое служение»; ибо он сделал свое влияние к лучшему ощутимым во всем христианстве. Епископы и духовенство со всех сторон естественным образом обращались к нему в своих трудностях за советом и руководством; и невозможно не чувствовать, что его удивительная широта суждений и его любовь к примирению были величайшей ценностью для Церкви третьего века и останутся моделью для подражания для каждого последующего века. Люди всегда будут искушаемы, как они были в том веке, говорить сильно и действовать яростно, где вовлечены их духовные убеждения, и мы можем молиться, чтобы Бог никогда не переставал воздвигать среди правителей Своей Церкви людей типа святого Дионисия Великого Александрийского.

Библиография

26. Первая попытка сделать полное собрание остатков нашего автора была предпринята Симоном де Магистрисом, чье издание было опубликовано в Риме в 1796 году. Рут (Reliquiæ Sacræ, том iii. и iv.; Оксфорд, 1846) и Минь (Patr. Græc. том x.) опубликовали значительные части с латинскими примечаниями, в то время как Галландий (Bibliotheca vett. patrum, приложение к тому xiv.), Питра, Маи и (более недавно) Холл в томе v. «Texte und Untersuchungen» (neue Folge) напечатали ряд фрагментов из различных источников и очень разной степени вероятной подлинности.

Самый ранний список литературных произведений Дионисия, если не считать разрозненных упоминаний в «Церковной истории» Евсевия, принадлежит Иерониму (de viris illustribus, 69), который более или менее совпадает с тем, что мы находим у Евсевия. Однако студент найдет полный современный список этих произведений, вместе с другими ценными материалами, у Гарнака (Altchrist. Lit., т. I, с. 409–427) и у Барденхевера (Altkirch. Lit., т. II, с. 167–191); изложение у Крюгера в «Раннехристианской литературе» (англ. пер.) гораздо более краткое. Несколько сочинений, упомянутых Евсевием и Иеронимом, известны нам только по названиям, если только некоторые из кратких отрывков, приписываемых Дионисию, не происходят из того или иного из них, а их содержание почти полностью является предметом догадок. Самым важным из них, пожалуй, является ἐπιστολή διακονικὴ διὰ Ἱππολύτου (Eus., H. E. vi. 45) из-за различных теорий, которые были выдвинуты относительно него. Дом Морен (Revue Bénédictine, XVII, 1900), например, предположил, что, поскольку перевод Руфина сомнительного эпитета (διακονική) звучит как de ministeriis, это было не что иное, как «Каноны Ипполита», и что «Каноны» впоследствии были приписаны церковному писателю Ипполиту из-за ошибочной идентификации неизвестного подателя послания Дионисия с известным автором; однако эта теория с тех пор не получила широкого признания, и дискуссия в последнее время утихла, поскольку сейчас о «Канонах Ипполита» существуют совершенно иные взгляды.

Следует также упомянуть, что Дионисию приписывается несколько фрагментов на сирийском и армянском языках, но только три из них, на первом языке, по-видимому, являются подлинными: один представляет собой перевод письма к Новациану (с. 50), а два других, справедливо или ошибочно, считаются частью «Письма к Стефану о крещении» и находятся в §§ 2 и 3 этого письма на с. 53 и далее.

Статья о Дионисии в «Словаре христианской биографии» Смита написана доктором Уэсткоттом и, хотя она не очень полная, излишне говорить, что к ней стоит обратиться.

Три немецкие книги о нашем авторе также окажутся полезными, хотя они и не очень новые: а именно: Förster, de doctrin. et sententiis Dionysii, Berolini, 1865; Dittrich, Dionysius der Grosse, Freiburg, i.B., 1867; и Roch, Dionysius der Grosse über die Natur, Leipzig, 1882. Из них вторая является наиболее важной для обычного студента.

Доктор Сэлмонд подготовил полезный перевод фрагментов в 1871 году (серия T. & T. Clark, Эдинбург), а с тех пор у нас появился перевод доктора Гиффорда (в его научном издании Eus., Præpar. Evang., Оксфорд, 1903) тех из них, которые там представлены.

Для общей истории этого периода много ценной помощи можно найти в книге архиепископа Бенсона «Киприан», Лондон, 1897; P. Allard, Histoire des Persécutions, т. II и III, Париж, 1886, и Aubé, L’Eglise et l’Etat dans la 2de moitié du 3me Siècle.

Полное собрание всех подлинных и сомнительных отрывков появилось в серии «Кембриджские патристические тексты» с введениями и примечаниями нынешнего редактора в 1904 году.

ПИСЬМА

Фабиану, епископу Антиохийскому (Eus., H. E. vi. 41, 42 и 44)

(1) Гонение у нас началось не с императорского указа; оно опередило его на целый год. И пророк и поэт зла для этого города, кем бы он ни был, заранее начал подстрекать и возбуждать языческие толпы против нас, разжигая их рвение к народным суевериям. И они, будучи возбуждены им и пользуясь всякой законной властью для своих нечестивых дел, решили, что единственное благочестие, подобающее почитание их богов — это жаждать нашей крови. Сначала они схватили старика Метраса и велели ему произнести нечестивые слова, а когда он отказался, они били его тело палками и кололи лицо и глаза острым тростником, ведя его на окраину города, где и побили камнями. Затем они привели верующую по имени Квинта в идольское капище и пытались заставить ее преклонить колени, а когда она с отвращением отвернулась, они связали ее за ноги и волокли через весь город по грубой мостовой, причем большие камни ушибли ее бедное тело, и в то же время били ее, пока не дотащили до того же места, где и побили камнями. После этого они все единодушно бросились на дома верующих и, нападая на тех, кого узнавали как соседей, грабили, разоряли и расхищали их, откладывая более ценное имущество и выбрасывая на улицу и сжигая более дешевые вещи, а также те, что были сделаны из дерева, пока не создали вид города, опустошенного врагом. Но братья уступили, покорились и приняли разграбление своего имущества с радостью, подобно тем, о которых свидетельствовал и Павел. И я не знаю, отрекся ли кто-нибудь, кроме, возможно, одного, кто попал в их руки, до сего дня от Господа.

Другим примечательным случаем была участь престарелой девы Аполлонии, которую они схватили и выбили ей все зубы, ударяя по челюстям: затем они соорудили костер перед городом и пригрозили сжечь ее живьем, если она не присоединится к ним в произнесении хулы. Но она попросила о короткой отсрочке, и, будучи отпущенной, внезапно прыгнула в огонь и была поглощена пламенем. Сарапиона же они поймали в его собственном доме, и после того, как подвергли его жестоким пыткам и раздробили все члены, сбросили его головой вниз с верхнего этажа.

И мы не могли ходить ни по большой дороге, ни по проезжей части, ни по тропинке, ни днем, ни ночью; ибо везде и всегда раздавался постоянный крик, что всякий, кто не произнесет слов хулы, должен быть схвачен и сожжен.

И такое положение дел продолжалось некоторое время, пока революция и гражданская война не заняли внимание этих несчастных людей и не обратили их ярость, направленную против нас, друг на друга. И так у нас появилась короткая передышка, поскольку у них не было досуга свирепствовать против нас: но очень скоро было объявлено о свержении правителя, который был к нам не неблагосклонен, и наши серьезные опасения нападения возобновились. И, действительно, прибыл указ, который сам по себе был почти сравним с тем, что предсказал Господь, едва ли не самый ужасный из всех, чтобы заставить, если возможно, даже избранных преткнуться. Тем не менее все были охвачены паникой, и множество тех, кто занимал более высокое положение, некоторые вышли вперед из страха, а некоторые, занимавшие государственные должности, были побуждаемы своими служебными обязанностями; другие же были приведены окружающими, и когда называли их имена, они приближались к нечистым и нечестивым жертвам; бледные и дрожащие в некоторых случаях, как будто они собирались не приносить жертву, а сами стать жертвами и закланиями идолам, так что они вызывали насмешки у большой толпы, стоявшей рядом, и проявили себя полными трусами как в отношении смерти, так и в отношении жертвоприношения, в то время как другие охотно бежали к алтарю, показывая своей поспешностью, что они не были христианами и раньше. О таких предсказание Господа наиболее истинно, что они с трудом спасутся. А из остальных одни последовали за тем или иным из вышеперечисленных, другие же бежали или были схвачены: и из последних, опять же, некоторые, дойдя до оков и тюремного заключения, и даже будучи заточенными на несколько дней в некоторых случаях, все же, до суда, отрекались от своих слов; а другие, даже выдержав некоторое количество мучений, в конце концов сдавались. Но стойкие и блаженные столпы Господни, будучи укрепляемы Им и получая должную и соразмерную силу и выносливость для великой Веры, которая была в них, проявили себя достойными свидетелями Его Царства. Первым среди них был Юлиан, страдавший подагрой, неспособный стоять или ходить; его привели с двумя другими, которые несли его, из которых один сразу же отрекся от Веры; другой, по имени Кронион, но прозванный Евной (благорасположенный), и сам старец Юлиан исповедали Господа и были перевезены на верблюде, и бичуемы, пока ехали через весь город — большой, как вы знаете, — и в конце концов были сожжены неугасимым огнем, в то время как все люди стояли вокруг. А солдат, который стоял рядом, когда их везли, и протестовал против тех, кто их оскорблял, был донесен и приведен, а именно храбрый воин Божий Бесас, и после героического поведения в великой войне благочестия был обезглавлен. И еще один, ливиец по происхождению, который справедливо и счастливо был назван Мауар (счастливый), хотя судья настоятельно призывал его отречься от Веры, не уступил и был сожжен живьем. После них Епимах и Александр, пробыв долгое время в оковах и вынеся бесконечные пытки от «когтей» и бичей, были также поглощены неугасимым огнем. И с ними четыре женщины: Аммонария, святая дева, хотя судья долго и энергично пытал ее, потому что она заранее заявила, что не скажет ничего, что он ей прикажет, осталась верна своему обещанию и была отведена на казнь; а из остальных были престарелая и почтенная Меркурия и Дионисия, которая, хотя у нее было много детей, не любила их больше Господа: их Префект постеснялся продолжать пытать впустую и быть побежденным женщинами, и поэтому они умерли от меча без дальнейших пыток: ибо храбрая Аммонария исчерпала все их ухищрения.

Затем были выданы три египтянина: Герон, Атер и Исидор, и с ними Диоскор, юноша лет пятнадцати. И прежде всего Префект пытался улестить юношу словами, думая, что его легко можно склонить на свою сторону, а затем принудить пытками, думая, что он скоро сдастся, но Диоскор не был ни убежден, ни принужден. Поэтому остальных он жестоко терзал, и когда они тоже остались тверды, предал их огню; а Диоскора, который отличился на публике и отвечал на его частные расспросы весьма мудро, он отпустил, сказав, что дарует ему отсрочку для покаяния из-за его возраста. И теперь благочестивый Диоскор все еще с нами, ожидая своего более долгого испытания и более решительной борьбы.

Другой египтянин, Немесион, был ложно обвинен в том, что он является сообщником разбойников, но будучи обвиненным в этом совершенно неверном обвинении перед центурионом, он был затем донесен как христианин и предстал в оковах перед Префектом. И тот, несправедливо истязав его вдвое большими пытками и ударами, чем получили разбойники, сжег его до смерти между ними, будучи почтенным, счастливый человек, примером Христа.

Снова целый кватернион солдат — Аммон, Зенон, Птолемей и Ингенуй, и старик Феофил с ними, стояли перед судейским креслом, в то время как кого-то судили за то, что он христианин, и когда он проявил признаки отречения от Веры, они были настолько спровоцированы, стоя рядом, кивая головами, протягивая руки и делая жесты своими телами, что привлекли к себе всеобщее внимание, а затем, прежде чем кто-либо мог их схватить, они сами прыгнули на помост, говоря, что они христиане, так что Префект и его асессоры испугались, а те, кого судили, по-видимому, набрались мужества перед тем, что их ожидало, а их судьи пали духом. Так эти солдаты храбро вышли из суда и радовались своему свидетельству (мученичеству), Бог даровал им славный триумф.

(2) И многие другие в городах и деревнях были растерзаны язычниками (язычниками), об одном из которых я упомяну в качестве примера. Исхирион служил управляющим у одного из властей за плату. Его работодатель велел ему принести жертву, плохо обращался с ним, когда он отказался, и, когда он проявил упорство, выгнал его с оскорблениями: когда он все еще стоял на своем, он взял большую палку и убил его, пронзив ею его жизненно важные органы. Что и говорить о множестве тех, кто скитался в пустынях и горах, изнуряемых голодом, жаждой, холодом, болезнями, разбойниками и дикими зверями? выжившие из которых свидетельствуют об их избрании и победе. Из них я также приведу один пример для иллюстрации. Херемон был престарелым епископом того, что называется Нилополь. Он бежал в аравийские холмы со своей женой и никогда не возвращался, и их больше никогда не видели братья, которые долго искали, но не нашли ни их, ни их тел. И было много тех, кто на тех самых аравийских холмах был продан в рабство варварами-сарацинами, из которых некоторые с трудом были выкуплены за большие суммы, а другие до сих пор не выкуплены. И эти вещи я описал подробно, брат, не без цели, но для того, чтобы ты знал, как много ужасных вещей произошло среди нас, о которых те, у кого было больше опыта, будут знать больше случаев, чем я.

Затем вскоре после этого он продолжает —

(3) Соответственно, сами святые мученики, когда были еще среди нас, которые теперь являются асессорами Христа и участниками Его Царства, разделяя Его суждения и решения, поддержали дело некоторых из падших братьев, которые были обвинены в том, что принесли жертву, и, видя их обращение и покаяние и одобряя его как достойное быть принятым Тем, Кто вовсе не желает смерти грешника, сколько его покаяния, приняли их, созвали их на собрания, представили их и допустили их к молитвам и празднествам. Что же вы посоветуете нам в этих делах, братья? Что мы должны делать? Должны ли мы согласиться и дать согласие им и поддержать их решение и уступку и относиться по-доброму к тем, кому они проявили милосердие? или мы должны считать их суждение неверным и поставить себя в качестве критиков их решения и огорчить их добрые сердца и отменить их распоряжение?

[Дальнейший отрывок на тему падших]

Я приведу следующий единственный пример, который произошел среди нас. Был среди нас некий престарелый верующий, Сарапион, который долгое время жил безупречно, но поддался искушению. Этот человек часто просил о восстановлении, но никто не обращал на него внимания; ибо он принес жертву. Но он заболел и три дня подряд оставался безмолвным и без сознания. Затем, немного оправившись на четвертый день, он позвал к себе своего племянника и сказал: «Как долго, дитя мое, вы удерживаете меня? поспешите, я молю, и отпустите меня скорее. Позови одного из старейшин (пресвитеров)». После этого он снова стал безмолвным. Мальчик побежал за старейшиной, но была ночь, и он был болен и не мог прийти. Теперь я дал указания, что если те, кто отходит из жизни, просят, и особенно когда они случайно молились даже раньше, они должны быть отпущены, чтобы они могли отойти с доброй надеждой; поэтому он дал мальчику кусочек Евхаристии, велев ему размочить его и капнуть в рот старику. Мальчик вернулся с ним. Когда он подошел, прежде чем войти, Сарапион снова ожил и сказал: «Пришел, дитя? Пресвитер не мог прийти, но сделай быстро то, что он велел тебе, и отпусти меня». Мальчик размочил его и капнул ему в рот: и тот вскоре после проглатывания сразу же испустил дух. Не был ли он явно поддерживаем и сохраняем в живых, пока не был отпущен, чтобы, с его смытым грехом, он мог быть признан (Господом) за многие добрые дела, которые он совершил?

Герману, епископу (Eus., H. E. vi. 40 и vii. 11)

(1) Теперь перед Богом я говорю, и Он знает, если я лгу; вовсе не по собственному суждению и не без Божественного руководства я совершил бегство, но в прошлый раз также, как только началось гонение при Деции, Сабин послал фрументария искать меня; и я ожидал его прибытия в своем доме четыре дня, в то время как он ходил повсюду, обыскивая все, потоки, дороги и поля, где он подозревал, что я прячусь или хожу, но он никогда не натыкался на мой дом, будучи удерживаемым слепотой: ибо он не верил, что я останусь дома под преследованием. И едва после четырех дней, когда Бог велел мне удалиться и неожиданно открыл мне путь, я и мальчики и многие из братьев вышли вместе. И это было устроено Промыслом Божьим, как показали последующие события, в которых, возможно, мы были полезны некоторым.

Далее он продолжает —

(2) Около заката я с моими спутниками, попав в руки солдат, был доставлен в Тапосирис, но Тимофей по Промыслу Божьему случайно не присутствовал и не был пойман в другом месте. Но прибыв позже, он нашел дом пустым и слуг, охраняющих его, а нас увезенными в качестве пленников.

И далее —

(3) И каков образ Его чудесного домостроительства? ибо будет сказана только правда. Один из сельских жителей встретил Тимофея, когда он бежал и был встревожен, и спросил причину его поспешности. И он сказал правду, и когда другой услышал это (теперь он шел на свадебное пиршество: ибо у них принято проводить всю ночь на таких собраниях), он вошел и сообщил тем, кто возлежал за столом. И они единодушно, как по сигналу, все встали и прибежали с большой скоростью и напали на нас с громкими криками, и когда солдаты, которые охраняли нас, сразу же обратились в бегство, они наткнулись на нас как раз тогда, когда мы возлежали на голых кроватях. И я, действительно, Бог знает, приняв их сначала за бандитов, которые пришли ради грабежа и разорения, остался на кушетке, где я был, раздетый, кроме моего льняного нижнего белья, и начал предлагать им остальную часть моей одежды, которая была у меня под боком. Но они велели мне встать и выйти как можно скорее. И тогда я, понимая, зачем они пришли, закричал, умоляя и прося их уйти и оставить нас, и если они хотят сделать нам доброе дело, я умолял их опередить тех, кто увез меня, и самим отрубить мне голову. И пока я так кричал, как знают те, кто делил и участвовал во всем, они подняли меня силой, и когда я опустился на спину на землю, они взяли и вывели меня, волоча за руки и ноги. И за мной последовали те, кто был свидетелем всего этого, Гай, Фауст, Петр и Павел, и они также помогли нести меня из городка на руках, а затем, посадив меня на осла без седла, увезли меня.

[Другой отрывок из того же письма, приведенный Евсевием в другой части его Истории и относящийся к несколько более позднему периоду жизни Дионисия]

(4) Я действительно рискую впасть в большую глупость и недостаток правильного чувства из-за того, что вынужден по необходимости рассказывать о чудесном Божьем домостроительстве относительно нас. Но поскольку «хорошо», говорит оно, «хранить тайну царя, но славно открывать дела Божьи», я подойду вплотную к нашему яростному обвинителю Герману. Я предстал перед Эмилианом не один; ибо за мной последовали мой сопресвитер Максим и диаконы Фауст, Евсевий и Херемон. И один из братьев, который присутствовал из Рима, вошел с нами. Теперь Эмилиан не сказал мне вначале: «Не созывай» (братьев для общественного богослужения): ибо это было излишне и последнее (на чем настаивать), поскольку он возвращался к самому началу дела. Ибо вопрос был не о созыве других, а о том, чтобы самим не быть христианами, и именно от этого он велел нам воздержаться, думая, что если я изменю свое мнение, другие последуют за мной. И я ответил не неподобающе и не очень отличаясь от слов: «Мы должны повиноваться Богу, а не людям», но я прямо засвидетельствовал, что поклоняюсь единственному Богу и никому другому, и никогда не изменю и не перестану быть христианином. После этого он велел нам уйти в деревню на границе пустыни под названием Кефро. Слушайте же, что было сказано с обеих сторон, как это было (официально) записано: Дионисий, Фауст, Максим, Марцелл и Херемон были приведены, Префект Эмилиан сказал: «В ходе разговора я также описал вам милосердие, которое наши Государи проявили к вам. Ибо они дали вам возможность быть освобожденными, если вы примете естественный образ поведения и будете поклоняться богам, которые защищают Империю и откажетесь от тех, кто противен природе. Что вы скажете на это? ибо я не ожидаю, что вы будете неблагодарны за их милосердие, когда они приглашают вас к лучшему пути». Дионисий ответил: «Это не факт, что все люди поклоняются всем богам, ибо каждый поклоняется тем, в кого верит. Так и у нас, мы поклоняемся и обожаем Единого Бога, Творца всех вещей, Который вверил Империю также самым религиозным Императорам, Валериану и Галлиену; и Ему мы молимся без перерыва за их Империю, чтобы она могла пребывать непоколебимой». Префект Эмилиан сказал: «Но кто мешает вам поклоняться ему также, если он бог, с естественными богами? ибо вам было приказано поклоняться богам и тем, которых все знают». Дионисий ответил: «Мы не поклоняемся никому другому, кроме Него». Префект Эмилиан сказал им: «Я замечаю, что вы вместе и неблагодарны, и нечувствительны к снисходительности наших Императоров. Посему вы не будете в этом городе, а будете отправлены в части Ливии и останетесь в месте под названием Кефро, которое я выбрал по велению наших Императоров. И вам, и другим будет абсолютно запрещено как проводить собрания, так и входить на так называемые кладбища. И если кто-либо окажется не прибывшим в место, которое я приказал, или будет найден на каком-либо собрании, он сделает это на свой страх и риск. Ибо необходимое наказание не заставит себя ждать. Убирайтесь поэтому туда, куда вам было велено». Так он поспешно увел меня, даже несмотря на то, что я был болен, не дав мне ни дня передышки. Какой досуг, тогда, был у меня, чтобы созывать собрания или нет?

Далее он говорит —

(5) Но мы не воздерживались даже от видимого собрания вместе в присутствии Господа, но тех, кто был в городе (Александрии), я еще более настойчиво призывал собираться, как если бы я был все еще с ними, отсутствуя телом, как говорится, но присутствуя духом. И в Кефро также большое количество Церкви пребывало с нами, состоящее из братьев, которые последовали за нами из города или присутствовали из других частей Египта. Там тоже Господь открыл нам дверь для слова. И сначала нас преследовали и побивали камнями, но позже немало язычников оставили своих идолов и обратились к Богу. Таким образом, слово было сначала посеяно через нас в их сердцах, которые ранее не принимали его. И как будто по этой причине Бог, приведя нас к ним, увел нас снова, когда мы исполнили это служение. Ибо Эмилиан желал, как казалось, перевести нас в более суровые и более ливийские части, и велел тем, кто был рассеян во всех направлениях, собраться в Мареотис, назначив каждой группе одну из деревень округа, но нас он поставил больше на дороге, чтобы мы были первыми, кого арестуют. Ибо он явно управлял и устраивал так, чтобы мы были легко схвачены, когда бы он ни пожелал нас захватить. А что касается меня, когда мне было приказано отправиться в Кефро, я даже не знал, в каком направлении лежит это место, едва ли слышав даже название раньше; и все же я ушел охотно и без проблем. Но когда мне сказали, что они переведут меня в части Коллутиона, все, кто присутствовал, знают, как я был поражен. Ибо здесь я обвиню себя. Сначала я был расстроен и принял это очень плохо. Ибо хотя место оказалось более известным и более знакомым нам, все же люди говорили, что оно лишено братьев и уважаемых людей, будучи подверженным досадам путников и нападениям разбойников. Но я нашел утешение, когда братья напомнили мне, что оно ближе к городу, и что, хотя Кефро давало много возможностей для общения с братьями из Египта в целом, так что можно было собирать конгрегации из более широкой области, все же в Коллутионе мы бы более постоянно наслаждались видом тех, кто был действительно любим и наиболее близок и дорог. Ибо они смогли бы приходить и оставаться на ночь, и там были бы районные собрания, как это бывает с отдаленными пригородами. И так оно и вышло.

И ниже он снова пишет это о том, что случилось с ним —

(6) Много действительно исповеданий веры, которыми гордится Герман: много вещей, которые он должен упомянуть как случившиеся с ним. Может ли он насчитать столько же в своем собственном случае, сколько я в своем — осуждения, конфискации, продажи с публичного аукциона, порча своего имущества, потеря достоинств, презрение к мирской чести, презрение к похвалам Префектов и Советов и угрозам противников, выносливость к шуму и опасностям и преследованиям и странствиям и скорбям и многим страданиям, такие как вещи, которые случились со мной при Деции и Сабине и до настоящего времени при Эмилиане? Но где появился Герман? О чем говорили о нем? Однако я отступаю от большой глупости, в которую впадаю из-за Германа; посему я воздерживаюсь от подробного рассказа о событиях братьям, которые знают все.

(К Новациану) (Eus., H. E. vi. 45)

Если это было против твоей воли, как ты говоришь, что ты был повышен, ты докажешь это, уйдя по собственной воле. Было бы хорошо пострадать за что угодно и за все, чтобы избежать разделения Церкви Божьей. И мученичество, чтобы избежать раскола, не менее славно, чем мученичество, чтобы избежать идолопоклонства. Напротив, оно, на мой взгляд, больше. В одном случае человек является мучеником ради своей собственной души. Но это ради всей Церкви. Даже сейчас, если бы ты убедил или принудил братьев прийти к одному мнению, твое истинное дело было бы больше, чем твое падение. Это не будет вменено тебе, другое будет восхвалено. И если бы ты был бессилен склонить непослушные духи, спаси, спаси свою собственную душу. Я молюсь за твое здоровье и твое стойкое приверженность миру в Господе.

[Я должен поблагодарить редакторов и издателей за разрешение перепечатать вышеуказанный перевод архиепископа Бенсона из его «Киприана», с. 142.]

Корнелию, епископу Римскому, в ответ на письмо от него о Новациане (ок. 253)

Евсевий (H. E. vi. 46) цитирует только одно короткое предложение из письма Дионисия, которое относится к смерти Александра, епископа Иерусалимского, одного из выдающихся учеников и сторонников Оригена. Александр дважды смело исповедал Христа в суде Губернатора в Кесарии и умер в конце концов в тюрьме. Предложение следующее —

«Достопочтенный Александр вошел в блаженный покой, находясь под стражей».

Согласно Евсевию, в письме также упоминалось приглашение, которое Дионисий получил от епископов Малой Азии посетить синод в Антиохии, на котором «они пытались подавить раскол Новациана».

Стефану, епископу Римскому (Eus., H. E. vii. 4 и 5) (Первое из посланий о крещении)

(1) Знай теперь, брат, что все Церкви на Востоке и даже дальше, которые были разделены, были объединены: и все их правители повсюду единодушны, радуясь чрезмерно неожиданному миру, который наступил, Деметриан в Антиохии, Феоктист в Кесарии, Мазаббан в Элии, Марин в Тире, Александр, уснувший, Илиодор в Лаодикее, Фелимидр, пребывающий в покое, Елен в Тарсе и все Церкви Киликии, Фирмилиан и вся Каппадокия. Ибо я упомянул только более выдающихся епископов, чтобы не делать мое письмо слишком длинным, а мое повествование утомительным. Тем не менее, вся Сирия и Аравия, районы, потребности которых вы время от времени восполняете и которым вы теперь отправили послание, Месопотамия также и Понт и Вифиния, и, одним словом, все люди повсюду радуются гармонии и братской любви, проявленной, и славят Бога за это.

[Два следующих отрывка переведены с сирийских версий, и я обязан ими мистеру Н. Маклину из Колледжа Христа, Кембридж. Первый был составлен из двух рукописей в Британском музее, ни одна из которых не содержит целого, и был напечатан Питра, Analecta Sacra, том IV. Греческий оригинал большей части первого предложения сохранился в катенах на Второзаконие, Cod. Vat. 1521, л. 591, и был впервые напечатан Симоном де Магистрисом в его издании нашего автора, с. 200. Существует большая вероятность того, что этот отрывок был частью того же письма к Стефану, что и отрывок из Евсевия, который предшествует ему здесь. Второй отрывок находится в трех других сирийских рукописях в Британском музее, но менее определенно является частью этого письма, или вообще подлинным.]

(2) Если случится, что какой-либо человек скажет нечестивую вещь о Боге, подобно тем, кто называет Его немилосердным, или какой-либо человек, живущий в страхе перед другими богами, Закон повелел, чтобы такой был побит камнями: но мы бы побили этих людей здравыми словами веры. Или если человек вовсе не принимает таинство Христа или изменяет и искажает его — (говоря), что Он не Бог, или что он не стал человеком, или что Он не умер, или что Он не воскрес, или что Он не придет судить живых и мертвых — или проповедует что-либо иное, кроме того, что мы проповедовали, да будет он проклят, говорит Павел. Или если случится, что он совершил зло против слова о воскресении плоти, пусть он уже будет причислен к мертвым. Ибо мы говорим с осторожностью об этих вещах — чтобы мы могли быть в согласии друг с другом, церкви с церквями, епископы с епископами, священники со священниками. И в отношении причин и дел о вопросах, которые касаются отдельных людей — как правильно принять того, кто приближается извне, и как того, кто приходит изнутри — мы советуем повиноваться тем, кто стоит во главе каждого места, которые по Божественному избранию поставлены на это служение — оставляя нашему Господу суд над всеми вещами, которые они делают.

(3) Те, кто был крещен во имя трех Лиц — Отца, Сына и Святого Духа — хотя они были крещены еретиками, которые исповедуют три Лица, не должны быть перекрещены. Но те, кто обращен из других ересей, должны быть усовершенствованы крещением Святой Церкви.

Ксисту (или Сиксту) II (Eus., H. E. vii. 5, 3-6) (Второе на ту же тему)

(1) (Стефан) поэтому послал весть относительно Елена и относительно Фирмилиана, и всех епископов Киликии и Каппадокии и (заметьте) Галатии и всех соседних церквей также — к тому эффекту, что он не будет поддерживать общение с ними по этой же причине, поскольку, говорит он, они перекрещивают еретиков. И заметьте важность дела. Ибо указы действительно были приняты по этому поводу на крупнейших синодах епископов, как я проинформирован, так что те, кто приходит из еретических тел, после курса обучения, омываются и очищаются от скверны старой и нечистой закваски. Обо всем этом я также написал, прося его о информации.

(2) Нашим возлюбленным сопресвитерам также, Дионисию и Филимону, которые ранее были на стороне Стефана и были моими корреспондентами по тому же делу, я написал кратко в первый раз и более полно сейчас.

(3) Учение, которое сейчас действует в Птолемаиде Пентапольской, нечестиво, полно хулы на Всемогущего Бога и Отца нашего Господа Иисуса Христа и полно неверия в Его единородного Сына, Первенца всей твари, Воплощенного Слова, и проявляет недостаток восприятия относительно Святого Духа. И поэтому, когда прибыли официальные сообщения от обеих сторон и некоторые из братьев искали личных встреч со мной, я написал, что мог, с Божественной помощью и дал несколько методическое объяснение дела, копию которого я отправил вам.

Филимону (Eus., H. E. vii. 7) (Третье на ту же тему)

(1) Я читал как критические исследования, так и традиционные трактаты еретиков, оскверняя свою душу немного их отвратительными мнениями и все же получая это преимущество от них, что я мог опровергнуть их для себя и ненавидеть их гораздо более тщательно. И действительно, когда некий брат среди пресвитеров пытался удержать меня и напугать меня от загрязнения себя тиной их беззакония (он сказал, что я погублю свою душу, и, как я понял, была правда в том, что он сказал), пришло ниспосланное с небес видение и укрепило меня, и слова пришли ко мне, которые прямо приказали мне так: «Читай все, что может попасть тебе в руки: ибо ты компетентен просеивать и проверять все, и это была первоначальная причина твоего принятия Веры». Я признал видение как согласующееся с апостольским голосом, который говорит более способным: «Одобряйте себя банкирами с репутацией».

(2) Эту причину и правило я получил от нашего блаженного Отца Иракла. Ибо тех, что приходили от еретиков, хотя они отпали от Церкви — или скорее даже не сделали этого, но были донесены как прибегающие к какому-то еретическому учителю, хотя все еще считались членами наших конгрегаций — этих он отталкивал от Церкви, и не восстанавливал их по их просьбе, пока они публично и полностью не излагали все, что они слышали среди тех, кто настраивал себя против нас; и затем он принимал их, не требуя, чтобы они были перекрещены: ибо они получили этот святой дар уже.

(3) Я узнал это также, что братья в Африке не ввели эту практику (перекрещивания) сейчас впервые, но она была также принята некоторое время назад среди наших предшественников как Епископов, в самых густонаселенных церквях и хорошо посещаемых синодах братьев, а именно в Иконии и Синнаде, и я не могу заставить себя отменить их решения и вовлечь их в раздор и противоречие. Ибо «ты не должен удалять», говорит оно, «границы твоего соседа, которые установили твои отцы».

To Dionysius of Rome

(Eus., H. E. vii. 7, 6 and 8)

(The fourth letter on Baptism)

Ибо на Новациана мы обоснованно негодуем, видя, что он разрезал Церковь надвое и затащил некоторых из братьев в нечестия и хулы и ввел самое нечестивое учение о Боге и обвиняет самого милостивого Иисуса Христа нашего Господа в том, что Он без жалости, и помимо всего этого ни во что не ставит святые законы и ниспровергает исповедание веры перед крещением, и полностью изгоняет Святого Духа из них, даже если была некоторая надежда на Его пребывание или даже на Его возвращение к ним.

Ксисту (Сиксту) II, епископу Римскому (Eus., H. E. vii. 9) (Пятое о Крещении)

Я действительно желаю совета, брат, и прошу мнения у вас, боясь, как бы я не ошибся в своем обращении со случаем, который предстал передо мной следующим образом —

Один, кто считается верным среди братьев, которые встречаются вместе, старого положения, будучи членом даже до моего рукоположения (как Епископа), и я полагаю даже до назначения блаженного Иракла, присутствовал на недавнем крещении и слышал вопросы и ответы (в той службе). Он пришел ко мне, плача и стеная и падая к моим ногам, исповедуясь и протестуя, что крещение, которое он получил среди еретиков, не было этим, и не имело с ним ничего общего: ибо то было полно нечестия и хул: и он сказал, что он теперь сильно уязвлен в душе и не имеет мужества даже поднять свои глаза к Богу, потому что он начал с таких нечестивых слов и обрядов, и поэтому он умолял получить это тщательное средство очищения и принятия и благодати. Но этого я не решился сделать, сказав, что его столь долгое пребывание в общении с нами было достаточным для этой цели. Ибо так как он слышал Благодарение (Евхаристию) и присоединился к сказанному Аминь, и стоял у Стола и протягивал свои руки, чтобы получить святую Пищу и взял ее и причастился Тела и Крови нашего Господа Иисуса Христа в течение значительного периода, я не решился бы вернуть его к началу еще раз. Поэтому я велел ему набраться мужества и подойти для получения Святых Даров с твердой верой и доброй надеждой. Но он не перестает скорбеть, и уклоняется от приближения к Столу и с трудом может быть убежден стоять с (Consistentes) для Молитв.

Конону (Pitra, Spic. Sol. i. 15, из рукописи Бодл., датированной 1062 г.)

Что касается тех, кто приближается к концу жизни, если они желают и просят получить отпущение, имея перед глазами суд, к которому они отходят, рассматривая, что ожидает их, если они будут переданы туда связанными и осужденными, и веря, что они получат облегчение и облегчение наказания там, если они будут освобождены здесь — для них одобрение Господа истинно и обеспечено — этих тоже, это часть Божественного милосердия отправить на их путь свободными. Если, однако, они впоследствии продолжают жить, мне не кажется последовательным связывать их снова и нагружать их их грехами. Ибо когда однажды отпущены и примирены с Богом, и провозглашены снова участниками Божественной благодати и отправлены как свободные предстать перед Господом, до тех пор, пока ничего плохого не было сделано ими в то же время, чтобы вернуть их обратно в рабство за их грехи, были весьма неразумны. Должны ли мы после этого налагать на Бога пределы нашего суждения, чтобы они соблюдались Им, в то время как мы не соблюдаем их сами, делая парад доброты Господа, но удерживая свою собственную? Тем не менее, если кто-либо, после выздоровления, должен показать себя нуждающимся в дальнейшем лечении, мы советуем ему, по своей собственной воле, смирить и унизить и понизить себя, с целью своего собственного улучшения, а также того, что подобает в глазах братьев и безупречно перед теми, кто снаружи. Если он согласится на это, он будет в выигрыше: но, если он должен возражать и отказаться, тогда, без сомнения, это будет достаточным основанием для второго исключения.

Из Писаний о Покаянии (Mai, Class. Auct. x. 484, из рукописи Ват.)

Но теперь мы делаем наоборот. Ибо того, кого Христос в Своей доброте ищет, когда он блуждает по горам, и призывает к Себе, когда он бежит, и кладет на Свои плечи, когда он найден наконец, того мы решительно отталкиваем, когда он приближается. Нет, давайте не будем принимать столь злой совет ради нас самих, и не будем вонзать меч в наше собственное сердце. Ибо те, кто стремится причинить вред или, с другой стороны, принести пользу другим, могут не совсем иметь эффект, который они желали на них, но они действительно приносят добро или зло для самих себя и пополняют свой запас либо небесных добродетелей, либо недисциплинированных привязанностей. И эти, принимая добрых ангелов в качестве своих спутников и попутчиков, как здесь, так и в будущем, во всем мире и свободе от всякого зла, будут наделены самыми блаженными наследствами на вечность и всегда будут с Богом, величайшим благом из всех; а те лишатся сразу мира Божьего и своего собственного мира, и как здесь, так и после смерти будут переданы мучающим демонам. Давайте же не будем отталкивать тех, кто возвращается, но радостно приветствуем их и причисляем их к тем, кто не сбился с пути, и таким образом восполним то, чего недостает в них.

Домицию и Дидиму (Eus., H. E. vii. 11) (Часть Пасхального письма)

(1) Излишне упоминать по имени многих членов нашего тела, которые неизвестны вам: но вы должны знать, что мужчины и женщины, молодые и старые, солдаты и гражданские лица, каждый класс и возраст, некоторые бичом и огнем, а некоторые мечом победили в борьбе и унесли свои короны, в то время как с некоторыми даже очень долгий период не оказался достаточным, чтобы показать их приемлемыми для Господа (как мучеников), как, собственно, кажется, дело обстоит даже сейчас со мной. Посему я был отложен до времени, которое Он Сам знает как правильное, Тем, Кто говорит: «В приемлемое время Я услышал тебя, и в день спасения Я помог тебе». Ибо поскольку вы спрашиваете и желаете быть проинформированными, как мы поживаем, всеми средствами услышьте наш опыт: как когда нас вели пленниками центурион и дуумвиры с их солдатами и слугами, а именно я и Гай, Фауст, Петр и Павел, некоторые из жителей Мареотиса наткнулись на нас, и с насилием утащили нас против нашей воли и вопреки нашим протестам. И теперь я с Гаем и Петром только, лишенный компании других братьев, заперт в пустынной и мрачной части Ливии, в трех днях пути от Паретониума.

И далее он говорит:

(2) В городе скрываются, тайно заботясь о братьях, пресвитеры Максим, Диоскор, Деметрий и Луций (ибо Фаустин и Аквила, более известные в миру, странствуют по другим частям Египта), а из диаконов — Фавст, Евсевий и Херемон, пережившие тех, кто погиб во время эпидемии. Евсевий был тем, кого Бог с самого начала укреплял и вдохновлял с великим усердием совершать многие служения для исповедников в темницах и с немалым риском исполнять последние обязанности для совершенных и блаженных мучеников, украшая их тела (для погребения). Ибо до сих пор префект не перестает жестоко казнить некоторых из тех, кого приводят к нему, как я уже говорил, и разрывать других на части орудиями пыток, в то время как иных он подавляет духом с помощью оков и заточения, запрещая кому-либо посещать их и устраивая обыски, чтобы никто не был застигнут за этим занятием. Тем не менее, Бог дает им некоторое облегчение от их страданий благодаря рвению и стойким усилиям братьев.

Гермаммону (Евсевий, Церковная история, VII, 1, 10, 23) (Часть другого Пасхального послания)

(1) Даже Галл не знал изъяна в политике Деция и не предвидел, что именно его расстроило, но споткнулся о тот же камень, что был прямо у него перед глазами. Ибо, хотя его правление процветало и дела шли по его воле, он изгнал святых мужей, которые ходатайствовали перед Богом о его мире и здравии, в результате чего вместе с ними он изгнал и их молитвы за него.

Столько об этом, а затем он снова рассуждает о Валериане в том же письме:

(2) Иоанну также открывается подобным образом, когда он говорит: «И даны были ему уста, говорящие великое и богохульное, и дана была ему власть действовать сорок два месяца». И обоим этим обстоятельствам следует удивляться в случае с Валерианом, и особенно примечательно то, как его процветание длилось до тех пор, пока он был кроток и благорасположен к людям Божьим. Ибо никто из императоров до него не был столь добр и благосклонен к ним, даже те, о ком говорили, что они открыто были христианами, как он явно был, принимая их вначале в самом доверительном и дружеском духе: поистине, весь его дом был наполнен благочестивыми людьми и был подлинной Церковью Божьей. Но он был убежден оставить это отношение тем наставником и главным правителем египетских магов, который научил его убивать или преследовать как противников и помехи своим гнусным и отвратительным чародеям чистых и святых людей, которые могут и могли посрамлять козни проклятых демонов, просто присутствуя, будучи видимыми, просто дыша на них и произнося слова, в то время как он также подстрекал его совершать нечестивые обряды, отвратительные фокусы и мерзкие жертвоприношения, такие как убийство несчастных мальчиков, умерщвление детей несчастных отцов, рассечение внутренностей новорожденных, а также разрезание и увечье тел, являющихся Божьим творением, в надежде, что такие действия принесут им Божественную милость.

И к этому он добавляет следующее:

(3) Во всяком случае, прекрасные подношения делал им (т.е. демонам) Макриан, чтобы умилостивить их ради империи, на которую он надеялся, когда, будучи в своей прежней должности так называемого чиновника, ответственного за общие (καθόλου) счета императора, он не питал ни разумных (εὔλογον), ни кафолических (καθολικόν) чувств, но подпал под проклятие пророка, который говорит: «Горе тем, которые пророчествуют от своего сердца и не видят общего (τὸ καθόλου) взгляда». Ибо он не понимал действий Всеобщего (καθόλου) Провидения и не подозревал о приближении Суда со стороны Того, Кто есть прежде всего, через все и над всем. Посему он стал также врагом Его вселенской (καθολικῆς) Церкви, отчуждился и отдалился от Божьей милости и изгнал себя как можно дальше от собственного спасения, подтверждая этим свое личное имя.

И далее он снова говорит:

(4) Ибо Валериан, будучи убежденным этим человеком следовать такой политике, подверг себя оскорблениям и травмам в соответствии с тем, что было сказано Исаии: «И они избрали пути свои и мерзости свои, которые возлюбила душа их, и Я изберу их насмешки и воздам им за грехи их».

Но этот человек (Макриан) в своей безумной жажде императорской власти, к которой у него не было никаких данных, будучи не в силах облачить свое собственное искалеченное тело в императорские одежды, выдвинул двух своих сыновей, которые таким образом стали отвечать за грехи своего отца. Ибо к ним ясно относится пророчество, которое изрек Бог: «наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня». Ибо он навлек на головы своих сыновей свои собственные злые желания, в которых преуспел, и вовлек их в последствия своего собственного нечестия и ненависти к Богу.

Затем следует раздел, в котором он упоминает мирные времена при Галлиене:

(5) Итак, после того как он подстрекал одного из императоров до него и нападал на другого, он быстро исчез со всей своей семьей, до корней и ветвей, в то время как Галлиен был провозглашен и признан всеми, будучи одновременно старым и новым императором, опередив узурпаторов и оставшись после них. Ибо, в соответствии с тем, что было сказано пророку Исаии: «вот, предсказанное от начала сбылось, и новое, которое теперь возникнет». Ибо как облако, заслонившее лучи солнца и на время скрывшее их, затеняет его и показывает себя вместо него, а затем, когда облако проходит или рассеивается, солнце, которое светило прежде, выходит и снова сияет, так и с Макрианом: после того как он выдвинулся и получил доступ к императорской власти, которая принадлежала Галлиену, он перестал существовать, так как был ничем, а другой возобновил положение, которое имел прежде. И империя, как бы сбросив свою старость и очистившись от своей прежней порочности, теперь вспыхивает с большим блеском, ее видят и слышат издалека, и она пронизывает весь мир.

Затем в должном порядке он указывает дату этого письма следующими словами:

(6) И снова мне приходит на ум поразмыслить о днях и годах этого периода Империи. Ибо я замечаю, что нечестивые люди (которых я упомянул) после короткого периода почетного упоминания потеряли свое доброе имя, но (Галлиен), который был более праведным и больше любил Бога, завершив семилетний период, теперь проходит через свой девятый год: посему давайте праздновать.

Братьям в Александрии (Евсевий, Церковная история, VII, 22) (Часть другого Пасхального послания)

(1) Другие люди не сочли бы нынешнее время подходящим для «празднования»: да и вообще, это время, как и любое другое, не является таковым для них; я говорю не о временах, явно скорбных, но даже о таких, которые они могли бы счесть самыми радостными. В эти дни повсюду плач, и все скорбят: стенания оглашают город из-за числа умерших и умирающих день ото дня. Ибо, как написано о первенцах египетских, так и теперь «поднялся великий вопль: ибо нет дома, в котором не было бы мертвеца». Я бы, право, хотел, чтобы он был только один; ибо то, что постигло нас прежде, было поистине многочисленным и тяжким. Прежде всего, они изгнали нас, и мы праздновали тогда тоже в одиночестве, преследуемые и гонимые на смерть всеми, и каждое место, где нас постигало то или иное бедствие, становилось местом нашего праздничного собрания: открытое поле, пустыня, корабль, гостиница или тюрьма, и наши совершенные мученики проводили самый светлый из всех праздников, будучи принятыми на небесах в вышних. Но после этого нас постигли война и голод, которые мы перенесли вместе с язычниками, испытав на себе все обиды, которые они нам причинили, а затем разделив беды, которые они творили друг другу и от которых страдали: и снова мы радовались миру Христову, который Он даровал нам одним. Но теперь, после того как мы и они получили очень короткую передышку, нас настигла эта эпидемия, которая для них страшнее всех прежних страхов и ужаснее любого бедствия, и, цитируя выражение одного их собственного историка, «вещь, которая одна превзошла все ожидания людей», в то время как для нас это было не столько бедствием, сколько дисциплиной и испытанием, не менее суровым, чем все остальные: ибо она не пощадила нас, хотя и обрушилась на язычников с великой силой.

К этому он добавляет следующее:

(2) Во всяком случае, большинство братьев из любви и братской привязанности к нам не щадили себя и не оставляли друг друга, но, не заботясь о собственной опасности, посещали больных, усердно заботясь о них и служа им, и радостно разделяли с ними их участь, заражаясь болезнью от них и добровольно вовлекая себя в их беды. Немало также, выходив других до выздоровления, умерли сами, приняв смерть от них и тем самым исполнив на деле общее изречение, которое всегда принимается как признак просто доброго чувства; ибо в своем уходе они становились их искупительными заместителями. Во всяком случае, самые лучшие из наших братьев лишились жизни таким образом, как священники, так и диаконы, и некоторые весьма хвалимые из мирян, так что этот образ смерти не кажется далеким от мученичества, будучи результатом великого благочестия и твердой веры. Так же, принимая тела святых на свои руки и грудь, закрывая их глаза и рты, неся их на своих плечах и готовя к погребению, прижимаясь к ним, обнимая их, омывая, украшая их, они вскоре после этого получали те же услуги по отношению к себе; ибо многие из выживших следовали за ними. Но язычники вели себя совершенно иначе: тех, кто начинал заболевать, они отталкивали, бежали от своих самых близких или бросали их полуживыми на дорогах: с непогребенными телами они обращались как с гнилью; ибо они пытались избежать распространения и передачи смертельной болезни, как бы трудно ни было спастись, несмотря на все их ухищрения.

Иераксу, египетскому епископу (Евсевий, Церковная история, VII, 21) (Часть другого Пасхального послания)

Но что удивительного в том, что мне трудно переписываться даже письмами с теми, кто пребывает вдали, если оказалось невозможным поговорить даже с самим собой и посоветоваться со своей собственной душой? Во всяком случае, со своими родными и близкими, с братьями моего собственного дома и жизни, гражданами той же Церкви, я должен общаться письмами, и доставить их кажется невыполнимым. Ибо легче было бы пройти, я не говорю через границу, но даже с Востока на Запад, чем посетить одну часть Александрии из другой. Ибо та огромная, бездорожная пустыня, которую Израиль проходил два поколения, не так непроходима и трудна для перехода, как центральная улица города, и не так море, которое служило им дорогой, когда воды расступились, чтобы проложить путь. И наши тихие и безмятежные гавани стали образом тех, при переходе которых египтяне были поглощены; ибо они часто казались похожими на Красное море из-за крови, которая была в них. И река, протекающая мимо города, в одно время казалась суше безводной пустыни и более иссохшей, чем та, которую перешел Израиль, когда они были так жаждущи, что Моисей воззвал и питье потекло из крутой скалы от Того, Кто творит чудеса: а в другое время она была так полна, что затопила всю округу, как дороги, так и поля, и грозила возвращением потопа, который случился во дни Ноя. Но в любом случае она течет, загрязненная кровью, резней и утонувшими трупами, как при Моисее это случилось с фараоном, когда река превратилась в кровь и воняла. И какая другая вода могла бы очистить все это, кроме воды, которая сама очищает все вещи? Как могло бы могучее море, которое человек не может пересечь, разлиться и смыть этот ужасный поток? Или как могла бы великая река, выходящая из Едема, смыть пятно, даже если бы она отвела четыре истока, на которые она разделена, в единый исток Гихона? Или когда воздух, повсюду смердящий злыми испарениями, стал бы чистым? Ибо такой туман от земли и бризы с моря, воздух от рек и пары от гаваней исходят, что вместо росы у нас нечистые жидкости трупов, гниющих во всех своих составных элементах. После всего этого удивляются ли люди, находятся ли они в недоумении, откуда берутся постоянные эпидемии, откуда ужасные болезни, откуда разнообразные разорения, откуда массовое уничтожение жизни, почему самый большой город больше не содержит в себе прежнего множества жителей, от младенцев до самых преклонных лет, которых он привык питать в другие дни до глубокой старости, как гласила поговорка, тогда как этих от сорока до семидесяти лет было тогда гораздо больше, так что их число теперь не достигается, даже если все от четырнадцати до восьмидесяти лет будут внесены в списки и сложены вместе для общественного распределения пищи, и таким образом те, чей вид показывает, что они совсем молоды, стали как бы одного возраста с теми, кто давно достиг преклонных лет. И хотя они видят, что род человеческий на земле таким образом постоянно уменьшается и истощается, они не трепещут, когда его полное исчезновение продолжается и приближается.

(Из другого Пасхального послания)

[Этот фрагмент приведен в Sacra Parallela Rupefucald., fol. 70 и 71, где он приписывается «Четвертому Пасхальному посланию» Дионисия. Совершенно неясно, какое именно послание имеется в виду, но основная мысль (о хитроумных способах, которыми Любовь прокладывает себе путь) причудливо прекрасна и вполне достойна нашего автора]

Любовь с величайшим рвением стремится принести пользу даже нежелающему того объекту: да, часто тому, кто смущается и пытается уклониться от доброго обращения из нежелания быть в тягость другому, и охотно перенес бы свои невзгоды в одиночку, чтобы не причинять никому беспокойства и неудобств. Тот, кто полон Любви, жаждет страдать и терпеть: быть в плохом положении, думает он, дает возможность получить помощь, и он окажет величайшую услугу другому, а не себе, если через этого другого зло, которое является его собственным, прекратится.

Василиду, епископу Церквей в Пентаполе (Киренаика)

[Это каноническое послание было принято на Шестом Вселенском соборе (Трулльском) (680 г. по Р.Х.)]

Дионисий — Василиду, моему возлюбленному сыну, брату и благочестивому соработнику, приветствие в Господе.

(1) Ты прислал ко мне, мой самый верный и ученый сын, чтобы узнать, в какой час следует заканчивать пост перед Пасхой. Ибо ты говоришь, что некоторые из братьев утверждают, что следует делать это с пением петухов, а некоторые — вечером. Ибо братья в Риме, как говорят, ожидают пения петухов, но относительно тех, что в Пентаполе, ты сказал, что они прерывают пост раньше. И ты просишь меня установить точный предел и определенный час, что является одновременно трудным и рискованным. Ибо всеми будет признано, что следует начинать праздник и радость после времени воскресения нашего Господа, до тех пор смиряя наши души постами. Но из того, что ты написал мне, ты весьма здраво и с хорошим пониманием Божественных Евангелий установил тот факт, что в них не содержится ничего определенного о часе, в который Он воскрес. Ибо евангелисты описывали тех, кто приходил ко гробу, по-разному — то есть в разное время, и все говорили, что нашли Господа уже воскресшим: это было «в конце субботы», как выражается св. Матфей; и «рано, когда было еще темно», как пишет св. Иоанн; и «в глубокую зарю», как св. Лука; и «весьма рано... при восходе солнца», как св. Марк. И когда Он воскрес, никто ясно не заявил; но что «в конце субботы, при наступлении рассвета в первый день недели», около восхода солнца в тот день те, кто прибыл ко гробу, нашли Его уже не лежащим в нем, это признано. И мы не должны воображать, что евангелисты расходятся и противоречат друг другу: но даже если кажется, что есть некоторый небольшой спор по поводу предмета твоего вопроса — то есть, если, хотя все согласны, что Свет мира, наш Господь, воскрес в ту ночь, они расходятся во мнении о часе, все же давайте будем стремиться честно и верно гармонизировать то, что сказано.

То, что сказано Матфеем, звучит так: «По прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб. И вот, сделалось великое землетрясение, ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба и сидел на нем; вид его был как молния, и одежда его бела как снег; устрашившись его, стерегущие пришли в трепет и стали, как мертвые. Ангел же, обратив речь к женщинам, сказал: не бойтесь, ибо знаю, что вы ищете Иисуса распятого; Его нет здесь — Он воскрес, как сказал». Что касается этого слова, которое он использует для «по прошествии» (late), некоторые подумают, в соответствии с его общепринятым значением, что имеется в виду вечер субботы; но другие, понимая это более научно, скажут, что это не так, а «глубокая ночь», так как используемое слово означает позднюю стадию. И поскольку он имеет в виду ночь, а не вечер, он добавляет «на рассвете первого дня недели», и (женщины) еще не пришли, как говорят остальные, «неся ароматы», но «посмотреть гроб». И они обнаружили, что землетрясение произошло, и ангел сидит на камне, и услышали от него слова: «Его нет здесь: Он воскрес». Подобным образом Иоанн говорит: «В первый день недели Мария Магдалина приходит ко гробу рано, когда было еще темно, и видит, что камень отвален от гроба». Однако, согласно этому описанию, «когда было еще темно», хотя и к рассвету, Он вышел из гроба. Но Лука говорит: «В субботу остались в покое по заповеди. В первый же день недели, очень рано, (женщины) пришли ко гробу, неся приготовленные ими ароматы. И нашли камень отваленным от гроба». «Глубокая заря» указывает, возможно, на утренний свет, появляющийся до (самого солнца) в «первый день недели». Следовательно, именно тогда, когда суббота уже полностью прошла, вместе с последовавшей ночью, и когда начинался новый день, они пришли, неся ароматы и мази, к какому времени ясно, что Он воскрес задолго до этого. Этому также соответствует то, что говорит Марк: «(Женщины) купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца». Ибо он тоже говорит «весьма рано», что то же самое, что «в глубокую зарю»: и он добавил «при восходе солнца». Ибо их начало и их путь начались, ясно, «в глубокую зарю» и «весьма рано»: но они продолжали тратить время как в дороге, так и вокруг гроба до восхода солнца. И по этому случаю также юноша в белых одеждах говорит этим женщинам: «Он воскрес: Его нет здесь».

Поскольку дело обстоит так, мы выносим это решение для тех, кто дотошно спрашивает, в какой час или полчаса, или четверть часа им следует начинать свое радование о Воскресении нашего Господа из мертвых: тех, кто преждевременен и расслабляется до полуночи, хотя и близко к ней, мы порицаем как нерадивых и лишенных самообладания; ибо они выбывают из гонки прямо перед финишем, как говорит мудрец: «то, что в жизни составляет малость, не есть малость». А тех, кто откладывает и терпит до последнего, и упорствует до четвертой стражи, когда наш Спаситель явился также тем, кто плыл, идя по морю, мы одобрим как великодушных и усердных. А тех, кто посередине, кто останавливается, как они были побуждены или как они были способны, давайте не будем судить слишком строго. Ибо все не продолжают пост в течение шести дней одинаково или подобным образом: но некоторые остаются без пищи до пения петухов во все дни, некоторые — два, три или четыре дня, а некоторые — ни в один из них. И для тех, кто строго упорствует в этих продолжительных постах, а затем истощен и почти падает в обморок, есть прощение, если они примут что-то раньше. Но если некоторые, вместо того чтобы продлевать свой пост, не постятся вовсе, но питаются роскошно в течение первых дней недели, а затем, когда они доходят до последних двух и продлевают свой пост только на них, а именно в пятницу и субботу, думают, что совершают какой-то великий подвиг, продолжая до рассвета, я не считаю, что они проявили такую же дисциплину, как те, кто практиковал ее в течение более длительных периодов. Я даю тебе этот совет в соответствии с моим суждением, изложенным письменно по этим пунктам.

[Далее следуют три постановления по пунктам, которые нет необходимости излагать здесь]

(2) Эти ответы я даю тебе из уважения к тебе, возлюбленный, не потому, что ты не знал предметов своего запроса, но чтобы сделать нас едиными по духу и душе с тобой, как мы, собственно, и есть. И я изложил свое мнение для тебя, чтобы ты разделил его не как учитель, но как подобает нам обсуждать друг с другом во всей простоте: и когда ты обдумаешь его снова, мой самый проницательный сын, ты должен написать снова и сказать мне все, что кажется тебе лучше или что ты считаешь таким, как я сказал.

Молюсь, чтобы ты преуспевал, мой возлюбленный сын, служа Господу в мире.

ТРАКТАТЫ

«Об обетованиях» (Евсевий, Церковная история, VII, 24 и 25)

(1) Видя, что они выдвигают сочинение Непота, на которое они слишком полагаются как на неопровержимое доказательство того, что Царство Христово будет на земле, хотя я принимаю и люблю Непота за многое другое, за его веру, его трудолюбие, его изучение Писаний и многие псалмы, которые он написал, которыми уже многие из братьев ободряются, и хотя я питаю к нему тем большее уважение, что он отошел к покою прежде нас, все же истина настолько дорога мне и предпочтительна, что я могу, конечно, аплодировать и дать полное согласие правильным положениям, но должен исследовать и исправлять все, что кажется изложенным неверно. И если бы он был еще с нами и излагал свои взгляды только устно, дискуссии без письма было бы достаточно, чтобы убедить и переубедить наших оппонентов путем вопросов и ответов. Но теперь, когда опубликовано это его сочинение, которое многие считают весьма убедительным, и некоторые учителя не ставят ни во что закон и пророков, отказались от следования Евангелиям и принизили Послания Апостолов, в то время как они выставляют напоказ учение этой книги, как если бы это было некое великое и сокровенное таинство, и не позволяют нашим более простым братьям иметь какое-либо высокое и благородное мнение ни о славном и поистине Божественном явлении нашего Господа, ни о нашем воскресении из мертвых, нашем собрании и уподоблении Ему, но убеждают их надеяться на низменные и преходящие наслаждения, подобные нынешним, в Царстве Божьем, необходимо, чтобы мы также обсудили этот вопрос с нашим братом Непотом, как если бы он был еще жив.

Далее он добавляет:

(2) Итак, находясь в округе Арсинои, где, как вы знаете, это учение преобладало задолго до этого, так что случались как расколы, так и отпадение целых церквей, я созвал пресвитеров и учителей среди братьев в деревнях, при этом присутствовали также те из братьев, кто пожелал, и пригласил их публично провести исследование этого вопроса. И когда некоторые выдвинули против меня эту книгу как неприступное оружие и оплот, я сидел с ними три дня подряд с рассвета до вечера и пытался исправить сделанные утверждения. В течение этого времени я был поражен стойкостью, стремлением к истине, способностью следовать аргументам и интеллектом, проявленными братьями, в то время как мы задавали наши вопросы, высказывали трудности и пункты согласия в упорядоченной и разумной манере, избегая ошибки ревностно держаться любой ценой того, что мы однажды подумали, даже если теперь это должно быть показано как ошибочное, и все же не подавляя того, что мы должны были сказать с другой стороны, но, насколько возможно, пытаясь вникнуть и овладеть рассматриваемыми положениями, не стыдясь изменить свое мнение и дать согласие, если аргумент убеждал нас; добросовестно и нелицемерно, с сердцами, открытыми перед Богом, принимая то, что было установлено изложением и учением святых Писаний.

Наконец, поборник и рупор этого учения, человек по имени Коракион, в присутствии всех братьев, которые там были, согласился и засвидетельствовал нам, что он больше не будет придерживаться его, ни рассуждать о нем, ни упоминать, ни учить ему, на том основании, что он был убежден тем, что было сказано против него. А из остальных братьев некоторые радовались конференции, примирению и гармоничному соглашению, которое было достигнуто благодаря ей между всеми сторонами.

Далее он говорит следующее об Откровении Иоанна:

(3) Некоторые люди, следовательно, еще до этого дискредитировали и полностью отвергли книгу, исследуя ее глава за главой и объявляя ее непонятной и неубедительной, и что она делает ложное заявление в своем названии. Ибо они говорят, что она не принадлежит Иоанну, и не является «Откровением» из-за тяжелой, густой завесы неясности, которая покрывает ее: и не только автор этой книги не является одним из Апостолов, но он даже не является одним из святых или церковным человеком вообще; это Керинф, основатель ереси, которая была названа Керинфианской по его имени, и он желал приписать свое собственное сочинение имени, которое имело бы вес. Ибо суть его учения была такова, что Царство Христово будет на земле, и он мечтает, что оно будет связано с вещами, к которым он сам, будучи склонным к телесным удовольствиям и очень чувственным, стремился, таким как удовлетворение своего чрева и низших похотей, то есть еда, питье, женитьба и такие средства, которые, как он думал, обеспечат ему более пристойно эти удовольствия, пиры, жертвоприношения и убийство жертв. Я бы сам не решился отвергнуть книгу, видя, что многие братья высоко ценят ее, но, считая решение о ней выше моих умственных способностей, я считаю толкование ее различных содержаний сокровенным и предметом великого удивления. Ибо, не понимая полностью, я все же предполагаю, что какой-то более глубокий смысл лежит в основе слов, не измеряя и не судя их по своим собственным расчетам; но отдавая предпочтение вере, я пришел к выводу, что они слишком высоки для меня, чтобы постичь, и поэтому я не отвергаю то, что не воспринял, но могу только удивляться этим видениям, которых я даже не видел (тем более не понял).

Помимо этого, после исследования книги в целом и показа того, что ее невозможно понять в буквальном смысле, он продолжает:

(4) Итак, завершив практически все пророчество, пророк произносит благословение на тех, кто соблюдает его, и, конечно, на самого себя также: ибо «блажен», говорит он, «соблюдающий слова пророчества книги сей, и я, Иоанн, видевший и слышавший сие». Что он был назван Иоанном, следовательно, и что писание принадлежит Иоанну, я не буду спорить. Ибо я согласен, что это работа какого-то святого и вдохновенного человека, но я не готов легко согласиться с тем, что он является Апостолом, сыном Зеведея, братом Иакова, чьим является Евангелие, озаглавленное «От Иоанна», и Соборное Послание. Ибо я заключаю, что он не тот же самый (1) по характеру каждого, (2) по стилю языка и (3) по тому, что можно назвать расположением книги. Ибо Евангелист нигде не вставляет свое имя и не провозглашает себя ни в Евангелии, ни в Послании...

(5) Но Иоанн нигде не говорит ни в первом, ни в третьем лице о себе, тогда как тот, кто написал Откровение, сразу в начале выдвигает себя: «Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре. И Он показал, послав оное через Ангела Своего рабу Своему Иоанну, который свидетельствовал слово Божие и свидетельство Иисуса Христа и что он видел».

Затем он также пишет Послание: «Иоанн семи церквам, находящимся в Азии: благодать вам и мир». Тогда как Евангелист не поставил свое имя даже во главе Соборного Послания, но начал с таинства Божественного откровения без каких-либо лишних слов: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами».

Ибо именно по поводу этого откровения Господь также ублажил Петра, сказав: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах». [197] Более того, даже во втором и третьем дошедших до нас посланиях Иоанна, сколь бы краткими они ни были, Иоанн не упоминает себя по имени, но пишет о себе анонимно: «старший». В то время как наш автор не счел достаточным даже один раз упомянуть себя по имени, а затем перейти к своей теме, но повторяет имя снова: «Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса». [198] Более того, в конце он также говорит: «Блажен соблюдающий слова пророчества книги сей, и я, Иоанн, видевший и слышавший сие». [199] Итак, мы должны верить, что тот, кто написал это, есть Иоанн, поскольку он сам так говорит; но какой именно Иоанн — неясно. Ибо он не говорит, как во многих местах Евангелия, что он — ученик, которого любил Господь, или тот, который возлежал на груди Его, или брат Иакова, или тот, кто был очевидцем и слушателем Господа. Конечно, он использовал бы одно из вышеупомянутых описаний, желая ясно идентифицировать себя. И все же он не делает ничего подобного, а называет себя нашим братом и соучастником, свидетелем Иисуса и блаженным за то, что видел и слышал откровения. Я полагаю, что многие носили то же имя, что и апостол Иоанн, которые по причине своей любви к нему, восхищения и подражания ему, а также желания быть любимыми Господом, подобно ему, с радостью носили то же имя, что и он, точно так же, как многие из детей верных называются Павлом или Петром. [200] Существует также другой Иоанн в Деяниях Апостолов, тот, которого называли Марком, которого Варнава и Павел взяли с собой и о котором снова сказано: «И имели они при себе Иоанна для служения». [201] Но что касается того, является ли он автором, я бы сказал — нет. Ибо не написано, что он прибыл с ними в Азию, но сказано: «Павел и бывшие при нем, отправившись из Пафа, прибыли в Пергию Памфилийскую; а Иоанн, отделившись от них, возвратился в Иерусалим». [202] И я думаю, что был еще один среди тех, кто был в Азии, поскольку говорят, что в Эфесе было две гробницы, и каждая из них считается гробницей Иоанна. [203]

Опять же, исходя из мыслей, самих слов и их расположения, этого Иоанна можно с полным основанием считать отличным от другого. [204] Ибо Евангелие и Послание согласуются друг с другом и начинаются схожим образом. Одно говорит: «В начале было Слово», а другое: «О том, что было от начала». Одно говорит: «И Слово стало плотию, и обитало с нами, и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца», другое использует те же или почти равнозначные выражения: «О том, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, и Жизнь явилась». [205] Ибо он начинает таким образом, потому что имеет дело, как он показывает далее, с теми, кто говорит, что Господь не приходил во плоти. [206] По этой причине он считает нужным также добавить: «И мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам. О том, что мы видели и слышали, возвещаем вам». [207] Он последователен в своих мыслях и не отступает от своих положений, но рассматривает их повсюду под одними и теми же заголовками и в одних и тех же терминах, о которых мы кратко напомним; например, внимательный читатель найдет в каждой книге частое упоминание Жизни, Света, обращения от тьмы, [208] постоянную отсылку к Истине, Благодати, Радости, Плоти и Крови Господней, Суду, Прощению грехов, Любви Божией к нам, заповеди нам любить друг друга и тому, что мы должны соблюдать все заповеди: опять же, есть обличение мира, дьявола, антихриста, усыновление нас Богом в сыновья, Вера, которая повсюду требуется от нас, Отец и Сын повсюду; и в целом, описывая характер Евангелия и Послания, в обоих можно наблюдать один и тот же склад. Но Откровение совершенно отличается от них, чуждое, не имеющее связи и близости с ними, не имеющее, можно почти сказать, ни одного общего слога. Послание не содержит ни воспоминаний, ни тем, затронутых в Откровении, ни Откровение — в Послании (не говоря уже о Евангелии), тогда как Павел в своих Посланиях давал некоторые указания даже о тех откровениях, которые он не описал подробно. [209]

И все же еще раз можно оценить различие между Евангелие и Посланием и Откровением [210] по литературному стилю. Ибо первые две книги написаны не только на безупречном греческом языке, но и весьма изящны в своих фразах, рассуждениях и расположении выражений. В них нельзя найти ни следа варварских слов, ни ошибочных конструкций, ни каких-либо особенностей в целом. Ибо святой Иоанн, по-видимому, обладал обоими дарами, которые Господь милостиво даровал ему: а именно, как словом, так и знанием слова речи. [211] Что этот Иоанн видел Откровение и получил знание и дар пророчества, [212] я не отрицаю, но я замечаю его диалект и неточный греческий стиль, который использует варварские идиомы, а иногда даже ошибочные конструкции, которые сейчас нет необходимости разоблачать. Ибо я упомянул об этом не для того, чтобы насмехаться, пусть никто так не думает, а просто чтобы указать на несходство сочинений.

«О природе» (Eus., Præp. Evang. xiv. 23-7)

(1) Как нам терпеть их, когда они говорят, что мудрые и, по этой причине, благие произведения Творения являются результатами случайных совпадений? [213] Каждое из которых, по мере своего возникновения, казалось Тому, Кто упорядочил его, благим, и все они вместе — в равной степени.

Ибо Бог «увидел», сказано, «все, что Он создал, и вот, хорошо весьма». [214] И все же они не извлекают урока из малых, обыденных примеров у них под ногами, из которых они могли бы узнать, [215] что никакая необходимая и полезная работа не создается без замысла или случайно, но приспособлена к своей надлежащей цели мастерством, тогда как, когда она приходит в бесполезное и негодное состояние, она распадается и разваливается на части неопределенным образом, как придется, потому что мудрость, которая участвовала в ее создании, больше не руководит ею и не направляет ее. Ибо одежда не ткется из утка, стоящего без ткача, и не из основы, ткущейся самой по себе: но когда она изнашивается, рваные лохмотья распадаются. И дом или город строится не путем принятия неких камней, которые добровольно встают в фундамент, и других, которые запрыгивают в ряды стен, но потому, что строитель приносит камни, которые подходят в надлежащем порядке: но когда здание разрушается, каждый камень падает на землю так, как придется. Так же и когда строится корабль, киль не устанавливает себя внизу, в то время как мачта поднимается посредине, и каждое из других бревен занимает место, которое ему случайно достается само по себе. И, опять же, доски повозки — говорят, их 100 [216] — не закрепляются в положении, которое каждая нашла пустым; но строитель в каждом случае соединяет дерево подходящим образом. Но если корабль, когда он вышел в море, или повозка, когда она ехала по суше, разваливаются, бревна разлетаются куда попало — в одном случае от волн, в другом от стремительного движения.

Таким же образом им подобало бы сказать, что атомы, которые бездействуют, когда они находятся в покое и не обрабатываются руками, также бесполезны, когда они движутся наугад. [217] Ибо пусть эти наши противники посмотрят на эти свои невидимые атомы и обратят свой ум к этим бездумным, не так, как Псалмопевец, который исповедует, что это было открыто ему одним лишь Богом: «Очи Мои видели зародыш твой». [218] Так же, когда они говорят, что те тонкие сети, о которых они говорят как о произведенных из атомов, созданы ими самими без мастерства или ощущения, кто может слышать об этих атомах-ткачах, которых даже паук превосходит в мастерстве, когда он плетет свою паутину из самого себя. [219]

(2) Кто же тогда тот, кто различает атомы, собирая или рассеивая их и располагая одни таким образом, чтобы создать солнце, а другие — иным образом для луны, и соединяя каждый из них в соответствии со светоизлучающей силой каждой звезды? Ибо то конкретное число и род, которые создали солнце, будучи соединенными определенным образом, никогда не снизошли бы до того, чтобы произвести луну, и сплетения лунных атомов никогда не стали бы солнцем. Более того, даже Арктур, каким бы ярким он ни был, никогда не стал бы кичиться тем, что обладает атомами Люцифера, а Плеяды — атомами Ориона. Ибо Павел хорошо разграничил, когда сказал: «Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе». [220] И если соединение атомов, будучи бездушным, было неразумным, им нужен был разумный художник, чтобы соединить их: и если их соединение было бесцельным и результатом необходимости, будучи лишенными разума, какой-то мудрый пастух согнал их вместе и руководил ими: или, если они соединились добровольно, чтобы совершить добровольное служение, какой-то чудесный мастер-ремесленник распределил их по частям и возглавил их; или, подобно опытному полководцу, он не оставил свое войско в беспорядке и в полной неразберихе, но расположил кавалерию в одной части, тяжеловооруженные войска отдельно, метателей дротиков самих по себе, а пращников там, где они должны быть, чтобы те, кто нес одно и то же оружие, могли помогать друг другу. И если они считают эту иллюстрацию смешной, потому что в ней я провожу сравнение великих тел с малыми, мы перейдем к самым малым.

[Отрывок Евсевия здесь обрывается.]

(3) Если над атомами нет правителя, чтобы говорить им, выбирать или расставлять их, но они движутся, располагаясь сами по себе из большого стремительного хаоса и производя большой шум, когда они сталкиваются, подобное притягивается к подобному без Божественного вмешательства, о котором говорит поэт, [221] и если они бегут и сбиваются вместе, узнавая своих сородичей, поистине республика атомов — удивительная вещь, друзья приветствуют и обнимают друг друга и спешат поселиться в одном жилище: одни спонтанно округлились в солнце, это могучее светило, чтобы они могли произвести день, а другие, возможно, вспыхнули в многочисленные пирамиды [222] звезд, чтобы они могли окружить весь простор неба, в то время как другие выстроились вокруг него, чтобы они могли — хотя и непреднамеренно — сформировать твердь [223] и выгнуть атмосферу для постепенного восхождения звезд, и чтобы конфедерация этих беспорядочных атомов могла выбрать себе жилища и распределить небо как дома и станции для себя.

(4) Настолько эти отрицатели Божественного Провидения далеки от понимания невидимых частей вселенной, что они даже не видят того, что видимо. Ибо они, по-видимому, даже не принимают во внимание упорядоченные восходы и заходы солнца, какими бы заметными они ни были, не говоря уже о других небесных телах; и не ценят помощь, таким образом оказываемую человечеству через них, когда день освещается для работы, а ночь затемняется для отдыха. Ибо человек выйдет, сказано, на дело свое и на работу свою до вечера. [224] Но они даже не замечают другого [225] его обращения, посредством которого он вызывает установленные времена и прекрасные сезоны, а также регулярные зимние и летние солнцестояния под руководством своих составных атомов. Но как бы сильно эти бедные создания ни не любили это, все обстоит так, как верят праведные [226]: Велик Господь, сотворивший его, и по слову Его он ускоряет свой бег. [227] Атомы ли, о слепцы, приносят вам зиму и дожди, чтобы земля могла производить пищу для вас и всех животных на ней? вводят ли они лето, чтобы вы могли получить для своего наслаждения также плоды деревьев? тогда почему вы не склоняетесь и не приносите жертвы атомам, которые являются хранителями земных плодов? поистине неблагодарны вы, никогда не предлагая им малейших начатков из многих даров, которые вы имеете от них.

(5) Многоплеменное и смешанное население звезд, которое составили многостранствующие и вечно рассеянные атомы, (как они говорят) распределили между собой свои места по соглашению, основав, так сказать, колонию или общину, [228] без какого-либо основателя или контролера, возглавляющего их: и они соблюдают обязанности соседства друг к другу по договору и мирно, не преступая первоначальных границ, которые они приняли, как если бы они находились под юрисдикцией таких атомов, которые обладали царской властью. Но атомы не правят; как могли бы они, будучи ничем? Нет, слушайте Божественное возвещение (λόγια): «По суду Господню дела Его от начала; и от сотворения их Он распределил части их. Он украсил дела Свои навек и начала их — до рода их». [229]

(6) Какая хорошо упорядоченная фаланга когда-либо проходила по земной равнине, никто не выходя вперед других, не выпадая из рядов, не препятствуя своим товарищам и не отставая от них, так, как звезды продвигаются всегда в регулярном порядке, щит к щиту — это непрерывное, непоколебимое, необремененное и нестесненное воинство? И все же некоторые неясные отклонения (нам говорят) возникают среди них из-за столкновений и боковых движений: [230] и что те, кто посвящает себя их изучению, всегда могут сказать времена года и предвидеть положения, в которых они взойдут. Пусть же эти резчики [231] неразрезаемого и делители неделимого, и соединители несоединенного, и проницатели бесконечного скажут нам, каким образом происходит охватывающее путешествие вокруг небес в компании? это не может быть потому, что единое соединение атомов было бесцельно брошено, как из пращи, таким образом, видя, что вся окружающая группа продолжает свой регулярный ритмичный путь и вращается вместе; каким образом эти многочисленные попутчики продвигаются в компании, хотя они без расположения или цели и неизвестны друг другу? Хорошо пророк включил в число вещей невозможных и недоказуемых то, что двое незнакомцев должны бежать в компании: «Могут ли двое идти вместе, — говорит он, — не сговорившись между собою?» [232]

(7) (Что трудиться — не утомительно для Бога.)

Трудиться, управлять, приносить пользу, обеспечивать и тому подобное, возможно, утомительно для праздных, бездумных, слабых и нечестивых, в число которых Эпикур записал себя, когда он вынашивал такие идеи о богах. Но для усердных, способных, разумных и трезвомыслящих, какими должны быть те, кто любит мудрость (или философы) (и насколько более боги?), они не только не неприятны и тягостны, но, скорее, наиболее восхитительны и из всех вещей наиболее приятны; ибо небрежность и промедление в совершении чего-то полезного — это упрек им, как предупреждает их поэт [233], [234] когда он советует: «Не откладывай на завтра», и далее угрожает им: «Тот, кто медлит, всегда должен бороться с бедствиями», в то время как пророк [235] наставляет нас еще более торжественно, когда говорит, что добродетельные дела поистине богоподобны, но тот, кто презирает их, отвратителен: «ибо», говорит он, «проклят делающий дело Господне небрежно». Следовательно, в то время как те, кто не обучен никакому ремеслу и несовершенны из-за недостатка практики и знакомства с процессами, находят труд вовлеченным в свои усилия, те, кто делает успехи в нем, и еще более те, кто достиг совершенства, радуются своему легкому успеху в том, к чему они стремятся, и предпочли бы совершить и довести до завершения задачи, к которым они привыкли, чем иметь все блага человечества. Во всяком случае, сам Демокрит, как говорят, утверждал, что он предпочел бы открыть одну причину факта, чем получить Персидское царство; [236] и это несмотря на то, что он ищет свои причины так тщетно и неразумно, начиная, так сказать, с пустого начала и блуждающей гипотезы и не наблюдая той фундаментальной Необходимости [237], которая свойственна природе существующих вещей, но считая свою концепцию бессмысленных и бездумных случайностей высшей мудростью установления Случая как госпожи и царицы вещей всеобщих и даже вещей божественных, и утверждая, что все вещи происходят через нее, и все же предостерегая ее от дел человеческой жизни и поведения и обвиняя тех, кто отдает ей предпочтение там, в отсутствии суждения. Во всяком случае, в начале «Наставлений» [238] он говорит: «Люди создали образ Случая, как плащ для своего собственного безрассудства: ибо по природе случай борется против суждения». Таким образом, они (эпикурейцы) сказали, что этот самый Случай, великий враг разума, все же имеет власть над ним; или, скорее, полностью выкорчевывая и упраздняя одно, они устанавливают другое на его месте: ибо они воспевают не разум как счастливый, а случай как эквивалент разума. [239] Итак, те, кто руководит делами благодеяния, гордятся мерами, которые продвигают интересы своего рода, некоторые как воспитатели семей, некоторые как директора учреждений, некоторые как целители человеческих тел, некоторые как государственные деятели, да, и те, кто любит мудрость (философы) и старается изо всех сил наставлять своих ближних, также придают себе большой вид — если только Эпикур или Демокрит не осмелятся утверждать, что философствование — это просто томление духа: но, конечно, нет удовольствия, которое они предпочли бы ему. Ибо даже если они считают удовольствие абсолютным благом, все же им будет стыдно сказать, что философствовать (искать мудрость) — это не одна из высших форм удовольствия. [240] А что касается богов, о которых поэты среди них поют как о «дающих блага» [241] и эти философы сочетают уважение с шуткой, — боги не дают и не участвуют ни в каких благах. И каким образом они находят доказательства того, что боги существуют? ибо они не видят их перед своими глазами делающими что-либо (точно так же, как те, кто восхищался солнцем, луной и звездами, говорили, что они называются богами (θεοί), потому что они бегут (θέειν) своим курсом); они также не приписывают им никаких творческих или созидательных сил, чтобы они сделали их богами от слова θεῖναι (поставить, т. е. сделать): [242] и на этом основании Создатель и Творец всех вещей поистине единственный Бог; они также не выдвигают их управление или юрисдикцию или благосклонность к людям, чтобы мы могли быть побуждены поклоняться им из мотивов страха или благоговения.

«Опровержение и защита» (Eus., Præp. Evang. vii. 19)

(1) Не благочестивы те, кто передает материю Богу как вещь без начала для Его упорядоченного расположения, [243] утверждая, что, будучи подверженной обработке и изменению, она уступает модификациям, налагаемым Богом. Ибо они должны объяснить, как и подобное, и неподобное принадлежат и Богу, и материи. Ибо кто-то должен быть воображен превосходящим любого из них, [244] и это не может быть допущено в отношении Бога. Ибо откуда взялось то, что в них обоих есть бытие без начала, которое есть то, что, как говорят, «подобно» в обоих и которое также мыслится как отличное от обоих? [245] Ибо если Бог есть Сам по себе без начала, и бытие без начала есть, как некоторые сказали бы, Его самая сущность, материя не будет без начала тоже: ибо материя и Бог не идентичны. Но если каждый есть то, что он есть независимо, и обоим принадлежит в дополнение свойство быть без начала, ясно, что бытие без начала отлично от любого из них и старше и выше обоих. И таким образом различие между их противоположными состояниями полностью подрывает их сосуществование, или, скорее, одного из них, а именно материи, существующей самой по себе. В противном случае пусть они укажут причину, почему, оба будучи без начала, Бог не подвержен обработке, неизменен, неподвижен, продуктивен, а материя — противоположное, подвержена обработке, изменчива, подвижна, варьируема.

Опять же, как это случилось, что Бог и материя вступили в контакт и соединились? Было ли это так, что Бог приспособил Себя к природе материи и упражнял Свое мастерство на ней? Нет, это абсурдно, что Бог, подобно людям, должен работать с золотом и камнем и заниматься другими ремеслами, которым различные материалы могут придать форму и вид. [246]

Но если Бог наделил материю качествами, которые Он в Своей собственной мудрости определил, запечатлев на ней, как печатью, многообразный и разнообразный вид и облик Своего собственного мастерства, этот отчет о ней является как подобающим, так и истинным, и еще более доказывает, что Бог, Который является фундаментальным принципом, на котором существует вселенная, есть без начала. Ибо к ее бытию (согласно им) без начала Бог добавляет ее несение определенных качеств. Итак, есть еще много чего сказать в ответ на эти взгляды, но мы не предлагаем говорить это сейчас. Тем не менее, они выражены с большей уместностью, чем те, кто является абсолютно атеистическими политеистами. [247]

(2) (Athan., de sent. Dion., 18). Однако, когда я говорил о некоторых вещах, которые имели происхождение (γενητά), и некоторых вещах, которые были сделаны (ποιητά), я действительно случайно упомянул примеры таких вещей, признавая, что они не совсем полезны для моей цели: например, я сказал, что ни растение не является тем же самым, что земледелец, ни лодка — тем же, что кораблестроитель. Но впоследствии я подробно остановился на тех, которые были более уместны и сродни предмету, и более подробно рассмотрел эти более верные примеры, разыскивая различные дополнительные свидетельства, которые я изложил для вас [248] также в другом письме: и в них я опроверг как ложное обвинение, которое они также выдвигают против меня, будто я не утверждаю, что Христос единосущен (ὁμοούσιος) [249] с Отцом. Ибо даже если я говорю [250], что это слово не найдено и не прочитано нигде в Священном Писании, все же эти мои более поздние попытки объяснить, которые они проигнорировали, не противоречат этой концепции. Ибо я сравнил человеческое рождение, которое является явно передачей собственной природы родителей (ὁμογενής), говоря, что родители отличались от своих детей в этом единственном пункте, что они сами не были детьми: иначе должно быть так, что ни родители, ни дети не должны существовать. Само письмо я не могу, как я сказал ранее, из-за обстоятельств [251], взять в руки: иначе я отправил бы вам свои точные слова, или, скорее, копию всего письма: и я сделаю это, если у меня будет возможность. Но я помню по памяти, что я добавил несколько иллюстраций из вещей, родственных друг другу: например, я сказал, что растение, вырастающее из семени или корня, отличается от того, из чего оно возникло, и все же абсолютно единосущно (ὁμοφυές) с ним: и река, текущая из источника, участвует в другой форме и имени; ибо ни источник не называется рекой, ни река — источником, и обе эти вещи существуют [252], и источник есть, в некотором смысле, отец, а река — это вода из источника. Но эти и подобные замечания они притворяются, что никогда не видели написанными, но действуют так, как если бы они были слепы. Они только пытаются забросать меня издалека [253] этими бедными, плохо подходящими фразами моими [254], как камнями, не признавая, что там, где предмет неясен и требует того, чтобы быть приведенным к нашему пониманию, не только разнообразные, но даже совершенно противоречивые иллюстрации передают искомый смысл.

(3) (Ibid., 17.) Уже было сказано, что Бог есть Источник всех благ: и Сын описывается [255] как поток, исходящий от Него. Ибо Слово есть «истечение» ума, и, используя человеческую фразеологию, передается от сердца через уста, т. е. ум, который находит выражение посредством языка, будучи дифференцированным от слова в сердце. Ибо один, послав его, остается и все еще есть то, чем он был; но другой, будучи посланным, исходит и переносится во всех направлениях: и таким образом каждый есть в каждом, будучи отличным один от другого: и они суть одно, будучи двумя. И именно таким образом Отец и Сын также назывались быть одно и друг в друге. [256]

Каждый из титулов, используемых мной, неделим и неотделим от своего соседа. Я говорил об Отце, и до представления Сына я подразумевал Его также в Отце. Я представил Сына: даже если бы я еще не упомянул Отца, Он, конечно, был бы заранее предположен в Сыне. Я добавил Святого Духа: но в то же время я намекнул как на Того, от Кого, так и на Того, через Кого [257] Он пришел. Но они не знают, что Отец не отделен от Сына как Отец — ибо титул (Отец) наводит на мысль о такой связи (как Сын с Отцом) — и Сын не отрезан от Отца; ибо наименование «Отец» обозначает их общую связь. И Дух есть объект их действий [258], будучи неспособным к оставлению ни Тем, Кто посылает, ни Тем, Кто передает. Как же тогда я, использующий эти титулы, могу считать, что Они полностью разделены и отделены? [259]

(4) (Ibid., 23). Ибо, как наш ум переполняется речью [260] от самого себя, как говорит пророк: «Сердце мое излило слово благое» [261], и каждый отличен от другого, каждый занимает свое надлежащее место, отличное от другого, один пребывает и движется в сердце, а другой на языке и во рту, и все же они не полностью не связаны и не лишены друг друга; ум не безречен, ни речь не бездумна, но ум производит речь, открывая себя тем самым; и речь показывает ум, будучи порожденной в нем; ум есть, как бы, внутренняя речь, а речь есть, как бы, исходящий ум; ум переносится в речь, и речь отображает [262] ум слушателям; и таким образом ум через речь получает пристанище в душах тех, кто слышит, входя вместе с речью, и ум есть, как бы, отец речи, имеющий независимое существование притом; и речь есть, как бы, сын ума, будучи невозможностью до ума, все же приведенная в ассоциацию с ним из любого внешнего источника, но исходящая из ума; точно так же Отец, Который есть Всемогущий и Вселенский Ум, имеет Сына, Слово как Толкователя и Посланника Себя.

Дополнительное примечание к стр. 12.

Иероним (в своем письме ad Evangelum) несет ответственность за утверждение, что Дионисий был последним, кто, в соответствии с первоначальным обычаем Александрийской Церкви, был номинирован как Епископ своими собратьями-пресвитерами там. Впоследствии Епископ избирался (по крайней мере в теории) всем телом верных в епархии, как и в других частях христианского мира. Слова Иеронима, по-видимому, не включают также посвящение через новое возложение рук пресвитерием, хотя Епископ Лайтфут (Philippians, стр. 231) сделал вывод из некоторых других свидетельств не очень решительного рода, что это был случай и что это было сделано необходимым вначале тем, что у Епископа Александрии не было других Епископов с ним в Египте до 190 года. Другие полагают, что никакого нового возложения рук вообще не считалось необходимым, что едва ли вероятно. Г-н К. Х. Тернер (Cambridge Medieval History, том I) предположил, что Иероним был введен в заблуждение арианами, у которых были свои интересы, чтобы служить в делании этого утверждения, в то время как он сам был слишком готов поверить в него в своем рвении поддержать пресвитерство против высокомерных притязаний римских диаконов в то время. Настоящий автор осмеливается думать, что утверждение Иеронима, если оно верно, относится только к номинации и что епископский посвятитель был найден в другом месте (например, в Африке или Палестине или Сирии) для возложения рук, как обычно.

СНОСКИ

[1]In one of Eusebius’s works (the Præparatio Evangelica)
he is quoted side by side with great authors like Plato and
Aristotle.

[2]Most of those who read this will be aware that
παῖς
(Lat. puer) can be used in various senses, like our
“boy” and French garçon.

[3]Not
the Prefect of Egypt of that name mentioned by Dionysius on
p. 46,
though he did afterwards try to usurp the throne (see
p. 16).

[4]For
Dionysius’s share in this dispute see his letter on
p. 50.

[5]Dionysius’s
phrase about him on
p. 66
is “tutor and chief ruler of Egyptian magicians”;
see note 3 in loco.

[6]This
Æmilianus was one of several who afterwards
attempted to seize the throne; see above,
p. 14.
Macrianus was another of them in Egypt
(p. 68, n.).

[7]The office indicated seems to be
the same as that of Rationalis mentioned above on
p. 16.

[8]I
was much assisted in drawing up this summary of
περὶ Φύσεως
and also in writing the notes upon the extracts from the
text by Professor H. Jackson, of Cambridge fame.

[9]The particular passage,
however, adduced by Procopius above is
Gen. iii. 21.

[10]On this point C. H. Turner’s article in Hastings’s Dictionary
of the Bible, Vol. V, pp. 496 f. (on Patristic Commentaries),
may be consulted.

[11]The passage on Luke xxii,
quoted by Dr. Sanday (Inspiration, p. 36), is of very
doubtful authenticity.

[12]“Martyr”
in this case need not necessarily be taken strictly as meaning
“one put to death for the Faith,” though no doubt
the mediæval tradition was in favour of his martyrdom
in that sense.

[13]It looks as if Dionysius was afraid to mention his name.
Perhaps it was Sabinus the Prefect. The word “poet” in
Greek means properly “maker,” and there is evidently a
double entendre in its use here.

[14]i. e. against Christ
(1 Cor. xii. 3).

[15]The reference is to Heb. x. 34.
It will be noticed that Dionysius attributes this Epistle to S. Paul,
either inadvertently or in accordance with the Alexandrine tradition,
which Origen also accepts
(Eus., H. E., vi. 25).

[16]Viz. the revolt of Decius in Oct. 249.

[17]i. e. Philip the Arabian, who was popularly supposed to
be half a Christian.

[18]The reference is obviously to
Matt. xxiv. 24 (Mark xiii. 22)
though Dionysius has substituted “cause to stumble”
(σκανδαλίσαι)
for “cause to go astray”
(πλανῆσαι
or
ἀποπλανᾶν).

[19]The reference is very loosely to
Matt. xix. 23 and 25.

[20]Viz. those who held no prominent position; the ordinary
folk.

[21]Cp. Gal. ii. 9.

[22]Cp.
Acts xxviii. 23 and Rev. i. 9.

[23]There is evidently an
allusion here to Matt. v. 11 and
Luke vi. 22.

[24]Viz. the ungulæ,
with which the flesh was torn from the
bones.

[25]Only three
are mentioned in the text.

[26]i. e. some time between 251, when persecution ended
with the death of Decius, and 257, when Valerian revived it.

[27]The first was a martial
offence, the second a civil.

[28]i. e. by being allowed
to follow Christ’s example.

[29]This was the catasta, or platform,
which corresponded to our prisoner’s dock.

[30]Dionysius’s language recalls
2 Cor. ii. 14; Col. ii. 15
is different.

[31]Cf. Heb. xi. 38.

[32]i. e.
they showed themselves worthy of being among the elect.

[33]A
range of hills to the east of the Nile seems to have been so
called.

[34]On the marriage of the clergy
at this time, see Bingham, Antiq., IV, v. § 5.

[35]This is probably
the earliest extant mention of the Saracens—at least by
that name.

[36]The opinion that the
martyrs passed at once to heaven and shared His throne was general
among the early Fathers (see Matt. xix. 28 and
1 Cor. vi. 2, 3).

[37]Cp.
Ezek. xviii. 23,
xxxiii. 11,
2 Pet. iii. 9.

[38]These
expressions are not to be pressed as if they assumed
episcopal authority.

[39]Cp. Gal. i. 20.

[40]i. e. in October 249.

[41]The Prefect of Egypt.

[42]This was a kind of soldier employed
on secret service
by the emperors and their provincial governors.

[43]Probably his sons, though
they might be his pupils or his servants.

[44]One of “the boys.”

[45]Whether Timotheus was making off to join Dionysius or
was fleeing in another direction is not clear.

[46]Cp.
Mark xiv. 52.

[47]Dionysius’s language here recalls
2 Cor. xi. 1, 17, 21 and
xii. 6, 11.

[48]Viz. Tobit xii. 7, where the
best attested reading is “to reveal gloriously,”
instead of “(it is) glorious to reveal.”

[49]The Prefect of Egypt at that time.

[50]Though
Dionysius was Bishop, it is noticeable that he still associates
himself with the presbyterate here and elsewhere; cp.
1 Pet. v. 1, etc.

[51]Acts v. 29.

[52]Marcellus
seems to be the “brother from Rome” mentioned
above, and Eusebius is not now mentioned.

[53]The word
“also” either refers to the imperial edict or
suggests that some written communication had been sent.

[54]Viz.
Valerian and his son Gallienus.

[55]Cp. 1 Tim. ii. 2;
this laudable custom is often referred
to in early Christian writings.

[56]This
restriction was constantly enforced by persecuting
emperors, because the graves of martyrs were a favourite
resort for prayer and worship. The word cemetery (=sleeping-place)
was introduced by Christians for graveyards.

[57]This
is an indignant protest against Germanus’s charges.

[58]1 Cor. xv. 3.

[59]Col. iv. 3.

[60]Cp. Acts xii. 25.

[61]The brethren who lived on the outskirts of a city
like Alexandria were not bound to attend the mother church,
but had as it were chapels of ease in their own vicinities.

[62]Or perhaps “carried on” (to act as
thou didst).

[63]Strictly speaking, Novatian’s withdrawal
was not very likely to involve actual martyrdom.

[64]The word is
κατόρθωμα
(success); perhaps “recovery” would bring out
the antithesis to “fall”
(σφάλμα)
better.

[65]Gen. xix. 17 (LXX).

[66]Another reading gives “blessed”
(μακάριος),
which, though less well supported by the MSS., makes the phrase
μακαρίως ἀνεπαύσατο
more pointed.

[67]This expression probably means to
include the Churches of Mesopotamia and Osroene, besides those
which he proceeds to mention below.

[68]Eusebius is mistaken in identifying this peace with the
cessation of persecution: the reference is to the subsiding
of the Novatianist schism in 254 which restored peace to
Christendom. The surprise and joy were due to the violence
of the language and other measures which the chief combatants
(Stephen and Cyprian) had employed.

[69]Hadrian’s colony in Mount Sion was so named
(A.D. 132). Later on the older and more glorious name
of Jerusalem was restored to the see.

[70]Bishop of Cæsarea in Cappadocia
(† A.D. 260), and one
of Origen’s distinguished pupils. On the baptismal controversy
he sided with Cyprian of Carthage.

[71]The adroit reference to the wonted liberality of the
Roman Church is to be noted: other instances are given by
Salmon, Infallibility, p. 375.

[72]Here again
Dionysius shows his adroitness, if Benson (Cyprian, p. 357)
is right in thinking that the list of churches
he gives suggests a repetition of the Pentecostal outpouring
of the Holy Ghost (Acts ii. 9 f.).

[73]Cp. the letter to Dionysius,
p. 58.

[74]Lev. xxiv. 13-16.

[75]The word here used represents
μυστήριον,
denoting the
Christian revelation as
μυστήριον
often does.

[76]Cf. 1 Cor. xvi. 22 and
Gal. i. 8, 9.

[77]The former are converts
from heathenism, or perhaps from heresy; the latter Christians
who have lapsed.

[78]The word here is the Greek
χειροτονία
in Syriac letters, and so might also be rendered
“ordination.”

[79]The
MSS. from which this extract comes state that it is
from a letter to Dionysius and Stephanus of Rome. No such
letter is otherwise known, and it is not likely that Stephen’s
name would come second, as he was then bishop and Dionysius
only a presbyter, though later on he became bishop. Possibly
it is from the letter which our Dionysius tells us he wrote
to his Roman namesake and Philemon when they were of
the same opinion as Stephen:
see p. 55.
As far as the contents of the extract go, it is not at all incredible
that Dionysius was willing to admit the validity of such baptisms
as are specified: it was only heresies of a very fundamental
kind which he considered to invalidate baptism.

[80]The successor to Stephanus in 257 as Bishop of Rome: he was martyred after one year’s reign.

[81]This was, according to Benson
(Cyprian, p. 354), a threat
which he did not actually carry into effect, and was only
meant to restrain them from adopting Cyprian’s attitude on
the matter.

[82]i. e.
those of Iconium and Synnada (circ. 230): Dionysius
may also be referring to the three much more recent councils
which Cyprian had held at Carthage between 254 and 256
(i. e. since his letter to Stephen above). By this time he had
by patient inquiry found out much more than he had known
at first of what was necessary to be known before coming to
a decision.

[83]Cf. 1 Cor. vi. 11
and v. 7, 8.

[84]See
note on p. 54.
Dionysius became afterwards Bishop
of Rome in 259: a fragment of a letter from our Dionysius
to him is printed on p. 58.
His famous letter to our Dionysius
on the Sabellian controversy is not included in this volume.
Part of a letter to Philemon is given on
p. 56.
He was a Roman Presbyter.

[85]On the north-west coast of Cyrenaica, one of
the five chief cities which gave its name to the Libyan Pentapolis.
Sabellius denied the three Persons in the Trinity, and held
that the Person of the Father who is One with the Son was
incarnate in Christ: see further
p. 19.

[86]There seems no doubt that
this is the right reading here,
though most of the MSS. read “God the Father and our
Lord Jesus Christ”; but clearly Dionysius is only speaking
of God the Father in this clause and of Jesus Christ in the
next. See 2 Cor. i. 2,
Eph. i. 3, etc.

[87]It was Dionysius’s treatment of this subject which
afterwards gave Arius the heresiarch of Alexandria an opening
for claiming his teaching in support of his own tenets,
though there is no Arian suggestion, of course, in this phrase:
see p. 20.

[88]Col. i. 15.

[89]Eus., H. E. vii. 26,
mentions letters to Ammonius, Bishop
of Bernice, Telesphorus Euphranor and Euporus in this
connexion. Athanasius appears only to have known one
joint letter to Ammonius and Euphranor.

[90]Dionysius seems to distinguish here two kinds
of writings: (1) those that were based on systematic research and
criticism, and (2) those that handed on the more traditional and less
critical views and statements of the past.

[91]Divine interposition is more vaguely suggested above on
p. 44.
S. Augustine’s statement should also be compared,
that at a critical moment of his conversion he heard a voice
saying, “Take and read”
(Conf. vii. 12, § 29);
S. Polycarp
likewise heard a voice from heaven saying, “Be strong and
play the man,” as he was led into the arena.

[92]See Introduction, p. 11.

[93]This
is one of the more common apocryphal sayings usually attributed
to our Lord: hence the epithet “apostolic”
is somewhat strange.

[94]The word for “Father” here is
πὰπας
(pope), a colloquial form of
πατήρ
applied to any bishop (or even to one of the
inferior clergy sometimes) in the first ages. For Heraclas
see p. 11.
It is to be noticed, however, that this canon of
his dealt not with heretical baptism (such as Dionysius is
dealing with), but with actual or reputed perverts, and
stated the terms on which they were to be restored to the
Church of their baptism.

[95]i. e. the Church in Africa Proconsularis,
of which Carthage was the metropolis and Cyprian
the metropolitan.

[96]Iconium was the
chief city of Lycaonia (see Acts xiii.
and xiv.), and Synnada was an important town in Phrygia
Salutaris. These synods had been held some twenty-five
years before (in A.D. 230).

[97]Deut. xix. 14.

[98]See above, p. 53.

[99]A confession of faith has always been
required before baptism: this Novatian virtually ignored by his
action.

[100]Here as elsewhere Dionysius shows his breadth of view
about God in recognizing that the Holy Spirit might in
some measure remain even with the lapsed.

[101]It is
strange that so old a believer should never have
noticed the difference before, but baptism was almost entirely
confined at that time to Easter and Whitsuntide, and he may
have always been absent.

[102]Cp.
1 Cor. xiv. 16. The Amen is either that after the
Consecration of the Elements or at the Reception of them.

[103]“Standing” was, and is still, the posture
in the East: Scudamore, Not. Euch., p. 637.

[104]A somewhat rare word for “Altar” without some
descriptive epithet like “holy” or “mystic.”

[105]The Consistentes were the last
order of penitents, who were allowed to remain after the dismissal
of the catechumens and other penitents, but did not join in the
oblation or communion itself: cf. Canons of Nicæa, No. xi.

[106]The letter from which this is supposed to be an extract is said by Eusebius (H. E. vi. 46, 2) to have been on the subject of Repentance, and may possibly be “the instruction” which Dionysius says he had given on p. 42 above.

[107]Viz. under the
impression that they were going to die.

[108]i. e. after
thus pledging ourselves to them.

[109]Cf. 1 Pet. ii. 3, where
Ps. xxxiii. (xxxiv.) 9 is quoted.

[110]Cf.
1 Tim. iii. 7, etc.

[111]The reference
is to Luke xv. 4 ff. and
Ezek. xxxiv. 6, etc.

[112]Dionysius
is thinking perhaps of the story in Tobit v. 6,
where Raphael becomes the companion of Tobit’s son Tobias
on his journey.

[113]On the principle that
“charity thinketh no evil ... but hopeth all things”
(1 Cor. xiii.): similar but not identical
phrases (in words or sense) are found 1 Cor. xvi. 17,
2 Cor. ix. 12, xi. 9,
Phil. ii. 30, and
Col. i. 24.

[114]The difficulties of soldiers becoming
and remaining Christians were peculiarly great under the early
Emperors.

[115]That is, some had not yet been called
upon to be actual martyrs, Dionysius among them who was still
in exile.

[116]Is. xlix. 8.

[117]These were the same civil officials as those mentioned in
Acts vi. 20 at Philippi, with their servants,
there called lictors
(ῥαβδοῦχοι):
the soldiers belonged to the centurion, of course.

[118]This has already been described on
p. 44.

[119]Including Timotheus who had been the means of his
escape.

[120]A
town on the coast 150 miles west of Alexandria.

[121]He and
the three deacons have already been mentioned on
p. 46.
They must have left Dionysius when he went into exile and returned
to Alexandria.

[122]“In the island,” according to
Rufinus’s version, but it
is not clear what island he means: the pestilence is probably
one of those frequent epidemics which devastated North
Africa and other districts of the empire.

[123]The epithet “perfect,” though applied to
believers generally in the New Testament
(Matt. v. 28, etc.), was later
specially used of martyrs.

[124]Gallus succeeded to the empire
on the death of Decius
and his sons in 251, and reigned till 253, when it was wrested
from him by Æmilian, who was in turn ousted by Valerian
after four months’ rule. Dionysius makes no mention of
this episode, though he does of Macrian’s attempt later.

[125]The quotation is
from Rev. xiii. 5, but the last words
follow a reading which has no support in the MSS. It
should also be noticed that Dionysius does not think it at
all certain that the author of the Revelation is the Evangelist:
see p. 86.

[126]Valerian reigned from 253 till his disappearance
in 260. The duration of the persecution was forty-two months, from
before midsummer 257 till late in 260.

[127]Here the
expression means Christians generally, not
prophets or clergy as often.

[128]Alexander
Severus and Philip the Arabian are no doubt meant.

[129]Compare such expressions in
S. Paul’s letters as Rom. xvi. 5,
1 Cor. xvi. 11, etc.

[130]No doubt Macrianus is meant, who is
mentioned further
on, but it is difficult to account for the exact epithets which
Dionysius here applies to him. Apparently he had been
Valerian’s tutor in some kind of magic, and had allied himself
somehow with the Jewish colony in Alexandria (hence
ἀρχισυνάγωγος),
who would, of course, be hostile to the Christians.

[131]Christian
exorcists must be meant, though the claim to
supernatural powers which Dionysius makes for them is
sufficiently remarkable.

[132]This
was a frequent charge against the Christians themselves.
Here Dionysius turns it against their persecutors in Egypt.

[133]It is very difficult, without a knowledge of Latin
and Greek, to understand Dionysius’s play on words throughout
this section. The office which Macrianus held was that of,
in Latin, Rationalis or Procurator summæ rei, in Greek
ὁ ἐπὶ τῶν καθόλου λόγων
(something like our Chancellor of the
Exchequer): hence Dionysius says he was not rational (or
reasonable) in his treatment of the Christians and showed
no catholic spirit towards them.

[134]Ezek. xiii. 3. Dionysius
takes the last phrase
(τὸ καθόλου),
as if it was the object of the verb, not an adverb,
in order to suit his argument.

[135]This may perhaps mean that besides his other faults
Macrianus was tainted with the atheistic views of the
Epicureans, while Dionysius also alludes in this sentence to
the accounts which Macrianus would have to present to the
Emperor of his own administration.

[136]Cf.
Eph. iv. 6 and
Col. i. 17.

[137]Another play on words, as if
Macrianus was derived from the Greek
μακρός
(far off), which is somewhat doubtful.

[138]Is. lxvi. 3, 4 (LXX).
Here the reference is to Valerian
falling into the hands of Sapor, the Persian King, who inflicted
grievous insults upon him, and kept him in captivity
till his death.

[139]Macrianus
was lame of one leg. After Valerian’s defeat
and disappearance (in 260), for which he was himself largely
responsible, Macrianus and his two sons, Macrianus junior
and Quietus, made an abortive attempt to seize the throne,
which was soon defeated.

[140]Ex. xx. 5.

[141]The two Macriani were defeated and
slain by Aureolus, another usurper, in Illyricum, and Quietus
was put to death in the East.

[142]Dionysius is still
speaking of Macrianus, who had incited Valerian to attack the
Persians, and then had himself attacked Gallienus and tried to
usurp the throne.

[143]Is. xlii. 9, but Dionysius
has substituted, for the last phrase, a phrase from
xliii. 19. The original prophecy
applies to the triumph of Cyrus and the conversion of the world to
the worship of Jehovah. Its application in the text strikes
us to-day as too fanciful.

[144]Whether Gallienus himself
was really a Christian is very
doubtful, but his wife, Cornelia Salonina, seems to have
been.

[145]This is a very obscure calculation, but the upshot of
it may be as follows: Gallienus was associated with his father
Valerian as Emperor seven years (253-60), then Macrianus
usurped the power (in Egypt) for one year, or rather more;
thus Gallienus regained the power in his ninth year (i. e. after
midsummer 261). Gallienus’s original Edict of Peace was
issued in Oct. 260, but the Rescript applying it to Egypt
was delayed for some time. The Easter festival for which
this letter was written, therefore, must have been that of 262.

[146]Cf.
1 Cor. v. 8.

[147]Exod. xii. 30.

[148]I
have translated the Berlin editor’s reading here, as
being the least unsatisfactory of those proposed. Others
give a text which may be rendered: “I would this were all:
for the things that befell us before drove us into many
grievous troubles.” But the exact meaning is doubtful,
however we take it.

[149]This epithet for martyrs has already occurred on
p. 64.

[150]This
is none other than a quotation from Pericles’s speech
about the plague at Athens in Thucyd. ii. 64, though in
Dionysius’s original phrase it sounds as if he meant some
local minor historian.

[151]The word Dionysius
uses here is the same as S. Paul, uses
(1 Cor. iv. 13:
περίψημα,
offscouring). It is said to
have been used at Athens of the human scapegoats thrown
into the river in time of famine: “Be thou my expiation
(περίψημα).”
Elsewhere it seems to have degenerated into a
sort of extravagant compliment: “I am your humble servant
(περίψημα).”
Dionysius suggests it might regain its
more serious meaning in the present case.

[152]Here
again Dionysius uses an expression suggested by
S. Paul in Phil. iii. 8.

[153]It is
not clear whether Dionysius actually alludes here
to the well-protected harbours of Alexandria or (more loosely)
to the Lake Mareotis: probably to the former, because the canal
he refers to in the next sentence (though he calls it a river)
was cut from the Nile into one of the harbours and passed at the
back of the city between it and the Lake Mareotis.

[154]Cf. Ps. lxxvii. 13,
cxxxvi. 4, and
Wisd. xi. 4. The
whole passage, of course, refers to Exod. xiv.
and xvii.

[155]Cf. Exod. vii. 20, 21.

[156]i. e. if the biggest
river and the ocean itself, as he proceeds
exaggeratedly to claim, cannot do so, what other
cleansing can there be?

[157]Cf. Gen. ii. 10 ff.
Dionysius evidently adopts the later
Jewish view that the Gihon was the Nile, Æthiopia (or Cush)
being identified with Egypt.

[158]The meaning of the phrase employed by Dionysius
here (“hale old men”) comes from Homer,
Il. xxiii. 791 (cf. Virg., Æn. vi. 304);
but elsewhere a very similar phrase seems to suggest “a cruel,
untimely old age.”

[159]Evidently at Alexandria (the
capital of that country which was the chief granary of Rome) either
the necessitous citizens or perhaps all between forty and seventy
were entitled to receive doles of corn; but now the relief was
extended to all ages between fourteen and eighty.

[160]Either the
heathen are meant, who ought to tremble and
be convinced, or the Christians, who were too courageous
through trust in God to tremble.

[161]The last sentence
is involved and obscure. I am not sure that my paraphrase
rightly expresses the thought.

[162]I have
adopted our modern mode of expression, but in
the early Church Pascha was often used for the fast which
receded Easter as well as for the feast itself, and that is
how Dionysius uses it here.

[163]i. e. at
3 a.m. on Easter Day, the traditional hour of our Lord’s
Resurrection, especially in the West.

[164]i. e. at 6 p.m. on Easter Eve.

[165]“All,” i. e. “who came,”
or perhaps “all the four evangelists.” The
“difference” is not really confined to
the time, but to the parties which came, the other devout
women coming later than the two Marys.

[166]The four
references are to Matt. xxviii. 1,
John xx. 1,
Luke xxiv. 1, and
Mark xvi. 2.

[167]Cf. John ix. 5, etc.

[168]The Council in Trullo
(A.D. 680) accepted this second
meaning and consented to Dionysius’s ruling on the point
raised without reserve.

[169]Dionysius thinks that
S. Matthew’s account, with which S. John’s tallies,
speaks of the two Marys coming to look at
the tomb about midnight on Easter eve or morning, while
S. Luke and S. Mark mentioned certain women who arrived
at the tomb somewhat later, when the sun had just risen,
but one at least of the Marys mentioned by S. Matthew is
identical with one of those mentioned by S. Mark and
apparently by S. Luke. Possibly, however, Dionysius means
that the two Marys took part in both visits to the tomb.
Dr. Swete on S. Mark and Dr. Westcott on S. John should
be consulted by any one who wishes to pursue the question
further.

[170]i. e. as on the former occasion mentioned by S.
Matthew and S. Mark.

[171]The
author of this saying (which is equivalent to our proverb,
“A miss is as good as a mile”) is not known. Basil
(de Baptism. ii. i) quotes something like it, but with a
different turn, and he, too, attributes it to “one of our
wise men,” but perhaps he is only referring to Dionysius in
this passage.

[172]Cf.
Matt. xiv. 26.

[173]He means the six days of what we call Holy Week,
but he gives no indication whether the Lenten fast was then
confined to those days in Alexandria and the Pentapolis or
lasted longer. By “equally” he proceeds to explain is
meant the length of the fasting (six days or two, and so on),
and by “similarly” the manner or degree of it (till
cockcrow or till evening).

[174]The verb used
(ὑπερτιθέναι,
Lat. superponere, to exceed) is the technical one for this
prolonged fast: the ordinary fast ended at 6 p.m. and that of the
station days (Wednesday and Friday) at 3 p.m.

[175]Cf. 1 Pet. iii. 8 and
Phil. ii. 20.

[176]The expression comes from
Acts xiii. 2, where, however,
it describes a special act of worship rather than
“ministering” in general.

[177]Nepos had apparently been Bishop of Arsenoe in Egypt,
and was the author of a work
(Ἔλεγχος Ἀλληγοριστῶν)
putting forward grossly material views of the Millennium. Dionysius
refuted it in a carefully prepared treatise in two books.
This extract is from the second book, and deals chiefly with
the authorship of the Revelation of St. John the Divine in
a way very characteristic of his large-hearted and broad-minded
spirit.

[178]Or Dionysius may mean that
he had encouraged the singing of the Psalms in service.

[179]Cf.
Tit. ii. 13, 2 Thess. ii. 8,
etc.

[180]The reference is to
2 Thess. ii. 1 and
1 John iii. 2.

[181]It does not appear to whom Dionysius addressed this
treatise, but he usually did address what he wrote to some
particular person.

[182]Here the two
offices are conjoined as in 1 Tim. v. 17.
The “teacher” as an officer of the Church is mentioned in
several of the early Church Orders.

[183]Nothing more is known of him: either he
had succeeded to the leadership since the death of Nepos, or on
this particular occasion took the lead.

[184]The allusion is probably to Gaius of Rome
and his school rather than to the Alogi, as they were called, of
the East; but both these bodies were strongly opposed to Millenarian
views.

[185]If this refers to a formal division into chapters,
it disappeared afterwards, for a new division was devised in the
sixth century, on which our present system is partly based.

[186]Dionysius plays here on the meaning
of the Greek word for Revelation,
ἀποκάλυψις,
“unveiling.” He is fond of such a device.

[187]If that is the meaning of the words employed, then
“saints”
(ἅγιοι)
is not used in its New Testament sense for the
“faithful” generally, but a distinction is made more
like the later use of the word for those who attained higher
saintliness than the rest; but perhaps the phrase for
“churchmen” implies “clerical or ecclesiastical
persons,” and “saints” has its earlier sense.

[188]Cerinthus was the earliest exponent of Gnostic
views, and as such much abhorred by St. John the Apostle.

[189]i. e. reckoning that it is a matter where
faith rather than reason should act; or perhaps the translation
should be “giving more weight to (the author’s)
trustworthiness.”

[190]This title is to be noticed, as the author himself
never actually describes himself by it. Dionysius is much more
cautious as to the authorship than Origen, his former master,
who attributed the book to St. John the Evangelist without
hesitation, according to Eusebius,
H. E. vi. 25, 9.

[191]Rev. xxii. 7, 8:
but Dionysius has no authority for
joining the latter clause on to the former, its construction
being “it is I John who saw and heard.”

[192]i. e. the
First Epistle of St. John; the second and third
were not so described at first and rightly so.

[193]Rev. i. 1, 2.
One might almost think Dionysius was quoting from memory, for he
follows no extant text in omitting “God” before
“gave” (thus making Jesus Christ the subject and
“him” = “to John”) and “the things
which must come to pass” before “speedily”: also he
substitutes “his testimony” for “the testimony of
Jesus Christ,” though “his” still = “Jesus
Christ.”

[194]Rev. i. 4.

[195]Dionysius seems to contrast the
“Divine revelation” of
the Epistle which we can trust with that of the Book so-called
about which he felt less sure.

[196]1 John i. 1.

[197]Matt. xvi. 17. Dionysius
substitutes the adjective “heavenly” for “which
is in heaven.”

[198]Rev. i. 9.
Here again the text is somewhat inaccurate “in the patience
of Jesus” having no support elsewhere.

[199]Rev. xxii. 7.
See note on p. 86, above.

[200]It would seem likely, but by no means
certain, that Dionysius is speaking of strictly baptismal names
here. We have very slight grounds for being sure that the custom of
connecting the giving of a name at baptism was universal as
early as this.

[201]See
Acts xii. 25 and
xiii. 5.

[202]Ibid.,
xiii. 13.

[203]This assertion is taken
almost verbatim from
Eus., H. E. iii. 39,
where a passage is also quoted from Papias in which
John the Elder is mentioned as well as John the Apostle
among the Lord’s disciples.

[204]This is the second argument which Dionysius adduces,
but he seems as if he now includes the third with it. See above.

[205]John i. 1,
and 1 John i. 1, 2.

[206]Cf. 1 John iv. 2.

[207]Ibid.,
i. 2, 3.

[208]It
looks as if this phrase may be a marginal gloss on
the Light, which has crept into the text, as it occurs nowhere
in the writings of St. John nor elsewhere in the New Testament;
but the same might be said of the “adoption” below,
and one or two others of the other phrases are quite rare in St.
John’s writings, so that they may be all instances of the
thoughts, not the words being identical in the two books.

[209]The reference is to such passages as
2 Cor. xii. 1 ff.,
Gal. i. 12,
ii. 2, etc.

[210]This is the third
argument.

[211]A rather forced and fanciful statement.
Dionysius appears loosely to refer to
1 Cor. xii. 8, somewhat boldly
substituting “of speech”
(τῆς φράσεως)
for St. Paul’s “of wisdom.”

[212]Cf. 1 Cor. xiv. 6 and 8.

[213]i. e. the results not of design but of
the fortuitous intersection of lines of causation.

[214]Gen. i. 31.

[215]The argument appears to be
that, as on a small scale design is “evident in the
construction or repairing of a thing but is absent in its
decay,” so the orderly creation and maintenance of the
Universe on the large scale implies intelligent direction.

[216]Hesiod (Works and Days, 554) is meant, but of course
100 stands here, as elsewhere, for an indefinitely large number.

[217]The point is that movement which is useful suggests
design: but as the movement of the atoms is without
design, it cannot be useful.

[218]Ps. cxxxviii. (cxxxix.) 16. Dionysius quotes the best text
here of LXX, but his application is rather obscure. Apparently
he means that the Epicureans claimed to know without
either revelation or research what the Psalmist knew only
by revelation from God.

[219]Dionysius says that even the spider has more
notion of design than the atoms, but the sarcasm is not quite to the
point.

[220]1 Cor. xv. 41.

[221]“God ever brings
like to like.”—Homer, Od. xvii. 218,
a proverb quoted both by Plato and Aristotle.

[222]Dionysius is
probably thinking of Plato’s Timæus 56B,
where the pyramid is said to be the geometrical shape of fire
which is the principal constituent of the bodies of the stars
(Professor H. Jackson).

[223]Dionysius is here referring to such a passage as
Gen. i. 6 ff. No doubt the ancients thought the
vault of heaven was solid, enclosing the atmosphere which covers the
earth, and that the stars were either fixed upon it or moved in
their courses on its surface.

[224]Ps. civ. 23.

[225]i. e. the
sun’s yearly (as opposed to its daily) course.

[226]“The righteous” here is a
very unusual equivalent for “the Christians”: it is
possible, however, that the translation
is: “however much these men disagree, being but poor creatures,
though righteous enough in their own estimate.”

[227]Ecclus. xliii. 5.

[228]The idea is
of some stars being solitary, like a Greek or Roman colony
(ἀποικία)
with a constitution of its own, and
of others grouping themselves into constellations or communities
(συνοικία).
The colony had a founder
(οἰκιστής),
the community or household would have some sort of controller
(οἰκοδεσπότης).

[229]Ecclus. xvi. 26 f.

[230]The natural motion of atoms
was downwards, but there was also a slight sideward motion, and when
they impinged a motion upwards by blows and tossings, and this
produced the shape of things. But Dionysius here says, how is that
theory consistent with the orderly march of the stars?

[231]Dionysius here plays on the derivation of
ἄτομοι,
from
τέμνειν
(= to cut).

[232]Amos iii. 3 (LXX).
The A.V. and R.V. give the more exact meaning “agreed” to
the last word.

[233]Hesiod, Works and Days, iv. 408 and 411.

[234]Viz. the heathen, to whom the poets were to some
extent what the prophets are to us Christians.

[235]Jer. xlviii. 10.

[236]The happiness of the King of Persia was
proverbial: see Hor., Od. ii. 12, 21, iii. 9, 4.

[237]By
“Necessity” here Dionysius means not “Fate” in
the fatalist’s sense, but that supreme Will and Purpose of
God, which is opposed to the Epicurean doctrine of chance.

[238]The title here given
(ὑποθῆκαι)
is not given in the list of Democritus’s works, but the
ὑπομνήματα ἠθικά
may be meant.

[239]It
is impossible to reproduce the play upon words here,
εὐτυχῆ τὴν φρόνησιν, ἐμφρονεστάτην τὴν τύχην.
The reference seems to be to such poetical passages as Soph.,
O. T. 977 ff., and Eur., Alc. 785 ff., where the practical wisdom
of leaving the future to take care of itself is extolled.

[240]Epicurus himself contended that by
ἡδονή
(pleasure) he meant not sensual enjoyments so much as freedom
from pain of body and from disturbance of soul
(ἀταραξία),
the source of which was largely in the exercise of the mind and will:
see Zeller, Stoics, Epicureans and Sceptics, pp. 473 ff.

[241]The words quoted
(δωτῆρας ἐάων)
are a Homeric phrase, e. g. Od. viii. 325 and 335.

[242]The derivation from
θέειν
is proposed by Plato, Cratyl. 397 C: that from
θεῖναι
by Herod, ii. 52, and of the two
the latter is the more likely
(√θε)
though Curtius suggests a root
θες
= to pray: see Peile, Introd. to Philology, p. 37
(3rd ed., 1875).

[243]These are probably some sort of Gnostics who took over
Manichean views of God and Matter, but not of the worst
kind, for they recognized that God had the control and
disposition of matter.

[244]Some one, i. e. who could give them the property of
being without beginning.

[245]“Different from both,”
because the being without beginning is not of the very essence of
both. See further on.

[246]A curious expression, for which one
would have expected
the opposite statement, viz. that the handicrafts can shape
and form the materials they deal with rather than that the
materials give the necessary methods and designs to the
handicrafts which deal with them. Up to this point Dionysius
has been combating the view with which the extract begins.
The rest of the extract proceeds to show what amount of
truth there is in it.

[247]The reference here
is to Manichean views of the worst
kind, i. e. that matter is not only without beginning, but
the source of evil and altogether independent of God.

[248]i. e. Dionysius of Rome,
to whom this treatise was addressed. This particular “other
letter” does not seem to have been known to Eusebius, and when
Athanasius quotes this extract in another of his treatises he omits
the words “to thee.”

[249]Athanasius himself was sparing in his use of the term,
and the Synod of Antioch (A.D. 264) refused to accept it,
as liable to misconstruction.

[250]i. e. in the letter to
Euphranor (about Sabellianism in Libya) which had given rise to the
Bishop of Rome’s intervention.

[251]It looks as if Dionysius was in exile when
he wrote this.
See above, p. 19.

[252]i. e.
each of the two is itself and not the other, as was
said above in the case of parents and children.

[253]i. e. they had gone or sent to Rome, in order
to attack him.

[254]Viz. about the plant and the ship, which he
has already apologized for as not quite appropriate.

[255]i. e. in Scripture, e. g.
in such passage as Wisd. vii. 25,
to which he refers in the next sentence.

[256]Sc.
in Dionysius’s letter to Euphranor: cf.
John x. 30,
xvii. 11, 21, 22.
The extract on
p. 106
below deals with the same thought more fully. In both places
Dionysius’s language is based on Philo’s discussion of the
λόγος ἐνδιάθετος
and the
λόγος προφορικός
(the conceived and the expressed word), de vita Mosis,
p. 230, Cohn.

[257]i. e. from
the Father and through the Son: Dionysius seems to
have derived this view of the Holy Spirit’s Procession
from his master, Origen, though he is thinking here
rather of the Mission of the Spirit into the Church and its
members than of the eternal and necessary relations of the
three Persons in the Holy Trinity to one another, as the
sentences that follow indicate.

[258]Lit. in their hands: a striking expression which Athanasius
borrows from Dionysius in his Exposition of the Faith.

[259]This is what Dionysius of Rome had imputed to our
Dionysius, though without the word “wholly” he would not
have altogether discarded the position.

[260]Λόγος
is translated throughout this passage by “speech”
(i. e. uttered words), except in the last clause, where
it refers to the Son Himself and where it must be rendered by
“Word” as usual: but obviously “speech”
is only part of the full meaning of
λόγος.
The whole passage should be compared with the preceding extract.

[261]Ps. xliv. (xlv.) 1:
here R.V. translates
λόγον ἀγαθόν,
“a goodly matter,” in accordance with A.V.

[262]The word used
(ἐγκυκλεῖν)
suggests the scenic device of the
ἐγκύκλημα,
by which some kind of change of scene was brought on to the stage
in the Greek theatre: see Classical Dict., s.v.

УКАЗАТЕЛЬ

Absolution, 43, 60 f.
Ælia (Jerusalem), 52
Æmilianus, Governor of Pannonia, 14, 65
Prefect of Egypt, 16, 27, 46 f.
Alexander, Bishop of Jerusalem, 51
Bishop of Tyre, 52
a martyr, 38
Alexander Severus, Emperor, 12, 66
Alexandrians, letter to, 28, 70 ff.
Alogi referred to, 84
Ammon, a martyr, 40
Ammonarion, a martyr, 39
Antioch, Council of, 10, 51, 103
Apollonia, a martyr, 36
Arabia, 10, 41, 52
Aristotle referred to, 28, 95
Arius, heresy of, 20, 56, 108
Ater, a martyr, 39
Athanasius, 9, 19 ff., 103 ff.

Baptism of heretics, 15, 26, 51 ff., 59
Basil, Bishop of Cæsarea, 9, 22, 80
Basilides, letter to, 26, 29, 76 ff.
Benson, Archbishop, 14, 34, 51, 52, 55
Besas, a martyr, 38
Bethune-Baker, Dr., 22
Bithynia, Churches of, 52

Cappadocia, Churches of, 52, 54
Catechetical School of Alexandria, 9, 10, 11, 12, 32
Cemeteries, Christian, 17, 47
Cephro, 17, 46, 48 f.
Cerinthus, heresy of, 85
Chæremon, Bishop of Nilopolis, 41
a deacon, 46, 64
Chronicon Orientale, 9 ff.
Cilicia, Churches of, 52, 54
Colluthion, 17, 49
Communion, ritual of, 26, 60
reservation of species, 42 f.
Conon, letter to, 60 f.
Consistentes, 60
Copts (Egyptians), 10, 39, 66, 70, 73
Coracion, converted from heresy, 84
Cornelia Salonina, 14, 69
Cornelius, Bishop of Rome, 15, 51
Cronion Eunous, a martyr, 38
Cyprian, Bishop of Carthage, 9, 11, 15, 55, 58

Damascus, John of, 9, 75
Decius, Persecution of, 13 f., 39, 43, 65
Demetrianus, Bishop of Antioch, 52
Demetrius, Bishop of Alexandria, 11
Democritus quoted, 25, 28, 99
Dionysia, a martyr, 39
Dionysius, Bishop of Rome, 19 f., 58 f., 103
Dionysius, church dedicated to St., 31
Dioscorus, a presbyter, 64
a boy confessor, 39
Domitius and Didymus, letter to, 63 f.
Duumviri, 63

Easter Letters, 28, 63 ff.
Ecclesiastes, Beginning of, 30
Ephesus and the two Johns, 89
Epicurus, 12, 23 ff., 91 ff.
Epimachus, a martyr, 38
Euphranor, letter to, 56, 104, 105
Euripides referred to, 100
Eusebius, Eccl. Hist. of, 9, 22, 35 ff., 82 ff.
Præpar. Evangelica of, 9, 34, 91 ff., 101 f.
Exorcists, 66

Fabius, Bishop of Antioch, 12, 35
Fast before Easter, 76 ff.
Firmilianus, Bishop of Cæsarea, 52, 54
Frumentarius, 13, 43

Gaius of Rome referred to, 84
Galatia, Churches of, 55
Gallienus, Emperor, 14, 17, 46, 68
Gallus, Emperor, 14, 65
Germanus, letter to, 10, 14, 27, 43 ff.

Helenus, Bishop of Tarsus, 52
Heliodorus, Bishop of Laodicea, 52
Heracles, Bishop of Alexandria, 11, 12, 57, 59
Hermammon, letter to, 28, 65 ff.
Herodotus referred to, 101
Heron, a martyr, 39
Hesiod quoted, 28, 93, 98
Hierax, letter to, 73 ff.
Hippolytus, Canons of, 33
Homer quoted, 28, 75, 95, 100

Iconium, Synod of, 15, 55, 58
Ingenuus, a martyr, 40
Ischyrion, a martyr, 40 f.
Isidore, a martyr, 39

Jerome, 22, 30, 33, 108
Julian, a martyr, 38

Libya, 13, 19, 38, 46, 64

Macar, a martyr, 38
Macrianus, 16, 18, 27, 60, 64, 67, 68
Mareotis, Lake, 48, 63, 73
Marinus, Bishop of Tyre, 52
Marriage of clergy, 11, 41, 44
Mazabbanes, Bishop of Ælia, 52
Mercuria, a martyr, 39
Mesopotamia, Churches of, 52
Metras, a martyr, 35
Millenarian views, 82 ff.

Nature, treatise on, 12, 23 ff., 91 ff.
Nemesion, a martyr, 39
Nepos of Arsenoe, 27, 29, 82 ff.
Nilopolis, 41
Novatian, schism of, 15 f., 26, 27, 34, 50, 59

Origen and his pupils, 11, 12, 13, 28 ff., 36, 51, 52, 86

Parætonium, 64
Paul of Samosata, heresy of, 23
Pentapolis, 18, 55, 76
“Perfect,” applied to Christians, 64, 71
Philemon, letter to, 11, 55, 56 ff.
Philip the Arabian, Emperor, 12, 13, 37, 66
Philo Judæus, 105
Plato referred to, 95, 101
Pontus, Churches of, 52
Pope, title of, 57
Prayers for Emperor, 47
Procopius of Gaza, 30
Promises, treatise on the, 23, 28, 29, 82 ff.
Ptolemais, 55
Ptolemy, a martyr, 40

Quinta, a martyr, 35

Rationalis, office of, 16, 17, 67
Refutation and Defence, 21 f., 101 ff.
Refutation of Allegorists, 29, 82
Repentance, 59, 62
Rufinus, 22, 64

Sabaita, 10
Sabellius, heresy of, 18 ff., 27, 55, 101 ff.
Sabinus, Prefect of Egypt, 13, 35, 43, 50
Saracens, 41
Sarapion, case of, 26, 42 f.
Soldiers as Christians, 40, 63
Sophocles referred to, 100
Stephen, Bishop of Rome, 15, 34, 53, 54
Swete, Dr., 23, 78
Synnada, Synod of, 15, 55, 58
Syria, Churches of, 52

Taposiris, 13, 16, 44
Thelymidrus, Bishop of Laodicea, 52
Theoctistus, Bishop of Cæsarea, 52
Theophilus, a martyr, 40
Theotecnus, Bishop of Cæsarea, 29
Thucydides quoted, 28, 71
Timotheus, a boy, 11, 44, 64
Trullo, Council in, 76, 78

Valerian, Emperor, 14, 16, 17, 47, 65

Westcott, Bishop, 23, 24, 78

Xystus II, Bishop of Rome, 19, 54 ff., 59 ff.

Zenon, a martyr, 40

Отпечатано в Великобритании Ричардом Клэем и сыновьями, Лимитед, БРАНСВИК СТ., СТЭМФОРД СТ., S.E. 1, И БАНГЕЙ, САФФОЛК.

ПЕРЕВОДЫ ХРИСТИАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Ряд переводов от Отцов уже был опубликован S.P.C.K. под названием «Классика ранней церкви». Теперь предлагается расширить эту серию, чтобы включить тексты, которые не являются ни «ранними», ни обязательно «классическими». Разделы, предложенные в настоящее время, приведены ниже. Тома, принадлежащие к оригинальной серии, помечены звездочкой.

СЕРИЯ I. — ГРЕЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ.

*The Epistle of St. Clement, Bishop of Rome. By the
Rt. Rev. J. A. F. Gregg, D.D. 1s. 3d.
*Clement of Alexandria: Who is the Rich Man that is
being saved? By P. M. Barnard, B.D. 1s. 3d.
*St. Chrysostom: On the Priesthood. By T. A. Moxon. 2s.
*The Doctrine of the Twelve Apostles. By C. Bigg, D.D.
1s. 3d.
*The Epistle to Diognetus. By the Rt. Rev. L. B.
Radford, D.D. 1s. 6d.
St. Dionysius of Alexandria. By C. L. Feltoe, D.D.
*The Epistle of the Gallican Churches: Lugdunum and
Vienna. With an Appendix containing Tertullian’s
Address to Martyrs and the Passion of St. Perpetua.
By T. H. Bindley, D.D. 1s. 3d.
*St. Gregory of Nyssa: The Catechetical Oration. By the
Ven. J. H. Srawley, D.D. 2s.
*St. Gregory of Nyssa: The Life of St. Macrina. By
W. K. Lowther Clarke, B.D. 1s. 3d.
*Gregory Thaumaturgus (Origen the Teacher): the Address
of Gregory to Origen, with Origen’s Letter to Gregory.
By W. Metcalfe, B.D. 1s. 6d.
*The Shepherd of Hermas. By C. Taylor, D.D. 2 vols.
2s. each.

*The Epistles of St. Ignatius. By the Ven. J. H. Srawley,
D.D. 2 vols. 1s. 3d. each.
*St. Irenaeus: Against the Heresies. By F. R. M.
Hitchcock, D.D. 2 vols. 2s. each.
Palladius: The Lausiac History. By W. K. Lowther
Clarke, B.D.
*St. Polycarp. By B. Jackson. 1s. 3d.

СЕРИЯ II. — ЛАТИНСКИЕ ТЕКСТЫ.

*St. Augustine: The City of God. By F. R. M. Hitchcock,
D.D. 1s. 6d.
*St. Cyprian: The Lord’s Prayer. By T. H. Bindley, D.D.
1s. 6d.
Minucius Felix: The Octavius. By J. H. Freese.
*Tertullian: On the Testimony of the Soul and On the
Prescription of Heretics. By T. H. Bindley, D.D. 2s.
*St. Vincent of Lerins: The Commonitory. By T. H.
Bindley, D.D. 2s.

СЕРИЯ III. — ЛИТУРГИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ. Под редакцией К. Л. ФЕЛТОУ, D.D.

St. Ambrose: On the Mysteries and on the Sacraments.
By T. Thompson, B.D.
*The Apostolic Constitution and Cognate Documents, with
special reference to their Liturgical elements. By De
Lacy O’Leary, D.D. 1s. 3d.
*The Liturgy of the Eighth Book of the Apostolic Constitution,
commonly called the Clementine Liturgy.
By R. H. Cresswell. 1s. 6d.
The Pilgrimage of Etheria. By M. L. McClure.
*Bishop Sarapion’s Prayer-Book. By the Rt. Rev. J.
Wordsworth, D.D. 1s. 6d.

(Другие серии в планах)

Примечания транскриптора

Перенесены сноски из нижних колонтитулов страниц в конец текста

Страница 105: исправлена ссылка на Афанасия на основе опечаток, опубликованных в другом месте: пар. 17 была пар. 23.

Текст Latin-1 транслитерирует греческие слова в {фигурных скобках} (HTML отображает полный UTF; также создана версия текста в полном UTF.)