Transcriber’s Note:

Сноски были перенесены вслед за абзацами, в которых на них даются ссылки, и снабжены гиперссылками для удобства обращения.

Незначительные ошибки, допущенные по вине типографии, были исправлены. Пожалуйста, ознакомьтесь с примечанием транскриптора в конце текста, где содержатся подробности относительно работы с любыми текстовыми проблемами, возникшими в процессе подготовки.

Все исправления отмечены подчеркиванием. При наведении курсора на исправление во всплывающем окне отображается исходный текст.

Пустое изображение обложки было дополнено информацией с титульного листа.

Все исправления оформлены в виде гиперссылок, которые направляют читателя к соответствующей записи в таблице исправлений в примечании в конце текста.

НАУКА И СОВРЕМЕННЫЙ МИР

LOWELL LECTURES, 1925

THE MACMILLAN COMPANY

NEW YORK . BOSTON . CHICAGO . DALLAS

ATLANTA . SAN FRANCISCO

CAMBRIDGE UNIVERSITY PRESS

LONDON

MACMILLAN & CO., Ltd.

BOMBAY . CALCUTTA . MADRAS

THE MACMILLAN COMPANY OF CANADA, Ltd.

TORONTO

SCIENCE

AND THE MODERN WORLD

LOWELL LECTURES, 1925

BY

ALFRED NORTH WHITEHEAD

F.R.S., Sc.D. (Cambridge), Hon. D.Sc. (Manchester),

Hon. LL.D. (St. Andrews)

FELLOW OF TRINITY COLLEGE IN THE UNIVERSITY OF CAMBRIDGE

AND PROFESSOR OF PHILOSOPHY IN HARVARD UNIVERSITY

New York

THE MACMILLAN COMPANY

1925

All rights reserved

Copyright, 1925.

By THE MACMILLAN COMPANY.

Set up and printed.

Published October, 1925.

PRINTED IN THE UNITED STATES OF AMERICA BY

THE FERRIS PRINTING COMPANY

TO

MY COLLEAGUES,

PAST AND PRESENT,

WHOSE FRIENDSHIP IS INSPIRATION.

TABLE OF CONTENTS

CHAPTER
 
PAGE

 

I.
The Origins of Modern Science
1

 

II.
Mathematics as an Element in the History of Thought
28

 

III.
The Century of Genius
55

 

IV.
The Eighteenth Century
80

 

V.
The Romantic Reaction
105

 

VI.
The Nineteenth Century
134

 

VII.
Relativity
160

 

VIII.
The Quantum Theory
181

 

IX.
Science and Philosophy
193

 

X.
Abstraction
219

 

XI.
God
242

 

XII.
Religion and Science
252

 

XIII.
Requisites for Social Progress
270

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая книга представляет собой исследование некоторых аспектов западной культуры за последние три столетия, в той мере, в какой на них повлияло развитие науки. Это исследование опирается на убеждение, что менталитет эпохи проистекает из того взгляда на мир, который фактически доминирует в образованных слоях соответствующих сообществ. Таких схем может быть несколько, что соответствует культурным различиям. Различные человеческие интересы, которые порождают космологии и сами находятся под их влиянием, — это наука, эстетика, этика и религия. В каждую эпоху каждая из этих тем предлагает свой взгляд на мир. Поскольку одни и те же люди подвержены влиянию всех или нескольких из этих интересов, их эффективное мировоззрение будет совместным продуктом этих источников. Но у каждой эпохи есть своя доминирующая озабоченность; и в течение рассматриваемых трех столетий космология, производная от науки, утверждала себя за счет более старых точек зрения, имеющих иное происхождение. Люди могут быть провинциальны во времени, так же как и в пространстве. Мы можем спросить себя, не является ли научный менталитет современного мира в недавнем прошлом успешным примером такой провинциальной ограниченности.

Философия в одной из своих функций является критиком космологий. Ее задача — гармонизировать, переосмыслить и обосновать различные интуиции относительно природы вещей. Она должна настаивать на тщательном изучении фундаментальных идей и на сохранении всей полноты свидетельств при формировании нашей космологической схемы. Ее дело — сделать явным и, насколько это возможно, эффективным процесс, который в противном случае осуществляется бессознательно, без рациональных проверок.

Имея это в виду, я избегал введения множества абстрактных деталей, касающихся научного прогресса. То, что требуется, и к чему я стремился, — это сочувственное изучение основных идей, увиденных изнутри. Если мой взгляд на функцию философии верен, то она является наиболее эффективным из всех интеллектуальных занятий. Она строит соборы до того, как рабочие сдвинут камень, и разрушает их до того, как стихии износятся их арки. Она — архитектор зданий духа, и она же — их растворитель: и духовное предшествует материальному. Философия работает медленно. Мысли лежат в бездействии веками; а затем, почти внезапно, человечество обнаруживает, что они воплотились в институтах.

Эта книга в основном состоит из цикла восьми Лоуэлловских лекций, прочитанных в феврале 1925 года. Эти лекции с небольшими дополнениями и разделением одной лекции на главы VII и VIII напечатаны здесь в том виде, в каком они были прочитаны. Однако был добавлен некоторый дополнительный материал, чтобы завершить мысль книги в масштабе, который невозможно было включить в этот лекционный курс. Из этого нового материала вторая глава — «Математика как элемент в истории мысли» — была прочитана в качестве лекции перед Математическим обществом Брауновского университета, Провиденс, Род-Айленд; а двенадцатая глава — «Религия и наука» — представляла собой выступление, прочитанное в Филлипс-Брукс-хаусе в Гарварде, и должна быть опубликована в августовском номере журнала Atlantic Monthly этого года (1925). Десятая и одиннадцатая главы — «Абстракция» и «Бог» — являются дополнениями, которые появляются впервые. Но книга представляет собой единый ход мысли, а предшествующее использование части ее содержания является второстепенным моментом.

В тексте не было повода делать подробные ссылки на работу Ллойда Моргана «Эмерджентная эволюция» или на работу Александера «Пространство, время и божество». Читателям будет очевидно, что я нашел их очень содержательными. Я особенно обязан великому труду Александера. Широкий охват настоящей книги делает невозможным подробное перечисление различных источников информации или идей. Книга является продуктом размышлений и чтения прошлых лет, которые не предпринимались с расчетом на использование для настоящей цели. Соответственно, для меня было бы невозможно сейчас дать ссылки на мои источники деталей, даже если бы это было желательно. Но в этом нет необходимости: факты, на которые я опираюсь, просты и хорошо известны. Что касается философской стороны, то любое рассмотрение эпистемологии было полностью исключено. Было бы невозможно обсуждать эту тему, не нарушив всего баланса работы. Ключом к книге является ощущение подавляющей важности преобладающей философии.

Выражаю самую искреннюю благодарность моему коллеге г-ну Рафаэлю Демосу за чтение корректур и за предложение многих улучшений в выражении мыслей.

Harvard University,

June 29, 1925.

SCIENCE AND THE MODERN

WORLD

ГЛАВА I. ИСТОКИ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ

Прогресс цивилизации не является полностью равномерным движением к лучшему. Возможно, он выглядит так, если мы отобразим его в достаточно крупном масштабе. Но такие широкие взгляды скрывают детали, на которых зиждется наше полное понимание процесса. Новые эпохи возникают сравнительно внезапно, если принять во внимание десятки тысяч лет, на протяжении которых простирается полная история. Уединенные народы внезапно занимают свои места в основном потоке событий: технологические открытия преобразуют механизм человеческой жизни: примитивное искусство быстро расцветает в полное удовлетворение какой-либо эстетической потребности: великие религии в своей крестоносной юности распространяют среди народов мир Небес и меч Господень.

Шестнадцатый век нашей эры стал свидетелем раскола западного христианства и зарождения современной науки. Это была эпоха брожения. Ничто не было устоявшимся, хотя многое открывалось — новые миры и новые идеи. В науке Коперника и Везалия можно выбрать в качестве репрезентативных фигур: они олицетворяют новую космологию и научный акцент на непосредственном наблюдении. Джордано Бруно был мучеником; но дело, за которое он пострадал, было не делом науки, а делом свободных творческих спекуляций. Его смерть в 1600 году открыла первый век современной науки в строгом смысле этого слова. В его казни было бессознательное символическое значение: ибо последующий тон научной мысли содержал недоверие к его типу общих спекуляций. Реформацию, при всей ее важности, можно рассматривать как внутреннее дело европейских народов. Даже христианство Востока взирало на нее с глубокой отстраненностью. Более того, такие потрясения не являются новыми явлениями в истории христианства или других религий. Когда мы проецируем эту великую революцию на всю историю христианской Церкви, мы не можем рассматривать ее как введение нового принципа в человеческую жизнь. К добру или к худу, это была великая трансформация религии; но это не было пришествием религии. Она сама не претендовала на это. Реформаторы утверждали, что они лишь восстанавливают то, что было забыто.

Совершенно иначе обстоит дело с зарождением современной науки. Во всех отношениях она контрастирует с современным ей религиозным движением. Реформация была народным восстанием и на полтора века залила Европу кровью. Начало научного движения было ограничено меньшинством среди интеллектуальной элиты. В поколении, которое видело Тридцатилетнюю войну и помнило Альбу в Нидерландах, худшее, что случилось с людьми науки, — это то, что Галилей подвергся почетному задержанию и мягкому выговору, прежде чем мирно умереть в своей постели. То, как запомнилось преследование Галилея, является данью уважения тихому началу самого глубокого изменения в мировоззрении, с которым когда-либо сталкивался человеческий род. Со времен рождения младенца в яслях, можно сомневаться, происходило ли что-то столь великое с таким малым шумом.

Тезис, который будут иллюстрировать эти лекции, заключается в том, что этот тихий рост науки практически перекрасил наш менталитет, так что способы мышления, которые в прежние времена были исключительными, теперь широко распространены в образованном мире. Эта новая окраска способов мышления медленно развивалась на протяжении многих веков у европейских народов. Наконец, она вылилась в быстрое развитие науки; и тем самым укрепила себя своим наиболее очевидным применением. Новый менталитет даже важнее, чем новая наука и новая технология. Он изменил метафизические предпосылки и творческое содержание нашего ума; так что теперь старые стимулы вызывают новый отклик. Возможно, моя метафора новой окраски слишком сильна. Я имею в виду лишь малейшее изменение тона, которое, тем не менее, меняет все. Это точно иллюстрируется предложением из опубликованного письма того очаровательного гения, Уильяма Джеймса. Когда он заканчивал свой великий труд «Принципы психологии», он писал своему брату Генри Джеймсу: «Я должен выковывать каждое предложение, борясь с неустранимыми и упрямыми фактами».

Этот новый оттенок современных умов — это яростный и страстный интерес к отношению общих принципов к неустранимым и упрямым фактам. По всему миру и во все времена были практические люди, поглощенные «неустранимыми и упрямыми фактами»: по всему миру и во все времена были люди философского склада, которые были поглощены плетением общих принципов. Именно этот союз страстного интереса к детальным фактам с равной преданностью абстрактному обобщению составляет новизну нашего нынешнего общества. Ранее это появлялось спорадически и как бы случайно. Этот баланс ума теперь стал частью традиции, которая заражает культурную мысль. Это соль, которая сохраняет жизнь сладкой. Главная задача университетов — передавать эту традицию как широко распространенное наследие из поколения в поколение.

Другой контраст, который выделяет науку среди европейских движений шестнадцатого и семнадцатого веков, — это ее универсальность. Современная наука родилась в Европе, но ее дом — весь мир. В последние два столетия происходило долгое и запутанное воздействие западных способов на цивилизацию Азии. Мудрецы Востока ломали и ломают голову над тем, что может быть тем регулятивным секретом жизни, который можно передать с Запада на Восток без бессмысленного разрушения их собственного наследия, которое они так справедливо ценят. Все более очевидным становится то, что Запад может наиболее легко дать Востоку — это свою науку и свой научный взгляд. Это переносимо из страны в страну и от народа к народу, везде, где есть рациональное общество.

В этом курсе лекций я не буду обсуждать детали научных открытий. Моя тема — активизация состояния ума в современном мире, его широкие обобщения и его воздействие на другие духовные силы. Есть два способа чтения истории: вперед и назад. В истории мысли нам нужны оба метода. Климат мнений — если использовать удачную фразу писателя семнадцатого века — требует для своего понимания рассмотрения своих антецедентов и своих результатов. Соответственно, в этой лекции я рассмотрю некоторые антецеденты нашего современного подхода к исследованию природы.

Во-первых, не может быть живой науки, если нет широко распространенного инстинктивного убеждения в существовании Порядка Вещей и, в частности, Порядка Природы. Я использовал слово «инстинктивный» обдуманно. Неважно, что люди говорят словами, пока их деятельность контролируется устоявшимися инстинктами. Слова могут в конечном итоге разрушить инстинкты. Но пока этого не произошло, слова не имеют значения. Это замечание важно в отношении истории научной мысли. Ибо мы обнаружим, что со времен Юма модная научная философия была такой, что отрицала рациональность науки. Этот вывод лежит на поверхности философии Юма. Возьмем, например, следующий отрывок из Раздела IV его «Исследования о человеческом познании»:

«Таким образом, одним словом, каждое следствие есть событие, отличное от своей причины. Поэтому его нельзя обнаружить в причине; и первое изобретение или представление о нем, априори, должно быть совершенно произвольным».

Если причина сама по себе не раскрывает никакой информации о следствии, так что первое представление о нем должно быть совершенно произвольным, то из этого сразу следует, что наука невозможна, за исключением смысла установления совершенно произвольных связей, которые не оправданы ничем, присущим природе причин или следствий. Какой-то вариант философии Юма обычно преобладал среди людей науки. Но научная вера оказалась на высоте и молчаливо устранила философскую гору.

Ввиду этого странного противоречия в научной мысли первостепенное значение имеет рассмотрение антецедентов веры, которая невосприимчива к требованию последовательной рациональности. Поэтому мы должны проследить зарождение инстинктивной веры в то, что существует Порядок Природы, который можно проследить в каждом детальном событии.

Конечно, мы все разделяем эту веру, и поэтому мы верим, что причина этой веры — наше постижение ее истины. Но формирование общей идеи — такой как идея Порядка Природы — и понимание ее важности, и наблюдение ее воплощения в различных случаях отнюдь не являются необходимыми следствиями истины рассматриваемой идеи. Привычные вещи случаются, и человечество не беспокоится о них. Требуется очень необычный ум, чтобы предпринять анализ очевидного. Соответственно, я хочу рассмотреть стадии, на которых этот анализ стал явным и, наконец, неизгладимо запечатлелся в образованных умах Западной Европы.

Очевидно, что основные повторения жизни слишком настойчивы, чтобы ускользнуть от внимания наименее рациональных людей; и даже до рассвета рациональности они запечатлелись в инстинктах животных. Нет необходимости доказывать тот факт, что в общих чертах определенные общие состояния природы повторяются и что сама наша природа адаптировалась к таким повторениям.

Но есть дополнительный факт, который столь же верен и столь же очевиден: ничто никогда не повторяется в точных деталях. Нет двух одинаковых дней, нет двух одинаковых зим. То, что ушло, ушло навсегда. Соответственно, практическая философия человечества заключалась в том, чтобы ожидать широких повторений и принимать детали как исходящие из непостижимого чрева вещей, вне сферы рациональности. Люди ожидали, что солнце взойдет, но ветер дует, где хочет.

Безусловно, начиная с классической греческой цивилизации, были люди, и даже группы людей, которые ставили себя выше этого принятия окончательной иррациональности. Такие люди стремились объяснить все явления как результат порядка вещей, который распространяется на каждую деталь. Гении, такие как Аристотель, или Архимед, или Роджер Бэкон, должны были быть наделены полным научным менталитетом, который инстинктивно считает, что все вещи, большие и малые, мыслимы как примеры общих принципов, которые царят во всем естественном порядке.

Но до конца Средневековья широкая образованная публика не чувствовала того глубокого убеждения и того детального интереса к такой идее, чтобы привести к непрерывному притоку людей со способностями и возможностями, достаточными для поддержания скоординированного поиска для открытия этих гипотетических принципов. Либо люди сомневались в существовании таких принципов, либо сомневались в каком-либо успехе в их поиске, либо не интересовались размышлениями о них, либо не осознавали их практической важности, когда они были найдены. По какой бы причине это ни было, поиск был вялым, если принять во внимание возможности высокой цивилизации и продолжительность времени. Почему темп внезапно ускорился в шестнадцатом и семнадцатом веках? В конце Средневековья обнаруживается новый менталитет. Изобретения стимулировали мысль, мысль ускоряла физические спекуляции, греческие рукописи раскрывали то, что открыли древние. Наконец, хотя в 1500 году Европа знала меньше, чем Архимед, умерший в 212 г. до н. э., к 1700 году «Математические начала натуральной философии» Ньютона были написаны, и мир был хорошо подготовлен к современной эпохе.

Существовали великие цивилизации, в которых особый баланс ума, необходимый для науки, появлялся лишь эпизодически и приводил к самым слабым результатам. Например, чем больше мы знаем о китайском искусстве, китайской литературе и китайской философии жизни, тем больше мы восхищаемся высотами, которых достигла эта цивилизация. На протяжении тысяч лет в Китае были острые и ученые люди, терпеливо посвящавшие свою жизнь изучению. Принимая во внимание промежуток времени и соответствующее население, Китай представляет собой самый большой объем цивилизации, который видел мир. Нет причин сомневаться во внутренней способности отдельных китайцев к занятиям наукой. И все же китайская наука практически ничтожна. Нет причин полагать, что Китай, если бы его оставили в покое, когда-либо произвел бы какой-либо прогресс в науке. То же самое можно сказать об Индии. Более того, если бы персы поработили греков, нет определенных оснований полагать, что наука процветала бы в Европе. Римляне не проявили особой оригинальности в этом направлении. Даже при том, что греки основали движение, они не поддерживали его с тем концентрированным интересом, который проявила современная Европа. Я не имею в виду последние несколько поколений европейских народов по обе стороны океана; я имею в виду меньшую Европу периода Реформации, отвлеченную, как она была, войнами и религиозными спорами. Рассмотрите мир восточного Средиземноморья, от Сицилии до западной Азии, в течение периода около 1400 лет от смерти Архимеда [в 212 г. до н. э.] до вторжения татар. Были войны, революции и большие изменения религии: но ничего гораздо худшего, чем войны шестнадцатого и семнадцатого веков по всей Европе. Существовала великая и богатая цивилизация: языческая, христианская, магометанская. В тот период было много добавлено к науке. Но в целом прогресс был медленным и колеблющимся; и, за исключением математики, люди Возрождения практически начинали с позиции, которой достиг Архимед. Был некоторый прогресс в медицине и некоторый прогресс в астрономии. Но общий прогресс был очень мал по сравнению с удивительным успехом семнадцатого века. Например, сравните прогресс научных знаний с 1560 года, как раз перед рождениями Галилея и Кеплера, до 1700 года, когда Ньютон был в зените своей славы, с прогрессом в древний период, уже упомянутый, ровно в десять раз более длинный.

Тем не менее, Греция была матерью Европы; и именно на Грецию мы должны смотреть, чтобы найти истоки наших современных идей. Мы все знаем, что на восточных берегах Средиземного моря была очень процветающая школа ионийских философов, глубоко заинтересованных в теориях, касающихся природы. Их идеи были переданы нам, обогащенные гением Платона и Аристотеля. Но, за исключением Аристотеля, а это большое исключение, эта школа мысли не достигла полного научного менталитета. В некотором смысле она была лучше. Греческий гений был философским, ясным и логичным. Люди этой группы в первую очередь задавали философские вопросы. Что является субстратом природы? Огонь ли это, или земля, или вода, или какая-то комбинация любых двух, или всех трех? Или это просто поток, не сводимый к какому-то статичному материалу? Математика сильно интересовала их. Они изобрели ее общность, проанализировали ее предпосылки и сделали заметные открытия теорем путем строгого следования дедуктивному рассуждению. Их умы были заражены жадной общностью. Они требовали ясных, смелых идей и строгого рассуждения из них. Все это было превосходно; это был гений; это была идеальная подготовительная работа. Но это не была наука в нашем понимании. Терпение минутного наблюдения было не столь заметным. Их гений не был столь склонен к состоянию творческого запутанного ожидания, которое предшествует успешному индуктивному обобщению. Они были ясными мыслителями и смелыми рассуждателями.

Конечно, были исключения, и на самом высоком уровне: например, Аристотель и Архимед. Также для терпеливого наблюдения были астрономы. Была математическая ясность в отношении звезд и очарование в небольшом исчислимом отряде блуждающих планет.

Каждая философия окрашена цветом какого-то тайного творческого фона, который никогда не выходит явно в ее ходы рассуждений. Греческий взгляд на природу, по крайней мере та космология, которая была передана от них последующим векам, был по существу драматическим. Это не обязательно неправильно по этой причине: но он был подавляюще драматическим. Таким образом, он представлял природу как артикулированную по типу драматического произведения, для примера общих идей, сходящихся к концу. Природа была дифференцирована так, чтобы обеспечить свою надлежащую цель для каждой вещи. Был центр вселенной как конец движения для тех вещей, которые тяжелы, и небесные сферы как конец движения для тех вещей, чьи природы ведут их вверх. Небесные сферы были для вещей, которые бесстрастны и нерождаемы, нижние регионы для вещей бесстрастных и рождаемых. Природа была драмой, в которой каждая вещь играла свою роль.

Я не говорю, что это взгляд, под которым Аристотель подписался бы без серьезных оговорок, фактически без того рода оговорок, которые мы сами сделали бы. Но это был взгляд, который последующая греческая мысль извлекла из Аристотеля и передала Средним векам. Эффект такой творческой обстановки для природы заключался в подавлении исторического духа. Ибо именно конец казался освещающим, так зачем беспокоиться о начале? Реформация и научное движение были двумя аспектами исторического бунта, который был доминирующим интеллектуальным движением позднего Возрождения. Апелляция к истокам христианства и апелляция Фрэнсиса Бэкона к действующим причинам против конечных причин были двумя сторонами одного движения мысли. Также по этой причине Галилей и его противники были в безнадежно перекрестных целях, как можно видеть из его «Диалогов о двух главнейших системах мира».

Галилей продолжает твердить о том, как происходят вещи, тогда как его противники имели полную теорию о том, почему происходят вещи. К сожалению, две теории не привели к одним и тем же результатам. Галилей настаивает на «неустранимых и упрямых фактах», а Симплиций, его оппонент, выдвигает причины, совершенно удовлетворительные, по крайней мере для него самого. Большая ошибка — представлять этот исторический бунт как апелляцию к разуму. Напротив, это было насквозь антиинтеллектуалистское движение. Это был возврат к созерцанию грубого факта; и он основывался на отскоке от негибкой рациональности средневековой мысли. Делая это заявление, я просто резюмирую то, что в то время сами сторонники старого режима утверждали. Например, в четвертой книге «Истории Тридентского собора» отца Павла Сарпи вы найдете, что в 1551 году папские легаты, председательствовавшие на Соборе, приказали: «Чтобы богословы подтверждали свои мнения Священным Писанием, Преданиями Апостолов, священными и одобренными Соборами, а также Конституциями и Авторитетами святых Отцов; чтобы они использовали краткость и избегали излишних и бесполезных вопросов, и извращенных споров... Этот приказ не понравился итальянским богословам; которые сказали, что это новизна и осуждение школьного богословия, которое во всех трудностях использует разум, и потому что не было законным [т.е. этим декретом] трактовать так, как делали св. Фома [Аквинский], св. Бонавентура и другие знаменитые люди».

Невозможно не чувствовать симпатии к этим итальянским богословам, поддерживающим проигранное дело необузданного рационализма. Они были покинуты со всех сторон. Протестанты были в полном восстании против них. Папство не поддержало их, а епископы Собора даже не могли понять их. Ибо несколькими предложениями ниже приведенной цитаты мы читаем: «Хотя многие жаловались на это [т.е. на Декрет], все же это мало помогло, потому что в целом Отцы [т.е. епископы] желали слышать, как люди говорят понятными терминами, а не абстрактно, как в вопросе об Оправдании и других уже рассмотренных».

Бедные запоздалые средневековцы! Когда они использовали разум, они были даже непонятны правящим силам своей эпохи. Потребуются века, прежде чем упрямые факты будут сводимы разумом, и тем временем маятник медленно и тяжело качается к крайности исторического метода.

Через сорок три года после того, как итальянские богословы написали этот меморандум, Ричард Хукер в своем знаменитом труде «Законы церковного устройства» делает точно такую же жалобу на своих пуританских противников. [1] Сбалансированная мысль Хукера — от которой происходит прозвище «Рассудительный Хукер» — и его диффузный стиль, который является проводником такой мысли, делают его труды исключительно непригодными для процесса резюмирования коротким, заостренным цитированием. Но в упомянутом разделе он упрекает своих оппонентов в их пренебрежении разумом; и в поддержку своей собственной позиции определенно ссылается на «Величайшего среди школьных богословов», под которым, я полагаю, он имеет в виду св. Фому Аквинского.

1. Ср. Книга III, Раздел VIII.

«Церковное устройство» Хукера было опубликовано как раз перед «Тридентским собором» Сарпи. Соответственно, между двумя работами была полная независимость. Но и итальянские богословы 1551 года, и Хукер в конце того века свидетельствуют об антирационалистическом тренде мысли в ту эпоху и в этом отношении противопоставляют свою собственную эпоху эпохе схоластики.

Эта реакция была, несомненно, очень необходимым коррективом к неосторожному рационализму Средних веков. Но реакции доходят до крайностей. Соответственно, хотя одним из результатов этой реакции было рождение современной науки, все же мы должны помнить, что наука тем самым унаследовала предвзятость мысли, которой она обязана своим происхождением.

Эффект греческой драматической литературы был многогранным, насколько это касается различных способов, которыми она косвенно влияла на средневековую мысль. Отцы-пилигримы научного воображения, каким оно существует сегодня, — это великие трагики древних Афин: Эсхил, Софокл, Еврипид. Их видение судьбы, безжалостной и безразличной, подталкивающей трагический инцидент к его неизбежному исходу, — это видение, которым обладает наука. Судьба в греческой трагедии становится порядком природы в современной мысли. Поглощающий интерес к конкретным героическим инцидентам, как пример и проверка работы судьбы, вновь появляется в нашу эпоху как концентрация интереса на решающих экспериментах. Мне посчастливилось присутствовать на заседании Королевского общества в Лондоне, когда Королевский астроном Англии объявил, что фотографические пластинки знаменитого затмения, измеренные его коллегами в Гринвичской обсерватории, подтвердили предсказание Эйнштейна о том, что лучи света изгибаются, проходя вблизи солнца. Вся атмосфера напряженного интереса была в точности как в греческой драме: мы были хором, комментирующим указ судьбы, раскрытый в развитии высшего инцидента. Было драматическое качество в самой постановке: традиционная церемония, а на заднем плане картина Ньютона, чтобы напомнить нам, что величайшее из научных обобщений теперь, спустя более двух веков, должно получить свою первую модификацию. Не был лишен и личный интерес: великое приключение в мысли наконец благополучно достигло берега.

Позвольте мне здесь напомнить вам, что сущность драматической трагедии — не несчастье. Она заключается в торжественности безжалостной работы вещей. Эта неизбежность судьбы может быть проиллюстрирована в терминах человеческой жизни только инцидентами, которые на самом деле включают несчастье. Ибо только ими тщетность побега может быть сделана очевидной в драме. Эта безжалостная неизбежность — то, что пронизывает научную мысль. Законы физики — это указы судьбы.

Концепция морального порядка в греческих пьесах, безусловно, не была открытием драматургов. Она должна была перейти в литературную традицию из общего серьезного мнения времен. Но, найдя это великолепное выражение, она тем самым углубила поток мысли, из которого возникла. Зрелище морального порядка запечатлелось в воображении классической цивилизации.

Пришло время, когда это великое общество пришло в упадок, и Европа перешла в Средние века. Прямое влияние греческой литературы исчезло. Но концепция морального порядка и порядка природы закрепилась в стоической философии. Например, Леки в своей «Истории европейской морали» говорит нам: «Сенека утверждает, что Божество определило все вещи неумолимым законом судьбы, который Он постановил, но которому Он Сам подчиняется». Но наиболее эффективным способом, которым стоики влияли на менталитет Средних веков, было рассеянное чувство порядка, возникшее из римского права. Снова процитируем Леки: «Римское законодательство было двояким образом дитя философии. Оно было, во-первых, сформировано по философской модели, ибо вместо того, чтобы быть просто эмпирической системой, приспособленной к существующим требованиям общества, оно установило абстрактные принципы права, которым стремилось соответствовать; и, во-вторых, эти принципы были заимствованы непосредственно из стоицизма». Несмотря на фактическую анархию на больших территориях Европы после краха Империи, чувство правового порядка всегда преследовало расовые воспоминания имперских популяций. Также Западная Церковь всегда была там как живое воплощение традиций имперского правления.

Важно заметить, что этот правовой отпечаток на средневековой цивилизации был не в форме нескольких мудрых предписаний, которые должны пронизывать поведение. Это была концепция определенной артикулированной системы, которая определяет законность детальной структуры социального организма и детальный способ, которым он должен функционировать. Не было ничего расплывчатого. Это был вопрос не восхитительных максим, а определенной процедуры, чтобы исправить вещи и держать их там. Средние века сформировали один долгий тренинг интеллекта Западной Европы в чувстве порядка. Возможно, был некоторый недостаток в отношении практики. Но идея ни на мгновение не теряла своей хватки. Это была преимущественно эпоха упорядоченной мысли, рационалистическая насквозь. Сама анархия ускоряла чувство связной системы; точно так же, как современная анархия Европы стимулировала интеллектуальное видение Лиги Наций.

Но для науки требуется нечто большее, чем общее чувство порядка в вещах. Достаточно одного предложения, чтобы указать, как привычка определенного точного мышления была внедрена в европейский ум долгим господством схоластической логики и схоластического богословия. Привычка осталась после того, как философия была отвергнута, бесценная привычка искать точную точку и придерживаться ее, когда она найдена. Галилей обязан Аристотелю больше, чем кажется на поверхности его «Диалогов»: он обязан ему своей ясной головой и своим аналитическим умом.

Я не думаю, однако, что я даже сейчас выявил величайший вклад средневековья в формирование научного движения. Я имею в виду неистребимую веру в то, что каждое детальное событие может быть соотнесено со своими антецедентами совершенно определенным образом, иллюстрируя общие принципы. Без этой веры невероятные труды ученых были бы без надежды. Именно это инстинктивное убеждение, ярко уравновешенное перед воображением, является движущей силой исследования: что существует секрет, секрет, который может быть раскрыт. Как это убеждение было так ярко внедрено в европейский ум?

Когда мы сравниваем этот тон мысли в Европе с отношением других цивилизаций, когда их оставляют самим себе, кажется, есть только один источник для его происхождения. Он должен исходить из средневековой настойчивости на рациональности Бога, задуманного как с личной энергией Иеговы, так и с рациональностью греческого философа. Каждая деталь была под наблюдением и упорядочена: поиск в природе мог привести только к оправданию веры в рациональность. Помните, что я не говорю об явных верованиях нескольких индивидов. Что я имею в виду, это отпечаток на европейском уме, возникающий из несомненной веры веков. Под этим я имею в виду инстинктивный тон мысли, а не просто кредо слов.

В Азии концепции Бога были концепциями существа, которое было либо слишком произвольным, либо слишком безличным, чтобы такие идеи имели большое влияние на инстинктивные привычки ума. Любое определенное событие могло быть из-за фиата иррационального деспота или могло исходить из какого-то безличного, непостижимого источника вещей. Не было такой же уверенности, как в понятной рациональности личного существа. Я не спорю, что европейское доверие к постижимости природы было логически оправдано даже своей собственной теологией. Мой единственный пункт — понять, как оно возникло. Мое объяснение состоит в том, что вера в возможность науки, порожденная до развития современной научной теории, является бессознательным производным от средневековой теологии.

Но наука — это не просто результат инстинктивной веры. Она также требует активного интереса к простым событиям жизни ради них самих.

Эта квалификация «ради них самих» важна. Первая фаза Средних веков была эпохой символизма. Это была эпоха обширных идей и примитивной техники. С природой мало что можно было сделать, кроме как добывать из нее тяжелый заработок. Но были сферы мысли, которые нужно было исследовать, сферы философии и сферы теологии. Примитивное искусство могло символизировать те идеи, которые наполняли все мыслящие умы. Первая фаза средневекового искусства имеет преследующее очарование, несравнимое ни с чем: его собственное внутреннее качество усиливается тем фактом, что его послание, которое простиралось за пределы самооправдания искусства как эстетического достижения, было символизмом вещей, лежащих за самой природой. В этой символической фазе средневековое искусство энергично действовало в природе как своей среде, но указывало на другой мир.

Чтобы понять контраст между этими ранними Средними веками и атмосферой, требуемой научным менталитетом, мы должны сравнить шестой век в Италии с шестнадцатым веком. В обоих веках итальянский гений закладывал основы новой эпохи. История трех веков, предшествующих более раннему периоду, несмотря на обещание для будущего, внесенное зарождением христианства, подавляюще заражена чувством упадка цивилизации. В каждом поколении что-то было потеряно. Читая записи, мы преследуемы тенью грядущего варварства. Есть великие люди с прекрасными достижениями в действии или в мысли. Но их общий эффект — лишь на некоторое короткое время остановить общий упадок. В шестом веке мы, насколько касается Италии, находимся в самой низкой точке кривой. Но в том веке каждое действие закладывает фундамент для огромного подъема новой европейской цивилизации. На заднем плане Византийская империя при Юстиниане тремя способами определяла характер ранних Средних веков в Западной Европе. Во-первых, ее армии под командованием Велисария и Нарсеса очистили Италию от готского господства. Таким образом, сцена была освобождена для упражнения старого итальянского гения в создании организаций, которые будут защищать идеалы культурной деятельности. Невозможно не сочувствовать готам: однако не может быть сомнений в том, что тысяча лет папства были бесконечно более ценными для Европы, чем любые эффекты, извлекаемые из хорошо установленного готского королевства Италии.

Во-вторых, кодификация римского права установила идеал законности, который доминировал в социологической мысли Европы в последующие века. Право — это и двигатель для управления, и условие, ограничивающее управление. Каноническое право Церкви и гражданское право Государства обязаны юристам Юстиниана своим влиянием на развитие Европы. Они установили в западном уме идеал, что власть должна быть одновременно законной и обеспечивающей соблюдение закона, и должна сама по себе демонстрировать рационально настроенную систему организации. Шестой век в Италии дал первоначальную демонстрацию того, как отпечаток этих идей поощрялся контактом с Византийской империей.

В-третьих, в неполитических сферах искусства и обучения Константинополь демонстрировал стандарт реализованного достижения, который, частично импульсом к прямому подражанию, а частично косвенным вдохновением, возникающим из простого знания того, что такие вещи существуют, действовал как постоянная шпора для западной культуры. Мудрость византийцев, как она стояла в воображении первой фазы средневекового менталитета, и мудрость египтян, как она стояла в воображении ранних греков, играли аналогичные роли. Вероятно, фактическое знание этих соответствующих мудростей было в любом случае примерно таким, сколько было хорошо для получателей. Они знали достаточно, чтобы знать сорт стандартов, которые достижимы, и недостаточно, чтобы быть скованными статичными и традиционными способами мысли. Соответственно, в обоих случаях люди шли вперед самостоятельно и делали лучше. Никакой отчет о зарождении европейского научного менталитета не может опустить некоторое уведомление об этом влиянии византийской цивилизации на заднем плане. В шестом веке есть кризис в истории отношений между византийцами и Западом; и этот кризис должен быть противопоставлен влиянию греческой литературы на европейскую мысль в пятнадцатом и шестнадцатом веках. Двумя выдающимися людьми, которые в Италии шестого века заложили основы будущего, были св. Бенедикт и Григорий Великий. Ссылаясь на них, мы можем сразу увидеть, насколько абсолютно в руинах был подход к научному менталитету, который был достигнут греками. Мы находимся в нулевой точке научной температуры. Но жизненная работа Григория и Бенедикта внесла элементы в реконструкцию Европы, которые обеспечили, чтобы эта реконструкция, когда она прибыла, включала более эффективный научный менталитет, чем менталитет древнего мира. Греки были слишком теоретичны. Для них наука была ответвлением философии. Григорий и Бенедикт были практическими людьми, с глазом на важность обычных вещей; и они сочетали этот практический темперамент со своими религиозными и культурными действиями. В частности, мы обязаны св. Бенедикту тем, что монастыри были домами практических земледельцев, а также святых, художников и людей обучения. Союз науки с технологией, благодаря которому обучение поддерживается в контакте с неустранимыми и упрямыми фактами, многим обязан практическому складу ранних бенедиктинцев. Современная наука происходит из Рима, так же как и из Греции, и этот римский штамм объясняет ее выигрыш в энергии мысли, поддерживаемой в тесном контакте с миром фактов.

Но влияние этого контакта между монастырями и фактами природы проявилось сначала в искусстве. Зарождение натурализма в позднем Средневековье было входом в европейский ум последнего ингредиента, необходимого для зарождения науки. Это был рост интереса к естественным объектам и к естественным событиям ради них самих. Естественная листва района была высечена в необычных местах поздних зданий, просто как демонстрирующая восторг в этих знакомых объектах. Вся атмосфера каждого искусства демонстрировала прямую радость в постижении вещей, которые лежат вокруг нас. Мастера, которые исполняли позднесредневековую декоративную скульптуру, Джотто, Чосер, Вордсворт, Уолт Уитмен и, в наши дни, поэт Новой Англии Роберт Фрост, все родственны друг другу в этом отношении. Простые непосредственные факты являются темами интереса, и они вновь появляются в мысли науки как «неустранимые упрямые факты».

Ум Европы был теперь подготовлен к своей новой авантюре мысли. Нет необходимости рассказывать в деталях различные инциденты, которые отмечали зарождение науки: рост богатства и досуга; расширение университетов; изобретение книгопечатания; взятие Константинополя; Коперник; Васко да Гама; Колумб; телескоп. Почва, климат, семена были там, и лес вырос. Наука никогда не стряхивала отпечаток своего происхождения в историческом бунте позднего Возрождения. Она оставалась преимущественно антирационалистическим движением, основанным на наивной вере. Какое рассуждение ей было нужно, было заимствовано из математики, которая является выжившим пережитком греческого рационализма, следующего дедуктивному методу. Наука отвергает философию. Другими словами, она никогда не заботилась оправдать свою веру или объяснить свои значения; и оставалась безмятежно равнодушной к своему опровержению Юмом.

Конечно, исторический бунт был полностью оправдан. Он был нужен. Он был больше чем нужен: он был абсолютной необходимостью для здорового прогресса. Мир требовал веков созерцания неустранимых и упрямых фактов. Людям трудно делать больше чем одну вещь за раз, и это был тот сорт вещи, которую они должны были делать после рационалистической оргии Средних веков. Это была очень разумная реакция; но это не был протест от имени разума.

Существует, однако, Немезида, которая ждет тех, кто намеренно избегает путей знания. Крик Оливера Кромвеля эхом разносится сквозь века: «Братья мои, милосердием Христовым умоляю вас, подумайте о том, что вы можете ошибаться».

Прогресс науки теперь достиг поворотного момента. Стабильные основы физики разрушились: также впервые физиология утверждает себя как эффективный корпус знаний, в отличие от кучи мусора. Старые основы научной мысли становятся непонятными. Время, пространство, материя, материал, эфир, электричество, механизм, организм, конфигурация, структура, паттерн, функция — все требуют переинтерпретации. Какой смысл говорить о механическом объяснении, когда вы не знаете, что вы имеете в виду под механикой?

Правда в том, что наука начала свою современную карьеру, взяв на вооружение идеи, производные от слабейшей стороны философий преемников Аристотеля. В некоторых отношениях это был счастливый выбор. Это позволило знаниям семнадцатого века быть сформулированными, насколько это касалось физики и химии, с полнотой, которая длилась до настоящего времени. Но прогресс биологии и психологии, вероятно, был сдержан некритическим допущением полуправд. Если наука не должна выродиться в мешанину гипотез ad hoc, она должна стать философской и должна вступить на путь тщательной критики своих собственных основ.

В последующих лекциях этого курса я прослежу успехи и неудачи конкретных концепций космологии, в которые европейский интеллект облачил себя в последние три столетия. Общие климаты мнений сохраняются в течение периодов около двух-трех поколений, то есть в течение периодов от шестидесяти до ста лет. Есть также более короткие волны мысли, которые играют на поверхности приливного движения. Мы обнаружим, следовательно, трансформации в европейском мировоззрении, медленно модифицирующие последовательные века. Сохраняется, однако, на протяжении всего периода фиксированная научная космология, которая предполагает окончательный факт неустранимой грубой материи, или материала, распространенного по всему пространству в потоке конфигураций. Сам по себе такой материал бессмыслен, лишен ценности, бесцелен. Он просто делает то, что делает, следуя фиксированной рутине, навязанной внешними отношениями, которые не проистекают из природы его бытия. Именно это допущение я называю «научным материализмом». Также это допущение, которое я оспорю как совершенно неподходящее к научной ситуации, к которой мы теперь пришли. Оно не неправильно, если правильно истолковано. Если мы ограничиваемся определенными типами фактов, абстрагированными от полных обстоятельств, в которых они происходят, материалистическое допущение выражает эти факты до совершенства. Но когда мы выходим за пределы абстракции, либо более тонким использованием наших чувств, либо запросом на значения и на связность мыслей, схема сразу рушится. Узкая эффективность схемы была самой причиной ее высшего методологического успеха. Ибо она направляла внимание именно на те группы фактов, которые, в состоянии знаний, существовавшем тогда, требовали исследования.

Успех этой схемы неблагоприятно сказался на различных течениях европейской мысли. Исторический бунт был антирационалистическим, поскольку рационализм схоластов требовал решительной корректировки путем соприкосновения с грубыми фактами. Однако возрождение философии в руках Декарта и его преемников было полностью окрашено в своем развитии принятием научной космологии за чистую монету. Успех их фундаментальных идей укрепил ученых в их отказе пересматривать эти идеи в результате исследования их рациональности. Каждая философия была вынуждена так или иначе проглотить их целиком. Кроме того, пример науки повлиял на другие области мысли. Таким образом, исторический бунт был преувеличен до исключения философии из ее надлежащей роли гармонизации различных абстракций методологического мышления. Мышление абстрактно; и нетерпимое использование абстракций — главный порок интеллекта. Этот порок не полностью исправляется возвращением к конкретному опыту. Ведь, в конце концов, вам нужно лишь обратить внимание на те аспекты вашего конкретного опыта, которые лежат в рамках некоторой ограниченной схемы. Существует два метода очищения идей. Один из них — беспристрастное наблюдение с помощью телесных чувств. Но наблюдение — это отбор. Соответственно, трудно выйти за пределы схемы абстракции, успех которой достаточно широк. Другой метод заключается в сравнении различных схем абстракции, которые хорошо обоснованы в наших различных типах опыта. Это сравнение принимает форму удовлетворения требований итальянских теологов-схоластов, о которых упоминал Паоло Сарпи. Они требовали, чтобы использовался разум. Вера в разум — это убеждение в том, что конечные природы вещей пребывают в гармонии, исключающей простую произвольность. Это вера в то, что в основе вещей мы не обнаружим просто произвольную тайну. Вера в порядок природы, сделавшая возможным рост науки, является частным примером более глубокой веры. Эта вера не может быть оправдана никакой индуктивной генерализацией. Она проистекает из прямого созерцания природы вещей, как она раскрывается в нашем собственном непосредственном настоящем опыте. Невозможно расстаться с собственной тенью. Испытать эту веру — значит знать, что, будучи самими собой, мы являемся чем-то большим, чем мы сами: знать, что наш опыт, каким бы тусклым и фрагментарным он ни был, все же проникает в самые глубины реальности: знать, что обособленные детали только для того, чтобы быть самими собой, требуют, чтобы они нашли себя в системе вещей: знать, что эта система включает в себя гармонию логической рациональности и гармонию эстетического достижения: знать, что, в то время как гармония логики лежит на вселенной как железная необходимость, эстетическая гармония стоит перед ней как живой идеал, формирующий общий поток в его прерывистом движении к более тонким, более неуловимым результатам.

ГЛАВА II МАТЕМАТИКА КАК ЭЛЕМЕНТ В ИСТОРИИ МЫСЛИ

Наука чистой математики в своих современных разработках может претендовать на звание самого оригинального творения человеческого духа. Другим претендентом на эту позицию является музыка. Но мы отложим в сторону всех соперников и рассмотрим основания, на которых такое притязание может быть предъявлено математике. Оригинальность математики заключается в том, что в математической науке демонстрируются связи между вещами, которые, помимо действия человеческого разума, крайне неочевидны. Таким образом, идеи, находящиеся сейчас в умах современных математиков, лежат очень далеко от любых понятий, которые могут быть непосредственно выведены путем восприятия через чувства; если только это не восприятие, стимулируемое и направляемое предшествующим математическим знанием. Это тезис, который я намерен проиллюстрировать.

Предположим, мы спроецируем наше воображение на многие тысячи лет назад и попытаемся осознать простодушие даже величайших умов в тех ранних обществах. Абстрактные идеи, которые для нас непосредственно очевидны, должны были быть для них предметами лишь самого смутного постижения. Например, возьмем вопрос о числе. Мы думаем о числе «пять» как о применимом к соответствующим группам любых сущностей вообще — к пяти рыбам, пяти детям, пяти яблокам, пяти дням. Таким образом, рассматривая отношения числа «пять» к числу «три», мы думаем о двух группах вещей, одна из которых имеет пять членов, а другая — три члена. Но мы полностью абстрагируемся от любого рассмотрения каких-либо конкретных сущностей или даже каких-либо конкретных видов сущностей, которые составляют членство в любой из этих двух групп. Мы просто думаем о тех отношениях между этими двумя группами, которые полностью независимы от индивидуальных сущностей любого из членов любой группы. Это очень замечательный подвиг абстракции; и человечеству потребовались века, чтобы подняться до него. В течение долгого периода группы рыб сравнивались друг с другом в отношении их множественности, так же как и группы дней. Но первый человек, который заметил аналогию между группой из семи рыб и группой из семи дней, совершил заметный шаг в истории мысли. Он был первым человеком, который воспринял концепцию, принадлежащую науке чистой математики. В тот момент ему было невозможно предвидеть сложность и тонкость этих абстрактных математических идей, которые ждали своего открытия. Он также не мог догадаться, что эти понятия будут вызывать широкое восхищение в каждом последующем поколении. Существует ошибочная литературная традиция, которая представляет любовь к математике как мономанию, ограниченную несколькими чудаками в каждом поколении. Но как бы то ни было, невозможно было предвидеть удовольствие, извлекаемое из типа абстрактного мышления, у которого не было аналога в тогдашнем обществе. В-третьих, колоссальное будущее влияние математического знания на жизнь людей, на их повседневные занятия, на их привычные мысли, на организацию общества должно было быть еще более полностью скрыто от предвидения тех ранних мыслителей. Даже сейчас существует очень шаткое понимание истинного положения математики как элемента в истории мысли. Я не зайду так далеко, чтобы сказать, что построить историю мысли без глубокого изучения математических идей последовательных эпох — это все равно что исключить Гамлета из пьесы, названной в его честь. Это было бы слишком громким заявлением. Но это, безусловно, аналогично вырезанию роли Офелии. Это сравнение удивительно точно. Ибо Офелия совершенно необходима для пьесы, она очень очаровательна — и немного безумна. Давайте признаем, что занятие математикой — это божественное безумие человеческого духа, убежище от подстегивающей неотложности случайных событий.

Когда мы думаем о математике, мы имеем в виду науку, посвященную исследованию числа, количества, геометрии, а в современную эпоху также включающую исследование еще более абстрактных понятий порядка и аналогичных типов чисто логических отношений. Суть математики в том, что в ней мы всегда избавились от конкретного примера и даже от любых конкретных видов сущностей. Так что, например, никакие математические истины не применимы только к рыбам, или только к камням, или только к цветам. Пока вы имеете дело с чистой математикой, вы находитесь в царстве полной и абсолютной абстракции. Все, что вы утверждаете, — это то, что разум настаивает на признании того, что если какие-либо сущности вообще имеют какие-либо отношения, удовлетворяющие таким-то и таким-то чисто абстрактным условиям, то они должны иметь другие отношения, которые удовлетворяют другим чисто абстрактным условиям.

Математика — это мышление, движущееся в сфере полной абстракции от любого конкретного примера того, о чем оно говорит. Этот взгляд на математику настолько далек от очевидности, что мы легко можем убедиться, что он даже сейчас не является общепринятым. Например, принято считать, что достоверность математики является причиной достоверности нашего геометрического знания о пространстве физической вселенной. Это заблуждение, которое портило многое в философии прошлого и некоторую часть философии настоящего. Этот вопрос о геометрии является критическим тестом некоторой срочности. Существуют определенные альтернативные наборы чисто абстрактных условий, возможных для отношений групп неуказанных сущностей, которые я назову геометрическими условиями. Я даю им это имя из-за их общей аналогии с теми условиями, которые, как мы полагаем, соблюдаются в отношении конкретных геометрических отношений вещей, наблюдаемых нами в нашем непосредственном восприятии природы. Что касается наших наблюдений, мы недостаточно точны, чтобы быть уверенными в точных условиях, регулирующих вещи, с которыми мы сталкиваемся в природе. Но мы можем, слегка растянув гипотезу, отождествить эти наблюдаемые условия с одним из наборов чисто абстрактных геометрических условий. Делая это, мы производим конкретное определение группы неуказанных сущностей, которые являются релятами в абстрактной науке. В чистой математике геометрических отношений мы говорим, что если любая группа сущностей обладает какими-либо отношениями между своими членами, удовлетворяющими этому набору абстрактных геометрических условий, то такие-то дополнительные абстрактные условия также должны соблюдаться для таких отношений. Но когда мы переходим к физическому пространству, мы говорим, что некоторая определенно наблюдаемая группа физических сущностей обладает некоторыми определенно наблюдаемыми отношениями между своими членами, которые действительно удовлетворяют этому вышеупомянутому набору абстрактных геометрических условий. Отсюда мы заключаем, что дополнительные отношения, которые, как мы заключили, соблюдаются в любом таком случае, должны, следовательно, соблюдаться и в этом конкретном случае.

Достоверность математики зависит от ее полной абстрактной общности. Но мы не можем иметь априорной уверенности в том, что мы правы, полагая, что наблюдаемые сущности в конкретной вселенной образуют частный случай того, что подпадает под наше общее рассуждение. Возьмем другой пример из арифметики. Общая абстрактная истина чистой математики заключается в том, что любая группа из сорока сущностей может быть подразделена на две группы по двадцать сущностей. Поэтому мы вправе заключить, что конкретная группа яблок, которая, как мы полагаем, содержит сорок членов, может быть подразделена на две группы яблок, каждая из которых содержит двадцать членов. Но всегда остается возможность того, что мы неправильно подсчитали большую группу; так что, когда мы на практике перейдем к ее подразделению, мы обнаружим, что в одной из двух куч не хватает яблока или, наоборот, одно лишнее.

Соответственно, при критике аргумента, основанного на применении математики к конкретным фактам, в нашем сознании всегда должны быть четко разделены три процесса. Мы должны сначала просканировать чисто математическое рассуждение, чтобы убедиться, что в нем нет простых ошибок — никаких случайных нелогичностей из-за умственного сбоя. Любой математик знает из горького опыта, что при первой разработке цепочки рассуждений очень легко совершить небольшую ошибку, которая, тем не менее, меняет все дело. Но когда математический фрагмент был пересмотрен и некоторое время находился на виду у экспертного сообщества, вероятность случайной ошибки почти ничтожна. Следующий процесс — полностью удостовериться во всех абстрактных условиях, которые, как предполагается, должны соблюдаться. Это определение абстрактных предпосылок, из которых исходит математическое рассуждение. Это вопрос значительной сложности. В прошлом допускались весьма примечательные упущения, которые принимались поколениями величайших математиков. Главная опасность — это упущение, а именно молчаливое введение некоторого условия, которое нам естественно предполагать, но которое на самом деле не всегда должно соблюдаться. В этой связи существует другое противоположное упущение, которое не ведет к ошибке, а лишь к отсутствию упрощения. Очень легко подумать, что требуется больше постулируемых условий, чем это есть на самом деле. Другими словами, мы можем подумать, что необходим некоторый абстрактный постулат, который на самом деле может быть доказан из других постулатов, которые у нас уже есть. Единственные последствия этого избытка абстрактных постулатов — уменьшение нашего эстетического удовольствия от математического рассуждения и создание нам больших трудностей, когда мы переходим к третьему процессу критики.

Этот третий процесс критики — проверка того, что наши абстрактные постулаты соблюдаются для рассматриваемого конкретного случая. Именно в отношении этого процесса проверки для конкретного случая и возникают все трудности. В некоторых простых случаях, таких как подсчет сорока яблок, мы можем с небольшой осторожностью прийти к практической уверенности. Но в целом, в более сложных случаях, полная уверенность недостижима. Тома, библиотеки томов были написаны на эту тему. Это поле битвы конкурирующих философов. Здесь задействованы два различных вопроса. Есть конкретные определенные наблюдаемые вещи, и мы должны убедиться, что отношения между этими вещами действительно подчиняются определенным четким точным абстрактным условиям. Здесь есть огромное пространство для ошибки. Точные методы наблюдения в науке — это все ухищрения для ограничения этих ошибочных выводов относительно прямых фактов. Но возникает другой вопрос. Вещи, непосредственно наблюдаемые, почти всегда являются лишь образцами. Мы хотим сделать вывод, что абстрактные условия, которые соблюдаются для образцов, также соблюдаются для всех других сущностей, которые по той или иной причине кажутся нам того же рода. Этот процесс рассуждения от образца к целому виду есть индукция. Теория индукции — отчаяние философии, и все же вся наша деятельность основана на ней. Как бы то ни было, при критике математического вывода относительно конкретного факта реальные трудности состоят в выяснении вовлеченных абстрактных допущений и в оценке доказательств их применимости к конкретному рассматриваемому случаю.

Поэтому часто случается, что при критике ученой книги по прикладной математике или мемуара вся проблема заключается в первой главе или даже на первой странице. Ибо именно там, в самом начале, автор, вероятно, допустит ошибку в своих допущениях. Далее, проблема не в том, что автор говорит, а в том, чего он не говорит. Также проблема не в том, что он знает, что предположил, а в том, что он предположил бессознательно. Мы не сомневаемся в честности автора. Мы критикуем его проницательность. Каждое поколение критикует бессознательные допущения, сделанные его родителями. Оно может согласиться с ними, но оно выводит их на свет.

История развития языка иллюстрирует этот момент. Это история прогрессивного анализа идей. Латынь и греческий были флективными языками. Это означает, что они выражают неанализируемый комплекс идей простым изменением слова; тогда как в английском, например, мы используем предлоги и вспомогательные глаголы, чтобы вытащить на свет весь пучок вовлеченных идей. Для определенных форм литературного искусства — хотя и не всегда — компактное поглощение вспомогательных идей в основное слово может быть преимуществом. Но в таком языке, как английский, есть огромное преимущество в эксплицитности. Эта повышенная эксплицитность — более полное проявление различных абстракций, вовлеченных в комплексную идею, которая является смыслом предложения.

По сравнению с языком мы теперь можем видеть, какова функция в мышлении, выполняемая чистой математикой. Это решительная попытка пройти весь путь в направлении полного анализа, чтобы отделить элементы простого факта от чисто абстрактных условий, которые они иллюстрируют.

Привычка к такому анализу проясняет каждый акт функционирования человеческого разума. Она сначала (изолируя его) подчеркивает прямое эстетическое восприятие содержания опыта. Это прямое восприятие означает постижение того, чем является этот опыт сам по себе в своей собственной конкретной сущности, включая его непосредственные конкретные ценности. Это вопрос прямого опыта, зависящий от чувствительной тонкости. Затем следует абстракция вовлеченных конкретных сущностей, рассматриваемых самих по себе и отдельно от того конкретного случая опыта, в котором мы их тогда постигаем. Наконец, существует дальнейшее постижение абсолютно общих условий, удовлетворяемых конкретными отношениями этих сущностей, как в этом опыте. Эти условия получают свою общность из того факта, что они выразимы без ссылки на эти конкретные отношения или на те конкретные реляты, которые встречаются в этом конкретном случае опыта. Это условия, которые могли бы соблюдаться для неопределенного множества других случаев, вовлекающих другие сущности и другие отношения между ними. Таким образом, эти условия совершенно общие, потому что они не относятся ни к какому конкретному случаю, ни к каким конкретным сущностям (таким как зеленый, или синий, или деревья), которые входят в разнообразие случаев, и ни к каким конкретным отношениям между такими сущностями.

Существует, однако, ограничение, которое должно быть сделано для общности математики; это квалификация, которая в равной степени применяется ко всем общим утверждениям. Никакое утверждение, кроме одного, не может быть сделано относительно любого отдаленного случая, который не вступает ни в какие отношения с непосредственным случаем, чтобы сформировать конститутивный элемент сущности этого непосредственного случая. Под «непосредственным случаем» я имею в виду тот случай, который включает в себя в качестве ингредиента индивидуальный акт суждения, о котором идет речь. Единственное исключенное утверждение таково: — Если что-то вне отношений, то полное невежество относительно него. Здесь под «невежеством» я имею в виду невежество; соответственно, нельзя дать никакого совета относительно того, как ожидать его или обращаться с ним на «практике» или каким-либо иным образом. Либо мы знаем что-то об отдаленном случае посредством познания, которое само по себе является элементом непосредственного случая, либо мы не знаем ничего. Соответственно, полная вселенная, раскрытая для каждого разнообразия опыта, — это вселенная, в которой каждая деталь входит в свое надлежащее отношение с непосредственным случаем. Общность математики — это самая полная общность, совместимая с общностью случаев, которая составляет нашу метафизическую ситуацию.

Далее следует заметить, что конкретные сущности требуют этих общих условий для их ингрессии в любые случаи; но те же самые общие условия могут требоваться многими типами конкретных сущностей. Этот факт, что общие условия превосходят любой один набор конкретных сущностей, является основанием для вхождения в математику и в математическую логику понятия «переменной». Именно благодаря использованию этого понятия общие условия исследуются без какой-либо спецификации конкретных сущностей. Эта нерелевантность конкретных сущностей не была общепринятой: например, «форменность» форм, например, круглость, сферичность и кубичность, как в актуальном опыте, не входят в геометрическое рассуждение.

Упражнение логического разума всегда связано с этими абсолютно общими условиями. В самом широком смысле открытие математики — это открытие того, что совокупность этих общих абстрактных условий, которые одновременно применимы к отношениям между сущностями любого одного конкретного случая, сами по себе взаимосвязаны по типу паттерна с ключом к нему. Этот паттерн отношений между общими абстрактными условиями навязывается как внешней реальности, так и нашим абстрактным представлениям о ней общей необходимостью того, чтобы каждая вещь была просто своим собственным индивидуальным «я», со своим собственным индивидуальным способом отличия от всего остального. Это не что иное, как необходимость абстрактной логики, которая является предпосылкой, вовлеченной в сам факт взаимосвязанного существования, как это раскрывается в каждом непосредственном случае опыта.

Ключ к паттерну означает этот факт: — что из избранного набора тех общих условий, проиллюстрированных в одном и том же случае, паттерн, включающий бесконечное разнообразие других таких условий, также проиллюстрированных в том же случае, может быть развит чистым упражнением абстрактной логики. Любой такой избранный набор называется набором постулатов или предпосылок, из которых исходит рассуждение. Рассуждение — это не что иное, как демонстрация всего паттерна общих условий, вовлеченных в паттерн, производный от выбранных постулатов.

Гармония логического разума, которая прозревает полный паттерн как вовлеченный в постулаты, является самым общим эстетическим свойством, возникающим из самого факта одновременного существования в единстве одного случая. Везде, где есть единство случая, тем самым устанавливается эстетическое отношение между общими условиями, вовлеченными в этот случай. Это эстетическое отношение — то, что прозревается в упражнении рациональности. Все, что подпадает под это отношение, тем самым иллюстрируется в этом случае; все, что выпадает из этого отношения, тем самым исключается из иллюстрации в этом случае. Полный паттерн общих условий, таким образом проиллюстрированный, определяется любым одним из многих избранных наборов этих условий. Эти ключевые наборы — это наборы эквивалентных постулатов. Эта разумная гармония бытия, которая требуется для единства сложного случая, вместе с полнотой реализации (в этом случае) всего, что вовлечено в его логическую гармонию, является первичной статьей метафизической доктрины. Это означает, что для вещей быть вместе подразумевает, что они разумно вместе. Это означает, что мысль может проникнуть в каждый случай факта, так что, постигая его ключевые условия, весь комплекс его паттерна условий лежит открытым перед ней. Это сводится к следующему: — при условии, что мы знаем что-то совершенно общее об элементах в любом случае, мы можем тогда знать неопределенное число других столь же общих концептов, которые также должны быть проиллюстрированы в том же самом случае. Логическая гармония, вовлеченная в единство случая, является одновременно исключающей и включающей. Случай должен исключать негармоничное, и он должен включать гармоничное.

Пифагор был первым человеком, который имел хоть какое-то представление о полном размахе этого общего принципа. Он жил в шестом веке до нашей эры. Наши знания о нем фрагментарны. Но мы знаем некоторые моменты, которые устанавливают его величие в истории мысли. Он настаивал на важности предельной общности в рассуждениях и прозрел важность числа как помощи в построении любого представления об условиях, вовлеченных в порядок природы. Мы также знаем, что он изучал геометрию и открыл общее доказательство замечательной теоремы о прямоугольных треугольниках. Формирование Пифагорейского братства и таинственные слухи о его обрядах и влиянии дают некоторое свидетельство того, что Пифагор прозревал, пусть и смутно, возможную важность математики в формировании науки. Со стороны философии он начал дискуссию, которая волнует мыслителей с тех пор. Он спросил: «Каков статус математических сущностей, таких как числа, например, в царстве вещей?» Число «два», например, в некотором смысле свободно от потока времени и необходимости положения в пространстве. И все же оно вовлечено в реальный мир. Те же соображения применимы к геометрическим понятиям — к круглой форме, например. Говорят, что Пифагор учил, что математические сущности, такие как числа и формы, были конечным материалом, из которого сконструированы реальные сущности нашего перцептивного опыта. Будучи так смело заявленной, идея кажется грубой и, действительно, глупой. Но, несомненно, он натолкнулся на философское понятие значительной важности; понятие, которое имеет долгую историю, которое волновало умы людей и даже вошло в христианскую теологию. Около тысячи лет отделяют Афанасьевский символ веры от Пифагора, и около двух тысяч четырехсот лет отделяют Пифагора от Гегеля. И все же, несмотря на все эти расстояния во времени, важность определенного числа в конституции Божественной Природы и концепция реального мира как демонстрирующего эволюцию идеи могут быть прослежены до цепочки мыслей, запущенной Пифагором.

Важность индивидуального мыслителя чем-то обязана случаю. Ибо она зависит от судьбы его идей в умах его преемников. В этом отношении Пифагору повезло. Его философские спекуляции доходят до нас через ум Платона. Платоновский мир идей — это очищенная, пересмотренная форма пифагорейской доктрины о том, что число лежит в основе реального мира. Благодаря греческому способу представления чисел паттернами точек, понятия числа и геометрической конфигурации менее разделены, чем у нас. Также Пифагор, без сомнения, включал «форменность» формы, которая является нечистой математической сущностью. Так сегодня, когда Эйнштейн и его последователи провозглашают, что физические факты, такие как гравитация, должны толковаться как проявления локальных особенностей пространственно-временных свойств, они следуют чистой пифагорейской традиции. В некотором смысле Платон и Пифагор стоят ближе к современной физической науке, чем Аристотель. Двое первых были математиками, тогда как Аристотель был сыном врача, хотя, конечно, он не был тем самым невежественным в математике. Практический совет, который можно извлечь из Пифагора, — измерять и, таким образом, выражать качество в терминах численно определенного количества. Но биологические науки тогда и до нашего времени были в подавляющем большинстве классификационными. Соответственно, Аристотель своей Логикой переносит акцент на классификацию. Популярность аристотелевской Логики задерживала прогресс физической науки на протяжении всего Средневековья. Если бы только схоласты измеряли вместо того, чтобы классифицировать, как многому они могли бы научиться!

Классификация — это промежуточная станция между непосредственной конкретностью индивидуальной вещи и полной абстракцией математических понятий. Виды учитывают специфический характер, а роды — родовой характер. Но в процедуре соотнесения математических понятий с фактами природы, путем счета, измерения, геометрических отношений и типов порядка, рациональное созерцание поднимается от неполных абстракций, вовлеченных в определенные виды и роды, к полным абстракциям математики. Классификация необходима. Но если вы не можете прогрессировать от классификации к математике, ваше рассуждение не заведет вас очень далеко.

Между эпохой, которая простирается от Пифагора до Платона, и эпохой, включенной в семнадцатый век современного мира, прошло почти две тысячи лет. За этот долгий интервал математика сделала огромные шаги. Геометрия получила изучение конических сечений и тригонометрию; метод исчерпывания почти предвосхитил интегральное исчисление; и, прежде всего, арабская арифметическая нотация и алгебра были привнесены азиатской мыслью. Но прогресс шел по техническим линиям. Математика как формирующий элемент в развитии философии никогда в течение этого долгого периода не оправилась от своего низложения руками Аристотеля. Некоторые из старых идей, производных от пифагорейско-платоновской эпохи, сохранялись и могут быть прослежены среди платоновских влияний, которые сформировали первый период эволюции христианской теологии. Но философия не получила свежего вдохновения от устойчивого прогресса математической науки. В семнадцатом веке влияние Аристотеля было на самом низком уровне, и математика восстановила важность своего раннего периода. Это был век великих физиков и великих философов; и физики, и философы были в равной степени математиками. Следует сделать исключение для Джона Локка; хотя он находился под сильным влиянием ньютоновского кружка Королевского общества. В век Галилея, Декарта, Спинозы, Ньютона и Лейбница математика была влиянием первой величины в формировании философских идей. Но математика, которая теперь вышла на первый план, была совсем другой наукой, чем математика ранней эпохи. Она приобрела общность и начала свою почти невероятную современную карьеру нагромождения тонкости обобщения на тонкость обобщения; и нахождения с каждым ростом сложности некоторого нового применения либо к физической науке, либо к философской мысли. Арабская нотация оснастила науку почти идеальной технической эффективностью в манипулировании числами. Это облегчение от борьбы с арифметическими деталями (как это видно, например, в египетской арифметике 1600 г. до н.э.) дало место для развития, которое уже было слабо предвосхищено в поздней греческой математике. Алгебра теперь вышла на сцену, а алгебра — это обобщение арифметики. Точно так же, как понятие числа абстрагировалось от ссылки на любой один конкретный набор сущностей, так и в алгебре делается абстракция от понятия любых конкретных чисел. Точно так же, как число «5» беспристрастно относится к любой группе из пяти сущностей, так и в алгебре буквы используются для беспристрастного обращения к любому числу, с тем условием, что каждая буква должна относиться к одному и тому же числу на протяжении всего контекста ее использования.

Это использование впервые было применено в уравнениях, которые являются методами постановки сложных арифметических вопросов. В этой связи буквы, представляющие числа, назывались «неизвестными». Но уравнения вскоре подсказали новую идею, а именно идею функции одного или нескольких общих символов, причем эти символы были буквами, представляющими любые числа. В этом использовании алгебраические буквы называются «аргументами» функции, или иногда их называют «переменными». Тогда, например, если угол представлен алгебраической буквой, как стоящий за его числовую меру в терминах данной единицы, тригонометрия поглощается этой новой алгеброй. Таким образом, алгебра развивается в общую науку анализа, в которой мы рассматриваем свойства различных функций неопределенных аргументов. Наконец, конкретные функции, такие как тригонометрические функции, логарифмические функции и алгебраические функции, обобщаются в идею «любой функции». Слишком большое обобщение ведет к простому бесплодию. Именно большое обобщение, ограниченное счастливой конкретностью, является плодотворной концепцией. Например, идея любой непрерывной функции, посредством которой вводится ограничение непрерывности, — это плодотворная идея, которая привела к большинству важных приложений. Этот подъем алгебраического анализа был одновременен с открытием Декартом аналитической геометрии, а затем с изобретением исчисления бесконечно малых Ньютоном и Лейбницем. Поистине, Пифагор, если бы он мог предвидеть исход цепочки мыслей, которую он запустил, почувствовал бы себя полностью оправданным в своем братстве с его возбуждением таинственных обрядов.

Момент, который я теперь хочу подчеркнуть, заключается в том, что это доминирование идеи функциональности в абстрактной сфере математики нашло свое отражение в порядке природы под видом математически выраженных законов природы. Помимо этого прогресса математики, развитие науки семнадцатого века было бы невозможно. Математика снабдила фон воображаемого мышления, с которым люди науки подходили к наблюдению природы. Галилей создавал формулы, Декарт создавал формулы, Гюйгенс создавал формулы, Ньютон создавал формулы.

В качестве частного примера влияния абстрактного развития математики на науку того времени рассмотрим понятие периодичности. Общие повторения вещей очень очевидны в нашем обычном опыте. Дни повторяются, лунные фазы повторяются, времена года повторяются, вращающиеся тела возвращаются в свои старые положения, удары сердца повторяются, дыхание повторяется. Со всех сторон мы встречаемся с повторением. Помимо повторения знание было бы невозможно; ибо ничто не могло бы быть отнесено к нашему прошлому опыту. Также, помимо некоторой регулярности повторения, измерение было бы невозможно. В нашем опыте, по мере того как мы приобретаем идею точности, повторение является фундаментальным.

В шестнадцатом и семнадцатом веках теория периодичности заняла фундаментальное место в науке. Кеплер прозрел закон, связывающий большие оси планетных орбит с периодами, в которые планеты соответственно описывали свои орбиты: Галилей наблюдал периодические колебания маятников: Ньютон объяснил звук как результат возмущения воздуха прохождением через него периодических волн сгущения и разрежения: Гюйгенс объяснил свет как результат поперечных волн вибрации тонкого эфира: Мерсенн связал период вибрации скрипичной струны с ее плотностью, натяжением и длиной. Рождение современной физики зависело от применения абстрактной идеи периодичности к разнообразию конкретных случаев. Но это было бы невозможно, если бы математики уже не разработали в абстрактном виде различные абстрактные идеи, которые группируются вокруг понятий периодичности. Наука тригонометрии возникла из науки об отношениях углов прямоугольного треугольника к отношениям между сторонами и гипотенузой треугольника. Затем, под влиянием недавно открытой математической науки анализа функций, она расширилась до изучения простых абстрактных периодических функций, которые иллюстрируют эти отношения. Таким образом, тригонометрия стала полностью абстрактной; и, став абстрактной, она стала полезной. Она осветила лежащую в основе аналогию между наборами совершенно разнообразных физических явлений; и в то же время она снабдила оружием, с помощью которого любой такой набор мог иметь свои различные особенности проанализированными и соотнесенными друг с другом. [2]

Ничто не является более впечатляющим, чем тот факт, что, по мере того как математика все больше удалялась в верхние регионы все больших крайностей абстрактного мышления, она возвращалась обратно на землю с соответствующим ростом важности для анализа конкретного факта. История науки семнадцатого века читается так, как если бы это был какой-то яркий сон Платона или Пифагора. В этой характеристике семнадцатый век был лишь предтечей своих преемников.

2. Для более детального рассмотрения природы и функции чистой математики см. мое «Введение в математику», Home University Library, Williams and Norgate, Лондон.

Парадокс теперь полностью установлен: предельные абстракции — это истинное оружие, с помощью которого можно контролировать наше мышление о конкретном факте. В результате известности математиков в семнадцатом веке восемнадцатый век был математически мыслящим, особенно там, где преобладало французское влияние. Следует сделать исключение для английского эмпиризма, производного от Локка. Вне Франции прямое влияние Ньютона на философию лучше всего видно у Канта, а не у Юма.

В девятнадцатом веке общее влияние математики ослабло. Романтическое движение в литературе и идеалистическое движение в философии не были продуктами математических умов. Также, даже в науке, рост геологии, зоологии и биологических наук в целом был в каждом случае полностью оторван от какой-либо ссылки на математику. Главным научным возбуждением века была дарвиновская теория эволюции. Соответственно, математики были на заднем плане, насколько это касалось общего мышления той эпохи. Но это не означает, что математикой пренебрегали или даже что она была невлиятельной. В течение девятнадцатого века чистая математика сделала почти столько же прогресса, сколько за все предшествующие века от Пифагора и далее. Конечно, прогресс был легче, потому что техника была усовершенствована. Но с учетом этого изменение в математике между 1800 и 1900 годами весьма примечательно. Если мы добавим предыдущие сто лет и возьмем два века, предшествующие настоящему времени, возникает искушение датировать основание математики где-то в последней четверти семнадцатого века. Период открытия элементов простирается от Пифагора до Декарта, Ньютона и Лейбница, а развитая наука была создана в течение последних двухсот пятидесяти лет. Это не хвастовство по поводу превосходного гения современного мира; ибо труднее открыть элементы, чем развить науку.

На протяжении девятнадцатого века влияние науки было ее влиянием на динамику и физику, а оттуда производно на инженерию и химию. Трудно переоценить ее косвенное влияние на человеческую жизнь через посредство этих наук. Но не было прямого влияния математики на общее мышление эпохи.

Обзревая этот быстрый очерк влияния математики на протяжении европейской истории, мы видим, что у нее было два великих периода прямого влияния на общее мышление, причем оба периода длились около двухсот лет. Первый период — это период, простирающийся от Пифагора до Платона, когда возможность науки и ее общий характер впервые забрезжили перед греческими мыслителями. Второй период включал семнадцатый и восемнадцатый века нашей современной эпохи. Оба периода имели некоторые общие характеристики. В ранний, как и в поздний период, общие категории мышления во многих сферах человеческого интереса находились в состоянии дезинтеграции. В век Пифагора бессознательное язычество с его традиционным облачением красивого ритуала и магических обрядов переходило в новую фазу под двумя влияниями. Были волны религиозного энтузиазма, ищущие прямого просвещения в тайных глубинах бытия; и на противоположном полюсе было пробуждение критического аналитического мышления, зондирующего с холодной беспристрастностью конечные смыслы. В обоих влияниях, столь разнообразных по своему исходу, был один общий элемент — пробужденное любопытство и движение к реконструкции традиционных путей. Языческие мистерии можно сравнить с пуританской реакцией и католической реакцией; критический научный интерес был одинаков в обеих эпохах, хотя и с незначительными различиями существенной важности.

В каждую эпоху ранние стадии были помещены в периоды растущего процветания и новых возможностей. В этом отношении они отличались от периода постепенного упадка во втором и третьем веках, когда христианство продвигалось к завоеванию римского мира. Только в период, удачный как своими возможностями для высвобождения от непосредственного давления обстоятельств, так и своим жадным любопытством, Дух Эпохи может предпринять любой прямой пересмотр тех конечных абстракций, которые лежат скрытыми в более конкретных концептах, с которых берет начало серьезная мысль эпохи. В редкие периоды, когда эта задача может быть предпринята, математика становится релевантной философии. Ибо математика — это наука о самых полных абстракциях, которых может достичь человеческий разум.

Параллель между двумя эпохами не должна быть слишком сильно подчеркнута. Современный мир больше и сложнее, чем древняя цивилизация вокруг берегов Средиземного моря или даже чем та Европа, которая отправила Колумба и отцов-пилигримов через океан. Мы не можем теперь объяснить наш век какой-то простой формулой, которая становится доминирующей, а затем будет отложена на тысячу лет. Таким образом, временное погружение математической ментальности со времен Руссо и далее, по-видимому, уже подходит к концу. Мы вступаем в эпоху реконструкции, в религии, в науке и в политической мысли. Такие эпохи, если они хотят избежать простого невежественного колебания между крайностями, должны искать истину в ее конечных глубинах. Не может быть видения этой глубины истины помимо философии, которая в полной мере учитывает те конечные абстракции, взаимосвязи которых является делом математики исследовать.

Чтобы объяснить точно, как математика приобретает общую важность в настоящее время, давайте начнем с конкретной научной озадаченности и рассмотрим понятия, к которым мы естественно приходим при некоторой попытке распутать ее трудности. В настоящее время физика обеспокоена квантовой теорией. Мне не нужно сейчас объяснять [3] что это за теория, тем, кто еще не знаком с ней. Но суть в том, что одна из самых многообещающих линий объяснения — предположить, что электрон не непрерывно проходит свой путь в пространстве. Альтернативное понятие относительно его способа существования заключается в том, что он появляется в серии дискретных положений в пространстве, которые он занимает в течение последовательных длительностей времени. Это как если бы автомобиль, движущийся со средней скоростью тридцать миль в час вдоль дороги, не проходил дорогу непрерывно; но появлялся последовательно у последовательных вех, оставаясь по две минуты у каждой вехи.

3. См. Главу VIII.

Во-первых, требуется чисто техническое использование математики, чтобы определить, действительно ли эта концепция объясняет многие озадачивающие характеристики квантовой теории. Если понятие выдерживает этот тест, несомненно, физика примет его. Пока вопрос чисто для математики и физической науки, чтобы решить между собой, на основе математических расчетов и физических наблюдений.

Но теперь проблема передается философам. Это прерывистое существование в пространстве, таким образом приписанное электронам, очень непохоже на непрерывное существование материальных сущностей, которые мы привычно принимаем как очевидные. Электрон, кажется, заимствует характер, который некоторые люди приписывали Махатмам Тибета. Эти электроны, вместе с коррелятивными протонами, теперь концептуализируются как фундаментальные сущности, из которых состоят материальные тела обычного опыта. Соответственно, если это объяснение допускается, мы должны пересмотреть все наши понятия о конечном характере материального существования. Ибо когда мы проникаем к этим конечным сущностям, эта поразительная прерывистость пространственного существования раскрывает себя.

Нет никакой трудности в объяснении парадокса, если мы согласимся применить к кажущемуся устойчивому недифференцированному выносливости материи те же принципы, что и те, которые теперь приняты для звука и света. Устойчиво звучащая нота объясняется как результат вибраций в воздухе: устойчивый цвет объясняется как результат вибраций в эфире. Если мы объясним устойчивую выносливость материи по тому же принципу, мы будем концептуализировать каждый примордиальный элемент как вибрационный прилив и отлив лежащей в основе энергии, или активности. Предположим, мы придерживаемся физической идеи энергии: тогда каждый примордиальный элемент будет организованной системой вибрационного потока энергии. Соответственно, будет определенный период, связанный с каждым элементом; и внутри этого периода потоковая система будет колебаться от одного стационарного максимума к другому стационарному максимуму, — или, беря метафору из океанских приливов, система будет колебаться от одного прилива к другому приливу. Эта система, формирующая примордиальный элемент, есть ничто в любой момент. Ей требуется весь ее период, в который она проявляет себя. Аналогичным образом, нота музыки есть ничто в момент, но ей также требуется весь ее период, в который она проявляет себя.

Соответственно, спрашивая, где находится примордиальный элемент, мы должны остановиться на его среднем положении в центре каждого периода. Если мы разделим время на меньшие элементы, вибрационная система как одна электронная сущность не имеет существования. Путь в пространстве такой вибрационной сущности — где сущность конституируется вибрациями — должен быть представлен серией отделенных положений в пространстве, аналогично автомобилю, который обнаруживается у последовательных вех и нигде между ними.

Мы сначала должны спросить, есть ли какие-либо доказательства, чтобы связать квантовую теорию с вибрацией. Этот вопрос немедленно получает ответ в утвердительной форме. Вся теория центрируется вокруг лучистой энергии от атома и тесно связана с периодами лучистых волновых систем. Кажется, поэтому, что гипотеза существенно вибрационного существования является самым многообещающим способом объяснения парадокса прерывистой орбиты.

Во-вторых, новая проблема теперь ставится перед философами и физиками, если мы принимаем гипотезу о том, что конечные элементы материи являются по своей сущности вибрационными. Под этим я имею в виду, что помимо того, чтобы быть периодической системой, такая сущность не имела бы существования. С этой гипотезой мы должны спросить, каковы ингредиенты, которые формируют вибрационный организм. Мы уже избавились от материи с ее видимостью недифференцированной выносливости. Помимо некоторого метафизического принуждения, нет никакой причины предоставлять другой более тонкий материал, чтобы занять место материи, которая только что была объяснена прочь. Поле теперь открыто для введения некоторой новой доктрины организма, которая может занять место материализма, которым, начиная с семнадцатого века, наука оседлала философию. Следует помнить, что энергия физиков — это очевидно абстракция. Конкретный факт, который является организмом, должен быть полным выражением характера реального события. Такое вытеснение научного материализма, если оно когда-либо произойдет, не может не иметь важных последствий в каждой области мысли.

Наконец, наше последнее размышление должно быть тем, что мы в конце концов вернулись к версии доктрины старого Пифагора, от которого математика и математическая физика взяли свое начало. Он открыл важность дела с абстракциями; и в частности направил внимание на число как характеризующее периодичности нот музыки. Важность абстрактной идеи периодичности была таким образом присутствующей в самом начале как математики, так и европейской философии.

В семнадцатом веке рождение современной науки потребовало новой математики, более полно оснащенной для цели анализа характеристик вибрационного существования. И теперь в двадцатом веке мы находим физиков в значительной степени занятыми анализом периодичностей атомов. Поистине, Пифагор, основывая европейскую философию и европейскую математику, одарил их самыми удачливыми из удачливых догадок — или, была ли это вспышка божественного гения, проникающая в самую внутреннюю природу вещей?

ГЛАВА III ВЕК ГЕНИЯ

Предыдущие главы были посвящены предшествующим условиям, которые подготовили почву для научного взрыва семнадцатого века. Они проследили различные элементы мысли и инстинктивной веры, от их первого расцвета в классической цивилизации древнего мира, через трансформации, которые они претерпели в Средние века, вплоть до исторического бунта шестнадцатого века. Три главных фактора привлекли внимание — подъем математики, инстинктивная вера в детальный порядок природы и необузданный рационализм мысли позднего Средневековья. Под этим рационализмом я имею в виду веру в то, что путь к истине лежал преимущественно через метафизический анализ природы вещей, который тем самым определял бы, как вещи действуют и функционируют. Исторический бунт был определенным отказом от этого метода в пользу изучения эмпирических фактов предшественников и последствий. В религии это означало апелляцию к истокам христианства; а в науке это означало апелляцию к эксперименту и индуктивному методу рассуждения.

Краткое и достаточно точное описание интеллектуальной жизни европейских рас в течение последующих двух с четвертью веков вплоть до наших времен заключается в том, что они жили на накопленном капитале идей, предоставленном им гением семнадцатого века. Люди этой эпохи унаследовали брожение идей, сопутствующее историческому бунту шестнадцатого века, и они завещали сформированные системы мысли, затрагивающие каждый аспект человеческой жизни. Это один век, который последовательно и на всем диапазоне человеческой деятельности предоставлял интеллектуальный гений, адекватный величию своих случаев. Переполненная сцена этого столетия обозначена совпадениями, которые отмечают его литературные анналы. На его заре «О преуспеянии знания» Бэкона и «Дон Кихот» Сервантеса были опубликованы в одном и том же году (1605), как если бы эпоха хотела представить себя взглядом вперед и назад. Первое кварто-издание «Гамлета» появилось в предыдущем году, а слегка отличающееся издание — в том же году. Наконец, Шекспир и Сервантес умерли в один и тот же день, 23 апреля 1616 года. Весной этого же года Харви, как полагают, впервые изложил свою теорию кровообращения в курсе лекций перед Коллегией врачей в Лондоне. Ньютон родился в год смерти Галилея (1642), ровно через сто лет после публикации «De Revolutionibus» Коперника. Годом ранее Декарт опубликовал свои «Meditationes», а двумя годами позже — свои «Principia Philosophiae». У века просто не было времени, чтобы красиво распределить свои примечательные события, касающиеся людей гения.

Я не могу сейчас пуститься в хронику различных этапов интеллектуального прогресса, охваченных этой эпохой. Это слишком обширная тема для одной лекции, и она заслонила бы идеи, которые я намерен развить. Достаточно будет простого беглого перечисления некоторых имен — имен людей, опубликовавших в этот период важные работы: Фрэнсис Бэкон, Гарвей, Кеплер, Галилей, Декарт, Паскаль, Гюйгенс, Бойль, Ньютон, Локк, Спиноза, Лейбниц. Я ограничил список священным числом двенадцать, числом, слишком малым, чтобы быть по-настоящему репрезентативным. Например, здесь только один итальянец, тогда как Италия могла бы заполнить весь список своими собственными представителями. Далее, Гарвей — единственный биолог, к тому же здесь слишком много англичан. Этот последний недостаток отчасти объясняется тем, что лектор — англичанин и читает лекцию аудитории, которая, наравне с ним, владеет этим английским веком. Будь он голландцем, было бы слишком много голландцев; будь он итальянцем — слишком много итальянцев; а будь он французом — слишком много французов. Несчастная Тридцатилетняя война опустошала Германию, но любая другая страна оглядывается на этот век как на эпоху, ставшую свидетелем некоторого расцвета своего гения. Безусловно, это был великий период английской мысли, как позже внушал Франции Вольтер.

Пропуск физиологов, за исключением Гарвея, также требует объяснения. Конечно, в этом веке были значительные достижения в биологии, главным образом связанные с Италией и Падуанским университетом. Но моя цель — проследить философский взгляд, вытекающий из науки и ею же предполагаемый, а также оценить некоторые его последствия для общего климата каждой эпохи. Научная философия этого века была подчинена физике; настолько, что стала наиболее очевидным выражением, в терминах общих идей, состояния физического знания того века и двух последующих столетий. На самом деле эти концепции совершенно не подходят для биологии и ставят перед ней неразрешимую проблему материи, жизни и организма, с которой биологи борются до сих пор. Но наука о живых организмах только сейчас достигает уровня развития, достаточного для того, чтобы навязать свои концепции философии. Последние полвека перед нынешним временем были свидетелями безуспешных попыток навязать биологические понятия материализму семнадцатого века. Как бы ни оценивался этот успех, несомненно, что коренные идеи семнадцатого века были заимствованы из школы мысли, породившей Галилея, Гюйгенса и Ньютона, а не из школы падуанских физиологов. Одна нерешенная проблема мысли, поскольку она проистекает из этого периода, формулируется так: при заданных конфигурациях материи с локомоцией в пространстве, определяемой физическими законами, дать объяснение живым организмам.

Мое обсуждение этой эпохи лучше всего начать с цитаты из Фрэнсиса Бэкона, которая открывает раздел (или «век») IX его «Естественной истории», я имею в виду его «Silva Silvarum». В современной ему биографии, написанной его капелланом доктором Роули, говорится, что эта работа была написана в последние пять лет его жизни, так что она должна быть датирована периодом между 1620 и 1626 годами. Цитата гласит:

«Несомненно, что все тела, каковы бы они ни были, хотя и не имеют чувств, все же обладают восприятием; ибо когда одно тело прикладывается к другому, происходит своего рода выбор — принять то, что приятно, и исключить или изгнать то, что неприятно; и независимо от того, является ли тело изменяющим или изменяемым, восприятие всегда предшествует действию; иначе все тела были бы подобны друг другу. И иногда это восприятие в некоторых видах тел гораздо тоньше, чем чувство; так что чувство — лишь тупая вещь по сравнению с ним: мы видим, что термоскоп обнаружит малейшую разницу в погоде в тепле или холоде, когда мы ее не находим. И это восприятие иногда происходит на расстоянии, так же как и при прикосновении; как когда магнит притягивает железо или пламя — вавилонскую нефть на большом расстоянии. Поэтому является предметом весьма благородного исследования — исследовать более тонкие восприятия; ибо это еще один ключ к открытию природы, наряду с чувством, а иногда и лучший. И кроме того, это главное средство естественного прорицания; ибо то, что в этих восприятиях проявляется рано, в великих следствиях приходит долго спустя».

В этой цитате есть много интересных моментов, некоторые из которых приобретут значение в последующих лекциях. Прежде всего, обратите внимание на то, как тщательно Бэкон разграничивает восприятие, или «принятие во внимание», с одной стороны, и чувство, или «когнитивный опыт», с другой. В этом отношении Бэкон находится вне линии физической мысли, которая в конечном итоге доминировала в этом веке. Позже люди стали думать о пассивной материи, на которую извне воздействуют силы. Я считаю, что линия мысли Бэкона выражала более фундаментальную истину, чем материалистические концепции, которые тогда формировались как адекватные для физики. Мы сейчас настолько привыкли к материалистическому взгляду на вещи, который был укоренен в нашей литературе гением семнадцатого века, что с некоторым трудом понимаем возможность иного подхода к проблемам природы.

В конкретном случае цитаты, которую я только что привел, весь отрывок и контекст, в который он встроен, насквозь пронизаны экспериментальным методом, то есть вниманием к «неприводимым и упрямым фактам» и индуктивным методом выведения общих законов. Еще одна нерешенная проблема, завещанная нам семнадцатым веком, — это рациональное обоснование этого метода индукции. Явное осознание антитезы между дедуктивным рационализмом схоластов и индуктивными наблюдательными методами современников должно быть приписано главным образом Бэкону; хотя, конечно, оно было имплицитно присуще уму Галилея и всех ученых того времени. Но Бэкон был одним из самых ранних во всей этой группе, а также имел наиболее прямое понимание всей полноты интеллектуальной революции, которая находилась в процессе развития. Возможно, человеком, который наиболее полно предвосхитил как Бэкона, так и всю современную точку зрения, был художник Леонардо да Винчи, живший почти ровно за век до Бэкона. Леонардо также иллюстрирует теорию, которую я выдвигал в своей последней лекции, о том, что развитие натуралистического искусства было важным ингредиентом в формировании нашей научной ментальности. Действительно, Леонардо был в большей степени человеком науки, чем Бэкон. Практика натуралистического искусства ближе к практике физики, химии и биологии, чем практика права. Мы все помним высказывание современника Бэкона, Гарвея, первооткрывателя кровообращения, о том, что Бэкон «писал о науке как лорд-канцлер». Но в начале современного периода да Винчи и Бэкон стоят рядом, иллюстрируя различные направления, которые объединились, чтобы сформировать современный мир, а именно: юридическую ментальность и терпеливые наблюдательные привычки художников-натуралистов.

В отрывке, который я процитировал из сочинений Бэкона, нет прямого упоминания метода индуктивного рассуждения. Мне нет нужды доказывать вам какими-либо цитатами, что утверждение важности этого метода и важности для благополучия человечества тайн природы, которые должны быть таким образом открыты, было одной из главных тем, которым Бэкон посвятил себя в своих трудах. Индукция оказалась несколько более сложным процессом, чем предполагал Бэкон. У него в уме была вера в то, что при достаточной тщательности в сборе примеров общий закон выявится сам собой. Мы теперь знаем, и, вероятно, Гарвей знал тогда, что это очень неадекватное описание процессов, которые приводят к научным обобщениям. Но когда вы сделаете все необходимые вычеты, Бэкон останется одним из великих строителей, которые возвели здание разума современного мира.

Особые трудности, порожденные индукцией, возникли в восемнадцатом веке в результате критики Юма. Но Бэкон был одним из пророков исторического бунта, который отказался от метода безусловного рационализма и бросился в другую крайность — основывать все плодотворное знание на выводе от частных случаев в прошлом к частным случаям в будущем. Я не хочу ставить под сомнение обоснованность индукции, когда она должным образом защищена. Мой тезис заключается в том, что сама по себе озадачивающая задача применения разума для выявления общих характеристик непосредственного случая, как он предстает перед нами в прямом познании, является необходимым предварительным условием, если мы хотим оправдать индукцию; если, конечно, мы не удовлетворимся тем, что основываем ее на нашем смутном инстинкте, что, конечно, все в порядке. Либо в непосредственном случае есть нечто, что дает знание о прошлом и будущем, либо мы низведены до полного скептицизма в отношении памяти и индукции. Невозможно переоценить тот факт, что ключ к процессу индукции, используемому как в науке, так и в нашей повседневной жизни, следует искать в правильном понимании непосредственного случая познания во всей его конкретности. Именно в отношении нашего понимания характера этих случаев в их конкретности современные достижения физиологии и психологии имеют критическое значение. Я проиллюстрирую этот момент в своих последующих лекциях. Мы оказываемся среди неразрешимых трудностей, когда подменяем этот конкретный случай простой абстракцией, в которой мы рассматриваем только материальные объекты в потоке конфигураций во времени и пространстве. Совершенно очевидно, что такие объекты могут сказать нам только то, что они находятся там, где они находятся.

Соответственно, мы должны вернуться к методу школьной теологии, как его объясняли итальянские средневековые мыслители, которых я цитировал в первой лекции. Мы должны наблюдать непосредственный случай и использовать разум, чтобы вывести общее описание его природы. Индукция предполагает метафизику. Другими словами, она опирается на предшествующий рационализм. Вы не можете иметь рационального оправдания для своей апелляции к истории, пока ваша метафизика не убедит вас в том, что существует история, к которой можно апеллировать; точно так же ваши предположения о будущем предполагают некоторую основу знания о том, что существует будущее, уже подверженное некоторым определениям. Трудность заключается в том, чтобы придать смысл любой из этих идей. Но если вы этого не сделали, вы превратили индукцию в бессмыслицу.

Вы заметите, что я не считаю индукцию по своей сути выведением общих законов. Это прорицание некоторых характеристик конкретного будущего на основе известных характеристик конкретного прошлого. Более широкое допущение общих законов, действующих для всех познаваемых случаев, представляется очень ненадежным дополнением к этому ограниченному знанию. Все, что мы можем требовать от настоящего случая, — это чтобы он определял конкретное сообщество случаев, которые в некоторых отношениях взаимно квалифицируются в силу их включения в это же сообщество. Это сообщество случаев, рассматриваемое в физической науке, представляет собой набор событий, которые подходят друг к другу — как мы говорим — в общем пространстве-времени, так что мы можем проследить переходы от одного к другому. Соответственно, мы ссылаемся на общее пространство-время, указанное в нашем непосредственном случае познания. Индуктивное рассуждение переходит от частного случая к частному сообществу случаев, а от частного сообщества — к отношениям между частными случаями внутри этого сообщества. Пока мы не приняли во внимание другие научные концепции, невозможно продвинуть обсуждение индукции дальше этого предварительного вывода.

Третий момент, который следует отметить в этой цитате из Бэкона, — это чисто качественный характер сделанных в ней утверждений. В этом отношении Бэкон полностью упустил тональность, которая лежала в основе успеха науки семнадцатого века. Наука становилась и оставалась преимущественно количественной. Ищите измеримые элементы среди ваших явлений, а затем ищите отношения между этими мерами физических величин. Бэкон игнорирует это правило науки. Например, в приведенной цитате он говорит о действии на расстоянии; но он мыслит качественно, а не количественно. Мы не можем требовать, чтобы он предвосхитил своего младшего современника Галилея или своего далекого преемника Ньютона. Но он не дает ни намека на то, что следует искать количественные показатели. Возможно, его ввели в заблуждение современные логические доктрины, которые достались ему от Аристотеля. Ибо, по сути, эти доктрины говорили физику «классифицируй», когда должны были сказать «измеряй».

К концу века физика была основана на удовлетворительной базе измерений. Окончательное и адекватное изложение было дано Ньютоном. Общий измеримый элемент массы был распознан как характеризующий все тела в разных количествах. Тела, которые по-видимому идентичны по веществу, форме и размеру, имеют очень приблизительно одинаковую массу: чем ближе идентичность, тем ближе равенство. Сила, действующая на тело, будь то прикосновением или действием на расстоянии, была [по сути] определена как равная массе тела, умноженной на скорость изменения скорости тела, поскольку эта скорость изменения создается этой силой. Таким образом, сила распознается по ее влиянию на движение тела. Теперь возникает вопрос, приводит ли эта концепция величины силы к открытию простых количественных законов, включающих альтернативное определение сил обстоятельствами конфигурации веществ и их физическими характеристиками. Ньютоновская концепция блестяще выдержала это испытание на протяжении всего современного периода. Ее первым триумфом был закон всемирного тяготения. Ее кумулятивным триумфом стало все развитие динамической астрономии, инженерии и физики.

Эта тема формирования трех законов движения и закона всемирного тяготения заслуживает критического внимания. Все развитие мысли заняло ровно два поколения. Оно началось с Галилея и закончилось «Математическими началами натуральной философии» Ньютона; и Ньютон родился в тот год, когда умер Галилей. Также жизни Декарта и Гюйгенса приходятся на период, занятый этими великими конечными фигурами. Результат объединенных трудов этих четырех человек имеет право считаться величайшим единичным интеллектуальным успехом, которого достигло человечество. Оценивая его масштаб, мы должны учитывать полноту его охвата. Он строит для нас видение материальной вселенной и позволяет нам вычислить мельчайшую деталь конкретного события. Галилей сделал первый шаг, напав на правильный ход мысли. Он отметил, что критический момент, на который следует обратить внимание, — это не движение тел, а изменения их движений. Открытие Галилея сформулировано Ньютоном в его первом законе движения: «Всякое тело продолжает удерживаться в своем состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние».

Эта формула содержит опровержение убеждения, которое блокировало прогресс физики в течение двух тысяч лет. Она также имеет дело с фундаментальной концепцией, которая необходима для научной теории; я имею в виду концепцию идеально изолированной системы. Эта концепция воплощает фундаментальный характер вещей, без которого наука, или, собственно, любое знание со стороны конечных интеллектов, было бы невозможно. «Изолированная» система — это не солипсистская система, вне которой было бы небытие. Она изолирована как внутри вселенной. Это означает, что существуют истины, касающиеся этой системы, которые требуют ссылки только на остальную часть вещей посредством единой систематической схемы отношений. Таким образом, концепция изолированной системы — это не концепция субстанциальной независимости от остальной части вещей, а концепция свободы от случайной зависимостей от детальных элементов внутри остальной вселенной. Более того, эта свобода от случайной зависимости требуется только в отношении определенных абстрактных характеристик, которые прикрепляются к изолированной системе, а не в отношении системы во всей ее конкретности.

Первый закон движения спрашивает, что можно сказать о динамически изолированной системе, насколько это касается ее движения в целом, абстрагируясь от ее ориентации и внутреннего расположения частей. Аристотель говорил, что вы должны представлять такую систему находящейся в покое. Галилей добавил, что состояние покоя — это лишь частный случай, и что общее утверждение — «либо в состоянии покоя, либо в состоянии равномерного прямолинейного движения». Соответственно, аристотелик представлял бы силы, возникающие от реакции чужеродных тел, как количественно измеримые в терминах скорости, которую они поддерживают, и директивно определяемые направлением этой скорости; в то время как галилеевец направил бы внимание на величину ускорения и на его направление. Это различие иллюстрируется противопоставлением Кеплера и Ньютона. Они оба размышляли о силах, поддерживающих планеты на их орбитах. Кеплер искал тангенциальные силы, подталкивающие планеты, тогда как Ньютон искал радиальные силы, отклоняющие направления движений планет.

Вместо того чтобы останавливаться на ошибке, которую совершил Аристотель, полезнее подчеркнуть оправдание, которое он имел для нее, если мы рассмотрим очевидные факты нашего опыта. Все движения, которые входят в наш нормальный повседневный опыт, прекращаются, если они явно не поддерживаются извне. По-видимому, поэтому здравый эмпирик должен посвятить свое внимание этому вопросу поддержания движения. Здесь мы наталкиваемся на одну из опасностей лишенного воображения эмпиризма. Семнадцатый век демонстрирует другой пример этой же опасности; и, из всех людей в мире, Ньютон попал в нее. Гюйгенс создал волновую теорию света. Но эта теория не смогла объяснить самые очевидные факты о свете, как в нашем обычном опыте, а именно, что тени, отбрасываемые препятствующими объектами, определяются прямолинейными лучами. Соответственно, Ньютон отверг эту теорию и принял корпускулярную теорию, которая полностью объясняла тени. С тех пор обе теории имели свои периоды триумфа. В настоящий момент научный мир ищет комбинацию этих двух. Эти примеры иллюстрируют опасность отказа от рассмотрения идеи из-за ее неспособности объяснить один из самых очевидных фактов в рассматриваемом предмете. Если вы обращали внимание на новинки в мысли в течение своей жизни, вы заметили, что почти все действительно новые идеи имеют некоторый аспект глупости, когда они впервые производятся.

Возвращаясь к законам движения, заметно, что в семнадцатом веке не было приведено никаких причин для галилеевской позиции в отличие от аристотелевской. Это был конечный факт. Когда в ходе этих лекций мы перейдем к современному периоду, мы увидим, что теория относительности проливает полный свет на этот вопрос; но только путем перестройки всех наших идей относительно пространства и времени.

Ньютону оставалось направить внимание на массу как на физическую величину, присущую природе материального тела. Масса оставалась постоянной во время всех изменений движения. Но доказательство постоянства массы среди химических превращений пришлось ждать Лавуазье, столетие спустя. Следующей задачей Ньютона было найти некоторую оценку величины чужеродной силы в терминах массы тела и его ускорения. Здесь ему повезло. Ибо, с точки зрения математика, простейший возможный закон, а именно произведение этих двух, оказался успешным. Опять же, современная теория относительности модифицирует эту крайнюю простоту. Но, к счастью для науки, тонкие эксперименты физиков сегодняшнего дня тогда не были известны или даже возможны. Соответственно, миру были даны два столетия, которые ему потребовались, чтобы переварить законы движения Ньютона.

Принимая во внимание этот триумф, можем ли мы удивляться, что ученые поместили свои конечные принципы на материалистическую основу и после этого перестали беспокоиться о философии? Мы поймем ход мысли, если поймем, что именно представляет собой эта основа и какие трудности она в конечном итоге влечет за собой. Когда вы критикуете философию эпохи, не направляйте свое внимание главным образом на те интеллектуальные позиции, которые ее представители считают необходимым явно защищать. Будут некоторые фундаментальные предположения, которые приверженцы всех различных систем внутри эпохи бессознательно предполагают. Такие предположения кажутся настолько очевидными, что люди не знают, что они предполагают, потому что никакой другой способ постановки вещей им никогда не приходил в голову. С этими предположениями возможно определенное ограниченное число типов философских систем, и эта группа систем составляет философию эпохи.

Одно такое предположение лежит в основе всей философии природы в современный период. Оно воплощено в концепции, которая, как предполагается, выражает наиболее конкретный аспект природы. Ионийские философы спрашивали: из чего сделана природа? Ответ сформулирован в терминах субстанции, или материи, или материала — конкретное выбранное имя безразлично — который обладает свойством простой локализации в пространстве и времени, или, если вы примете более современные идеи, в пространстве-времени. То, что я имею в виду под материей, или материалом, — это все, что обладает этим свойством простой локализации. Под простой локализацией я имею в виду одну главную характеристику, которая относится в равной степени как к пространству, так и ко времени, и другие второстепенные характеристики, которые различаются между пространством и временем.

Характеристика, общая как для пространства, так и для времени, заключается в том, что можно сказать, что материал находится здесь в пространстве и здесь во времени, или здесь в пространстве-времени, в совершенно определенном смысле, который не требует для своего объяснения никакой ссылки на другие области пространства-времени. Как ни странно, этот характер простой локализации сохраняется независимо от того, рассматриваем ли мы область пространства-времени как определенную абсолютно или относительно. Ибо если область — это просто способ указания на определенный набор отношений к другим сущностям, то эта характеристика, которую я называю простой локализацией, заключается в том, что можно сказать, что материал имеет именно эти отношения положения к другим сущностям, не требуя для своего объяснения никакой ссылки на другие области, образованные аналогичными отношениями положения к тем же сущностям. Фактически, как только вы определились, как бы вы ни определялись, что вы имеете в виду под определенным местом в пространстве-времени, вы можете адекватно сформулировать отношение конкретного материального тела к пространству-времени, сказав, что оно просто там, в этом месте; и, насколько это касается простой локализации, больше ничего не нужно говорить по этому вопросу.

Существуют, однако, некоторые второстепенные объяснения, которые привносят второстепенные характеристики, о которых я уже упоминал. Во-первых, что касается времени, если материал существовал в течение любого периода, он в равной степени существовал в течение любой части этого периода. Другими словами, деление времени не делит материал. Во-вторых, в отношении пространства, деление объема действительно делит материал. Соответственно, если материал существует во всем объеме, то в любой определенной половине этого объема будет распределено меньше этого материала. Именно из этого свойства возникает наше понятие плотности в точке пространства. Любой, кто говорит о плотности, не ассимилирует время и пространство до той степени, которой очень опрометчиво желают некоторые экстремисты современной школы релятивистов. Ибо деление времени функционирует в отношении материала совершенно иначе, чем деление пространства.

Более того, тот факт, что материал безразличен к делению времени, приводит к выводу, что течение времени является случайностью, а не сущностью материала. Материал полностью является самим собой в любой подпериод, как бы короток он ни был. Таким образом, переход времени не имеет ничего общего с характером материала. Материал в равной степени является самим собой в момент времени. Здесь момент времени мыслится как сам по себе без перехода, поскольку временной переход — это последовательность моментов.

Ответ, который семнадцатый век дал на древний вопрос ионийских мыслителей «Из чего сделан мир?», заключался в том, что мир — это последовательность мгновенных конфигураций материи — или материала, если вы хотите включить субстанцию более тонкую, чем обычная материя, например, эфир.

Мы не можем удивляться, что наука удовлетворилась этим предположением относительно фундаментальных элементов природы. Великие силы природы, такие как гравитация, были полностью определены конфигурациями масс. Таким образом, конфигурации определяли свои собственные изменения, так что круг научной мысли был полностью замкнут. Это знаменитая механистическая теория природы, которая безраздельно царит с семнадцатого века. Это ортодоксальное кредо физической науки. Более того, кредо оправдало себя прагматическим тестом. Оно работало. Физики больше не интересовались философией. Они подчеркивали антирационализм Исторического бунта. Но трудности этой теории материалистического механизма очень скоро стали очевидными. История мысли в восемнадцатом и девятнадцатом веках определяется тем фактом, что мир овладел общей идеей, с которой он не мог ни жить, ни существовать без нее.

Эта простая локализация мгновенных материальных конфигураций — то, против чего протестовал Бергсон, насколько это касается времени и насколько это принимается за фундаментальный факт конкретной природы. Он называет это искажением природы из-за интеллектуальной «пространственности» вещей. Я согласен с Бергсоном в его протесте: но я не согласен с тем, что такое искажение является пороком, необходимым для интеллектуального постижения природы. В последующих лекциях я постараюсь показать, что эта пространственность является выражением более конкретных фактов под видом очень абстрактных логических конструкций. Ошибка есть; но это лишь случайная ошибка принятия абстрактного за конкретное. Это пример того, что я назову «ошибкой неправомерной конкретизации». Эта ошибка является поводом для большой путаницы в философии. Интеллекту не обязательно попадать в эту ловушку, хотя в этом примере существовала очень общая тенденция делать это.

Сразу становится очевидным, что концепция простой локализации создаст большие трудности для индукции. Ибо, если в локализации конфигураций материи на протяжении отрезка времени нет никакой внутренней отсылки к каким-либо другим временам, прошлым или будущим, из этого немедленно следует, что природа в течение любого периода не относится к природе в любой другой период. Соответственно, индукция не основана ни на чем, что можно наблюдать как присущее природе. Таким образом, мы не можем ожидать от природы оправдания нашей веры в какой-либо закон, такой как закон всемирного тяготения. Другими словами, порядок природы не может быть оправдан простым наблюдением природы. Ибо в настоящем факте нет ничего, что внутренне относилось бы либо к прошлому, либо к будущему. Поэтому кажется, что память, как и индукция, не найдет никакого оправдания внутри самой природы.

Я предвосхищал ход будущей мысли и повторял аргумент Юма. Этот ход мысли следует так непосредственно из рассмотрения простой локализации, что мы не можем ждать восемнадцатого века, прежде чем рассматривать его. Единственное удивление вызывает то, что мир действительно ждал Юма, прежде чем заметить эту трудность. Также это иллюстрирует антирационализм научной публики, что, когда Юм действительно появился, внимание привлекли только религиозные последствия его философии. Это было потому, что духовенство было в принципе рационалистами, тогда как люди науки довольствовались простой верой в порядок природы. Сам Юм замечает, несомненно, насмешливо: «Наша святая религия основана на вере». Это отношение удовлетворило Королевское общество, но не Церковь. Оно также удовлетворило Юма и удовлетворило последующих эмпириков.

Существует еще одна предпосылка мысли, которую необходимо поставить рядом с теорией простой локализации. Я имею в виду две коррелятивные категории субстанции и качества. Однако есть разница. Существовали разные теории относительно адекватного описания статуса пространства. Но каков бы ни был его статус, никто не сомневался в том, что связь с пространством, которой обладают сущности, о которых говорят, что они находятся в пространстве, — это связь простой локализации. Мы можем выразить это коротко, сказав, что молчаливо предполагалось, что пространство — это локус простых локализаций. Все, что находится в пространстве, находится simpliciter в некоторой определенной части пространства. Но в отношении субстанции и качества ведущие умы семнадцатого века были определенно озадачены; хотя, со своим обычным гением, они сразу же построили теорию, которая была адекватна для их непосредственных целей.

Конечно, субстанция и качество, так же как и простая локализация, являются самыми естественными идеями для человеческого ума. Это то, как мы думаем о вещах, и без этих способов мышления мы не смогли бы привести наши идеи в порядок для повседневного использования. В этом нет сомнений. Единственный вопрос: насколько конкретно мы мыслим, когда рассматриваем природу под этими концепциями? Мой тезис будет заключаться в том, что мы представляем себе упрощенные издания непосредственных фактов. Когда мы исследуем первичные элементы этих упрощенных изданий, мы обнаружим, что они в действительности могут быть оправданы только как сложные логические конструкции высокой степени абстракции. Конечно, как момент индивидуальной психологии, мы приходим к идеям грубым и готовым методом подавления того, что кажется нерелевантными деталями. Но когда мы пытаемся оправдать это подавление нерелевантности, мы обнаруживаем, что, хотя остаются сущности, соответствующие сущностям, о которых мы говорим, все же эти сущности имеют высокую степень абстракции.

Таким образом, я считаю, что субстанция и качество представляют собой еще один пример ошибки неправомерной конкретизации. Давайте рассмотрим, как возникают понятия субстанции и качества. Мы наблюдаем объект как сущность с определенными характеристиками. Более того, каждая индивидуальная сущность постигается через свои характеристики. Например, мы наблюдаем тело; есть что-то в нем, что мы отмечаем. Возможно, оно твердое, синее, круглое и шумное. Мы наблюдаем нечто, что обладает этими качествами: помимо этих качеств мы не наблюдаем вообще ничего. Соответственно, сущность — это субстрат, или субстанция, которой мы приписываем качества. Некоторые из качеств являются существенными, так что помимо них сущность не была бы сама собой; в то время как другие качества являются случайными и изменчивыми. В отношении материальных тел качества обладания количественной массой и простой локализации где-то считались Джоном Локком в конце семнадцатого века существенными качествами. Конечно, локализация была изменчивой, а неизменность массы была лишь экспериментальным фактом, за исключением некоторых экстремистов.

Пока все хорошо. Но когда мы переходим к синеве и шумности, приходится столкнуться с новой ситуацией. Во-первых, тело может быть не всегда синим или шумным. Мы уже учли это в нашей теории случайных качеств, которую на данный момент мы можем принять как адекватную. Но во-вторых, семнадцатый век обнажил реальную трудность. Великие физики разработали теории передачи света и звука, основанные на их материалистических взглядах на природу. Существовало две гипотезы относительно света: либо он передавался вибрационными волнами материалистического эфира, либо — согласно Ньютону — он передавался движением невероятно малых корпускул некоторой тонкой материи. Мы все знаем, что волновая теория Гюйгенса доминировала в девятнадцатом веке и что в настоящее время физики пытаются объяснить некоторые неясные обстоятельства, сопровождающие излучение, комбинацией обеих теорий. Но какую бы теорию вы ни выбрали, нет света или цвета как факта во внешней природе. Существует лишь движение материала. Опять же, когда свет входит в ваши глаза и падает на сетчатку, существует лишь движение материала. Затем ваши нервы затронуты, и ваш мозг затронут, и опять же это лишь движение материала. Тот же ход аргументации справедлив для звука, заменяя волны в воздухе на волны в эфире, а уши на глаза.

Мы затем спрашиваем, в каком смысле синева и шумность являются качествами тела. По аналогичному рассуждению мы также спрашиваем, в каком смысле его аромат является качеством розы.

Галилей рассмотрел этот вопрос и сразу указал, что, помимо глаз, ушей или носов, не было бы цветов, звуков или запахов. Декарт и Локк разработали теорию первичных и вторичных качеств. Например, Декарт в своем «Шестом размышлении» говорит: «И действительно, поскольку я воспринимаю различные виды цветов, звуков, запахов, вкусов, тепла, твердости и т. д., я безопасно заключаю, что в телах, из которых исходят разнообразные восприятия чувств, существуют определенные разновидности, соответствующие им, хотя, возможно, не в реальности подобные им;...»

4. Перевод профессора Джона Вейча.

Также в своих «Принципах философии» он говорит: «Что нашими чувствами мы не знаем ничего о внешних объектах, кроме их фигуры [или положения], величины и движения».

Локк, пишущий со знанием ньютоновской динамики, помещает массу среди первичных качеств тел. Короче говоря, он разрабатывает теорию первичных и вторичных качеств в соответствии с состоянием физической науки в конце семнадцатого века. Первичные качества — это существенные качества субстанций, чьи пространственно-временные отношения составляют природу. Упорядоченность этих отношений составляет порядок природы. События природы каким-то образом постигаются умами, которые связаны с живыми телами. Прежде всего, ментальное постижение возбуждается событиями в определенных частях коррелирующего тела, событиями в мозгу, например. Но ум при постижении также испытывает ощущения, которые, собственно говоря, являются качествами только ума. Эти ощущения проецируются умом так, чтобы облечь соответствующие тела во внешней природе. Таким образом, тела воспринимаются как обладающие качествами, которые в реальности им не принадлежат, качествами, которые на самом деле являются чисто порождением ума. Таким образом, природа получает кредит, который в действительности должен быть зарезервирован для нас самих: роза за свой аромат: соловей за свою песню: и солнце за свое сияние. Поэты полностью ошибаются. Они должны адресовать свои лирические стихи самим себе и должны превратить их в оды самопоздравления по поводу превосходства человеческого ума. Природа — это скучное дело, беззвучное, без запаха, бесцветное; просто спешка материала, бесконечно, бессмысленно.

Как бы вы это ни маскировали, это практический результат характерной научной философии, которая завершила семнадцатый век.

Прежде всего, мы должны отметить ее поразительную эффективность как системы концепций для организации научных исследований. В этом отношении она полностью достойна гения века, который ее породил. Она удерживала свои позиции как руководящий принцип научных исследований с тех пор. Она все еще царит. Каждый университет в мире организует себя в соответствии с ней. Никакой альтернативной системы организации поиска научной истины предложено не было. Она не только царит, но и не имеет соперников.

И все же — это совершенно невероятно. Эта концепция вселенной, безусловно, построена в терминах высоких абстракций, и парадокс возникает только потому, что мы приняли наши абстракции за конкретные реальности.

Никакая картина, как бы обобщенно она ни была представлена, достижений научной мысли в этом веке не может опустить прогресс в математике. Здесь, как и везде, гений эпохи проявил себя. Три великих француза, Декарт, Дезарг, Паскаль, инициировали современный период в геометрии. Другой француз, Ферма, заложил основы современного анализа и почти довел до совершенства методы дифференциального исчисления. Ньютон и Лейбниц вместе действительно создали дифференциальное исчисление как практический метод математического рассуждения. Когда век закончился, математика как инструмент для применения к физическим проблемам была хорошо установлена в чем-то вроде своего современного мастерства. Современная чистая математика, если исключить геометрию, была в зачаточном состоянии и не давала никаких признаков удивительного роста, который она должна была совершить в девятнадцатом веке. Но появился математический физик, принеся с собой тип ума, который должен был править научным миром в следующем веке. Это должен был быть век «Победоносного анализа».

Семнадцатый век окончательно создал схему научной мысли, составленную математиками для использования математиками. Великая характеристика математического ума — это его способность иметь дело с абстракциями; и извлекать из них четкие демонстративные цепочки рассуждений, совершенно удовлетворительные до тех пор, пока именно об этих абстракциях вы хотите думать. Огромный успех научных абстракций, дающих, с одной стороны, материю с ее простой локализацией в пространстве и времени, а с другой стороны, ум, воспринимающий, страдающий, рассуждающий, но не вмешивающийся, навязал философии задачу принятия их как наиболее конкретного выражения факта.

Тем самым современная философия была разрушена. Она колебалась сложным образом между тремя крайностями. Есть дуалисты, которые принимают материю и ум как равную основу, и две разновидности монистов: те, кто помещает ум внутрь материи, и те, кто помещает материю внутрь ума. Но это жонглирование абстракциями никогда не сможет преодолеть внутреннюю путаницу, внесенную приписыванием неправомерной конкретизации научной схеме семнадцатого века.

ГЛАВА IV ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК

Поскольку интеллектуальный климат разных эпох можно противопоставить, восемнадцатый век в Европе был полной антитезой Средневековью. Контраст символизируется различием между собором в Шартре и парижскими салонами, где д'Аламбер беседовал с Вольтером. Средние века были одержимы желанием рационализировать бесконечное: люди восемнадцатого века рационализировали социальную жизнь современных сообществ и основывали свои социологические теории на апелляции к фактам природы. Более ранний период был веком веры, основанной на разуме. В более поздний период они давали спящим собакам лежать: это был век разума, основанного на вере. Чтобы проиллюстрировать мою мысль: св. Ансельм был бы расстроен, если бы не смог найти убедительный аргумент для существования Бога, и на этом аргументе он основывал свое здание веры, тогда как Юм основывал свою «Диссертацию о естественной истории религии» на своей вере в порядок природы. Сравнивая эти эпохи, хорошо помнить, что разум может ошибаться, а вера может быть неуместной.

В своей предыдущей лекции я проследил эволюцию в течение семнадцатого века схемы научных идей, которая доминировала в мысли с тех пор. Она включает фундаментальную двойственность: с одной стороны, материя, а с другой — ум. Между ними лежат концепции жизни, организма, функции, мгновенной реальности, взаимодействия, порядка природы, которые коллективно образуют ахиллесову пяту всей системы.

Я также выразил свое убеждение, что если мы желаем получить более фундаментальное выражение конкретного характера природного факта, элементом в этой схеме, который мы должны сначала критиковать, является концепция простой локализации. Поэтому, учитывая важность, которую эта идея приобретет в этих лекциях, я повторю значение, которое я придал этой фразе. Сказать, что кусок материи имеет простую локализацию, означает, что при выражении его пространственно-временных отношений адекватно утверждать, что он находится там, где он находится, в определенной конечной области пространства и в течение определенной конечной длительности времени, помимо какой-либо существенной ссылки отношений этого куска материи к другим областям пространства и к другим длительностям времени. Опять же, эта концепция простой локализации не зависит от спора между абсолютистскими и релятивистскими взглядами на пространство или время. Пока любая теория пространства или времени может дать значение, либо абсолютное, либо относительное, идее определенной области пространства и определенной длительности времени, идея простой локализации имеет совершенно определенное значение. Эта идея — самый фундамент схемы природы семнадцатого века. Помимо нее, схема неспособна к выражению. Я буду утверждать, что среди первичных элементов природы, как они постигаются в нашем непосредственном опыте, нет никакого элемента вообще, который обладал бы этим характером простой локализации. Из этого не следует, однако, что наука семнадцатого века была просто неправа. Я считаю, что путем процесса конструктивной абстракции мы можем прийти к абстракциям, которые являются просто локализованными кусками материала, и к другим абстракциям, которые являются умами, включенными в научную схему. Соответственно, реальная ошибка — это пример того, что я назвал: Ошибка неправомерной конкретизации.

Преимущество ограничения внимания определенной группой абстракций заключается в том, что вы ограничиваете свои мысли четкими определенными вещами с четкими определенными отношениями. Соответственно, если у вас логическая голова, вы можете вывести множество заключений относительно отношений между этими абстрактными сущностями. Более того, если абстракции хорошо обоснованы, то есть если они не абстрагируются от всего, что важно в опыте, научная мысль, которая ограничивается этими абстракциями, придет к множеству важных истин, относящихся к нашему опыту природы. Мы все знаем тех четких, проницательных интеллектуалов, неподвижно заключенных в твердую оболочку абстракций. Они удерживают вас в своих абстракциях чистым захватом личности.

Недостаток исключительного внимания к группе абстракций, как бы хорошо они ни были обоснованы, заключается в том, что по самой природе дела вы абстрагировались от остальной части вещей. Поскольку исключенные вещи важны в вашем опыте, ваши способы мышления не приспособлены для работы с ними. Вы не можете думать без абстракций; соответственно, крайне важно быть бдительными в критическом пересмотре ваших способов абстракции. Именно здесь философия находит свою нишу как существенную для здорового прогресса общества. Она — критик абстракций. Цивилизация, которая не может прорваться сквозь свои текущие абстракции, обречена на стерильность после очень ограниченного периода прогресса. Активная школа философии столь же важна для локомоции идей, как активная школа инженеров-железнодорожников для локомоции топлива.

Иногда случается, что услуга, оказываемая философией, полностью заслоняется поразительным успехом схемы абстракций в выражении доминирующих интересов эпохи. Это именно то, что произошло в течение восемнадцатого века. Les philosophes не были философами. Они были людьми гениальными, ясномыслящими и острыми, которые применили группу научных абстракций семнадцатого века к анализу безграничной вселенной. Их триумф в отношении круга идей, в основном интересных их современникам, был ошеломляющим. Все, что не вписывалось в их схему, игнорировалось, высмеивалось, не принималось на веру. Их ненависть к готической архитектуре символизирует их отсутствие симпатии к смутным перспективам. Это был век разума, здорового, мужественного, прямостоящего разума; но одноглазого разума, лишенного видения глубины. Мы не можем переоценить долг благодарности, который мы обязаны этим людям. В течение тысячи лет Европа была добычей нетерпимых, невыносимых провидцев. Здравый смысл восемнадцатого века, его понимание очевидных фактов человеческого страдания и очевидных требований человеческой природы действовали на мир как ванна морального очищения. Вольтер должен получить кредит за то, что он ненавидел несправедливость, он ненавидел жестокость, он ненавидел бессмысленное подавление, и он ненавидел фокусы. Более того, когда он видел их, он узнавал их. В этих высших добродетелях он был типичен для своего века, с его лучшей стороны. Но если люди не могут жить одним хлебом, тем более они не могут делать это на дезинфицирующих средствах. Век имел свои ограничения; однако мы не можем понять страсть, с которой некоторые из его главных позиций все еще защищаются, особенно в школах науки, если мы не отдадим должное его позитивным достижениям. Схема концепций семнадцатого века доказывала себя идеальным инструментом для исследования.

Этот триумф материализма был главным образом в науках рациональной динамики, физики и химии. Что касается динамики и физики, прогресс был в форме прямого развития главных идей предыдущей эпохи. Ничего фундаментально нового не было введено, но было огромное детальное развитие. Особый случай за особым случаем был распутан. Это было так, как будто сами Небеса открывались, по заданному плану. Во второй половине века Лавуазье практически основал химию на ее нынешней основе. Он ввел в нее принцип, что никакой материал не теряется и не приобретается в любых химических превращениях. Это был последний успех материалистической мысли, который в конечном итоге не оказался обоюдоострым. Химическая наука теперь только ждала атомной теории, в следующем веке.

В этом веке понятие механического объяснения всех процессов природы окончательно затвердело в догму науки. Понятие победило благодаря своим достоинствам в силу почти чудесной серии триумфов, достигнутых математическими физиками, кульминацией которых стала «Аналитическая механика» Лагранжа, опубликованная в 1787 году. «Математические начала натуральной философии» Ньютона были опубликованы в 1687 году, так что ровно сто лет отделяют две великие книги. Этот век содержит первый период математической физики современного типа. Публикация «Электричества и магнетизма» Клерка Максвелла в 1873 году знаменует конец второго периода. Каждая из этих трех книг вводит новые горизонты мысли, затрагивающие все, что идет после них.

Рассматривая различные темы, к которым человечество обращало свою систематическую мысль, невозможно не поразиться неравномерному распределению способностей между различными областями. Почти во всех предметах есть несколько выдающихся имен. Ибо требуется гений, чтобы создать предмет как самостоятельную тему для размышления. Но в случае со многими темами, после хорошего начала, весьма уместного для своего непосредственного случая, последующее развитие выглядит как слабая череда блужданий, так что весь предмет постепенно теряет свою хватку в эволюции мысли. Совершенно иначе обстояло дело с математической физикой. Чем больше вы изучаете этот предмет, тем больше вы будете поражены почти невероятными триумфами интеллекта, которые он демонстрирует. Великие математики-физики восемнадцатого и первых лет девятнадцатого века, большинство из которых были французами, являются тому примером: Мопертюи, Клеро, Д’Аламбер, Лагранж, Лаплас, Фурье образуют ряд имен, каждое из которых вызывает в памяти какое-то достижение первого ранга. Когда Карлейль, как рупор последующей эпохи романтизма, насмешливо называет этот период веком победоносного анализа и издевается над Мопертюи как над «возвышенным джентльменом в белом парике», он лишь демонстрирует узкую сторону романтиков, чьи взгляды он тогда озвучивал.

Невозможно разумно, за короткое время и без технических подробностей объяснить детали прогресса, достигнутого этой школой. Я, однако, попытаюсь объяснить основной момент совместного достижения Мопертюи и Лагранжа. Их результаты в сочетании с некоторыми последующими математическими методами, принадлежащими двум великим немецким математикам первой половины девятнадцатого века, Гауссу и Риману, недавно доказали свою значимость как подготовительная работа, необходимая для новых идей, которые Герц и Эйнштейн ввели в математическую физику. Также они вдохновили некоторые из лучших идей в трактате Клерка Максвелла, уже упомянутом в этой лекции.

Они стремились открыть нечто более фундаментальное и более общее, чем законы движения Ньютона, которые обсуждались в предыдущей лекции. Они хотели найти более широкие идеи, а в случае с Лагранжем — некоторые более общие средства математического изложения. Это было амбициозное предприятие, и они полностью преуспели. Мопертюи жил в первой половине восемнадцатого века, а активная жизнь Лагранжа пришлась на его вторую половину. Мы находим у Мопертюи оттенок теологической эпохи, предшествовавшей его рождению. Он начал с идеи о том, что весь путь материальной частицы между любыми пределами времени должен достигать некоторого совершенства, достойного провидения Божьего. В этом побудительном принципе есть два интересных момента. Во-первых, он иллюстрирует тезис, который я выдвигал в своей первой лекции: то, как средневековая церковь запечатлела в Европе представление о детальном провидении рационального личностного Бога, было одним из факторов, породивших доверие к порядку природы. Во-вторых, хотя мы теперь все убеждены, что такие способы мышления не приносят прямой пользы в детальных научных исследованиях, успех Мопертюи в данном конкретном случае показывает, что почти любая идея, которая выбивает вас из ваших текущих абстракций, может быть лучше, чем ничего. В данном случае идея, о которой идет речь, помогла Мопертюи задаться вопросом, какое общее свойство пути в целом можно вывести из законов движения Ньютона. Несомненно, это была очень разумная процедура, каковы бы ни были чьи-либо теологические представления. Также его общая идея привела его к мысли, что найденное свойство будет количественной суммой, такой, что любое незначительное отклонение от пути увеличит ее. В этом предположении он обобщал первый закон движения Ньютона. Ибо изолированная частица выбирает кратчайший путь с равномерной скоростью. Поэтому Мопертюи предположил, что частица, движущаяся через силовое поле, будет реализовывать наименьшее возможное количество некоторой величины. Он обнаружил такую величину и назвал ее интегральным действием между рассматриваемыми временными пределами. В современной фразеологии это сумма за последовательные малые промежутки времени разности между кинетической и потенциальной энергиями частицы в каждый последовательный момент. Это действие, следовательно, связано с обменом между энергией, возникающей из движения, и энергией, возникающей из положения. Мопертюи открыл знаменитую теорему наименьшего действия. Мопертюи был не совсем первого ранга по сравнению с таким человеком, как Лагранж. В его руках и в руках его непосредственных преемников его принцип не приобрел доминирующего значения. Лагранж поставил тот же вопрос на более широкую основу, чтобы сделать его ответ значимым для реальной процедуры в развитии динамики. Его принцип виртуальных работ, примененный к системам в движении, по сути является принципом Мопертюи, рассматриваемым как применимый в каждый момент пути системы. Но Лагранж видел дальше, чем Мопертюи. Он понял, что получил метод изложения динамических истин таким образом, который совершенно безразличен к конкретным методам измерения, используемым при фиксации положений различных частей системы. Соответственно, он перешел к выводу уравнений движения, которые одинаково применимы независимо от того, какие количественные измерения были сделаны, при условии, что они адекватны для фиксации положений. Красота и почти божественная простота этих уравнений таковы, что эти формулы достойны стоять в одном ряду с теми таинственными символами, которые в древности считались непосредственно указывающими на Высший Разум в основе всех вещей. Позже Герц — изобретатель электромагнитных волн — обосновал механику на идее о том, что каждая частица проходит кратчайший путь, доступный ей при обстоятельствах, ограничивающих ее движение; и, наконец, Эйнштейн, используя геометрические теории Гаусса и Римана, показал, что эти обстоятельства могут быть истолкованы как присущие самому характеру пространства-времени. Такова, в самых общих чертах, история динамики от Галилея до Эйнштейна.

Тем временем Гальвани и Вольта жили и совершали свои электрические открытия; а биологические науки медленно собирали свой материал, но все еще ждали доминирующих идей. Психология также начинала освобождаться от своей зависимости от общей философии. Этот независимый рост психологии был конечным результатом ее призыва Джоном Локком в качестве критика метафизической вольности. Все науки, имеющие дело с жизнью, все еще находились на элементарной наблюдательной стадии, в которой доминировали классификация и прямое описание. До сих пор схема абстракций была адекватна случаю.

В сфере практики эпоху, которая породила просвещенных правителей, таких как император Иосиф из дома Габсбургов, Фридрих Великий, Уолпол, великий лорд Чатем, Джордж Вашингтон, нельзя назвать неудачной. Особенно когда к этим правителям она добавляет изобретение парламентского кабинетного правительства в Англии, федерального президентского правительства в Соединенных Штатах и гуманитарных принципов Французской революции. Также в технологии она породила паровую машину и тем самым открыла новую эру цивилизации. Несомненно, как практическая эпоха восемнадцатый век был успехом. Если бы вы спросили одного из самых мудрых и типичных его предков, который только что видел его начало, я имею в виду Джона Локка, чего он ожидал от него, он вряд ли бы возлагал надежды выше, чем его фактические достижения.

Разрабатывая критику научной схемы восемнадцатого века, я должен сначала привести свою главную причину для игнорирования идеализма девятнадцатого века — я говорю о философском идеализме, который находит конечный смысл реальности в ментальности, которая является полностью когнитивной. Эта идеалистическая школа, как она развивалась до сих пор, была слишком оторвана от научного мировоззрения. Она проглотила научную схему целиком как единственную интерпретацию фактов природы, а затем объяснила ее как идею в конечной ментальности. В случае абсолютного идеализма мир природы — это просто одна из идей, каким-то образом дифференцирующая единство Абсолюта: в случае плюралистического идеализма, включающего монадические ментальности, этот мир является наибольшим общим знаменателем различных идей, которые дифференцируют различные ментальные единства различных монад. Но, как бы вы ни смотрели на это, эти идеалистические школы явно не смогли связать органическим образом факт природы со своими идеалистическими философиями. Что касается того, что будет сказано в этих лекциях, ваш конечный взгляд может быть реалистическим или идеалистическим. Мой тезис заключается в том, что требуется дальнейшая стадия предварительного реализма, в которой научная схема перерабатывается и основывается на предельном понятии организма.

В общих чертах моя процедура состоит в том, чтобы начать с анализа статуса пространства и времени, или, в современной фразеологии, статуса пространства-времени. У каждого из них есть два характера. Вещи разделены пространством и разделены временем: но они также вместе в пространстве и вместе во времени, даже если они не одновременны. Я назову эти характеры «разделительным» и «прехенсивным» характерами пространства-времени. Существует еще третий характер пространства-времени. Все, что находится в пространстве, получает определенное ограничение того или иного рода, так что в некотором смысле оно имеет именно ту форму, которую оно имеет, и никакую другую, также в некотором смысле оно находится именно в этом месте и ни в каком другом. Аналогично для времени, вещь длится в течение определенного периода и не в течение какого-либо другого периода. Я назову это «модальным» характером пространства-времени. Очевидно, что модальный характер, взятый сам по себе, порождает идею простой локализации. Но он должен быть соединен с разделительным и прехенсивным характерами.

Для простоты мышления я сначала буду говорить только о пространстве, а затем распространю ту же трактовку на время.

Объем является наиболее конкретным элементом пространства. Но разделительный характер пространства анализирует объем на под-объемы и так далее до бесконечности. Соответственно, беря разделительный характер в изоляции, мы должны были бы сделать вывод, что объем — это просто множественность не-объемных элементов, фактически точек. Но именно единство объема является предельным фактом опыта, например, объемное пространство этого зала. Этот зал как простая множественность точек является конструкцией логического воображения.

Соответственно, первичным фактом является прехенсивное единство объема, и это единство смягчается или ограничивается разделенными единствами бесчисленных содержащихся частей. У нас есть прехенсивное единство, которое, тем не менее, удерживается отдельно как совокупность содержащихся частей. Но прехенсивное единство объема — это не единство простой логической совокупности частей. Части образуют упорядоченную совокупность в том смысле, что каждая часть является чем-то с точки зрения каждой другой части, и также с той же точки зрения каждая другая часть является чем-то в отношении к ней. Таким образом, если A, B и C — это объемы пространства, B имеет аспект с точки зрения A, так же как C, и так же как отношение B и C. Этот аспект B из A является сущностью A. Объемы пространства не имеют независимого существования. Они являются сущностями только внутри целостности; вы не можете извлечь их из их окружения без разрушения самой их сущности. Соответственно, я скажу, что аспект B из A — это модус, в котором B входит в состав A. Это модальный характер пространства, что прехенсивное единство A есть прехенсия в единство аспектов всех других объемов с точки зрения A. Форма объема — это формула, из которой может быть выведена совокупность его аспектов. Таким образом, форма объема более абстрактна, чем его аспекты. Очевидно, что я могу использовать язык Лейбница и сказать, что каждый объем зеркально отражает в себе каждый другой объем в пространстве.

Точно аналогичные соображения справедливы в отношении длительностей во времени. Мгновение времени без длительности — это воображаемая логическая конструкция. Также каждая длительность времени зеркально отражает в себе все временные длительности.

Но двумя способами я ввел ложную простоту. Во-первых, я должен был соединить пространство и время и провести свое объяснение в отношении четырехмерных областей пространства-времени. Мне нечего добавить в плане объяснения. В своих умах подставьте такие четырехмерные области вместо пространственных объемов предыдущих объяснений.

Во-вторых, мое объяснение запуталось в порочном круге. Ибо я сделал прехенсивное единство области A состоящим из прехенсивного объединения модальных присутствий в A других областей. Эта трудность возникает потому, что пространство-время в действительности не может рассматриваться как самодостаточная сущность. Это абстракция, и ее объяснение требует обращения к тому, из чего она была извлечена. Пространство-время — это спецификация некоторых общих характеров событий и их взаимного упорядочивания. Это возвращение к конкретному факту возвращает меня к восемнадцатому веку и, по сути, к Фрэнсису Бэкону в семнадцатом веке. Мы должны рассмотреть развитие в те эпохи критики господствующей научной схемы.

Ни одна эпоха не является однородной; что бы вы ни назначили доминирующей нотой значительного периода, всегда будет возможно найти людей, и великих людей, принадлежащих к тому же времени, которые проявляют себя как антагонисты тона своей эпохи. Это, безусловно, верно для восемнадцатого века. Например, имена Джона Уэсли и Руссо, должно быть, приходили вам на ум, когда я описывал характер того времени. Но я не хочу говорить о них или о других. Человек, чьи идеи я должен рассмотреть довольно подробно, — это епископ Беркли. В самом начале эпохи он сделал всю правильную критику, по крайней мере в принципе. Было бы неправдой сказать, что он не произвел никакого эффекта. Он был знаменитым человеком. Жена Георга II была одной из немногих королев, которые в любой стране были достаточно умны и мудры, чтобы благоразумно покровительствовать науке; соответственно, Беркли стал епископом в те дни, когда епископы в Великобритании были относительно гораздо более значимыми людьми, чем сейчас. Также, что было важнее его епископства, Юм изучал его и развил одну сторону его философии таким образом, который мог бы потревожить призрак великого церковника. Затем Кант изучал Юма. Так что сказать, что Беркли был не влиятелен в течение века, было бы, безусловно, абсурдно. Но все же он не смог повлиять на основной поток научной мысли. Он продолжал течь, как если бы он никогда не писал. Его общий успех сделал его невосприимчивым к критике, тогда и с тех пор. Мир науки всегда оставался вполне удовлетворенным своими специфическими абстракциями. Они работают, и этого для него достаточно.

Суть перед нами в том, что эта научная область мысли сейчас, в двадцатом веке, слишком узка для конкретных фактов, которые стоят перед ней для анализа. Это верно даже в физике и особенно актуально в биологических науках. Таким образом, чтобы понять трудности современной научной мысли, а также ее реакции на современный мир, мы должны иметь в своих умах некоторое представление о более широкой области абстракции, более конкретном анализе, который должен стоять ближе к полной конкретности нашего интуитивного опыта. Такой анализ должен найти в себе нишу для понятий материи и духа как абстракций, в терминах которых можно интерпретировать большую часть нашего физического опыта. Именно в поиске этой более широкой основы для научной мысли Беркли так важен. Он начал свою критику вскоре после того, как школы Ньютона и Локка завершили свою работу, и указал пальцем точно на слабые места, которые они оставили. Я не предлагаю рассматривать ни субъективный идеализм, который был выведен из него, ни школы развития, которые прослеживают свое происхождение от Юма и Канта соответственно. Мой тезис будет заключаться в том, что — какую бы конечную метафизику вы ни приняли — в Беркли заложена другая линия развития, указывающая на анализ, который мы ищем. Беркли упустил ее, отчасти из-за сверхинтеллектуализма философов, а отчасти из-за своей спешки прибегнуть к идеализму с его объективностью, основанной в разуме Бога. Вы помните, что я уже заявлял, что ключ к проблеме лежит в понятии простой локализации. Беркли, по сути, критикует это понятие. Он также поднимает вопрос: что мы подразумеваем под тем, что вещи реализуются в мире природы?

В разделах 23 и 24 своих «Принципов человеческого знания» Беркли дает ответ на этот последний вопрос. Я процитирую несколько отдельных предложений из этих разделов:

«23. Но, скажете вы, конечно, нет ничего проще, чем представить себе деревья, например, в парке, или книги, существующие в шкафу, и никого рядом, чтобы воспринимать их. Я отвечаю, вы можете так сделать, в этом нет никакой сложности; но что все это, умоляю вас, как не создание в вашем уме определенных идей, которые вы называете книгами и деревьями, и в то же время упущение создания идеи кого-либо, кто может воспринимать их?...»

«Когда мы делаем все возможное, чтобы постичь существование внешних тел, мы все это время только созерцаем свои собственные идеи. Но ум, не обращая внимания на самого себя, обманывается, думая, что он может и действительно постигает тела, существующие немыслимыми или вне ума, хотя в то же время они постигаются им или существуют в нем самом....»

«24. При малейшем исследовании наших мыслей очень очевидно узнать, возможно ли для нас понять, что подразумевается под абсолютным существованием чувственных объектов самих по себе, или вне ума. Для меня очевидно, что эти слова означают либо прямое противоречие, либо вообще ничего....»

Опять же, есть очень примечательный отрывок в разделе 10 четвертого диалога «Алсифрон» Беркли. Я уже цитировал его более подробно в своих «Принципах естественного знания»:

«Эвфранор. Скажи мне, Алсифрон, можешь ли ты различить двери, окна и зубцы того самого замка?»

«Алсифрон. Я не могу. На этом расстоянии он кажется только маленькой круглой башней.»

«Эвф. Но я, который был там, знаю, что это не маленькая круглая башня, а большое квадратное здание с зубцами и башенками, которые, кажется, ты не видишь.»

«Алс. Что ты хочешь из этого вывести?»

«Эвф. Я хотел бы вывести, что сам объект, который ты строго и правильно воспринимаешь зрением, — это не та вещь, которая находится на расстоянии нескольких миль.»

«Алс. Почему так?»

«Эвф. Потому что маленький круглый объект — это одно, а большой квадратный объект — другое. Разве не так?...»

Некоторые аналогичные примеры, касающиеся планеты и облака, затем цитируются в диалоге, и этот отрывок наконец завершается словами:

«Эвфранор. Не ясно ли, следовательно, что ни замок, ни планета, ни облако, которые ты видишь здесь, не являются теми реальными, которые, как ты предполагаешь, существуют на расстоянии?»

В первом отрывке, который уже цитировался, прямо сказано, что сам Беркли принимает крайнюю идеалистическую интерпретацию. Для него разум — единственная абсолютная реальность, а единство природы — это единство идей в разуме Бога. Лично я думаю, что решение Беркли метафизической проблемы порождает трудности не меньшие, чем те, которые, как он указывает, возникают из реалистической интерпретации научной схемы. Существует, однако, другая возможная линия мысли, которая позволяет нам принять во всяком случае позицию предварительного реализма и расширить научную схему таким образом, который полезен для самой науки.

Я возвращаюсь к отрывку из «Естественной истории» Фрэнсиса Бэкона, уже процитированному в предыдущей лекции:

«Несомненно, что все тела, каковы бы они ни были, хотя они не имеют чувств, тем не менее имеют восприятие: ... и будь тело изменяющим или измененным, всегда восприятие предшествует действию; ибо иначе все тела были бы одинаковы друг для друга....»

Также в предыдущей лекции я истолковал восприятие (как его использует Бэкон) как означающее принятие во внимание существенного характера воспринимаемой вещи, а чувство я истолковал как означающее познание. Мы, безусловно, принимаем во внимание вещи, о которых в данный момент у нас нет явного познания. Мы можем даже иметь когнитивную память о принятии во внимание, не имея одновременного познания. Также, как указывает Бэкон своим утверждением «... ибо иначе все тела были бы одинаковы друг для друга», очевидно, что именно некоторый элемент существенного характера мы принимаем во внимание, а именно нечто, на чем основано разнообразие, а не просто голое логическое разнообразие.

Слово «воспринимать» в нашем обычном употреблении насквозь пронизано понятием когнитивного постижения. Так же и слово «постижение», даже с опущенным прилагательным «когнитивное». Я буду использовать слово «прехенсия» для некогнитивного постижения: под этим я подразумеваю постижение, которое может быть или не быть когнитивным. Теперь возьмем последнее замечание Эвфранора:

«Не ясно ли, следовательно, что ни замок, ни планета, ни облако, которые ты видишь здесь, не являются теми реальными, которые, как ты предполагаешь, существуют на расстоянии?» Соответственно, существует прехенсия, здесь, в этом месте, вещей, которые имеют отсылку к другим местам.

Теперь вернемся к предложениям Беркли, процитированным из его «Принципов человеческого знания». Он утверждает, что то, что составляет реализацию естественных сущностей, — это быть воспринятым внутри единства разума.

Мы можем заменить это понятие тем, что реализация — это собирание вещей в единство прехенсии; и что то, что тем самым реализуется, — это прехенсия, а не вещи. Это единство прехенсии определяет себя как «здесь» и «сейчас», и вещи, собранные таким образом в схваченное единство, имеют существенную отсылку к другим местам и другим временам. Вместо «разума» Беркли я подставляю процесс прехенсивного объединения. Чтобы сделать понятным это понятие прогрессивной реализации естественных событий, требуется значительное расширение и сопоставление с его фактическими следствиями в терминах конкретного опыта. Это будет задачей последующих лекций. Во-первых, заметьте, что идея простой локализации исчезла. Вещи, которые схвачены в реализованное единство, здесь и сейчас, — это не замок, облако и планета просто сами по себе; но это замок, облако и планета с точки зрения, в пространстве и времени, прехенсивного объединения. Другими словами, это перспектива замка там, с точки зрения объединения здесь. Следовательно, именно аспекты замка, облака и планеты схватываются в единство здесь. Вы помните, что идея перспектив вполне знакома в философии. Она была введена Лейбницем в понятии его монад, зеркально отражающих перспективы вселенной. Я использую ту же идею, только я смягчаю его монады до унифицированных событий в пространстве и времени. В некотором смысле существует большая аналогия с модусами Спинозы; вот почему я использую термины «модус» и «модальный». В аналогии со Спинозой его одна субстанция для меня — это одна лежащая в основе активность реализации, индивидуализирующая себя во взаимосвязанной множественности модусов. Таким образом, конкретный факт — это процесс. Его первичный анализ — на лежащую в основе активность прехенсии и на реализованные прехенсивные события. Каждое событие — это индивидуальный факт, исходящий из индивидуализации субстратной активности. Но индивидуализация не означает субстанциальную независимость.

Сущность, о которой мы становимся осведомлены в чувственном восприятии, является терминалом нашего акта восприятия. Я назову такую сущность «чувственным объектом». Например, зеленый цвет определенного оттенка — это чувственный объект; так же как звук определенного качества и высоты; так же как определенный запах; и определенное качество осязания. То, как такая сущность связана с пространством в течение определенного промежутка времени, является сложным. Я скажу, что чувственный объект имеет «ингрессию» в пространство-время. Когнитивное восприятие чувственного объекта — это осознание прехенсивного объединения (в точку зрения A) различных модусов различных чувственных объектов, включая рассматриваемый чувственный объект. Точка зрения A — это, конечно, область пространства-времени; то есть это объем пространства в течение длительности времени. Но как одна сущность, эта точка зрения — это единица реализованного опыта. Модус чувственного объекта в A (как абстрагированный от чувственного объекта, чье отношение к A модус обусловливает) — это аспект из A некоторой другой области B. Таким образом, чувственный объект присутствует в A с модусом локализации в B. Таким образом, если зеленый — это рассматриваемый чувственный объект, зеленый не просто в A, где он воспринимается, и не просто в B, где он воспринимается как локализованный; но он присутствует в A с модусом локализации в B. В этом нет никакой особой тайны. Вам нужно только посмотреть в зеркало и увидеть в нем изображение каких-то зеленых листьев у вас за спиной. Для вас в A будет зеленый; но не зеленый просто в A, где вы находитесь. Зеленый в A будет зеленым с модусом наличия локализации в изображении листа за зеркалом. Затем повернитесь и посмотрите на лист. Вы теперь воспринимаете зеленый так же, как и раньше, за исключением того, что теперь зеленый имеет модус нахождения в реальном листе. Я просто описываю то, что мы действительно воспринимаем: мы осознаем зеленый как один элемент в прехенсивном объединении чувственных объектов; каждый чувственный объект, и среди них зеленый, имеющий свой особый модус, который выразим как локализация в другом месте. Существуют различные типы модальной локализации. Например, звук объемный: он заполняет зал, и так иногда делает рассеянный цвет. Но модальная локализация цвета может быть такой, как быть удаленной границей объема, как, например, цвета на стенах комнаты. Таким образом, прежде всего пространство-время — это локус модальной ингрессии чувственных объектов. Это причина, по которой пространство и время (если для простоты мы разъединим их) даны в своей целостности. Ибо каждый объем пространства, или каждый промежуток времени, включает в свою сущность аспекты всех объемов пространства, или всех промежутков времени. Трудности философии в отношении пространства и времени основаны на ошибке рассмотрения их прежде всего как локусов простых локализаций. Восприятие — это просто познание прехенсивного объединения; или, короче, восприятие — это познание прехенсии. Реальный мир — это многообразие прехенсий; и «прехенсия» — это «прехенсивный случай»; и прехенсивный случай — это самая конкретная конечная сущность, мыслимая как то, что она есть в себе и для себя, а не как со стороны своего аспекта в сущности другого такого случая. Можно было бы сказать, что прехенсивное объединение имеет простую локализацию в своем объеме A. Но это была бы просто тавтология. Ибо пространство и время — это просто абстракции из целостности прехенсивных объединений, взаимно структурированных друг в друге. Таким образом, прехенсия имеет простую локализацию в объеме A так же, как лицо человека подходит к улыбке, которая распространяется по нему. Насколько мы продвинулись, есть больше смысла в том, чтобы сказать, что акт восприятия имеет простую локализацию; ибо он может быть мыслим как находящийся просто в познанной прехенсии.

В природе участвует больше сущностей, чем просто чувственные объекты, рассмотренные до сих пор. Но, учитывая необходимость пересмотра, вытекающего из более полной точки зрения, мы можем сформулировать наш ответ на вопрос Беркли о характере реальности, которую следует приписать природе. Он утверждает, что это реальность идей в разуме. Полная метафизика, которая достигла некоторого понятия разума и некоторого понятия идей, может, возможно, в конечном итоге принять этот взгляд. Для целей этих лекций нет необходимости задавать такой фундаментальный вопрос. Мы можем довольствоваться предварительным реализмом, в котором природа мыслится как комплекс прехенсивных объединений. Пространство и время демонстрируют общую схему взаимосвязанных отношений этих прехенсий. Вы не можете вырвать ни одну из них из ее контекста. Тем не менее, каждая из них внутри своего контекста имеет всю реальность, которая прилагается к целому комплексу. И наоборот, целостность имеет ту же реальность, что и каждая прехенсия; ибо каждая прехенсия объединяет модальности, которые должны быть приписаны, с ее точки зрения, каждой части целого. Прехенсия — это процесс объединения. Соответственно, природа — это процесс экспансивного развития, обязательно переходный от прехенсии к прехенсии. То, что достигнуто, тем самым пройдено, но оно также сохраняется как имеющее аспекты себя, присутствующие в прехенсиях, которые лежат за его пределами.

Таким образом, природа — это структура развивающихся процессов. Реальность — это процесс. Бессмысленно спрашивать, реален ли красный цвет. Красный цвет ингредиентен в процессе реализации. Реальности природы — это прехенсии в природе, то есть события в природе.

Теперь, когда мы очистили пространство и время от налета простой локализации, мы можем частично отказаться от неуклюжего термина «прехенсия». Этот термин был введен, чтобы обозначить существенное единство события, а именно событие как одну сущность, а не как простое собрание частей или ингредиентов. Необходимо понимать, что пространство-время — это не что иное, как система стягивания собраний в единства. Но слово «событие» просто означает одно из этих пространственно-временных единств. Соответственно, оно может быть использовано вместо термина «прехенсия» как означающее вещь, которая прехендируется.

Событие имеет современников. Это означает, что событие зеркально отражает в себе модусы своих современников как демонстрацию непосредственного достижения. Событие имеет прошлое. Это означает, что событие зеркально отражает в себе модусы своих предшественников как воспоминания, которые сливаются в его собственное содержание. Событие имеет будущее. Это означает, что событие зеркально отражает в себе такие аспекты, которые будущее отбрасывает назад на настоящее, или, другими словами, как настоящее определило будущее. Таким образом, событие имеет предвосхищение:

“The prophetic soul

Of the wide world dreaming on things to come.” [cvii]

Эти выводы существенны для любой формы реализма. Ибо в мире для нашего познания есть память о прошлом, непосредственность реализации и указание на вещи, которые должны прийти.

В этом наброске анализа, более конкретного, чем анализ научной схемы мысли, я начал с нашего собственного психологического поля, как оно стоит для нашего познания. Я принимаю его за то, чем оно претендует быть: самопознание нашего телесного события. Я имею в виду полное событие, а не инспекцию деталей тела. Это самопознание раскрывает прехенсивное объединение модальных присутствий сущностей за его пределами. Я обобщаю, используя принцип, что это полное телесное событие находится на том же уровне, что и все другие события, за исключением необычной сложности и стабильности присущего паттерна. Силой теории материалистического механизма было требование, чтобы в природу не вводились произвольные разрывы, чтобы восполнить крах объяснения. Я принимаю этот принцип. Но если вы начинаете с непосредственных фактов нашего психологического опыта, как, безусловно, должен начать эмпирик, вы сразу же приходите к органической концепции природы, описание которой было начато в этой лекции.

Недостатком научной схемы восемнадцатого века является то, что она не предоставляет ни одного из элементов, составляющих непосредственные психологические переживания человечества. Она также не предоставляет никакого элементарного следа органического единства целого, из которого могут возникнуть органические единства электронов, протонов, молекул и живых тел. Согласно этой схеме, нет никакой причины в природе вещей, почему части материи должны иметь какие-либо физические отношения друг к другу. Давайте допустим, что мы не можем надеяться быть в состоянии разглядеть законы природы как необходимые. Но мы можем надеяться увидеть, что необходимо, чтобы существовал порядок природы. Понятие порядка природы связано с понятием природы как локуса организмов в процессе развития.

Примечание. В связи с последней частью этой главы интересно предложение из «Ответа на возражения ... против Размышлений» Декарта: — «Следовательно, идея солнца будет самим солнцем, существующим в уме, не формально, как оно существует в небе, а объективно, т.е. так, как объекты обычно существуют в уме; и этот модус бытия поистине гораздо менее совершенен, чем тот, в котором вещи существуют вне ума, но он не является по этой причине просто ничем, как я уже сказал». [Ответ на возражения I, перевод Холдейна и Росса, том II, стр. 10.] Я нахожу трудность в примирении этой теории идей (с которой я согласен) с другими частями картезианской философии.

ГЛАВА V РОМАНТИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ

Моя последняя лекция описывала влияние на восемнадцатый век узкой и эффективной схемы научных концепций, которую он унаследовал от своего предшественника. Эта схема была продуктом ментальности, которая находила августинианскую теологию чрезвычайно близкой. Протестантский кальвинизм и католический янсенизм представляли человека беспомощным в сотрудничестве с Неотразимой Благодатью: современная схема науки представляла человека беспомощным в сотрудничестве с неотразимым механизмом природы. Механизм Бога и механизм материи были чудовищными результатами ограниченной метафизики и ясного логического интеллекта. Также семнадцатый век обладал гением и очистил мир от запутанной мысли. Восемнадцатый век продолжил работу по очистке с безжалостной эффективностью. Научная схема просуществовала дольше, чем теологическая схема. Человечество вскоре потеряло интерес к Неотразимой Благодати; но оно быстро оценило компетентную инженерию, которая была обязана науке. Также в первой четверти восемнадцатого века Джордж Беркли начал свою философскую критику против всей основы системы. Он не смог потревожить доминирующее течение мысли. В своей последней лекции я развил параллельную линию аргументации, которая привела бы к системе мысли, основывающей природу на понятии организма, а не на понятии материи. В настоящей лекции я предлагаю прежде всего рассмотреть, как конкретная образованная мысль людей рассматривала это противопоставление механизма и организма. Именно в литературе конкретное мировоззрение человечества получает свое выражение. Соответственно, именно к литературе мы должны обратиться, особенно в ее более конкретных формах, а именно в поэзии и драме, если мы надеемся обнаружить внутренние мысли поколения.

Мы быстро обнаруживаем, что западные народы демонстрируют в колоссальном масштабе особенность, которая популярно считается более характерной для китайцев. Часто выражается удивление, что китаец может принадлежать к двум религиям, быть конфуцианцем для одних случаев и буддистом для других. Верно ли это для Китая, я не знаю; также я не знаю, являются ли эти два отношения действительно несовместимыми, если это верно. Но не может быть сомнений, что аналогичный факт верен для Запада и что вовлеченные два отношения несовместимы. Научный реализм, основанный на механизме, соединен с непоколебимой верой в мир людей и высших животных как состоящий из самоопределяющихся организмов. Эта радикальная несовместимость в основе современной мысли объясняет многое, что является нерешительным и колеблющимся в нашей цивилизации. Было бы слишком далеко зайти, сказав, что она отвлекает мысль. Она ослабляет ее из-за несовместимости, скрывающейся на заднем плане. В конце концов, люди Средневековья были в погоне за совершенством, существование которого мы почти забыли. Они ставили перед собой идеал достижения гармонии понимания. Мы довольствуемся поверхностными упорядочиваниями из разнообразных произвольных отправных точек. Например, предприятия, порожденные индивидуалистической энергией европейских народов, предполагают физические действия, направленные на конечные причины. Но наука, которая используется в их развитии, основана на философии, которая утверждает, что физическая причинность является высшей, и которая разъединяет физическую причину от конечной цели. Не популярно останавливаться на абсолютном противоречии, здесь вовлеченном. Это факт, как бы вы ни приукрашивали его фразами. Конечно, мы находим в восемнадцатом веке знаменитый аргумент Пейли, что механизм предполагает Бога, который является автором природы. Но даже до того, как Пейли придал аргументу его окончательную форму, Юм написал ответ, что Бог, которого вы найдете, будет тем сортом Бога, который создает этот механизм. Другими словами, что механизм может, самое большее, предполагать механика, и не просто механика, а его механика. Единственный способ смягчения механизма — это открытие того, что это не механизм.

Когда мы оставляем апологетическую теологию и переходим к обычной литературе, мы обнаруживаем, как и следовало ожидать, что научное мировоззрение в целом просто игнорируется. Что касается массы литературы, наука могла бы никогда не быть услышанной. До недавнего времени почти все писатели были пропитаны классической и ренессансной литературой. По большей части ни философия, ни наука не интересовали их, и их умы были обучены игнорировать их.

Существуют исключения из этого обобщающего утверждения; и даже если мы ограничимся английской литературой, они касаются некоторых величайших имен; также косвенное влияние науки было значительным.

Боковой свет на эту отвлекающую несовместимость в современной мысли получается путем изучения некоторых из тех великих серьезных поэм в английской литературе, чей общий масштаб придает им дидактический характер. Соответствующие поэмы — «Потерянный рай» Мильтона, «Опыт о человеке» Поупа, «Прогулка» Вордсворта, «На память» Теннисона. Мильтон, хотя он пишет после Реставрации, озвучивает теологический аспект более ранней части своего века, нетронутый влиянием научного материализма. Поэма Поупа представляет эффект на популярную мысль промежуточных шестидесяти лет, которые включают первый период уверенного триумфа научного движения. Вордсворт всем своим существом выражает сознательную реакцию против ментальности восемнадцатого века. Эта ментальность означает не что иное, как принятие научных идей по их полной номинальной стоимости. Вордсворт не был обеспокоен никаким интеллектуальным антагонизмом. Что двигало им, так это моральное отвращение. Он чувствовал, что что-то было упущено и что то, что было упущено, включало все, что было наиболее важным. Теннисон — рупор попыток угасающего романтического движения во второй четверти девятнадцатого века прийти к соглашению с наукой. К этому времени два элемента в современной мысли раскрыли свое фундаментальное расхождение своими резкими интерпретациями хода природы и жизни человека. Теннисон стоит в этой поэме как идеальный пример отвлечения, о котором я уже упоминал. Существуют противоположные видения мира, и оба они требуют его согласия призывами к предельным интуициям, от которых, кажется, нет спасения. Теннисон идет к сердцу трудности. Это проблема механизма, которая ужасает его,

“‘The stars,’ she whispers, ‘blindly run.’”

Эта строка прямо констатирует всю философскую проблему, имплицитную в поэме. Каждая молекула слепо бежит. Человеческое тело — это коллекция молекул. Следовательно, человеческое тело слепо бежит, и поэтому не может быть индивидуальной ответственности за действия тела. Если вы однажды примете, что молекула определенно детерминирована быть тем, что она есть, независимо от какого-либо определения по причине общего организма тела, и если вы далее допустите, что слепой бег улажен общими механическими законами, не может быть спасения от этого вывода. Но ментальные переживания производны от действий тела, включая, конечно, его внутреннее поведение. Соответственно, единственная функция разума — иметь по крайней мере некоторые из своих переживаний улаженными для него и добавлять такие другие, которые могут быть открыты ему независимо от движений тела, внутренних и внешних.

Существуют тогда две возможные теории относительно разума. Вы можете либо отрицать, что он может поставлять для себя какие-либо переживания, кроме тех, которые предоставлены ему телом, либо вы можете допустить их.

Если вы отказываетесь допустить дополнительные переживания, то всякая индивидуальная моральная ответственность сметается. Если вы допускаете их, то человеческое существо может быть ответственным за состояние своего разума, хотя он не несет ответственности за действия своего тела. Ослабление мысли в современном мире иллюстрируется тем, как эта простая проблема избегается в поэме Теннисона. Есть что-то, что держится на заднем плане, скелет в шкафу. Он затрагивает почти каждую религиозную и научную проблему, но тщательно избегает более чем мимолетного упоминания этой.

Эта самая проблема была в полном разгаре дебатов на дату поэмы. Джон Стюарт Милль поддерживал свою доктрину детерминизма. В этой доктрине волеизъявления определяются мотивами, а мотивы выразимы в терминах предшествующих условий, включая состояния разума, а также состояния тела.

Очевидно, что эта доктрина не дает спасения от дилеммы, представленной всесторонним механизмом. Ибо если волеизъявление влияет на состояние тела, то молекулы в теле не бегут слепо. Если волеизъявление не влияет на состояние тела, разум все еще остается в своем неудобном положении.

Доктрина Милля общепринята, особенно среди ученых, как если бы она каким-то образом позволяла вам принять крайнюю доктрину материалистического механизма и все же смягчить ее невероятные последствия. Она не делает ничего подобного. Либо телесные молекулы бегут слепо, либо нет. Если они бегут слепо, ментальные состояния не имеют значения при обсуждении телесных действий.

Я изложил аргументы кратко, потому что по правде говоря, проблема очень проста. Длительное обсуждение — это просто источник путаницы. Вопрос о метафизическом статусе молекул не входит. Утверждение, что они — просто формулы, не имеет отношения к аргументу. Ибо предположительно формулы что-то значат. Если они ничего не значат, вся механическая доктрина также лишена смысла, и вопрос отпадает. Но если формулы что-то значат, аргумент применяется именно к тому, что они значат. Традиционный способ уклонения от трудности — помимо простого способа игнорирования ее — это прибегнуть к некоторой форме того, что сейчас называется «витализмом». Эта доктрина — действительно компромисс. Она позволяет свободный бег механизму по всей неживой природе и утверждает, что механизм частично смягчен внутри живых тел. Я чувствую, что эта теория — неудовлетворительный компромисс. Разрыв между живой и мертвой материей слишком расплывчат и проблематичен, чтобы выдержать вес такого произвольного предположения, которое включает существенный дуализм где-то.

Доктрина, которую я поддерживаю, заключается в том, что вся концепция материализма применяется только к очень абстрактным сущностям, продуктам логического различения. Конкретные длительные сущности — это организмы, так что план целого влияет на самые характеры различных подчиненных организмов, которые входят в него. В случае животного ментальные состояния входят в план общего организма и таким образом модифицируют планы последовательных подчиненных организмов, пока не будут достигнуты предельные мельчайшие организмы, такие как электроны. Таким образом, электрон внутри живого тела отличается от электрона вне его по причине плана тела. Электрон слепо бежит внутри или вне тела; но он бежит внутри тела в соответствии со своим характером внутри тела; то есть в соответствии с общим планом тела, и этот план включает ментальное состояние. Но этот принцип модификации совершенно общий по всей природе и не представляет собой свойства, присущего живым телам. В последующих лекциях будет объяснено, что эта доктрина включает отказ от традиционного научного материализма и замену альтернативной доктриной организма.

Я не буду обсуждать детерминизм Милля, так как он лежит вне схемы этих лекций. Вышеуказанное обсуждение было направлено на то, чтобы обеспечить, чтобы либо детерминизм, либо свобода воли имели некоторую значимость, не стесненную трудностями, введенными материалистическим механизмом, или компромиссом витализма. Я бы назвал доктрину этих лекций теорией органического механизма. В этой теории молекулы могут слепо бежать в соответствии с общими законами, но молекулы различаются в своих внутренних характерах в соответствии с общими органическими планами ситуаций, в которых они оказываются.

Расхождение между материалистическим механизмом науки и моральными интуициями, которые предполагаются в конкретных делах жизни, только постепенно приобрело свое истинное значение по мере продвижения веков. Различные тона последовательных эпох, к которым принадлежат упомянутые поэмы, любопытно отражены в их вступительных отрывках. Мильтон заканчивает свое введение молитвой,

“That to the height of this great argument

I may assert eternal Providence,

And justify the ways of God to men.”

Судя по многим современным авторам о Мильтоне, мы могли бы представить, что «Потерянный рай» и «Возвращенный рай» были написаны как серия экспериментов в белых стихах. Это, безусловно, не было взглядом Мильтона на свою работу. «Оправдать пути Бога перед людьми» было в значительной степени его главной целью. Он возвращается к той же идее в «Самсоне-борце»,

“Just are the ways of God

And justifiable to men;”

Мы отмечаем уверенный объем доверия, не потревоженный грядущей научной лавиной. Фактическая дата публикации «Потерянного рая» лежит чуть за пределами эпохи, к которой он принадлежит. Это лебединая песня уходящего мира невозмутимой уверенности.

Сравнение «Опыта о человеке» Поупа и «Потерянного рая» Мильтона демонстрирует изменение тона английской мысли за пятьдесят или шестьдесят лет, отделяющих эпоху Мильтона от эпохи Поупа. Мильтон обращает свою поэму к Богу, поэма Поупа обращена к лорду Болингброку,

“Awake, my St. John! leave all meaner things

To low ambition and the pride of kings.

Let us (since life can little more supply

Than just to look about us and to die)

Expatiate free o’er all this scene of man;

A mighty maze! but not without a plan;”

Сравните самоуверенную беспечность Поупа,

“A mighty maze! but not without a plan.”

с мильтоновской

“Just are the ways of God

And justifiable to men;”

Но самое важное, что следует отметить, — это то, что Поупа, как и Мильтона, не беспокоило великое недоумение, преследующее современный мир. Ключ, которому следовал Мильтон, заключался в размышлении о путях Божьих в Его отношениях с человеком. Два поколения спустя мы находим Поупа столь же уверенным в том, что просвещенные методы современной науки представляют собой план, адекватный в качестве карты «могучего лабиринта».

«Прогулка» Вордсворта — следующая английская поэма на ту же тему. В прозаическом предисловии говорится, что это фрагмент более крупного задуманного произведения, описанного как «философская поэма, содержащая взгляды на Человека, Природу и Общество».

Очень характерно, что поэма начинается со строки,

“’Twas summer, and the sun had mounted high:”

Таким образом, романтическая реакция началась не с Бога и не с лорда Болингброка, а с природы. Мы являемся свидетелями сознательной реакции против всего тона восемнадцатого века. Тот век подходил к природе с абстрактным анализом науки, тогда как Вордсворт противопоставляет научным абстракциям свой полный конкретный опыт.

Поколение религиозного возрождения и научных достижений лежит между «Прогулкой» и «На память» Теннисона. Более ранние поэты разрешали недоумение, игнорируя его. Этот путь был закрыт для Теннисона. Соответственно, его поэма начинается так:

“Strong Son of God, immortal Love,

Whom we, that have not seen Thy face,

By faith, and faith alone, embrace,

Believing where we cannot prove;”

Нота недоумения звучит сразу же. Девятнадцатый век был веком недоумения в том смысле, в каком это не относится ни к одному из его предшественников Нового времени. В более ранние времена существовали противоборствующие лагеря, ожесточенно спорившие по вопросам, которые они считали фундаментальными. Но, за исключением нескольких отставших, каждый лагерь был единодушен. Важность поэмы Теннисона заключается в том, что она точно выразила характер своего периода. Каждый индивид был разделен сам в себе. В более ранние времена глубокие мыслители были ясными мыслителями — Декарт, Спиноза, Локк, Лейбниц. Они точно знали, что имеют в виду, и высказывали это. В девятнадцатом веке некоторые из глубоких мыслителей среди теологов и философов были мыслителями запутанными. Их согласие требовалось несовместимыми доктринами; и их попытки примирения порождали неизбежную путаницу.

Мэтью Арнольд, даже в большей степени, чем Теннисон, был поэтом, выразившим это настроение индивидуальной растерянности, столь характерное для этого века. Сравните с «На память» заключительные строки «Дуврского берега» Арнольда:

“And we are here as on a darkling plain

Swept with confused alarms of struggle and flight,

Where ignorant armies clash by night.”

Кардинал Ньюмен в своей «Апологии своей жизни» упоминает как особенность Пьюзи, великого англиканского церковника: «Его не преследовали никакие интеллектуальные недоумения». В этом отношении Пьюзи напоминает Мильтона, Поупа, Вордсворта, в отличие от Теннисона, Клафа, Мэтью Арнольда и самого Ньюмена.

Что касается английской литературы, то мы находим, как и следовало ожидать, наиболее интересную критику научных идей среди лидеров романтической реакции, которая сопровождала и сменила эпоху Французской революции. В английской литературе глубочайшими мыслителями этой школы были Кольридж, Вордсворт и Шелли. Китс — пример литературы, не затронутой наукой. Мы можем пренебречь попыткой Кольриджа создать эксплицитную философскую формулировку. Она была влиятельной в его собственном поколении; но в этих лекциях моя цель — упомянуть лишь те элементы мысли прошлого, которые остаются на все времена. Даже с этим ограничением возможен лишь выбор. Для наших целей Кольридж важен только своим влиянием на Вордсворта. Таким образом, остаются Вордсворт и Шелли.

Вордсворт был страстно поглощен природой. О Спинозе говорили, что он был пьян Богом. В равной степени верно, что Вордсворт был пьян природой. Но он был вдумчивым, начитанным человеком с философскими интересами и здравомыслящим до занудства. Кроме того, он был гением. Он ослабляет свои доводы нелюбовью к науке. Мы все помним его презрение к бедняку, которого он несколько поспешно обвиняет в том, что тот высматривает и собирает растения на могиле своей матери. Можно процитировать отрывок за отрывком, выражающий это отвращение. В этом отношении его характерную мысль можно суммировать его фразой: «Мы убиваем, чтобы препарировать».

В этом последнем отрывке он раскрывает интеллектуальную основу своей критики науки. Он выдвигает против науки обвинение в ее поглощенности абстракциями. Его последовательная тема заключается в том, что важные факты природы ускользают от научного метода. Поэтому важно спросить, что Вордсворт нашел в природе такого, что не получило выражения в науке. Я задаю этот вопрос в интересах самой науки; ибо одна из главных позиций в этих лекциях — протест против идеи о том, что абстракции науки не подлежат исправлению и неизменны. И решительно неверно, что Вордсворт отдает неорганическую материю на милость науки и концентрируется на вере в то, что в живом организме есть некий элемент, который наука не может проанализировать. Конечно, он признает, в чем никто не сомневается, что в некотором смысле живые существа отличаются от безжизненных. Но это не его главный пункт. Его преследует созерцательное присутствие холмов. Его тема — природа in solido, то есть он останавливается на том таинственном присутствии окружающих вещей, которое навязывает себя любому отдельному элементу, который мы выделяем как индивид ради него самого. Он всегда охватывает целое природы как вовлеченное в тональность конкретного случая. Вот почему он смеется вместе с нарциссами и находит в первоцвете «мысли, слишком глубокие для слов».

Величайшая поэма Вордсворта — это, безусловно, первая книга «Прелюдии». Она пронизана этим чувством преследующих присутствий природы. Серия великолепных отрывков, слишком длинных для цитирования, выражает эту идею. Конечно, Вордсворт — поэт, пишущий поэму, и его не заботят сухие философские утверждения. Но вряд ли можно было бы яснее выразить чувство природы как демонстрирующей переплетенные прехенсивные единства, каждое из которых пронизано модальными присутствиями других:

“Ye Presences of Nature in the sky

And on the earth! Ye Visions of the hills!

And Souls of lonely places! can I think

A vulgar hope was yours when ye employed

Such ministry, when ye through many a year

Haunting me thus among my boyish sports,

On caves and trees, upon the woods and hills,

Impressed upon all forms the characters

Of danger or desire; and thus did make

The surface of the universal earth

With triumph and delight, with hope and fear,

Work like a sea?...”

Цитируя таким образом Вордсворта, я хочу подчеркнуть, что мы забываем, насколько натянутым и парадоксальным является взгляд на природу, который современная наука навязывает нашим мыслям. Вордсворт, на высоте гениальности, выражает конкретные факты нашего постижения, факты, которые искажаются в научном анализе. Невозможно ли, что стандартизированные концепции науки действительны лишь в узких пределах, возможно, слишком узких для самой науки?

Отношение Шелли к науке было на противоположном полюсе по сравнению с Вордсвортом. Он любил ее и никогда не уставал выражать в поэзии мысли, которые она внушает. Для него она символизирует радость, мир и озарение. Тем, чем для юного Вордсворта были холмы, для Шелли была химическая лаборатория. Прискорбно, что литературные критики Шелли в этом отношении имеют так мало от Шелли в своем собственном менталитете. Они склонны рассматривать как случайную странность натуры Шелли то, что на самом деле было частью основной структуры его ума, пронизывающей его поэзию насквозь. Если бы Шелли родился на сто лет позже, двадцатый век увидел бы Ньютона среди химиков.

Для оценки ценности свидетельств Шелли важно осознать эту поглощенность его ума научными идеями. Это можно проиллюстрировать лирикой за лирикой. Я выберу только одну поэму, четвертый акт его «Освобожденного Прометея». Земля и Луна беседуют друг с другом на языке точной науки. Физические эксперименты направляют его образы. Например, восклицание Земли,

“The vaporous exultation not to be confined!”

является поэтической транскрипцией «расширительной силы газов», как это называется в книгах по науке. Опять же, возьмите строфу Земли,

“I spin beneath my pyramid of night,

Which points into the heavens,—dreaming delight,

Murmuring victorious joy in my enchanted sleep;

As a youth lulled in love-dreams faintly sighing,

Under the shadow of his beauty lying,

Which round his rest a watch of light and warmth doth keep.”

Эта строфа могла быть написана только кем-то, у кого перед внутренним взором была определенная геометрическая диаграмма — диаграмма, которую мне часто приходилось демонстрировать математическим классам. В качестве доказательства обратите внимание особенно на последнюю строку, которая дает поэтическое изображение света, окружающего пирамиду ночи. Эта идея не могла прийти в голову никому без диаграммы. Но вся поэма и другие поэмы пронизаны штрихами такого рода.

Теперь поэт, столь сочувствующий науке, столь поглощенный ее идеями, просто ничего не может поделать с доктриной вторичных качеств, которая является фундаментальной для ее концепций. Для Шелли природа сохраняет свою красоту и цвет. Природа Шелли — это в своей сущности природа организмов, функционирующих с полным содержанием нашего перцептивного опыта. Мы так привыкли игнорировать следствия ортодоксальной научной доктрины, что трудно сделать очевидной критику ее, которая тем самым подразумевается. Если бы кто-то мог отнестись к ней серьезно, это сделал бы Шелли.

Более того, Шелли полностью солидарен с Вордсвортом относительно взаимопроникновения Присутствия в природе. Вот начальная строфа его поэмы под названием «Монблан»:

“The everlasting universe of Things

Flows through the Mind, and rolls its rapid waves,

Now dark—now glittering—now reflecting gloom—

Now lending splendour, where from secret springs

The source of human thought its tribute brings

Of waters,—with a sound but half its own,

Such as a feeble brook will oft assume

In the wild woods, among the Mountains lone,

Where waterfalls around it leap for ever,

Where woods and winds contend, and a vast river

Over its rocks ceaselessly bursts and raves.”

Шелли написал эти строки с явной отсылкой к какой-то форме идеализма, кантианской, берклианской или платонической. Но как бы вы его ни толковали, он здесь является убедительным свидетелем прехенсивного объединения как составляющего само бытие природы.

Беркли, Вордсворт, Шелли являются представителями интуитивного отказа серьезно принять абстрактный материализм науки.

Существует интересное различие в трактовке природы Вордсвортом и Шелли, которое выдвигает на первый план те самые вопросы, о которых мы должны подумать. Шелли мыслит природу как изменяющуюся, растворяющуюся, трансформирующуюся, как будто от прикосновения феи. Листья летят перед Западным ветром

“Like ghosts from an enchanter fleeing.”

В его поэме «Облако» именно трансформации воды возбуждают его воображение. Тема поэмы — бесконечное, вечное, неуловимое изменение вещей:

“I change but I cannot die.”

Это один аспект природы, ее неуловимое изменение: изменение, которое не просто выражается локомоцией, но изменение внутреннего характера. Именно здесь Шелли делает акцент — на изменении того, что не может умереть.

Вордсворт родился среди холмов; холмов, по большей части лишенных деревьев и, таким образом, демонстрирующих минимум изменений с временами года. Его преследовали огромные постоянства природы. Для него изменение — это инцидент, который проносится по фону выносливости,

“Breaking the silence of the seas

Among the farthest Hebrides.”

Каждая схема анализа природы должна столкнуться с этими двумя фактами: изменением и выносливостью. Есть еще третий факт, который нужно поставить рядом с ними, — я назову его вечностью. Гора вынослива. Но когда спустя века она разрушается, ее больше нет. Если возникает копия, это все же новая гора. Цвет вечен. Он преследует время, как дух. Он приходит и уходит. Но там, где он приходит, это тот же самый цвет. Он не выживает и не живет. Он появляется, когда он нужен. Гора имеет по отношению к времени и пространству иное отношение, чем цвет. В предыдущей лекции я главным образом рассматривал отношение к пространству-времени вещей, которые, в моем смысле этого термина, являются вечными. Это было необходимо сделать, прежде чем мы сможем перейти к рассмотрению вещей, которые выносливы.

Также мы должны вспомнить основу нашей процедуры. Я придерживаюсь мнения, что философия — это критик абстракций. Ее функция двойственна: во-первых, гармонизировать их, назначая им правильный относительный статус как абстракциям, и, во-вторых, дополнять их путем прямого сравнения с более конкретными интуициями вселенной, тем самым способствуя формированию более полных схем мысли. Именно в отношении этого сравнения свидетельства великих поэтов имеют такое значение. Их выживание — свидетельство того, что они выражают глубокие интуиции человечества, проникающие в то, что является универсальным в конкретном факте. Философия — это не одна из наук со своей собственной маленькой схемой абстракций, над совершенствованием и улучшением которой она работает. Это обзор наук с особыми объектами их гармонии и их завершения. Она привносит в эту задачу не только свидетельства отдельных наук, но и свою собственную апелляцию к конкретному опыту. Она противопоставляет науки конкретному факту.

Литература девятнадцатого века, особенно ее английская поэтическая литература, является свидетелем разлада между эстетическими интуициями человечества и механизмом науки. Шелли ярко представляет нам неуловимость вечных объектов чувств, когда они преследуют изменение, поражающее лежащие в основе организмы. Вордсворт — поэт природы как поля выносливых постоянств, несущих в себе послание огромной значимости. Вечные объекты также присутствуют для него,

“The light that never was, on sea or land.”

И Шелли, и Вордсворт решительно свидетельствуют, что природа не может быть отделена от своих эстетических ценностей; и что эти ценности возникают из накопления, в некотором смысле, созерцательного присутствия целого в его различных частях. Таким образом, мы получаем от поэтов доктрину, что философия природы должна заниматься по крайней мере этими пятью понятиями: изменение, ценность, вечные объекты, выносливость, организм, взаимопроникновение.

Мы видим, что литературное романтическое движение в начале девятнадцатого века, точно так же, как философское идеалистическое движение Беркли сто лет назад, отказалось быть ограниченным материалистическими концепциями ортодоксальной научной теории. Мы также знаем, что когда в этих лекциях мы дойдем до двадцатого века, мы обнаружим движение в самой науке к реорганизации своих концепций, побуждаемое к этому ее собственным внутренним развитием.

Однако невозможно двигаться дальше, пока мы не решим, должна ли эта переработка идей осуществляться на объективистской или на субъективистской основе. Под субъективистской основой я имею в виду веру в то, что природа нашего непосредственного опыта является результатом перцептивных особенностей субъекта, наслаждающегося этим опытом. Другими словами, я имею в виду, что для этой теории то, что воспринимается, не является частичным видением комплекса вещей, в целом независимых от этого акта познания; но что это лишь выражение индивидуальных особенностей познавательного акта. Соответственно, то, что является общим для множественности познавательных актов, — это рассуждение, связанное с ними. Таким образом, хотя существует общий мир мысли, связанный с нашими чувственными восприятиями, нет общего мира, о котором можно было бы думать. То, о чем мы думаем, — это общий концептуальный мир, применяемый безразлично к нашим индивидуальным опытам, которые строго личны для нас самих. Такой концептуальный мир в конечном итоге найдет свое полное выражение в уравнениях прикладной математики. Это крайняя субъективистская позиция. Существует, конечно, промежуточный вариант тех, кто верит, что наш перцептивный опыт действительно говорит нам об общем объективном мире; но что воспринимаемые вещи являются лишь результатом для нас этого мира и сами по себе не являются элементами в самом общем мире.

Также существует объективистская позиция. Это кредо заключается в том, что актуальные элементы, воспринимаемые нашими чувствами, сами по себе являются элементами общего мира; и что этот мир — это комплекс вещей, включающий, конечно, наши акты познания, но превосходящий их. Согласно этой точке зрения, вещи, которые мы испытываем, должны быть отделены от нашего знания о них. Насколько существует зависимость, вещи прокладывают путь для познания, а не наоборот. Но суть в том, что актуальные вещи, которые мы испытываем, входят в общий мир, который превосходит знание, хотя и включает его. Промежуточные субъективисты придерживались бы мнения, что вещи, которые мы испытываем, лишь косвенно входят в общий мир по причине их зависимости от субъекта, который познает. Объективист считает, что вещи, которые мы испытываем, и познающий субъект входят в общий мир на равных условиях. В этих лекциях я даю очерк того, что я считаю существенным для объективистской философии, адаптированной к требованиям науки и к конкретному опыту человечества. Помимо детальной критики трудностей, поднятых субъективизмом в любой форме, мои широкие причины для недоверия к нему в числе трех. Одна причина возникает из прямого допроса нашего перцептивного опыта. Из этого допроса следует, что мы находимся внутри мира цветов, звуков и других чувственных объектов, связанных в пространстве и времени с выносливыми объектами, такими как камни, деревья и человеческие тела. Мы сами, по-видимому, являемся элементами этого мира в том же смысле, что и другие вещи, которые мы воспринимаем. Но субъективист, даже умеренный промежуточный субъективист, делает этот мир, как он описан, зависимым от нас таким образом, который прямо противоречит нашему наивному опыту. Я придерживаюсь мнения, что окончательная апелляция — к наивному опыту, и именно поэтому я придаю такое значение свидетельствам поэзии. Мой пункт в том, что в нашем чувственном опыте мы знаем вне и за пределами нашей собственной личности; тогда как субъективист считает, что в таком опыте мы лишь знаем о нашей собственной личности. Даже промежуточный субъективист помещает нашу личность между миром, о котором мы знаем, и общим миром, который он признает. Мир, о котором мы знаем, для него — это внутреннее напряжение нашей личности под давлением общего мира, который лежит позади.

Моя вторая причина для недоверия к субъективизму основана на конкретном содержании опыта. Наше историческое знание говорит нам об эпохах в прошлом, когда, насколько мы можем видеть, на земле не существовало ни одного живого существа. Опять же, оно также говорит нам о бесчисленных звездных системах, детальная история которых остается за пределами нашего понимания. Рассмотрите даже Луну и Землю. Что происходит внутри Земли и на обратной стороне Луны! Наши восприятия заставляют нас сделать вывод, что что-то происходит в звездах, что-то происходит внутри Земли и что-то происходит на обратной стороне Луны. Также они говорят нам, что в отдаленные эпохи происходили какие-то вещи. Но все эти вещи, которые, по-видимому, определенно происходили, либо неизвестны в деталях, либо реконструированы по выводным свидетельствам. Перед лицом этого содержания нашего личного опыта трудно поверить, что воспринимаемый мир является атрибутом нашей собственной личности. Моя третья причина основана на инстинкте действия. Точно так же, как чувственное восприятие, по-видимому, дает знание о том, что лежит за пределами индивидуальности, действие, по-видимому, приводит к инстинкту самопревосхождения. Активность выходит за пределы «я» в известный трансцендентный мир. Именно здесь важны конечные цели. Ибо это не активность, подталкиваемая сзади, которая переходит в завесу мира промежуточного субъективиста. Это активность, направленная на определенные цели в известном мире; и все же это активность, превосходящая «я», и это активность внутри известного мира. Следовательно, из этого следует, что мир, как он известен, превосходит субъект, который его познает.

Субъективистская позиция была популярна среди тех, кто занимался философской интерпретацией недавних теорий относительности в физической науке. Зависимость мира чувств от индивидуального воспринимающего кажется легким способом выражения вовлеченных смыслов. Конечно, за исключением тех, кто доволен собой как составляющим всю вселенную, одиноким среди ничего, каждый хочет пробиться обратно к какому-то виду объективистской позиции. Я не понимаю, как можно установить общий мир мысли в отсутствие общего мира чувств. Я не буду аргументировать этот пункт в деталях; но в отсутствие трансцендентности мысли или трансцендентности мира чувств трудно увидеть, как субъективист может избавиться от своего одиночества. Не получает также промежуточный субъективист никакой помощи от своего неизвестного мира на заднем плане.

Различие между реализмом и идеализмом не совпадает с различием между объективизмом и субъективизмом. И реалисты, и идеалисты могут начать с объективной точки зрения. Они оба могут согласиться с тем, что мир, раскрытый в чувственном восприятии, — это общий мир, превосходящий индивидуального воспринимающего. Но объективный идеалист, когда он приходит к анализу того, что влечет за собой реальность этого мира, обнаруживает, что познавательная ментальность каким-то образом неразрывно связана в каждой детали. Эту позицию реалист отрицает. Соответственно, эти два класса объективистов не расходятся, пока не придут к окончательной проблеме метафизики. Есть много общего, что они разделяют. Вот почему в моей последней лекции я сказал, что принял позицию временного реализма.

В прошлом объективистская позиция искажалась предполагаемой необходимостью принятия классического научного материализма с его доктриной простой локализации. Это сделало необходимым доктрину вторичных и первичных качеств. Таким образом, вторичные качества, такие как чувственные объекты, рассматриваются на субъективистских принципах. Это нерешительная позиция, которая становится легкой добычей для субъективистской критики.

Если мы хотим включить вторичные качества в общий мир, необходима очень радикальная реорганизация наших фундаментальных концепций. Очевидный факт опыта заключается в том, что наши постижения внешнего мира абсолютно зависят от событий внутри человеческого тела. Играя соответствующие трюки с телом, человека можно заставить воспринимать или не воспринимать почти что угодно. Некоторые люди выражаются так, будто тела, мозги и нервы — единственные реальные вещи в полностью воображаемом мире. Другими словами, они трактуют тела на объективистских принципах, а остальной мир — на субъективистских принципах. Это не годится; особенно когда мы помним, что именно восприятие экспериментатором тела другого человека находится под вопросом в качестве доказательства.

Но мы должны признать, что тело — это организм, чьи состояния регулируют наше познание мира. Единство перцептивного поля, следовательно, должно быть единством телесного опыта. Осознавая телесный опыт, мы тем самым должны осознавать аспекты всего пространственно-временного мира, как он отражен внутри телесной жизни. Это решение проблемы, которое я дал в своей последней лекции. Я не буду повторяться сейчас, кроме как напомнить вам, что моя теория включает полный отказ от представления о том, что простая локализация — это первичный способ, которым вещи вовлечены в пространство-время. В некотором смысле все находится везде во все времена. Ибо каждая локация включает аспект самой себя в каждой другой локации. Таким образом, каждая пространственно-временная точка зрения отражает мир.

Если вы попытаетесь представить эту доктрину в терминах наших конвенциональных взглядов на пространство и время, которые предполагают простую локализацию, это большой парадокс. Но если вы подумаете о ней в терминах нашего наивного опыта, это просто транскрипция очевидных фактов. Вы находитесь в определенном месте, воспринимая вещи. Ваше восприятие происходит там, где вы находитесь, и полностью зависит от того, как функционирует ваше тело. Но это функционирование тела в одном месте демонстрирует для вашего познания аспект далекого окружения, исчезающий в общем знании о том, что существуют вещи за его пределами. Если это познание передает знание о трансцендентном мире, это должно быть потому, что событие, которое является телесной жизнью, объединяет в себе аспекты вселенной.

Это доктрина, чрезвычайно согласующаяся с ярким выражением личного опыта, который мы находим в поэзии природы таких творческих писателей, как Вордсворт или Шелли. Созерцательные, непосредственные присутствия вещей — навязчивая идея для Вордсворта. Что теория действительно делает, так это отодвигает познавательную ментальность от того, чтобы быть необходимым субстратом единства опыта. Это единство теперь помещено в единство события. Сопровождая это единство, может быть, а может и не быть познание.

В этой точке мы возвращаемся к великому вопросу, который был поставлен перед нами нашим исследованием свидетельств, предоставленных поэтической интуицией Вордсворта и Шелли. Этот единственный вопрос расширился в группу вопросов. Что такое выносливые вещи, в отличие от вечных объектов, таких как цвет и форма? Как они возможны? Каков их статус и значение во вселенной? Все сводится к этому: каков статус выносливой стабильности порядка природы? Есть краткий ответ, который отсылает природу к некоторой большей реальности, стоящей позади нее. Эта реальность встречается в истории мысли под многими именами: Абсолют, Брахма, Порядок Небес, Бог. Очерчивание окончательной метафизической истины не является частью этой лекции. Мой пункт в том, что любое краткое заключение, перепрыгивающее от нашего убеждения в существовании такого порядка природы к легкому предположению, что существует окончательная реальность, к которой, каким-то необъяснимым образом, нужно апеллировать для устранения недоумения, составляет великий отказ рациональности от утверждения своих прав. Мы должны искать, не показывает ли природа в самом своем бытии, что она самообъяснима. Под этим я имею в виду, что простое утверждение того, чем являются вещи, может содержать элементы, объясняющие, почему вещи существуют. Можно ожидать, что такие элементы будут отсылать к глубинам, выходящим за пределы всего, что мы можем охватить ясным постижением. В некотором смысле, всякое объяснение должно заканчиваться окончательной произвольностью. Мое требование состоит в том, чтобы окончательная произвольность факта, с которого начинается наша формулировка, раскрывала те же общие принципы реальности, которые мы смутно различаем как простирающиеся в области за пределами наших эксплицитных способностей различения. Природа демонстрирует себя как пример философии эволюции организмов, подчиненных определенным условиям. Примеры таких условий — измерения пространства, законы природы, определенные выносливые сущности, такие как атомы и электроны, которые иллюстрируют эти законы. Но сама природа этих сущностей, сама природа их пространственности и временности должны демонстрировать произвольность этих условий как результат более широкой эволюции за пределами самой природы, внутри которой природа — лишь ограниченный модус.

Один всепроникающий факт, присущий самому характеру того, что реально, — это переход вещей, прохождение одного к другому. Этот переход — не просто линейное шествие дискретных сущностей. Как бы мы ни фиксировали определенную сущность, всегда есть более узкое определение чего-то, что предполагается в нашем первом выборе. Также всегда есть более широкое определение, в которое наш первый выбор исчезает путем перехода за пределы самого себя. Общий аспект природы — это аспект эволюционной экспансивности. Эти единства, которые я называю событиями, — это появление в актуальность чего-то. Как нам охарактеризовать то, что таким образом появляется? Имя «событие», данное такому единству, привлекает внимание к присущей преходящести, объединенной с актуальным единством. Но это абстрактное слово не может быть достаточным, чтобы охарактеризовать то, чем факт реальности события является сам по себе. Минута размышления показывает нам, что ни одна идея сама по себе не может быть достаточной. Ибо каждая идея, которая находит свою значимость в каждом событии, должна представлять что-то, что вносит вклад в то, чем является реализация сама по себе. Таким образом, ни одно слово не может быть адекватным. Но, наоборот, ничего не должно быть упущено. Вспоминая поэтическое отображение нашего конкретного опыта, мы сразу видим, что элемент ценности, бытия ценным, обладания ценностью, бытия целью в себе, бытия чем-то, что существует ради самого себя, не должен быть опущен в любом описании события как наиболее конкретного актуального чего-то. «Ценность» — это слово, которое я использую для внутренней реальности события. Ценность — это элемент, который пронизывает насквозь поэтический взгляд на природу. Нам нужно только перенести на саму текстуру реализации в себе ту ценность, которую мы так легко распознаем в терминах человеческой жизни. Это секрет поклонения Вордсворта природе. Реализация, следовательно, сама по себе есть достижение ценности. Но нет такой вещи, как просто ценность. Ценность — это результат ограничения. Определенная конечная сущность — это выбранный модус, который является формированием достижения; помимо такого формирования в индивидуальный факт нет никакого достижения. Простое слияние всего, что есть, было бы небытием неопределенности. Спасение реальности — это ее упрямые, несводимые, фактические сущности, которые ограничены тем, чтобы не быть ничем иным, кроме самих себя. Ни наука, ни искусство, ни творческое действие не могут оторваться от упрямых, несводимых, ограниченных фактов. Выносливость вещей имеет свою значимость в самосохранении того, что навязывает себя как определенное достижение ради самого себя. То, что выносливо, ограничено, обструктивно, нетерпимо, заражая свое окружение своими собственными аспектами. Но оно не самодостаточно. Аспекты всех вещей входят в саму его природу. Оно является собой только как собирающее в свою собственную ограниченность более широкое целое, в котором оно себя находит. Наоборот, оно является собой только путем предоставления своих аспектов этому же окружению, в котором оно себя находит. Проблема эволюции — это развитие выносливых гармоний выносливых форм ценности, которые сливаются в более высокие достижения вещей за пределами самих себя. Эстетическое достижение вплетено в текстуру реализации. Выносливость сущности представляет достижение ограниченного эстетического успеха, хотя, если мы посмотрим за ее пределы на ее внешние эффекты, она может представлять эстетическую неудачу. Даже внутри себя она может представлять конфликт между низшим успехом и высшей неудачей. Конфликт — предвестие разрушения.

Дальнейшее обсуждение природы выносливых объектов и условий, которые они требуют, будет актуально для рассмотрения доктрины эволюции, которая доминировала во второй половине девятнадцатого века. Пункт, который в этой лекции я попытался прояснить, заключается в том, что поэзия природы романтического возрождения была протестом от имени органического взгляда на природу, а также протестом против исключения ценности из сущности факта. В этом аспекте романтическое движение может быть понято как возрождение протеста Беркли, который был запущен сто лет назад. Романтическая реакция была протестом от имени ценности.

ГЛАВА VI ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК

Моя предыдущая лекция была посвящена сравнению поэзии природы романтического движения в Англии с материалистической научной философией, унаследованной от восемнадцатого века. Она отметила полное несогласие двух движений мысли. Лекция также продолжила попытку очертить объективистскую философию, способную навести мост между наукой и той фундаментальной интуицией человечества, которая находит свое выражение в поэзии и свое практическое воплощение в предпосылках повседневной жизни. По мере того как девятнадцатый век продолжался, романтическое движение затихало. Оно не умерло, но потеряло свое ясное единство приливного потока и рассеялось во многих эстуариях, когда слилось с другими человеческими интересами. Вера века происходила из трех источников: одним источником было романтическое движение, проявляющееся в религиозном возрождении, в искусстве и в политических стремлениях: другим источником было собирающееся продвижение науки, которое открыло пути мысли: третьим источником был прогресс в технологии, который полностью изменил условия человеческой жизни.

Каждый из этих источников веры имел свое происхождение в предыдущем периоде. Сама Французская революция была первым ребенком романтизма в той форме, в какой он окрашивал Руссо. Джеймс Уатт получил патент на свою паровую машину в 1769 году. Научный прогресс был славой Франции и французского влияния на протяжении того же века.

Также даже в течение этого более раннего периода потоки взаимодействовали, сливались и противостояли друг другу. Но только в девятнадцатом веке тройственное движение пришло к тому полному развитию и своеобразному балансу, характерному для шестидесяти лет, последовавших за битвой при Ватерлоо.

Что является своеобразным и новым для века, отличающим его от всех его предшественников, — это его технология. Это было не просто введение каких-то великих изолированных изобретений. Невозможно не чувствовать, что было вовлечено нечто большее, чем это. Например, письменность была более великим изобретением, чем паровая машина. Но прослеживая непрерывную историю роста письменности, мы находим огромное отличие от истории паровой машины. Мы должны, конечно, отбросить второстепенные и спорадические предвосхищения обоих; и ограничить внимание периодами их эффективной разработки. Масштаб времени абсолютно несопоставим. Для паровой машины мы можем дать около ста лет; для письменности период времени составляет порядок тысячи лет. Далее, когда письменность была окончательно популяризирована, мир тогда не ожидал следующего шага в технологии. Процесс изменения был медленным, бессознательным и неожиданным.

В девятнадцатом веке процесс стал быстрым, сознательным и ожидаемым. Первая половина века была периодом, в котором это новое отношение к изменению было впервые установлено и принято. Это был своеобразный период надежды, в том смысле, в каком, шестьдесят или семьдесят лет спустя, мы теперь можем обнаружить ноту разочарования или, по крайней мере, тревоги.

Величайшим изобретением девятнадцатого века было изобретение метода изобретения. Новый метод вошел в жизнь. Чтобы понять нашу эпоху, мы можем пренебречь всеми деталями изменения, такими как железные дороги, телеграфы, радио, прядильные машины, синтетические красители. Мы должны сконцентрироваться на методе самом по себе; это реальная новизна, которая разрушила основы старой цивилизации. Пророчество Фрэнсиса Бэкона теперь исполнилось; и человек, который временами мечтал о себе как о немного низшем ангелов, подчинился стать слугой и министром природы. Еще предстоит увидеть, может ли один и тот же актер играть обе роли.

Все изменение возникло из новой научной информации. Наука, понимаемая не столько в своих принципах, сколько в своих результатах, является очевидным хранилищем идей для использования. Но если мы хотим понять, что произошло в течение века, аналогия шахты лучше, чем аналогия хранилища. Также большая ошибка думать, что голая научная идея — это требуемое изобретение, так что ее нужно только подобрать и использовать. Интенсивный период творческого проектирования лежит между ними. Один элемент в новом методе — это как раз открытие того, как приступить к наведению моста между научными идеями и конечным продуктом. Это процесс дисциплинированной атаки на одну трудность за другой.

Возможности современной технологии были впервые на практике реализованы в Англии энергией процветающего среднего класса. Соответственно, промышленная революция началась там. Но немцы эксплицитно реализовали методы, с помощью которых можно было достичь более глубоких жил в шахте науки. Они упразднили случайные методы учености. В их технологических школах и университетах прогресс не должен был ждать случайного гения или случайной удачной мысли. Их подвиги учености в течение девятнадцатого века были предметом восхищения мира. Эта дисциплина знания применяется за пределами технологии к чистой науке и за пределами науки к общей учености. Она представляет собой переход от любителей к профессионалам.

Всегда были люди, которые посвящали свои жизни определенным областям мысли. В частности, юристы и духовенство христианских церквей формируют очевидные примеры такого специализма. Но полное самосознательное осознание силы профессионализма в знании во всех его департаментах, и способа производства профессионалов, и важности знания для продвижения технологии, и методов, с помощью которых абстрактное знание может быть соединено с технологией, и безграничных возможностей технологического прогресса — осознание всех этих вещей было впервые полностью достигнуто в девятнадцатом веке; и среди различных стран, главным образом в Германии.

В прошлом человеческая жизнь проживалась в повозке, запряженной волами; в будущем она будет проживаться в аэроплане; и изменение скорости равносильно разнице в качестве.

Трансформация поля знания, которая была таким образом осуществлена, не была полностью приобретением. По крайней мере, в ней заключены опасности, хотя увеличение эффективности неоспоримо. Обсуждение различных эффектов на социальную жизнь, возникающих из новой ситуации, зарезервировано для моей последней лекции. На данный момент достаточно отметить, что эта новая ситуация дисциплинированного прогресса — это обстановка, внутри которой развивалась мысль века.

В рассматриваемый период в теоретическую науку были введены четыре великие новые идеи. Конечно, можно привести веские причины для увеличения моего списка далеко за пределы числа четыре. Но я придерживаюсь идей, которые, если брать их в их самом широком значении, жизненно важны для современных попыток реконструкции основ физической науки.

Две из этих идей антитетичны, и я рассмотрю их вместе. Мы не занимаемся деталями, а окончательными влияниями на мысль. Одна из идей — это идея поля физической активности, пронизывающего все пространство, даже там, где есть кажущийся вакуум. Это понятие приходило многим людям, во многих формах. Мы помним средневековую аксиому: природа не терпит пустоты. Также вихри Декарта одно время, в семнадцатом веке, казались установленными среди научных предположений. Ньютон верил, что гравитация вызвана чем-то, происходящим в среде. Но, в целом, в восемнадцатом веке ничего не было сделано из любой из этих идей. Прохождение света объяснялось на манер Ньютона полетом мельчайших корпускул, что, конечно, оставляло место для вакуума. Математические физики были слишком заняты выведением следствий теории гравитации, чтобы много беспокоиться о причинах; не знали они и куда смотреть, если бы утруждали себя этим вопросом. Были спекуляции, но их важность не была велика. Соответственно, когда девятнадцатый век открылся, понятие физических событий, пронизывающих все пространство, не занимало эффективного места в науке. Оно было возрождено из двух источников. Волновой теории света восторжествовала благодаря Томасу Юнгу и Френелю. Это требует, чтобы во всем пространстве было что-то, что может колебаться. Соответственно, был произведен эфир как своего рода всепроникающий тонкий материал. Опять же, теория электромагнетизма окончательно, в руках Клерка Максвелла, приняла форму, в которой она требовала, чтобы электромагнитные события происходили во всем пространстве. Полная теория Максвелла не была сформирована до семидесятых годов девятнадцатого века. Но она была подготовлена многими великими людьми: Ампером, Эрстедом, Фарадеем. В соответствии с текущим материалистическим взглядом, эти электромагнитные события также требовали материала, в котором они могли бы происходить. Так что снова был востребован эфир. Затем Максвелл, как непосредственный первый плод своей теории, продемонстрировал, что волны света были просто волнами его электромагнитных событий. Соответственно, теория электромагнетизма поглотила теорию света. Это было великое упрощение, и никто не сомневается в его истинности. Но оно имело один прискорбный эффект, насколько это касалось материализма. Ибо, тогда как довольно простой вид упругого эфира был достаточен для света, если брать его самого по себе, электромагнитный эфир должен быть наделен как раз теми свойствами, которые необходимы для производства электромагнитных событий. Фактически, он становится просто именем для материала, который постулируется как лежащий в основе этих событий. Если вам не случается придерживаться метафизической теории, которая заставляет вас постулировать такой эфир, вы можете отбросить его. Ибо он не имеет независимой жизненности.

Таким образом, в семидесятых годах прошлого века некоторые основные физические науки были установлены на основе, которая предполагала идею непрерывности. С другой стороны, идея атомарности была введена Джоном Дальтоном, чтобы завершить работу Лавуазье над основами химии. Это второе великое понятие. Обычная материя мыслилась как атомарная: электромагнитные эффекты мыслились как возникающие из непрерывного поля.

Противоречия не было. Во-первых, понятия антитетичны; но, помимо специальных воплощений, логически не противоречивы. Во-вторых, они применялись к разным областям науки: одно к химии, а другое к электромагнетизму. И пока что было лишь слабые признаки слияния между ними.

Понятие материи как атомарной имеет долгую историю. Демокрит и Лукреций сразу придут вам на ум. Говоря об этих идеях как о новых, я просто имею в виду относительно новых, принимая во внимание урегулирование идей, которые сформировали эффективную основу науки на протяжении восемнадцатого века. Рассматривая историю мысли, необходимо отличать реальный поток, определяющий период, от неэффективных мыслей, случайно развлекаемых. В восемнадцатом веке каждый хорошо образованный человек читал Лукреция и развлекался идеями об атомах. Но Джон Дальтон сделал их эффективными в потоке науки; и в этой функции эффективности атомарность была новой идеей.

Влияние атомарности не ограничивалось химией. Живая клетка — это для биологии то же, что электрон и протон для физики. Помимо клеток и агрегатов клеток нет биологических явлений. Клеточная теория была введена в биологию одновременно с атомной теорией Дальтона и независимо от нее. Две теории — независимые иллюстрации одной и той же идеи «атомизма». Биологическая клеточная теория была постепенным ростом, и простой список дат и имен иллюстрирует тот факт, что биологические науки как эффективные схемы мысли едва ли насчитывают сто лет. Биша в 1801 году разработал теорию тканей: Иоганнес Мюллер в 1835 году описал «клетки» и продемонстрировал факты, касающиеся их природы и отношений: Шлейден в 1838 году и Шванн в 1839 году окончательно установили их фундаментальный характер. Таким образом, к 1840 году и биология, и химия были установлены на атомарной основе. Окончательный триумф атомизма должен был ждать прибытия электронов в конце века. Важность воображаемого фона иллюстрируется тем фактом, что почти полвека спустя после того, как Дальтон проделал свою работу, другой химик, Луи Пастер, перенес эти же идеи атомарности еще дальше в область биологии. Клеточная теория и работа Пастера были в некоторых отношениях более революционными, чем работа Дальтона. Ибо они ввели понятие организма в мир мельчайших существ. Существовала тенденция рассматривать атом как окончательную сущность, способную только на внешние отношения. Этот склад ума разрушался под влиянием периодического закона Менделеева. Но Пастер показал решающую важность идеи организма на стадии инфинитезимальной величины. Астрономы показали нам, как велика вселенная. Химики и биологи учат нас, как она мала. В современной научной практике есть знаменитый стандарт длины. Он довольно мал: чтобы получить его, вы должны разделить сантиметр на сто миллионов частей и взять одну из них. Организмы Пастера намного больше этой длины. В связи с атомами мы теперь знаем, что существуют организмы, для которых такие расстояния неудобно велики.

Оставшаяся пара новых идей, которые следует приписать этой эпохе, обе связаны с понятием перехода или изменения. Это доктрина сохранения энергии и доктрина эволюции.

Доктрина энергии имеет дело с понятием количественного постоянства, лежащего в основе изменения. Доктрина эволюции имеет дело с появлением новых организмов как результата изменения. Теория энергии лежит в области физики. Теория эволюции лежит главным образом в области биологии, хотя ранее ее касались Кант и Лаплас в связи с формированием солнц и планет.

Конвергентный эффект новой силы для научного прогресса, который возник из этих четырех идей, трансформировал средний период века в оргию научного триумфа. Ясновидящие люди, из тех, кто так ясно ошибается, теперь провозгласили, что секреты физической вселенной окончательно раскрыты. Если только вы игнорировали все, что отказывалось встать в ряд, ваши способности объяснения были безграничны. С другой стороны, запутанные люди запутывали себя в самые незащитимые позиции. Ученая догматичность, соединенная с незнанием решающих фактов, потерпела тяжелое поражение от научных защитников новых путей. Таким образом, к волнению, происходящему от технологической революции, теперь добавилось волнение, возникающее из перспектив, раскрытых научной теорией. И материальные, и духовные основы социальной жизни находились в процессе трансформации. Когда век вступил в свою последнюю четверть, его три источника вдохновения — романтический, технологический и научный — сделали свою работу.

Затем, почти внезапно, произошла пауза; и в свои последние двадцать лет век закрылся одной из самых скучных стадий мысли со времен Первого крестового похода. Это было эхо восемнадцатого века, лишенное Вольтера и безрассудной грации французских аристократов. Период был эффективным, скучным и нерешительным. Он праздновал триумф профессионала.

Но оглядываясь назад на это время паузы, мы теперь можем различить признаки изменения. Во-первых, современные условия систематических исследований предотвращают абсолютный застой. В каждой отрасли науки был эффективный прогресс, действительно быстрый прогресс, хотя он был ограничен довольно строго внутри принятых идей каждой отрасли. Это был век успешной научной ортодоксии, не потревоженной особыми мыслями за пределами конвенций.

Во-вторых, мы теперь можем видеть, что адекватность научного материализма как схемы мысли для использования наукой была под угрозой. Сохранение энергии предоставило новый тип количественного постоянства. Правда, энергию можно было истолковать как нечто вспомогательное по отношению к материи. Но, во всяком случае, понятие массы теряло свое уникальное превосходство как единственная окончательная постоянная величина. Позже мы находим отношения массы и энергии инвертированными; так что масса теперь становится именем для количества энергии, рассматриваемого в отношении к некоторым из ее динамических эффектов. Этот ход мысли ведет к понятию энергии как фундаментальной, тем самым вытесняя материю с этой позиции. Но энергия — это просто имя для количественного аспекта структуры событий; короче говоря, она зависит от понятия функционирования организма. Вопрос в том, можем ли мы определить организм без возврата к концепции материи в простой локализации? Мы должны позже рассмотреть этот пункт более детально.

То же самое вытеснение материи на задний план происходит в связи с электромагнитными полями. Современная теория предполагает наличие в этом поле событий, которые не зависят непосредственно от материи. Обычно для этого вводится эфир в качестве субстрата. Но эфир на самом деле не входит в теорию. Таким образом, понятие материального снова теряет свое фундаментальное положение. Кроме того, атом превращается в организм; и, наконец, теория эволюции есть не что иное, как анализ условий формирования и выживания различных типов организмов. По правде говоря, одним из наиболее значимых фактов этого позднего периода является прогресс в биологических науках. Эти науки по своей сути являются науками об организмах. В рассматриваемую эпоху, да и в настоящий момент, престиж более совершенной научной формы принадлежит физическим наукам. Соответственно, биология подражает манерам физики. Считается ортодоксальным утверждение, что в биологии нет ничего, кроме физического механизма при несколько сложных обстоятельствах.

Одной из трудностей в этой позиции является нынешняя путаница в фундаментальных концепциях физической науки. Эта же трудность присуща и противоположной доктрине витализма. Ибо в этой последней теории принимается факт механизма — я имею в виду механизм, основанный на материализме, — и вводится дополнительный витальный контроль для объяснения действий живых тел. Нельзя слишком ясно понимать, что различные физические законы, которые, по-видимому, применимы к поведению атомов, не являются взаимно согласованными в их нынешней формулировке. Апелляция к механизму от имени биологии была в своем происхождении апелляцией к хорошо подтвержденным самосогласованным физическим концепциям как выражающим основу всех природных явлений. Но в настоящее время такой системы концепций не существует.

Наука приобретает новый аспект, который не является ни чисто физическим, ни чисто биологическим. Она становится изучением организмов. Биология — это изучение более крупных организмов; тогда как физика — это изучение более мелких организмов. Существует еще одно различие между двумя разделами науки. Организмы биологии включают в себя в качестве ингредиентов более мелкие организмы физики; но в настоящее время нет доказательств того, что более мелкие физические организмы могут быть проанализированы на составляющие их организмы. Возможно, это так. Но в любом случае мы сталкиваемся с вопросом о том, не существуют ли первичные организмы, которые не поддаются дальнейшему анализу. Кажется очень маловероятным, чтобы в природе существовал какой-либо бесконечный регресс. Соответственно, теория науки, которая отбрасывает материализм, должна ответить на вопрос о характере этих первичных сущностей. На этой основе может быть только один ответ. Мы должны начать с события как предельной единицы природного возникновения. Событие имеет отношение ко всему, что есть, и, в частности, ко всем другим событиям. Это взаимопроникновение событий осуществляется аспектами тех вечных объектов, таких как цвета, звуки, запахи, геометрические характеристики, которые необходимы для природы и не возникают из нее. Такой вечный объект будет ингредиентом одного события под видом, или аспектом, квалификации другого события. Существует взаимность аспектов, и существуют паттерны аспектов. Каждое событие соответствует двум таким паттернам; а именно, паттерну аспектов других событий, которые оно захватывает в свое собственное единство, и паттерну своих аспектов, которые другие события по отдельности захватывают в свои единства. Соответственно, нематериалистическая философия природы определит первичный организм как возникновение некоторого конкретного паттерна, захваченного в единстве реального события. Такой паттерн также будет включать аспекты рассматриваемого события, захваченные в других событиях, благодаря чему эти другие события получают модификацию или частичное определение. Таким образом, существует внутренняя и внешняя реальность события, а именно событие как в своей собственной прехенсии, так и событие как в прехенсии других событий. Понятие организма, следовательно, включает в себя понятие взаимодействия организмов. Обычные научные идеи передачи и непрерывности являются, относительно говоря, деталями, касающимися эмпирически наблюдаемых характеристик этих паттернов в пространстве и времени. Позиция, поддерживаемая здесь, заключается в том, что отношения события являются внутренними, насколько это касается самого события; то есть, что они конститутивны для того, чем является событие само по себе.

Также в предыдущей лекции мы пришли к мысли, что актуальное событие — это достижение ради него самого, захват разнообразных сущностей в ценность по причине их реальной сопринадлежности в этом паттерне, за исключением других сущностей. Это не просто логическая сопринадлежность просто разнообразных вещей. Ибо в этом случае, перефразируя слова Бэкона, «все вечные объекты были бы подобны один другому». Эта реальность означает, что каждая внутренняя сущность, то есть то, чем каждый вечный объект является сам по себе, становится релевантной одной ограниченной ценности, возникающей под видом события. Но ценности различаются по важности. Таким образом, хотя каждое событие необходимо для сообщества событий, вес его вклада определяется чем-то внутренним в нем самом. Теперь мы должны обсудить, что это за свойство. Эмпирическое наблюдение показывает, что это свойство, которое мы можем называть безразлично удержанием, выносливостью или повторением. Это свойство сводится к восстановлению, от имени ценности посреди преходящести реальности, самотождественности, которой также обладают первичные вечные объекты. Повторение определенной формы (или образования) ценности внутри события происходит, когда событие в целом повторяет некоторую форму, которая также проявляется каждой из последовательности его частей. Таким образом, как бы вы ни анализировали событие в соответствии с потоком его частей во времени, перед вами предстает та же самая вещь-ради-самой-себя. Таким образом, событие в своей собственной внутренней реальности отражает в себе, как производные от своих собственных частей, аспекты той же самой паттернированной ценности, которую оно реализует в своем полном «я». Таким образом, оно реализует себя под видом выносливой индивидуальной сущности с историей жизни, содержащейся внутри него самого. Более того, внешняя реальность такого события, как она отражается в других событиях, принимает ту же форму выносливой индивидуальности; только в этом случае индивидуальность имплантируется как повторение аспектов самого себя в чуждых событиях, составляющих среду.

Общая временная длительность такого события, несущего выносливый паттерн, составляет его «специозное настоящее». Внутри этого специфического настоящего событие реализует себя как целостность, а также при этом реализует себя как группирующее вместе ряд аспектов своих собственных временных частей. Один и тот же паттерн реализуется в полном событии и проявляется каждой из этих различных частей через аспект каждой части, захваченный в сопринадлежность полного события. Также более ранняя история жизни того же самого паттерна проявляется его аспектами в этом полном событии. Таким образом, в этом событии есть память о предшествующей истории жизни его собственного доминирующего паттерна, как сформировавшего элемент ценности в его собственной предшествующей среде. Эта конкретная прехенсия изнутри истории жизни выносливого факта анализируема на две абстракции, одна из которых есть выносливая сущность, возникшая как реальный факт, который должен быть принят во внимание другими вещами, а другая — индивидуализированное воплощение лежащей в основе энергии реализации.

Рассмотрение общего потока событий ведет к этому анализу лежащей в основе вечной энергии, в чьей природе стоит осмысление царства всех вечных объектов. Такое осмысление является основанием индивидуализированных мыслей, которые возникают как мысли-аспекты, захваченные внутри истории жизни более тонких и сложных выносливых паттернов. Также в природе вечной активности должно стоять осмысление всех ценностей, которые могут быть получены реальной сопринадлежностью вечных объектов, как они осмысливаются в идеальных ситуациях. Такие идеальные ситуации, в отрыве от любой реальности, лишены внутренней ценности, но ценны как элементы в цели. Индивидуализированная прехенсия в индивидуальные события аспектов этих идеальных ситуаций принимает форму индивидуализированных мыслей и как таковая имеет внутреннюю ценность. Таким образом, ценность возникает потому, что теперь существует реальная сопринадлежность идеальных аспектов, как в мысли, с актуальными аспектами, как в процессе возникновения. Соответственно, никакой ценности не следует приписывать лежащей в основе активности как отделенной от фактических событий реального мира.

Наконец, суммируя этот ход мысли, лежащая в основе активность, как она мыслится в отрыве от факта реализации, имеет три типа осмысления. Это: во-первых, осмысление вечных объектов; во-вторых, осмысление возможностей ценности в отношении синтеза вечных объектов; и, наконец, осмысление актуального факта, который должен войти в общую ситуацию, достижимую добавлением будущего. Но в абстракции от актуальности вечная активность отделена от ценности. Ибо актуальность и есть ценность. Индивидуальное восприятие, возникающее из выносливых объектов, будет варьироваться по своей индивидуальной глубине и широте в зависимости от того, как паттерн доминирует над своим собственным маршрутом. Оно может представлять собой слабейшую рябь, дифференцирующую общую энергию субстрата; или, в другой крайности, оно может подняться до сознательной мысли, которая включает в себя взвешивание перед самосознательным суждением абстрактных возможностей ценности, присущих различным ситуациям идеальной сопринадлежности. Промежуточные случаи будут группироваться вокруг индивидуального восприятия как осмысливающего (без самосознания) ту одну непосредственную возможность достижения, которая представляет собой ближайшую аналогию к его собственному непосредственному прошлому, принимая во внимание актуальные аспекты, которые есть для прехенсии. Законы физики представляют собой гармонизированную корректировку развития, которая является результатом этого уникального принципа детерминации. Таким образом, динамика доминируется принципом наименьшего действия, детальный характер которого должен быть изучен из наблюдения.

Атомарные материальные сущности, которые рассматриваются в физической науке, являются лишь этими индивидуальными выносливыми сущностями, мыслимыми в абстракции от всего, кроме того, что касается их взаимного взаимодействия при определении исторических маршрутов истории жизни друг друга. Такие сущности частично сформированы наследованием аспектов из их собственного прошлого. Но они также частично сформированы аспектами других событий, формирующих их окружение. Законы физики — это законы, провозглашающие, как сущности взаимно реагируют между собой. Для физики эти законы произвольны, потому что эта наука абстрагировалась от того, чем сущности являются сами по себе. Мы видели, что этот факт того, чем сущности являются сами по себе, подвержен модификации их окружением. Соответственно, предположение, что не следует ожидать никакой модификации этих законов в средах, которые имеют какое-либо поразительное отличие от сред, для которых наблюдалось соблюдение этих законов, является очень небезопасным. Физические сущности могут быть модифицированы весьма существенными способами, насколько это касается этих законов. Возможно даже, что они могут быть развиты в индивидуальности более фундаментальных типов, с более широким воплощением осмысления. Такое осмысление могло бы достичь обретения взвешивания альтернативных ценностей с осуществлением выбора, лежащего вне физических законов и выразимого только в терминах цели. Помимо таких отдаленных возможностей, остается непосредственным выводом, что индивидуальная сущность, чья собственная история жизни является частью внутри истории жизни некоторого более крупного, более глубокого, более полного паттерна, подвержена тому, что аспекты этого более крупного паттерна доминируют над ее собственным бытием, и испытывает модификации этого более крупного паттерна, отраженные в ней самой как модификации ее собственного бытия. Это теория органического механизма.

Согласно этой теории, эволюция законов природы совпадает с эволюцией выносливого паттерна. Ибо общее состояние вселенной, каким оно является сейчас, частично определяет сами сущности сущностей, чьи способы функционирования выражают эти законы. Общий принцип заключается в том, что в новой среде происходит эволюция старых сущностей в новые формы.

Этот краткий очерк последовательной органической теории природы позволяет нам понять главные требования доктрины эволюции. Основной работой, происходившей во время этой паузы в конце девятнадцатого века, было усвоение этой доктрины как направляющей методологию всех отраслей науки. По слепоте, которая почти судебна как наказание за поспешное, поверхностное мышление, многие религиозные мыслители противостояли новой доктрине; хотя, по правде говоря, последовательная эволюционная философия несовместима с материализмом. Аборигенный материал, или материя, с которого начинает материалистическая философия, неспособен к эволюции. Этот материал сам по себе является предельной субстанцией. Эволюция, согласно материалистической теории, сводится к роли другого слова для описания изменений внешних отношений между частями материи. Эволюционировать нечему, потому что один набор внешних отношений так же хорош, как и любой другой набор внешних отношений. Может быть только изменение, бесцельное и непрогрессивное. Но весь смысл современной доктрины заключается в эволюции сложных организмов из предшествующих состояний менее сложных организмов. Доктрина, таким образом, громко взывает к концепции организма как фундаментальной для природы. Она также требует лежащей в основе активности — субстанциальной активности, — выражающей себя в индивидуальных воплощениях и эволюционирующей в достижениях организма. Организм — это единица возникающей ценности, реальное слияние характеров вечных объектов, возникающее ради него самого.

Таким образом, в процессе анализа характера природы самой по себе мы обнаруживаем, что возникновение организмов зависит от селективной активности, которая сродни цели. Суть в том, что выносливые организмы теперь являются результатом эволюции; и что, помимо этих организмов, нет ничего другого, что выдерживает. Согласно материалистической теории, существует материал — такой как материя или электричество, — который выдерживает. Согласно органической теории, единственными выносливостями являются структуры активности, и структуры эволюционируют.

Выносливые вещи, таким образом, являются результатом временного процесса; тогда как вечные вещи — это элементы, необходимые для самого бытия процесса. Мы можем дать точное определение выносливости таким образом: Пусть событие A пронизано выносливым структурным паттерном. Тогда A может быть исчерпывающе подразделено на временную последовательность событий. Пусть B будет любой частью A, которая получена путем выбора любого из событий, принадлежащих серии, которая таким образом подразделяет A. Тогда выносливый паттерн — это паттерн аспектов внутри полного паттерна, прехендированного в единство A, и это также паттерн внутри полного паттерна, прехендированного в единство любого временного среза A, такого как B. Например, молекула — это паттерн, проявляющийся в событии одной минуты и любой секунды этой минуты. Очевидно, что такой выносливый паттерн может иметь большее или меньшее значение. Он может выражать некоторый незначительный факт, соединяющий лежащие в основе индивидуализированные активности; или он может выражать некоторую очень тесную связь. Если паттерн, который выдерживает, просто производен от прямых аспектов внешней среды, отраженных в точках зрения различных частей, то выносливость — это внешний факт незначительной важности. Но если выносливый паттерн полностью производен от прямых аспектов различных временных сечений рассматриваемого события, то выносливость — это важный внутренний факт. Он выражает определенное единство характера, объединяющее лежащие в основе индивидуализированные активности. Тогда существует выносливый объект с определенным единством для себя и для остальной природы. Давайте используем термин «физическая выносливость» для выражения выносливости этого типа. Тогда физическая выносливость — это процесс непрерывного наследования определенной идентичности характера, передаваемой на протяжении исторического маршрута событий. Этот характер принадлежит всему маршруту и каждому событию маршрута. Это точное свойство материала. Если он существовал в течение десяти минут, он существовал в течение каждой минуты десяти минут и в течение каждой секунды каждой минуты. Только если вы принимаете материал как фундаментальный, это свойство выносливости является произвольным фактом в основе порядка природы; но если вы принимаете организм как фундаментальный, это свойство является результатом эволюции.

На первый взгляд кажется, что физический объект с его процессом наследования от самого себя независим от среды. Но такой вывод не оправдан. Ибо пусть B и C будут двумя последовательными срезами в жизни такого объекта, такими, что C следует за B. Тогда выносливый паттерн в C наследуется от B и от других аналогичных предшествующих частей его жизни. Он передается через B к C. Но то, что передается к C, — это полный паттерн аспектов, производный от таких событий, как B. Эти полные паттерны включают влияние среды на B и на другие предшествующие части жизни объекта. Таким образом, полные аспекты предшествующей жизни наследуются как частичный паттерн, который выдерживает на протяжении всех различных периодов жизни. Таким образом, благоприятная среда необходима для поддержания физического объекта.

Природа, как мы ее знаем, включает в себя огромные постоянства. Существуют постоянства обычной материи. Молекулы внутри старейших пород, известных геологам, могли существовать неизменными более тысячи миллионов лет, не только неизменными сами по себе, но и неизменными в своих относительных расположениях друг к другу. За это время число пульсаций молекулы, вибрирующей с частотой желтого натриевого света, составило бы около 16,3 × 10^22 = 163 000 × (10^6)³. До недавнего времени атом был, по-видимому, неразрушимым. Теперь мы знаем лучше. Но на смену неразрушимому атому пришел, по-видимому, неразрушимый электрон и неразрушимый протон.

Другой факт, который необходимо объяснить, — это большое сходство этих практически неразрушимых объектов. Все электроны очень похожи друг на друга. Нам не нужно опережать доказательства и говорить, что они идентичны; но наши способности наблюдения не могут обнаружить никаких различий. Аналогично, все ядра водорода похожи. Также мы отмечаем огромное количество этих аналогичных объектов. Их целые толпы. Кажется, будто определенное сходство является благоприятным условием для выносливости. Здравый смысл также предполагает этот вывод. Если организмы должны выжить, они должны работать вместе.

Соответственно, ключом к механизму эволюции является необходимость эволюции благоприятной среды совместно с эволюцией любого специфического типа выносливых организмов большой устойчивости. Любой физический объект, который своим влиянием ухудшает свою среду, совершает самоубийство.

Один из самых простых способов эволюции благоприятной среды одновременно с развитием индивидуального организма заключается в том, что влияние каждого организма на среду должно быть благоприятным для выносливости других организмов того же типа. Более того, если организм также способствует развитию других организмов того же типа, то вы получили механизм эволюции, адаптированный для производства наблюдаемого состояния больших множеств аналогичных сущностей с высокими способностями к выносливости. Ибо среда автоматически развивается вместе с видом, а вид — вместе со средой.

Первый вопрос, который нужно задать, заключается в том, есть ли какие-либо прямые доказательства такого механизма эволюции выносливых организмов. Обозревая природу, мы должны помнить, что существуют не только базовые организмы, чьи ингредиенты являются лишь аспектами вечных объектов. Существуют также организмы организмов. Предположим на мгновение и ради простоты, что мы принимаем без каких-либо доказательств, что электроны и ядра водорода являются такими базовыми организмами. Тогда атомы и молекулы — это организмы более высокого типа, которые также представляют собой компактное определенное органическое единство. Но когда мы переходим к более крупным агрегатам материи, органическое единство отходит на задний план. Оно кажется лишь слабым и элементарным. Оно есть; но паттерн расплывчат и нерешителен. Это просто агрегация эффектов. Когда мы переходим к живым существам, определенность паттерна восстанавливается, и органический характер снова выходит на передний план. Соответственно, характерные законы неорганической материи — это в основном статистические средние, возникающие из запутанных агрегатов. Настолько они далеки от того, чтобы пролить свет на предельную природу вещей, что они размывают и стирают индивидуальные характеры отдельных организмов. Если мы хотим пролить свет на факты, относящиеся к организмам, мы должны изучать либо отдельные молекулы и электроны, либо отдельных живых существ. Между ними мы находим сравнительную путаницу. Теперь трудность изучения отдельной молекулы заключается в том, что мы так мало знаем о ее истории жизни. Мы не можем держать индивида под постоянным наблюдением. В общем, мы имеем дело с ними в больших агрегатах. Что касается индивидов, иногда с трудом великий экспериментатор, так сказать, направляет вспышку света на одного из них и просто наблюдает один тип мгновенного эффекта. Соответственно, история функционирования отдельных молекул или электронов в значительной степени скрыта от нас.

Но в случае с живыми существами мы можем проследить историю индивидов. Мы теперь находим именно тот механизм, который здесь требуется. Во-первых, существует распространение вида от членов того же вида. Существует также тщательное обеспечение благоприятной среды для выносливости семьи, расы или семени во фрукте.

Очевидно, однако, что я объяснил эволюционный механизм в терминах, которые слишком просты. Мы находим ассоциированные виды живых существ, обеспечивающие друг другу благоприятную среду. Таким образом, точно так же, как члены одного и того же вида взаимно благоприятствуют друг другу, так же поступают и члены ассоциированных видов. Мы находим рудиментарный факт ассоциации в существовании двух видов: электронов и ядер водорода. Простота двойной ассоциации и кажущееся отсутствие конкуренции со стороны других антагонистических видов объясняют массивную выносливость, которую мы находим среди них.

Таким образом, существуют две стороны механизма, вовлеченного в развитие природы. С одной стороны, есть данная среда, к которой адаптируются организмы. Научный материализм рассматриваемой эпохи подчеркивал этот аспект. С этой точки зрения существует данное количество материала, и только ограниченное число организмов может воспользоваться им. Данность среды доминирует над всем. Соответственно, последними словами науки казались «Борьба за существование» и «Естественный отбор». Собственные труды Дарвина являются на все времена моделью отказа выходить за пределы прямых доказательств и тщательного удержания каждой возможной гипотезы. Но эти добродетели были не столь заметны у его последователей, и еще менее — у его приспешников. Воображение европейских социологов и публицистов было запятнано исключительным вниманием к этому аспекту конфликтующих интересов. Преобладала идея, что существует особый твердолобый реализм в отбрасывании этических соображений при определении поведения коммерческих и национальных интересов.

Другая сторона эволюционного механизма, игнорируемая сторона, выражается словом «креативность». Организмы могут создавать свою собственную среду. Для этой цели отдельный организм почти беспомощен. Адекватные силы требуют обществ сотрудничающих организмов. Но при таком сотрудничестве и пропорционально приложенным усилиям среда обладает пластичностью, которая меняет весь этический аспект эволюции.

В недавнем прошлом и в настоящем преобладает запутанное состояние ума. Повышенная пластичность среды для человечества, являющаяся результатом достижений в научной технологии, интерпретируется в терминах привычек мышления, которые находят свое оправдание в теории фиксированной среды.

Загадка вселенной не так проста. Существует аспект постоянства, в котором данный тип достижения бесконечно повторяется ради него самого; и существует аспект перехода к другим вещам — возможно, более высокой ценности, а возможно, и более низкой. Также существуют аспекты борьбы и дружеской помощи. Но романтическая безжалостность не ближе к реальной политике, чем романтическое самоотречение.

ГЛАВА VII ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ

В предыдущих лекциях этого курса мы рассмотрели предшествующие условия, которые привели к научному движению, и проследили прогресс мысли с семнадцатого по девятнадцатый век. В девятнадцатом веке эта история распадается на три части, насколько она группируется вокруг науки. Эти разделы — контакт между романтическим движением и наукой, развитие технологии и физики в первой части века и, наконец, теория эволюции в сочетании с общим прогрессом биологических наук.

Доминирующей нотой всего периода трех столетий является то, что доктрина материализма предоставляла адекватную основу для концепций науки. Она была практически неоспоримой. Когда требовались волнообразные движения, поставлялся эфир, чтобы выполнять обязанности волнообразного материала. Чтобы показать полное допущение, которое при этом подразумевалось, я набросал в общих чертах альтернативную доктрину органической теории природы. В последней лекции было указано, что биологические разработки, доктрина эволюции, доктрина энергии и молекулярные теории быстро подрывали адекватность ортодоксального материализма. Но до конца века никто не сделал такого вывода. Материализм царил безраздельно.

Нотой нынешней эпохи является то, что развилось так много сложностей в отношении материала, пространства, времени и энергии, что простая уверенность старых ортодоксальных предположений исчезла. Очевидно, что они не будут работать так, как их оставил Ньютон, или даже так, как их оставил Клерк Максвелл. Должна быть реорганизация. Новая ситуация в мышлении сегодняшнего дня возникает из того факта, что научная теория опережает здравый смысл. Урегулирование, унаследованное восемнадцатым веком, было триумфом организованного здравого смысла. Оно избавилось от средневековых фантазий и картезианских вихрей. В результате оно дало полную волю своим антирационалистическим тенденциям, унаследованным от исторического восстания периода Реформации. Оно основывалось на том, что каждый простой человек мог видеть своими собственными глазами или с помощью микроскопа умеренной мощности. Оно измеряло очевидные вещи, подлежащие измерению, и обобщало очевидные вещи, подлежащие обобщению. Например, оно обобщило обычные понятия веса и массивности. Восемнадцатый век открылся с тихой уверенностью, что, наконец, от бессмыслицы избавились. Сегодня мы находимся на противоположном полюсе мысли. Бог знает, какая кажущаяся бессмыслица не может быть завтра доказанной истиной. Мы вернули себе некоторый тон начала девятнадцатого века, только на более высоком уровне воображения.

Причина, по которой мы находимся на более высоком уровне воображения, заключается не в том, что у нас более тонкое воображение, а в том, что у нас лучшие инструменты. В науке самое важное, что произошло за последние сорок лет, — это прогресс в дизайне инструментов. Этот прогресс частично обусловлен несколькими гениальными людьми, такими как Майкельсон и немецкие оптики. Он также обусловлен прогрессом технологических процессов производства, особенно в области металлургии. В распоряжении проектировщика теперь есть разнообразие материалов с различными физическими свойствами. Таким образом, он может рассчитывать на получение желаемого материала; и его можно отшлифовать до желаемых форм в очень узких пределах допуска. Эти инструменты вывели мысль на новый уровень. Новый инструмент служит той же цели, что и зарубежные поездки; он показывает вещи в необычных комбинациях. Выигрыш — это больше, чем просто дополнение; это трансформация. Прогресс в экспериментальной изобретательности, возможно, также обусловлен большей долей национальных способностей, которые теперь вливаются в научные занятия. Как бы то ни было, какова бы ни была причина, тонкие и изобретательные эксперименты изобиловали в последнем поколении. Результат заключается в том, что накопилось огромное количество информации в областях природы, очень далеких от обычного опыта человечества.

Два знаменитых эксперимента, один из которых был разработан Галилеем в начале научного движения, а другой — Майкельсоном с помощью его знаменитого интерферометра, впервые проведенный в 1881 году и повторенный в 1887 и 1905 годах, иллюстрируют сделанные мной утверждения. Галилей сбрасывал тяжелые тела с вершины Пизанской башни и продемонстрировал, что тела разного веса, если их отпустить одновременно, достигнут земли вместе. Что касается экспериментального мастерства и точности аппаратуры, этот эксперимент мог быть проведен в любое время в течение предыдущих пяти тысяч лет. Идеи, вовлеченные в него, касались лишь веса и скорости движения, идей, которые знакомы в обычной жизни. Весь набор идей мог быть знаком семье царя Миноса на Крите, когда они бросали камешки в море с высоких крепостных стен, поднимающихся над берегом. Мы не можем слишком тщательно осознать, что наука началась с организации обычного опыта. Именно так она так легко слилась с антирационалистическим уклоном исторического восстания. Она не спрашивала о предельных значениях. Она ограничилась исследованием связей, регулирующих последовательность очевидных событий.

Эксперимент Майкельсона не мог быть проведен раньше, чем он был проведен. Он требовал общего прогресса в технологии и экспериментального гения Майкельсона. Он касается определения движения Земли через эфир и предполагает, что свет состоит из волн вибрации, продвигающихся с фиксированной скоростью через эфир в любом направлении. Также, конечно, Земля движется через эфир, и аппарат Майкельсона движется вместе с Землей. В центре аппарата луч света разделяется так, что полулуч идет в одном направлении вдоль аппарата на заданное расстояние и отражается обратно к центру зеркалом в аппарате. Другой полулуч идет на то же расстояние поперек аппарата в направлении под прямым углом к первому лучу, и он также отражается обратно к центру. Эти воссоединенные лучи затем отражаются на экран в аппарате. Если принять меры предосторожности, вы увидите интерференционные полосы; а именно полосы черноты, где гребни волн одного луча заполнили впадины волн другого луча из-за минутной разницы в длинах путей двух полулучей, вплоть до определенных частей экранов. Эти различия в длине будут затронуты движением Земли. Ибо именно длины путей в эфире имеют значение. Таким образом, поскольку аппарат движется вместе с Землей, путь одного полулуча будет нарушен движением иным образом, чем путь другого полулуча. Представьте себя движущимся в железнодорожном вагоне, сначала вдоль поезда, а затем поперек поезда; и отметьте свои пути на железнодорожном полотне, которое в этой аналогии соответствует эфиру. Теперь движение Земли очень медленное по сравнению со светом. Таким образом, в аналогии вы должны думать о поезде почти как о стоящем на месте, а о себе — как о движущемся очень быстро.

В эксперименте этот эффект движения Земли повлиял бы на положения интерференционных полос на экране. Также, если вы повернете аппарат на прямой угол, эффект движения Земли на два полулуча поменяется местами, и положения интерференционных полос сместятся. Мы можем рассчитать небольшое смещение, которое должно возникнуть из-за движения Земли вокруг Солнца. Также к этому эффекту мы должны добавить тот, который обусловлен движением Солнца через эфир. Точность инструмента может быть проверена, и может быть доказано, что эти эффекты смещения достаточно велики, чтобы быть наблюдаемыми им. Теперь суть в том, что ничего не было замечено. Не было никакого смещения, когда вы поворачивали инструмент.

Вывод заключается либо в том, что Земля всегда неподвижна в эфире, либо в том, что что-то не так с фундаментальными принципами, на которых основывается интерпретация эксперимента. Очевидно, что в этом эксперименте мы очень далеки от мыслей и игр детей царя Миноса. Идеи эфира, волн в нем, интерференции, движения Земли через эфир и интерферометра Майкельсона далеки от обычного опыта. Но какими бы далекими они ни были, они просты и очевидны по сравнению с принятым объяснением нулевого результата эксперимента.

Основанием объяснения является то, что идеи пространства и времени, используемые в науке, слишком простодушны и должны быть модифицированы. Этот вывод является прямым вызовом здравому смыслу, потому что ранняя наука лишь усовершенствовала обычные представления обычных людей. Такая радикальная реорганизация идей не была бы принята, если бы она не была также поддержана многими другими наблюдениями, в которые нам не нужно вдаваться. Какая-то форма теории относительности кажется самым простым способом объяснения большого количества фактов, которые в противном случае потребовали бы некоторого ad hoc объяснения. Теория, следовательно, не зависит только от экспериментов, которые привели к ее возникновению.

Центральный момент объяснения заключается в том, что каждый инструмент, такой как аппарат Майкельсона, используемый в эксперименте, обязательно регистрирует скорость света как имеющую одну и ту же определенную скорость относительно него. Я имею в виду, что интерферометр на комете и интерферометр на Земле обязательно показали бы скорость света относительно них самих как имеющую одно и то же значение. Это очевидный парадокс, поскольку свет движется с определенной скоростью через эфир. Соответственно, можно было бы ожидать, что два тела, Земля и комета, движущиеся с неравными скоростями через эфир, будут иметь разные скорости относительно лучей света. Например, рассмотрим две машины на дороге, движущиеся со скоростью десять и двадцать миль в час соответственно, и обгоняемые другой машиной со скоростью пятьдесят миль в час. Быстрая машина обгонит одну из двух машин с относительной скоростью сорок миль в час, а другую — со скоростью тридцать миль в час. Утверждение относительно света заключается в том, что если бы мы заменили быструю машину лучом света, скорость света вдоль дороги была бы точно такой же, как его скорость относительно любой из двух машин, которые он обгоняет. Скорость света чрезвычайно велика, составляя около трехсот тысяч километров в секунду. У нас должны быть такие представления о пространстве и времени, чтобы именно эта скорость имела этот специфический характер. Из этого следует, что все наши представления об относительной скорости должны быть пересмотрены. Но эти представления являются непосредственным результатом наших привычных представлений о пространстве и времени. Так мы возвращаемся к позиции, что в текущих изложениях того, что мы подразумеваем под пространством и что мы подразумеваем под временем, было что-то упущено.

Теперь наше привычное фундаментальное предположение заключается в том, что существует уникальное значение, которое должно быть придано пространству, и уникальное значение, которое должно быть придано времени, так что какое бы значение ни придавалось пространственным отношениям в отношении инструмента на Земле, то же самое значение должно быть придано им в отношении инструмента на комете и то же самое значение для инструмента, покоящегося в эфире. В теории относительности это отрицается. Что касается пространства, нетрудно согласиться, если вы подумаете об очевидных фактах относительного движения. Но даже здесь изменение значения должно зайти дальше, чем это было бы санкционировано здравым смыслом. Также такое же требование предъявляется ко времени; так что относительная датировка событий и промежутки времени между ними должны считаться разными для инструмента на Земле, для инструмента на комете и для инструмента, покоящегося в эфире. Это большее напряжение для нашей доверчивости. Нам не нужно исследовать вопрос дальше, чем вывод, что для Земли и для кометы пространственность и временность должны иметь разные значения в разных условиях, таких как те, которые представлены Землей и кометой. Соответственно, скорость имеет разные значения для двух тел. Таким образом, современное научное предположение заключается в том, что если что-то имеет скорость света по отношению к любому одному значению пространства и времени, то оно имеет ту же скорость согласно любому другому значению пространства и времени.

Это тяжелый удар по классическому научному материализму, который предполагает определенный настоящий момент, в который вся материя одновременно реальна. В современной теории нет такого уникального настоящего момента. Вы можете найти значение для понятия одновременного момента во всей природе, но это будет разное значение для разных понятий временности.

Существовала тенденция давать крайнюю субъективистскую интерпретацию этой новой доктрине. Я имею в виду, что относительность пространства и времени интерпретировалась так, как будто она зависит от выбора наблюдателя. Вполне законно привлекать наблюдателя, если он облегчает объяснения. Но нам нужно тело наблюдателя, а не его разум. Даже это тело полезно только как пример очень знакомой формы аппарата. В целом лучше сосредоточить внимание на интерферометре Майкельсона и оставить тело Майкельсона и разум Майкельсона вне картины. Вопрос в том, почему у интерферометра были черные полосы на экране и почему эти полосы слегка не смещались при повороте инструмента. Новая относительность связывает пространство и время с близостью, ранее не рассматривавшейся; и предполагает, что их разделение в конкретном факте может быть достигнуто альтернативными способами абстракции, дающими альтернативные значения. Но каждый способ абстракции направляет внимание на что-то, что есть в природе; и тем самым изолирует это для целей созерцания. Факт, релевантный эксперименту, — это релевантность интерферометра только одной из многих альтернативных систем этих пространственно-временных отношений, которые существуют между природными сущностями.

Что мы теперь должны спросить у философии, так это дать нам интерпретацию статуса пространства и времени в природе, чтобы возможность альтернативных значений была сохранена. Эти лекции не подходят для разработки деталей; но нетрудно указать, где искать происхождение дискриминации между пространством и временем. Я предполагаю органическую теорию природы, которую я обрисовал как основу для последовательного объективизма.

Событие — это захват в единство паттерна аспектов. Эффективность события за его пределами возникает из аспектов самого себя, которые формируют прехендированные единства других событий. За исключением систематических аспектов геометрической формы, эта эффективность тривиальна, если отраженный паттерн привязан лишь к событию как к целому. Если паттерн выдерживает на протяжении последовательных частей события, а также проявляет себя в целом, так что событие является историей жизни паттерна, то в силу этого выносливого паттерна событие выигрывает во внешней эффективности. Ибо его собственная эффективность усиливается аналогичными аспектами всех его последовательных частей. Событие составляет паттернированную ценность с постоянством, присущим всем его частям; и по причине этой присущей выносливости событие важно для модификации своего окружения.

Именно в этой выносливости паттерна время дифференцирует себя от пространства. Паттерн пространственно «сейчас»; и это временное определение составляет его отношение к каждому частичному событию. Ибо он воспроизводится в этой временной последовательности этих пространственных частей своей собственной жизни. Я имею в виду, что это конкретное правило временного порядка позволяет паттерну воспроизводиться в каждом временном срезе его истории. Так сказать, каждый выносливый объект обнаруживает в природе и требует от природы принцип, дискриминирующий пространство от времени. Помимо факта выносливого паттерна, этот принцип мог бы быть там, но он был бы латентным и тривиальным. Таким образом, важность пространства по отношению к времени и времени по отношению к пространству развивалась вместе с развитием выносливых организмов. Выносливые объекты значимы для дифференциации пространства от времени в отношении паттернов, входящих в события; и, наоборот, дифференциация пространства от времени в паттернах, входящих в события, выражает терпение сообщества событий к выносливым объектам. Могло бы существовать сообщество без объектов, но не могли бы существовать выносливые объекты без сообщества с его особым терпением к ним.

Очень важно, чтобы этот момент не был понят неправильно. Выносливость означает, что паттерн, который проявляется в прехенсии одного события, также проявляется в прехенсии тех его частей, которые дискриминируются определенным правилом. Неверно, что любая часть целого события даст тот же паттерн, что и целое. Например, рассмотрим общий телесный паттерн, проявляющийся в жизни человеческого тела в течение одной минуты. Один из больших пальцев в течение той же минуты является частью целого телесного события. Но паттерн этой части — это паттерн большого пальца, а не паттерн всего тела. Таким образом, выносливость требует определенного правила для получения частей. В приведенном выше примере мы сразу знаем, что это за правило: вы должны взять жизнь всего тела в течение любой части той же минуты; например, в течение секунды или десятой доли секунды. Другими словами, значение выносливости предполагает значение для течения времени внутри пространственно-временного континуума.

Теперь возникает вопрос, обнаруживают ли все выносливые объекты один и тот же принцип дифференциации пространства от времени; или даже не может ли на разных стадиях своей собственной истории жизни один объект варьироваться в своей пространственно-временной дискриминации. Еще несколько лет назад все без колебаний предполагали, что существует только один такой принцип, который нужно обнаружить. Соответственно, при работе с одним объектом время имело бы точно такое же значение в отношении выносливости, как и при работе с выносливостью другого объекта. Из этого также следовало бы, что пространственные отношения имели бы одно уникальное значение. Но теперь кажется, что наблюдаемая эффективность объектов может быть объяснена только предположением, что объекты в состоянии движения относительно друг друга используют для своей выносливости значения пространства и времени, которые не идентичны от одного объекта к другому. Каждый выносливый объект должен мыслиться как покоящийся в своем собственном надлежащем пространстве и в движении по всему пространству, определенному способом, который не является тем, что присуще его специфической выносливости. Если два объекта взаимно покоятся, они используют одни и те же значения пространства и времени для целей выражения своей выносливости; если они находятся в относительном движении, пространства и времена различаются. Из этого следует, что если мы можем мыслить тело на одной стадии его истории жизни как находящееся в движении относительно самого себя на другой стадии, то тело на этих двух стадиях использует разные значения пространства и, коррелятивно, разные значения времени.

В органической философии природы нет ничего, что могло бы решить между старой гипотезой уникальности временной дискриминации и новой гипотезой ее множественности. Это чисто вопрос доказательств, полученных из наблюдений. [5]

5. См. мои «Принципы естественного знания», разд. 52:3.

В более ранней лекции я сказал, что у события есть современники. Интересный вопрос, можно ли на основе новой гипотезы сделать такое утверждение без квалификации ссылки на определенную пространственно-временную систему. Это возможно сделать в том смысле, что в какой-то системе времени два события одновременны. В других системах времени два современных события не будут одновременными, хотя они могут перекрываться. Аналогично, одно событие будет предшествовать другому без квалификации, если в каждой системе времени происходит эта очередность. Очевидно, что если мы начнем с данного события A, другие события в целом делятся на два набора, а именно те, которые без квалификации современны A, и те, которые либо предшествуют, либо следуют за A. Но останется набор, а именно те события, которые ограничивают два набора. Здесь у нас критический случай. Вы помните, что у нас есть критическая скорость, которую нужно учесть, а именно теоретическая скорость света в вакууме. [6] Также вы помните, что использование различных пространственно-временных систем означает относительное движение объектов. Когда мы анализируем это критическое отношение специального набора событий к любому данному событию A, мы находим объяснение критической скорости, которая нам нужна. Я опускаю все детали. Очевидно, что точность утверждения должна быть введена путем введения точек, линий и моментов. Также то, что происхождение геометрии требует обсуждения; например, измерение длин, прямолинейность линий, плоскостность плоскостей и перпендикулярность. Я пытался провести эти исследования в некоторых более ранних книгах под заголовком «теория экстенсивной абстракции»; но они слишком техничны для настоящего случая.

6. Это не скорость света в гравитационном поле или в среде молекул и электронов.

Если нет одного определенного значения для геометрических отношений расстояния, очевидно, что закон гравитации нуждается в переформулировке. Ибо формула, выражающая этот закон, гласит, что две частицы притягивают друг друга пропорционально произведению их масс и обратно пропорционально квадрату их расстояний. Эта формулировка молчаливо предполагает, что существует одно определенное значение, которое должно быть приписано моменту, в который рассматривается притяжение, а также одно определенное значение, которое должно быть приписано расстоянию. Но расстояние — это чисто пространственное понятие, так что в новой доктрине существует неопределенное количество таких значений в соответствии с пространственно-временной системой, которую вы принимаете. Если две частицы относительно покоятся, то мы могли бы удовлетвориться пространственно-временными системами, которые они обе используют. К сожалению, это предложение не дает никакой подсказки относительно процедуры, когда они не находятся во взаимном покое. Поэтому необходимо переформулировать закон таким образом, который не предполагает никакой конкретной пространственно-временной системы. Эйнштейн сделал это. Естественно, результат более сложен. Он ввел в математическую физику определенные методы чистой математики, которые делают формулы независимыми от принятых конкретных систем измерения. Новая формула вводит различные небольшие эффекты, которые отсутствуют в законе Ньютона. Но для основных эффектов закон Ньютона и закон Эйнштейна согласуются. Теперь эти дополнительные эффекты закона Эйнштейна служат для объяснения нерегулярностей орбиты планеты Меркурий, которые по закону Ньютона были необъяснимы. Это сильное подтверждение новой теории. Как ни странно, существует более одной альтернативной формулы, основанной на новой теории множественных пространственно-временных систем, обладающей свойством воплощать закон Ньютона и, кроме того, объяснять особенности движения Меркурия. Единственный метод выбора между ними — ждать экспериментальных доказательств относительно тех эффектов, по которым формулы различаются. Природа, вероятно, совершенно безразлична к эстетическим предпочтениям математиков.

Остается лишь добавить, что Эйнштейн, вероятно, отверг бы теорию множественных пространственно-временных систем, которую я вам излагал. Он интерпретировал бы свою формулу в терминах искажений пространства-времени, которые изменяют теорию инвариантности для метрических свойств, а также в терминах собственного времени каждого исторического маршрута. Его способ изложения обладает большей математической простотой и допускает только один закон гравитации, исключая альтернативы. Однако я сам не могу примирить это с данными нашего опыта относительно одновременности и пространственного расположения. Существуют также другие трудности более абстрактного характера.

Теория взаимосвязи между событиями, к которой мы теперь пришли, основывается прежде всего на доктрине, согласно которой все отношения события являются внутренними отношениями, насколько это касается данного события, хотя и не обязательно в том, что касается других релятов. Например, вечные объекты, вовлеченные таким образом, внешне связаны с событиями. Эта внутренняя связанность — причина того, почему событие может быть обнаружено только именно там, где оно есть, и именно так, как оно есть, — то есть в одном определенном наборе отношений. Ибо каждое отношение входит в сущность события; так что, помимо этого отношения, событие не было бы самим собой. Именно это имеется в виду под самим понятием внутренних отношений. Было принято, более того, общепринято считать, что пространственно-временные отношения являются внешними. Эта доктрина здесь и отрицается.

Концепция внутренней связанности предполагает анализ события на два фактора: один — это лежащая в основе субстанциальная активность индивидуализации, а другой — комплекс аспектов, то есть комплекс взаимосвязей, входящих в сущность данного события, которые объединяются этой индивидуализированной активностью. Иными словами, концепция внутренних отношений требует концепции субстанции как активности, синтезирующей отношения в ее эмерджентный характер. Событие есть то, что оно есть, благодаря объединению в себе множества отношений. Общая схема этих взаимных отношений является абстракцией, которая предполагает каждое событие как независимую сущность, чем оно не является, и задается вопросом, какой остаток этих формирующих отношений остается тогда в виде внешних отношений. Схема отношений, выраженная таким беспристрастным образом, становится схемой комплекса событий, по-разному связанных как целые с частями и как совместные части внутри какого-то одного целого. Даже здесь внутренняя связь навязывает себя нашему вниманию; ибо часть, очевидно, является конститутивной для целого. Также изолированное событие, потерявшее свой статус в любом комплексе событий, в равной степени исключается самой природой события. Таким образом, целое, очевидно, является конститутивным для части. Следовательно, внутренний характер отношения действительно просвечивает сквозь эту беспристрастную схему абстрактных внешних отношений.

Но эта демонстрация актуальной вселенной как протяженной и делимой упустила различие между пространством и временем. Фактически она упустила процесс реализации, который представляет собой настройку синтетических активностей, благодаря которым различные события становятся своими реализованными «я». Эта настройка, таким образом, является настройкой лежащих в основе активных субстанций, посредством чего эти субстанции проявляют себя как индивидуализации или модусы единой субстанции Спинозы. Именно эта настройка вводит временной процесс.

Таким образом, в некотором смысле время, в своем характере настройки процесса синтетической реализации, простирается за пределы пространственно-временного континуума природы. Нет необходимости в том, чтобы временной процесс в этом смысле был конституирован одной единственной серией линейной последовательности. Соответственно, чтобы удовлетворить текущие требования научной гипотезы, мы вводим метафизическую гипотезу о том, что это не так. Мы предполагаем (основываясь на непосредственном наблюдении), однако, что временной процесс реализации может быть проанализирован как группа линейных серийных процессов. Каждая из этих линейных серий является пространственно-временной системой. В поддержку этого предположения об определенных серийных процессах мы апеллируем: (1) к непосредственному представлению через чувства протяженной вселенной за пределами нас и одновременной с нами, (2) к интеллектуальному постижению смысла вопроса, который спрашивает, что происходит сейчас непосредственно в регионах за пределами познания наших чувств, (3) к анализу того, что вовлечено в длительность эмерджентных объектов. Эта длительность объектов включает в себя демонстрацию паттерна как реализованного сейчас. Эта демонстрация есть демонстрация паттерна как присущего событию, но также как демонстрирующего временной срез природы, который придает аспекты вечным объектам (или, в равной степени, вечных объектов, придающих аспекты событиям). Паттерн пространственно локализован в целой длительности ради события, в сущность которого этот паттерн входит. Событие является частью длительности, т.е. является частью того, что демонстрируется в аспектах, присущих самому себе; и наоборот, длительность — это вся природа, одновременная с событием, в этом смысле одновременности. Таким образом, событие, реализуя себя, демонстрирует паттерн, и этот паттерн требует определенной длительности, определяемой определенным смыслом одновременности. Каждый такой смысл одновременности соотносит паттерн, как он продемонстрирован, с одной определенной пространственно-временной системой. Актуальность пространственно-временных систем конституируется реализацией паттерна; но она присуща общей схеме событий как составляющая ее терпеливость для временного процесса реализации.

7. Ср. мою работу «Понятие природы», гл. III.

Заметьте, что паттерн требует длительности, включающей определенный промежуток времени, а не просто мгновенный момент. Такой момент более абстрактен, поскольку он просто обозначает определенное отношение смежности между конкретными событиями. Таким образом, длительность пространственно локализована; и под «пространственно локализованной» подразумевается, что длительность является полем для реализованного паттерна, составляющего характер события. Длительность, как поле паттерна, реализованного в актуализации одного из содержащихся в ней событий, является эпохой, т.е. остановкой. Длительность — это повторение паттерна в последовательных событиях. Таким образом, длительность требует последовательности длительностей, каждая из которых демонстрирует паттерн. В этом описании «время» было отделено от «протяженности» и от «делимости», которая возникает из характера пространственно-временной протяженности. Соответственно, мы не должны начинать мыслить время как еще одну форму протяженности. Время — это чистая последовательность эпохальных длительностей. Но сущности, которые следуют одна за другой в этом описании, — это длительности. Длительность — это то, что требуется для реализации паттерна в данном событии. Таким образом, делимость и протяженность находятся внутри данной длительности. Эпохальная длительность не реализуется через свои последовательные делимые части, но дана вместе со своими частями. Таким образом, возражение, которое Зенон мог бы выдвинуть против совместной значимости двух отрывков из «Критики чистого разума» Канта, снимается путем отказа от более раннего из этих двух отрывков. Я имею в виду отрывки из раздела «Об аксиомах созерцания»; более ранний — из подраздела о «Экстенсивной величине», а последний — из подраздела об «Интенсивной величине», где суммируются соображения относительно величины в целом, экстенсивной и интенсивной. Более ранний отрывок гласит так:

8. Перевод Макса Мюллера.

«Я называю экстенсивной величиной ту, в которой представление целого становится возможным благодаря представлению его частей и, следовательно, необходимо ему предшествует. Я не могу представить себе никакой линии, какой бы малой она ни была, не проводя ее в мысли, то есть не производя все ее части одну за другой, начиная с данной точки, и, таким образом, прежде всего, не вычерчивая ее созерцание. То же самое относится к каждой, даже самой малой части времени. Я могу мыслить в нем только последовательный прогресс от одного момента к другому, таким образом производя в конце, посредством всех частей времени и их сложения, определенную величину времени».

9. Курсив мой, а также во втором отрывке.

Второй отрывок гласит так:

«Это своеобразное свойство величин, что ни одна их часть не является наименьшей возможной частью (ни одна часть не является неделимой), называется непрерывностью. Время и пространство суть quanta continua, потому что нет такой их части, которая не была бы заключена между пределами (точками и моментами), нет такой части, которая сама по себе не была бы снова пространством или временем. Пространство состоит только из пространств, время — из времен. Точки и моменты суть только пределы, простые места ограничения, и как места всегда предполагают те созерцания, которые они призваны ограничить или определить. Простые места или части, которые могли бы быть даны до пространства или времени, никогда не могли бы быть составлены в пространство или время».

Я полностью согласен со вторым отрывком, если «время и пространство» — это экстенсивный континуум; но он несовместим со своим предшественником. Ибо Зенон возразил бы, что здесь вовлечен порочный бесконечный регресс. Каждая часть времени включает в себя какую-то меньшую часть самой себя, и так далее. Также эта серия в конечном итоге регрессирует назад к ничему; поскольку начальный момент не имеет длительности и лишь отмечает отношение смежности к более раннему времени. Таким образом, время невозможно, если придерживаться обоих отрывков. Я принимаю более поздний и отвергаю более ранний отрывок. Реализация — это становление времени в поле протяженности. Протяженность — это комплекс событий, qua их потенциальностей. В реализации потенциальность становится актуальностью. Но потенциальный паттерн требует длительности; и длительность должна быть продемонстрирована как эпохальное целое посредством реализации паттерна. Таким образом, время — это последовательность элементов, самих по себе делимых и смежных. Длительность, становясь временной, тем самым претерпевает реализацию в отношении какого-либо длящегося объекта. Темпорализация — это реализация. Темпорализация — это не другой непрерывный процесс. Это атомарная последовательность. Таким образом, время атомарно (т.е. эпохально), хотя то, что темпорализируется, делимо. Эта доктрина вытекает из доктрины событий и природы длящихся объектов. В следующей главе мы должны рассмотреть ее отношение к квантовой теории современной науки.

Следует отметить, что эта доктрина эпохального характера времени не зависит от современной теории относительности и в равной степени — и, по сути, более просто — сохраняется, если от этой доктрины отказаться. Она зависит от анализа внутреннего характера события, рассматриваемого как наиболее конкретная конечная сущность.

Рассматривая этот аргумент, заметьте прежде всего, что вторая цитата из Канта, на которой он основан, не зависит от какой-либо специфической кантовской доктрины. Последняя из двух согласуется с Платоном в противовес Аристотелю. Во-вторых, аргумент предполагает, что Зенон недооценил свой довод. Ему следовало бы выдвинуть его против текущего понятия времени самого по себе, а не против движения, которое включает отношения между временем и пространством. Ибо то, что становится, имеет длительность. Но никакая длительность не может стать, пока меньшая длительность (часть первой) предварительно не возникла [более раннее утверждение Канта]. Тот же аргумент применим к этой меньшей длительности, и так далее. Также бесконечный регресс этих длительностей сходится к ничему — и даже в аристотелевском взгляде нет первого момента. Соответственно, время было бы иррациональным понятием. В-третьих, в эпохальной теории трудность Зенона преодолевается путем осмысления темпорализации как реализации целостного организма. Этот организм — это событие, удерживающее в своей сущности свои пространственно-временные отношения (как внутри себя, так и за своими пределами) на протяжении всего пространственно-временного континуума.

10. Ср. «Евклид по-гречески» сэра Т. Л. Хита, изд-во Кембриджского университета, в примечании о точках.

ГЛАВА VIII КВАНТОВАЯ ТЕОРИЯ

Теория относительности справедливо привлекла большое внимание общественности. Но, при всей своей важности, она не была темой, которая главным образом поглощала недавний интерес физиков. Без сомнения, это положение занимает квантовая теория. Интерес в этой теории заключается в том, что, согласно ей, некоторые эффекты, которые кажутся по существу способными к постепенному увеличению или постепенному уменьшению, в действительности могут быть увеличены или уменьшены только определенными скачками. Это как если бы вы могли идти со скоростью три мили в час или четыре мили в час, но не три с половиной мили в час.

Рассматриваемые эффекты связаны с излучением света молекулой, которая была возбуждена каким-либо столкновением. Свет состоит из волн вибрации в электромагнитном поле. После того как полная волна прошла данную точку, все в этой точке возвращается в свое исходное состояние и готово к следующей волне, которая следует за ней. Представьте себе волны в океане и считайте от гребня до гребня последовательных волн. Количество волн, которые проходят через данную точку за одну секунду, называется частотой этой системы волн. Система световых волн определенной частоты соответствует определенному цвету в спектре. Теперь молекула, будучи возбужденной, вибрирует с определенным количеством определенных частот. Иными словами, существует определенный набор мод вибрации молекулы, и каждая мода вибрации имеет одну определенную частоту. Каждая мода вибрации может возбуждать в электромагнитном поле волны своей собственной частоты. Эти волны уносят энергию вибрации; так что в конечном итоге (когда такие волны существуют) молекула теряет энергию своего возбуждения, и волны прекращаются. Таким образом, молекула может излучать свет определенных цветов, то есть определенных частот.

Вы могли бы подумать, что каждая мода вибрации может быть возбуждена до любой интенсивности, так что энергия, уносимая светом этой частоты, может быть любого количества. Но это не так. По-видимому, существуют определенные минимальные количества энергии, которые нельзя разделить. Этот случай аналогичен случаю гражданина Соединенных Штатов, который, оплачивая свои долги валютой своей страны, не может разделить цент так, чтобы он соответствовал какому-то мелкому подразделению полученных товаров. Цент соответствует минимальному количеству световой энергии, а полученные товары соответствуют энергии возбуждающей причины. Эта возбуждающая причина либо достаточно сильна, чтобы вызвать испускание одного цента энергии, либо не может вызвать испускание никакой энергии вообще. В любом случае молекула будет испускать только целое число центов энергии. Существует еще одна особенность, которую мы можем проиллюстрировать, введя на сцену англичанина. Он оплачивает свои долги английской валютой, и его наименьшая единица — фартинг, который отличается по стоимости от цента. Фартинг, по сути, составляет около половины цента, в очень грубом приближении. В молекуле разные моды вибрации имеют разные частоты. Сравните каждую моду с нацией. Одна мода соответствует Соединенным Штатам, а другая мода соответствует Англии. Одна мода может излучать свою энергию только целым числом центов, так что цент энергии — это минимум, который она может выплатить; тогда как другая мода может излучать свою энергию только целым числом фартингов, так что фартинг энергии — это минимум, который она может выплатить. Также можно найти правило, чтобы определить относительную стоимость цента энергии одной моды к фартингу энергии другой моды. Правило по-детски простое: каждая наименьшая монета энергии имеет стоимость в строгой пропорции к частоте, принадлежащей этой моде. По этому правилу, сравнивая фартинги с центами, частота американца была бы примерно вдвое больше частоты англичанина. Другими словами, американец делал бы примерно вдвое больше вещей в секунду, чем англичанин. Я должен оставить вам судить, соответствует ли это репутации двух наций. Также я предполагаю, что есть достоинства, присущие обоим концам солнечного спектра. Иногда вам нужен красный свет, а иногда — фиолетовый.

Надеюсь, не было большой трудности в понимании того, что квантовая теория утверждает о молекулах. Недоумение возникает из попытки вписать теорию в текущую научную картину того, что происходит в молекуле или атоме.

Основой материалистической теории было то, что события природы должны объясняться в терминах локомоции материи. В соответствии с этим принципом световые волны объяснялись в терминах локомоции материального эфира, а внутренние события молекулы теперь объясняются в терминах локомоции отдельных материальных частей. Что касается световых волн, материальный эфир отступил на неопределенную позицию на задний план, и о нем редко говорят. Но принцип не подвергается сомнению в отношении его применения к атому. Например, нейтральный атом водорода, как предполагается, состоит по крайней мере из двух кусков материи; один кусок — это ядро, состоящее из материала, называемого положительным электричеством, а другой — единственный электрон, который является отрицательным электричеством. Ядро проявляет признаки сложности и делимости на более мелкие куски, некоторые из которых являются положительным электричеством, а другие — электронными. Предположение состоит в том, что любая вибрация, происходящая в атоме, должна быть приписана вибрационной локомоции некоторого кусочка материи, отделимого от остального. Трудность с квантовой теорией заключается в том, что, согласно этой гипотезе, мы должны представлять атом как предоставляющий ограниченное количество определенных канавок, которые являются единственными путями, вдоль которых может происходить вибрация, тогда как классическая научная картина не предоставляет ни одной из этих канавок. Квантовой теории нужны трамваи с ограниченным количеством маршрутов, а научная картина предоставляет лошадей, скачущих по прериям. Результат заключается в том, что физическая доктрина атома пришла в состояние, которое сильно напоминает эпициклы астрономии до Коперника.

В органической теории природы существуют два вида вибраций, которые радикально отличаются друг от друга. Существует вибрационная локомоция и существует вибрационная органическая деформация; и условия для этих двух типов изменений имеют разный характер. Иными словами, существует вибрационная локомоция данного паттерна как одного целого и существует вибрационное изменение паттерна.

Завершенный организм в органической теории — это то, что соответствует кусочку материи в материалистической теории. Будет существовать первичный род, включающий ряд видов организмов, такой, что каждый первичный организм, принадлежащий к виду первичного рода, не разложим на подчиненные организмы. Я буду называть любой организм первичного рода приматом. Могут существовать разные виды приматов.

Необходимо помнить, что мы имеем дело с абстракциями физики. Соответственно, мы не думаем о том, чем примат является сам по себе, как паттерн, возникающий из прехенсии конкретных аспектов; мы также не думаем о том, чем примат является для своей среды в отношении своих конкретных аспектов, прехендированных в ней. Мы думаем об этих различных аспектах лишь постольку, поскольку их эффекты на паттерны и на локомоцию выразимы в пространственно-временных терминах. Соответственно, на языке физики аспекты примата — это лишь его вклад в электромагнитное поле. Это, по сути, именно то, что мы знаем об электронах и протонах. Электрон для нас — это лишь паттерн его аспектов в его среде, постольку, поскольку эти аспекты релевантны для электромагнитного поля.

Теперь, обсуждая теорию относительности, мы увидели, что относительное движение двух приматов означает просто то, что их органические паттерны используют различные пространственно-временные системы. Если два примата не остаются взаимно в покое или взаимно в равномерном относительном движении, по крайней мере один из них меняет свою внутреннюю пространственно-временную систему. Законы движения выражают условия, при которых осуществляются эти изменения пространственно-временных систем. Условия для вибрационной локомоции основаны на этих общих законах движения.

Но возможно, что некоторые виды приматов склонны распадаться при условиях, которые побуждают их осуществлять изменения пространственно-временных систем. Такие виды испытывали бы длительный диапазон существования, только если бы им удалось сформировать благоприятную ассоциацию среди приматов разных видов, такую, что в этой ассоциации тенденция к коллапсу нейтрализуется средой ассоциации. Мы можем представить атомное ядро как состоящее из большого количества приматов разных видов, и, возможно, со многими приматами одного и того же вида, причем вся ассоциация такова, что способствует стабильности. Примером такой ассоциации является ассоциация положительного ядра с отрицательными электронами для получения нейтрального атома. Нейтральный атом тем самым защищен от любого электрического поля, которое в противном случае вызвало бы изменения в пространственно-временной системе атома.

Требования физики теперь подсказывают идею, которая очень созвучна органической философской теории. Я формулирую ее в виде вопроса: была ли наша органическая теория длительности испорчена материалистической теорией в той мере, в какой она без вопросов предполагает, что длительность должна означать недифференцированную тождественность на протяжении всей рассматриваемой истории жизни? Возможно, вы заметили, что (в предыдущей главе) я использовал слово «итерация» как синоним «длительности». Очевидно, что по своему значению они не совсем синонимичны; и теперь я хочу предположить, что итерация там, где она отличается от длительности, ближе к тому, что требует органическая теория. Различие очень аналогично различию между галилеистами и аристотеликами: Аристотель говорил «покой», а Галилей добавил «или равномерное движение по прямой линии». Таким образом, в органической теории паттерн не обязан сохраняться в недифференцированной тождественности во времени. Паттерн может быть по существу паттерном эстетических контрастов, требующих промежутка времени для своего развертывания. Мелодия — пример такого паттерна. Таким образом, длительность паттерна теперь означает итерацию его последовательности контрастов. Это, очевидно, самое общее понятие длительности в органической теории, и «итерация» — это, возможно, слово, которое выражает его наиболее прямо. Но когда мы переводим это понятие в абстракции физики, оно сразу становится техническим понятием «вибрации». Эта вибрация — не вибрационная локомоция: это вибрация органической деформации. В современной физике есть определенные указания на то, что для роли корпускулярных организмов в основе физического поля нам нужны вибрационные сущности. Такими корпускулами были бы корпускулы, обнаруженные как выброшенные из ядер атомов, которые затем растворяются в световые волны. Мы можем предположить, что такое корпускулярное тело не обладает большой стабильностью длительности в изоляции. Соответственно, неблагоприятная среда, ведущая к быстрым изменениям в его собственной пространственно-временной системе, то есть среда, выталкивающая его в сильные ускорения, заставляет корпускулы распадаться и растворяться в световые волны того же периода вибрации.

Протон, а возможно, и электрон, был бы ассоциацией таких приматов, наложенных друг на друга, с их частотами и пространственными измерениями, расположенными так, чтобы способствовать стабильности сложного организма при толчках в ускорения локомоции. Условия стабильности дали бы ассоциации периодов, возможных для протонов. Выброс примата происходил бы от толчка, который побуждает протон либо осесть в альтернативную ассоциацию, либо генерировать нового примата с помощью полученной энергии.

Примат должен быть связан с определенной частотой вибрационной органической деформации, так что, когда он распадается, он растворяется в световые волны той же частоты, которые затем уносят всю его среднюю энергию. Довольно легко (как частная гипотеза) представить стационарные вибрации электромагнитного поля определенной частоты, направленные радиально к центру и от него, которые, в соответствии с принятыми электромагнитными законами, состояли бы из вибрационного сферического ядра, удовлетворяющего одному набору условий, и вибрационного внешнего поля, удовлетворяющего другому набору условий. Это пример вибрационной органической деформации. Далее [в этой частной гипотезе] существуют два способа определения вспомогательных условий для удовлетворения обычных требований математической физики. Общая энергия, согласно одному из этих способов, удовлетворяла бы квантовому условию; так что она состоит из целого числа единиц или центов, которые таковы, что цент энергии любого примата пропорционален его частоте. Я не разработал условия для стабильности или для стабильной ассоциации. Я упомянул эту частную гипотезу, чтобы на примере показать, что органическая теория природы предоставляет возможности для пересмотра фундаментальных физических законов, которые не открыты для противоположной материалистической теории.

В этой частной гипотезе вибрационных приматов предполагается, что уравнения Максвелла справедливы во всем пространстве, включая внутреннюю часть протона. Они выражают законы, управляющие вибрационным производством и поглощением энергии. Весь процесс для каждого примата приводит к определенной средней энергии, характерной для примата и пропорциональной его массе. Фактически энергия и есть масса. Существуют вибрационные радиальные потоки энергии, как вне, так и внутри примата. Внутри примата существуют вибрационные распределения электрической плотности. В материалистической теории такая плотность отмечает присутствие материи: в органической теории вибрации она отмечает вибрационное производство энергии. Такое производство ограничено внутренней частью примата.

Всякая наука должна начинаться с некоторых предположений относительно окончательного анализа фактов, с которыми она имеет дело. Эти предположения оправданы отчасти их соответствием типам событий, которые мы непосредственно осознаем, и отчасти их успехом в представлении наблюдаемых фактов с определенной общностью, лишенной ad hoc предположений. Общая теория вибрации приматов, которую я обрисовал, приведена лишь как пример того рода возможностей, которые органическая теория оставляет открытыми для физической науки. Суть в том, что она добавляет возможность органической деформации к возможности простой локомоции. Световые волны — один из великих примеров органической деформации.

В любую эпоху предположения науки уступают место, когда они проявляют симптомы эпициклического состояния, от которого астрономия была спасена в шестнадцатом веке. Физическая наука сейчас проявляет такие симптомы. Чтобы пересмотреть свои основы, она должна вернуться к более конкретному взгляду на характер реальных вещей и должна мыслить свои фундаментальные понятия как абстракции, производные от этой непосредственной интуиции. Именно так она обозревает общие возможности пересмотра, которые открыты для нее.

Разрывы, введенные квантовой теорией, требуют пересмотра физических концепций, чтобы соответствовать им. В частности, было указано, что требуется некоторая теория прерывистого существования. Что требуется от такой теории, так это чтобы орбиту электрона можно было рассматривать как серию отдельных позиций, а не как непрерывную линию.

Теория примата или вибрирующего паттерна, приведенная выше, вместе с различием между темпоральностью и протяженностью в предыдущей главе, дает именно этот результат. Напомним, что непрерывность комплекса событий возникает из отношений протяженности; тогда как темпоральность возникает из реализации в событии-субъекте паттерна, который требует для своей демонстрации, чтобы целое длительности было пространственно локализовано (т.е. остановлено), как это дано его аспектами в событии. Таким образом, реализация происходит через последовательность эпохальных длительностей; и непрерывный переход, т.е. органическая деформация, находится внутри длительности, которая уже дана. Вибрационная органическая деформация — это, по сути, итерация паттерна. Один полный период определяет длительность, необходимую для полного паттерна. Таким образом, примат реализуется атомарно в последовательности длительностей, каждая длительность измеряется от одного максимума до другого. Соответственно, поскольку примат как одна длящаяся целая сущность должен быть принят во внимание, он должен быть отнесен к этим длительностям последовательно. Если он рассматривается как одна вещь, его орбита должна быть схематически представлена серией отдельных точек. Таким образом, локомоция примата прерывиста в пространстве и времени. Если мы опустимся ниже квантов времени, которые являются последовательными вибрационными периодами примата, мы обнаружим последовательность вибрационных электромагнитных полей, каждое из которых стационарно в пространстве-времени своей собственной длительности. Каждое из этих полей демонстрирует один полный период электромагнитной вибрации, которая составляет примата. Эту вибрацию не следует мыслить как становление реальности; это то, чем примат является в одной из своих прерывистых реализаций. Также последовательные длительности, в которых реализуется примат, смежны; из этого следует, что история жизни примата может быть представлена как непрерывное развитие событий в электромагнитном поле. Но эти события входят в реализацию как целые атомарные блоки, занимающие определенные периоды времени.

Нет необходимости полагать, что время атомарно в том смысле, что все паттерны должны быть реализованы в одних и тех же последовательных длительностях. Во-первых, даже если периоды были бы одинаковыми в случае двух приматов, длительности реализации могут быть не одинаковыми. Иными словами, два примата могут быть не в фазе. Также, если периоды разные, атомизм любой одной длительности одного примата обязательно подразделяется граничными моментами длительностей другого примата.

Законы локомоции приматов выражают, при каких условиях любой примат будет менять свою пространственно-временную систему.

Нет необходимости развивать эту концепцию дальше. Обоснование концепции вибрационного существования должно быть чисто экспериментальным. Суть, проиллюстрированная этим примером, заключается в том, что космологический взгляд, который здесь принят, полностью согласуется с требованиями прерывистости, которые были выдвинуты со стороны физики. Также, если эта концепция темпорализации как последовательной реализации эпохальных длительностей будет принята, трудность Зенона будет обойдена. Частная форма, которая была здесь придана этой концепции, служит исключительно целям иллюстрации и обязательно потребует переработки, прежде чем она сможет быть адаптирована к результатам экспериментальной физики.

ГЛАВА IX НАУКА И ФИЛОСОФИЯ

В настоящей лекции моя цель — рассмотреть некоторые реакции науки на поток философской мысли в течение современных столетий, с которыми мы имеем дело. Я не буду пытаться сжать историю современной философии в рамки одной лекции. Мы лишь рассмотрим некоторые контакты между наукой и философией, постольку, поскольку они лежат в рамках схемы мысли, которую целью этих лекций является развить. По этой причине все великое немецкое идеалистическое движение будет проигнорировано как находящееся вне эффективного контакта со своей современной наукой, насколько это касается взаимной модификации концепций. Кант, с которого началось это движение, был пропитан ньютоновской физикой и идеями великих французских физиков — таких, например, как Клеро, — которые развивали ньютоновские идеи. Но философы, которые развивали кантовскую школу мысли или трансформировали ее в гегельянство, либо не имели кантовского багажа научных знаний, либо не имели его потенциала стать великим физиком, если бы философия не поглотила его основные энергии.

11. Ср. любопытное свидетельство научного чтения Канта в «Критике чистого разума», Трансцендентальная аналитика, Вторая аналогия опыта, где он ссылается на явление капиллярности. Это излишне сложная иллюстрация; книга, лежащая на столе, подошла бы так же хорошо. Но предмет был только что адекватно рассмотрен впервые Клеро в приложении к его «Фигуре Земли». Кант, очевидно, читал это приложение, и его ум был полон им.

Происхождение современной философии аналогично происхождению науки и является одновременным. Общая тенденция ее развития была определена в семнадцатом веке, отчасти руками тех же людей, которые установили научные принципы. Это определение цели последовало за переходным периодом, датируемым пятнадцатым веком. Фактически существовало общее движение европейской ментальности, которое несло в своем потоке религию, науку и философию. Его можно кратко охарактеризовать как прямое возвращение к первоисточникам греческого вдохновения со стороны людей, чья духовная форма была получена по наследству от Средневековья. Поэтому не было возрождения греческой ментальности. Эпохи не восстают из мертвых. Принципы эстетики и разума, которые оживляли греческую цивилизацию, были переоблачены в современную ментальность. Между ними лежали другие религии, другие системы права, другие анархии и другие расовые наследия, отделяющие живых от мертвых.

Философия особенно чувствительна к таким различиям. Ибо, хотя вы можете сделать копию древней статуи, не существует возможной копии древнего состояния ума. Не может быть более близкого приближения, чем то, которое маскарад имеет к реальной жизни. Может быть понимание прошлого, но существует различие между современными и древними реакциями на одни и те же стимулы.

В частном случае философии различие в тональности лежит на поверхности. Современная философия окрашена субъективизмом в противовес объективному отношению древних. То же изменение можно увидеть в религии. В ранней истории христианской Церкви теологический интерес был сосредоточен на дискуссиях о природе Бога, смысле Воплощения и апокалиптических прогнозах окончательной судьбы мира. Во время Реформации Церковь была разорвана разногласиями относительно индивидуального опыта верующих в отношении оправдания. Индивидуальный субъект опыта был подставлен вместо общей драмы всей реальности. Лютер спрашивал: «Как я оправдан?»; современные философы спрашивали: «Как я обладаю знанием?». Акцент лежит на субъекте опыта. Эта смена точки зрения — работа христианства в его пастырском аспекте окормления общества верующих. Век за веком оно настаивало на бесконечной ценности индивидуальной человеческой души. Соответственно, к инстинктивному эгоизму физических желаний оно добавило инстинктивное чувство оправдания для эгоизма интеллектуального взгляда. Каждое человеческое существо — естественный защитник своей собственной важности. Без сомнения, это современное направление внимания подчеркивает истины высочайшей ценности. Например, в области практической жизни оно отменило рабство и запечатлело в народном воображении первичные права человечества.

Декарт в своем «Рассуждении о методе» и в своих «Размышлениях» с большой ясностью раскрывает общие концепции, которые с тех пор влияли на современную философию. Существует субъект, получающий опыт: в «Рассуждении» этот субъект всегда упоминается в первом лице, то есть как сам Декарт. Декарт начинает с самого себя как ментальности, которая в силу своего сознания своих собственных присущих представлений чувств и мысли тем самым осознает свое собственное существование как единичной сущности. Последующая история философии вращается вокруг картезианской формулировки первичного данного. Древний мир занимает свою позицию на драме Вселенной, современный мир — на внутренней драме Души. Декарт в своих «Размышлениях» прямо обосновывает существование этой внутренней драмы возможностью ошибки. Может не быть соответствия объективному факту, и, таким образом, должна быть душа с активностями, чья реальность чисто производна от нее самой. Например, вот цитата из «Размышления II»: «Но будет сказано, что эти представления ложны и что я сплю. Пусть будет так. Во всяком случае, несомненно, что мне кажется, будто я вижу свет, слышу шум и чувствую тепло; это не может быть ложным, и это то, что во мне правильно называется восприятием (sentire), которое есть не что иное, как мышление. Из этого я начинаю понимать, что я такое, с несколько большей ясностью и отчетливостью, чем прежде». Снова в «Размышлении III»: «...; ибо, как я уже заметил, хотя вещи, которые я воспринимаю или воображаю, возможно, вообще ничто вне меня, я тем не менее уверен, что те модусы сознания, которые я называю восприятиями и воображениями, постольку, поскольку они являются модусами сознания, существуют во мне».

12. Цитируется по переводу Вейча.

Объективизм средневекового и древнего миров перешел в науку. Природа там мыслится как существующая для себя, со своими собственными взаимными реакциями. Под недавним влиянием относительности возникла тенденция к субъективистским формулировкам. Но, за исключением этого недавнего исключения, природа в научной мысли имела свои законы, сформулированные без какой-либо ссылки на зависимость от индивидуальных наблюдателей. Однако существует различие между старым и поздним отношением к науке. Антирационализм современников сдержал любую попытку гармонизировать фундаментальные концепции науки с идеями, почерпнутыми из более конкретного обзора всей реальности. Материя, пространство, время, различные законы, касающиеся перехода материальных конфигураций, принимаются как окончательные упрямые факты, с которыми нельзя манипулировать.

Эффект этого антагонизма к философии был одинаково неудачным как для философии, так и для науки. В этой лекции мы занимаемся философией. Философы — рационалисты. Они стремятся выйти за пределы упрямых и несводимых фактов: они желают объяснить в свете универсальных принципов взаимную отсылку между различными деталями, входящими в поток вещей. Также они ищут такие принципы, которые устранили бы простую произвольность; так что, какая бы часть факта ни была принята или дана, существование остальной части вещей должно удовлетворять некоторому требованию рациональности. Они требуют смысла. По словам Генри Сиджвика — «Первичная цель философии — полностью объединить, привести в ясную связность все департаменты рациональной мысли, и эта цель не может быть реализована никакой философией, которая оставляет вне своего поля зрения важный корпус суждений и рассуждений, составляющих предмет этики». Соответственно, уклон в сторону истории со стороны физических и социальных наук с их отказом рационализировать ниже некоторого окончательного механизма вытолкнул философию из эффективных течений современной жизни. Она потеряла свою надлежащую роль постоянного критика частичных формулировок. Она отступила в субъективистскую сферу ума по причине своего изгнания наукой из объективистской сферы материи. Таким образом, эволюция мысли в семнадцатом веке сотрудничала с усиленным чувством индивидуальной личности, полученным из Средневековья. Мы видим, как Декарт занимает позицию на своем собственном окончательном уме, в котором его философия его уверяет; и спрашивает о его отношениях к окончательной материи — проиллюстрированной во втором «Размышлении» человеческим телом и куском воска, — которую предполагает его наука. Вот жезл Аарона и змеи магов; и единственный вопрос для философии — кто кого проглотит; или, как думал Декарт, все они жили счастливо вместе. В этом потоке мысли можно найти Локка, Беркли, Юма, Канта. Два великих имени лежат вне этого списка: Спиноза и Лейбниц. Но существует определенная изоляция обоих из них в отношении их философского влияния, насколько это касается науки; как будто они заблудились в крайности, которые лежат вне границ безопасной философии, Спиноза — сохраняя старые способы мысли, а Лейбниц — новизной своих монад.

13. Ср. Генри Сиджвик: Мемуары, Приложение I.

История философии идет удивительно параллельно истории науки. В обоих случаях семнадцатый век подготовил почву для двух своих преемников. Но с двадцатым веком начинается новый акт. Преувеличение — приписывать общее изменение в климате мысли какому-либо одному произведению или какому-либо одному автору. Без сомнения, Декарт лишь выразил определенно и в решительной форме то, что уже было в воздухе его периода. Аналогично, приписывая Уильяму Джеймсу инаугурацию нового этапа в философии, мы пренебрегли бы другими влияниями его времени. Но, допуская это, все же остается определенная уместность в противопоставлении его эссе «Существует ли сознание?», опубликованного в 1904 году, «Рассуждению о методе» Декарта, опубликованному в 1637 году. Джеймс очищает сцену от старой атрибутики; или, скорее, он полностью меняет ее освещение. Возьмите, например, эти два предложения из его эссе: «Прямо отрицать, что «сознание» существует, кажется настолько абсурдным на первый взгляд — ибо неоспоримо, что «мысли» существуют, — что я боюсь, некоторые читатели не последуют за мной дальше. Позвольте мне тогда немедленно объяснить, что я имею в виду лишь отрицание того, что слово означает сущность, но настаиваю самым решительным образом на том, что оно действительно означает функцию».

Научный материализм и картезианское «Я» были вызваны на дуэль в один и тот же момент, один — наукой, а другой — философией, представленной Уильямом Джеймсом с его психологическими антецедентами; и двойной вызов знаменует конец периода, который длился около двухсот пятидесяти лет. Конечно, «материя» и «сознание» оба выражают нечто настолько очевидное в обычном опыте, что любая философия должна предоставить некоторые вещи, которые отвечают их соответствующим значениям. Но суть в том, что в отношении обоих из них поселение семнадцатого века было заражено предпосылкой, которая теперь оспаривается. Джеймс отрицает, что сознание — это сущность, но признает, что это функция. Различение между сущностью и функцией поэтому жизненно важно для понимания вызова, который Джеймс выдвигает против старых способов мысли. В рассматриваемом эссе характер, который Джеймс приписывает сознанию, полностью обсуждается. Но он не объясняет недвусмысленно, что он имеет в виду под понятием сущности, которое он отказывается применять к сознанию. В предложении, которое непосредственно следует за тем, которое я уже процитировал, он говорит:

«Я имею в виду, что нет никакого аборигенного материала или качества бытия, противопоставленного тому, из чего сделаны материальные объекты, из которого сделаны наши мысли о них; но есть функция в опыте, которую выполняют мысли, и для выполнения которой это качество бытия призывается. Эта функция — познание. «Сознание» считается необходимым для объяснения того факта, что вещи не только суть, но и сообщаются, познаются».

Таким образом, Джеймс отрицает, что сознание — это «материал».

Термин «сущность» или даже «материал» не полностью рассказывает свою историю. Понятие «сущность» настолько общее, что его можно принять за что угодно, о чем можно думать. Вы не можете думать о простом ничто; и нечто, которое является объектом мысли, может быть названо сущностью. В этом смысле функция — это сущность. Очевидно, это не то, что Джеймс имел в виду.

В согласии с органической теорией природы, которую я предварительно выдвигал в этих лекциях, я буду для своих собственных целей интерпретировать Джеймса как отрицающего именно то, что Декарт утверждает в своем «Рассуждении» и своих «Размышлениях». Декарт различает два вида сущностей: материю и душу. Сущность материи — пространственная протяженность; сущность души — ее когитация, в полном смысле, который Декарт приписывает слову «cogitare». Например, в пятьдесят третьей секции первой части своих «Принципов философии» он провозглашает: «Что у каждой субстанции есть один главный атрибут, как мышление у ума, протяженность у тела». В более ранней, пятьдесят первой секции, Декарт утверждает: «Под субстанцией мы можем мыслить не что иное, как вещь, которая существует таким образом, что не нуждается ни в чем, кроме самой себя, для своего существования». Более того, позже Декарт говорит: «Например, поскольку любая субстанция, которая перестает длиться, перестает также существовать, длительность не отличается от субстанции, кроме как в мысли;....». Таким образом, мы заключаем, что для Декарта умы и тела существуют таким образом, что не нуждаются ни в чем, кроме самих себя индивидуально (Бог только исключен, как основа всех вещей); что и умы, и тела длятся, потому что без длительности они перестали бы существовать; что пространственная протяженность — это существенный атрибут тел; и что когитация — это существенный атрибут умов.

Трудно переоценить гениальность, проявленную Декартом в полных разделах его «Принципов», которые имеют дело с этими вопросами. Это достойно века, в котором он пишет, и ясности французского интеллекта. Декарт в своем различении времени и длительности, в своем способе обоснования времени движением и в своей тесной связи между материей и протяженностью предвосхищает, насколько это было возможно в его эпоху, современные понятия, предложенные доктриной относительности или некоторыми аспектами доктрины Бергсона о порождении вещей. Но фундаментальные принципы изложены так, чтобы предполагать независимо существующие субстанции с простой локализацией в сообществе временных длительностей и, в случае тел, с простой локализацией в сообществе пространственных протяженностей. Эти принципы ведут прямо к теории материалистической, механистической природы, обозреваемой когитирующими умами. После закрытия семнадцатого века наука взяла на себя материалистическую природу, а философия взяла на себя когитирующие умы. Некоторые школы философии допускали окончательный дуализм; и различные идеалистические школы утверждали, что природа — лишь главный пример когитаций умов. Но все школы допускали картезианский анализ окончательных элементов природы. Я исключаю Спинозу и Лейбница из этих утверждений относительно основного потока современной философии, как производного от Декарта; хотя, конечно, они находились под его влиянием и в свою очередь влияли на философов. Я думаю главным образом об эффективных контактах между наукой и философией.

Это разделение сфер влияния между наукой и философией не было простым делом; фактически оно иллюстрировало слабость всей той сухой и жесткой предпосылки, на которой оно основывалось. Мы воспринимаем природу как взаимодействие тел, цветов, звуков, запахов, вкусов, осязательных ощущений и других разнообразных телесных чувств, развернутых, словно в пространстве, в виде паттернов взаимного разделения промежуточными объемами и обладающих индивидуальной формой. Кроме того, все это представляет собой поток, изменяющийся с течением времени. Эта систематическая целостность открывается нам как единый комплекс вещей. Однако дуализм XVII века рассекает ее надвое. Объективный мир науки был ограничен лишь пространственной материей, обладающей простой локализацией в пространстве и времени и подчиняющейся определенным правилам своего перемещения. Субъективный мир философии аннексировал цвета, звуки, запахи, вкусы, осязательные и телесные ощущения, представив их как субъективное содержание размышлений индивидуальных умов. Оба мира участвовали в общем потоке; но время, как нечто измеряемое, Декарт приписывает размышлениям ума наблюдателя. В этой схеме очевидна одна фатальная слабость. Размышления ума проявляются как удержание сущностей, например цветов, перед умом в качестве конечных пунктов созерцания. Но в этой теории данные цвета, в конечном счете, являются лишь «мебелью» ума. Соответственно, ум, по-видимому, ограничен своим собственным частным миром размышлений. Субъект-объектная конфигурация опыта в своей целостности лежит внутри ума как одна из его частных страстей. Этот вывод из картезианских данных является отправной точкой, из которой Беркли, Юм и Кант развили свои соответствующие системы. И до них это был тот пункт, на котором сосредоточился Локк как на жизненно важном вопросе. Таким образом, вопрос о том, как получается любое знание об истинно объективном мире науки, становится проблемой первостепенной важности. Декарт утверждает, что объективное тело воспринимается интеллектом. Он говорит («Размышления II»): «Следовательно, я должен признать, что не могу даже воображением постичь, что такое кусок воска, и что только ум воспринимает его. Я говорю об одном конкретном куске; ибо относительно воска вообще это еще более очевидно. Но что такое кусок воска, который может быть воспринят только умом?.. Восприятие его не является ни актом зрения, ни осязания, ни воображения, и никогда таковым не было, хотя раньше могло казаться таковым, а является просто интуицией (inspectio) ума...». Следует отметить, что латинское слово «inspectio» в своем классическом употреблении ассоциируется с понятием теории в противоположность практике.

Две великие заботы современной философии теперь ясно предстают перед нами. Изучение ума разделяется на психологию, или изучение ментальных функционирований, рассматриваемых самих по себе и в их взаимных отношениях, и на эпистемологию, или теорию познания общего объективного мира. Иными словами, существует изучение размышлений как страстей ума и их изучение как ведущих к инспекции (интуиции) объективного мира. Это весьма беспокойное разделение, порождающее множество недоумений, рассмотрение которых занимало последующие столетия.

До тех пор, пока люди мыслили в терминах физических понятий для объективного мира и ментальности для субъективного мира, постановки проблемы, достигнутой Декартом, было достаточно в качестве отправной точки. Но равновесие было нарушено развитием физиологии. В XVII веке люди перешли от изучения физики к изучению философии. К концу XIX века, особенно в Германии, люди перешли от изучения физиологии к изучению психологии. Изменение тона было решающим. Конечно, в более ранний период вмешательство человеческого тела полностью учитывалось, например, Декартом в V части «Рассуждения о методе». Но физиологический инстинкт еще не был развит. Рассматривая человеческое тело, Декарт мыслил с багажом физика; тогда как современные психологи облачены в ментальность медицинских физиологов. Карьера Уильяма Джеймса является примером этой смены точки зрения. Он также обладал ясным, проницательным гением, который мог мгновенно сформулировать суть проблемы.

Причина, по которой я поставил Декарта и Джеймса в тесное сопоставление, теперь очевидна. Ни один философ не завершил эпоху окончательным решением проблемы. Их великая заслуга иного рода. Каждый из них открывает эпоху своей ясной формулировкой терминов, в которых мысль могла продуктивно выражать себя на определенных этапах знания: один — для XVII века, другой — для XX века. В этом отношении их обоих следует противопоставить святому Фоме Аквинскому, который выразил кульминацию аристотелевской схоластики.

Во многих отношениях ни Декарт, ни Джеймс не были наиболее характерными философами своих эпох. Я был бы склонен приписать эти позиции Локку и Бергсону соответственно, по крайней мере в том, что касается их отношений к науке своего времени. Локк развил те направления мысли, которые поддерживали движение философии; например, он подчеркивал обращение к психологии. Он положил начало эпохе эпохальных исследований насущных проблем ограниченного масштаба. Несомненно, делая это, он заразил философию чем-то от антирационализма науки. Но сама основа плодотворной методологии заключается в том, чтобы исходить из тех ясных постулатов, которые должны считаться предельными в отношении рассматриваемого случая. Критика таких методологических постулатов, таким образом, откладывается до другого случая. Локк обнаружил, что философская ситуация, унаследованная от Декарта, включает в себя проблемы эпистемологии и психологии.

Бергсон привнес в философию органические концепции физиологической науки. Он наиболее полно отошел от статического материализма XVII века. Его протест против пространственной интерпретации — это протест против принятия ньютоновской концепции природы как чего-либо иного, кроме высокой абстракции. Его так называемый антиинтеллектуализм следует толковать в этом смысле. В некоторых отношениях он возвращается к Декарту; но это возвращение сопровождается инстинктивным пониманием современной биологии.

Существует еще одна причина для объединения Локка и Бергсона. Зародыш органической теории природы можно найти у Локка. Его новейший интерпретатор, профессор Гибсон [14], утверждает, что способ Локка концептуализировать идентичность самосознания «подобно идентичности живого организма, предполагает подлинное преодоление механистического взгляда на природу и ум, воплощенного в теории композиции». Но следует заметить, что, во-первых, Локк колеблется в своем понимании этой позиции; и, во-вторых, что еще важнее, он применяет свою идею только к самосознанию. Физиологическая установка еще не утвердилась. Эффект физиологии заключался в том, чтобы вернуть ум в природу. Невролог прослеживает сначала действие стимулов вдоль нервов тела, затем интеграцию в нервных центрах и, наконец, возникновение проективной отсылки за пределы тела с последующей моторной эффективностью в возобновленном нервном возбуждении. В биохимии обнаруживается тонкая настройка химического состава частей для сохранения целого организма. Таким образом, ментальное познание рассматривается как рефлексивный опыт целостности, сообщающий для самого себя, что он есть в себе как единое событие. Это единство является интеграцией суммы его частичных происшествий, но оно не является их числовым агрегатом. Оно обладает своим собственным единством как событие. Это тотальное единство, рассматриваемое как сущность ради него самого, есть прехенсия в единство паттернированных аспектов вселенной событий. Его знание о самом себе возникает из его собственной релевантности вещам, аспекты которых оно прехендирует. Оно знает мир как систему взаимной релевантности и, таким образом, видит себя отраженным в других вещах. Эти другие вещи включают, прежде всего, различные части его собственного тела.

14. Ср. его книгу «Теория познания Локка и ее исторические связи», изд-во Кембриджского университета, 1917 г.

Важно различать телесный паттерн, который длится, от телесного события, которое пронизано длящимся паттерном, и от частей телесного события. Части телесного события сами пронизаны своими собственными длящимися паттернами, которые формируют элементы в телесном паттерне. Части тела на самом деле являются порциями окружения тотального телесного события, но связаны таким образом, что их взаимные аспекты, каждый в другом, являются особенно эффективными в модификации паттерна каждого из них. Это проистекает из интимного характера отношения целого к части. Таким образом, тело является порцией окружения для части, а часть — порцией окружения для тела; только они особенно чувствительны, каждый к модификациям другого. Эта чувствительность устроена так, что часть приспосабливается для сохранения стабильности паттерна тела. Это частный пример благоприятного окружения, защищающего организм. Отношение части к целому обладает особой взаимностью, ассоциируемой с понятием организма, в котором часть существует для целого; но это отношение господствует во всей природе и не начинается с частного случая высших организмов.

Далее, рассматривая вопрос как химический, нет необходимости толковать действия каждой молекулы в живом теле через ее исключительную частную отсылку к паттерну полного живого организма. Правда, каждая молекула подвергается воздействию аспекта этого паттерна, как он отражен в ней, так что она становится иной, чем была бы, если бы была помещена в другое место. Точно так же при некоторых обстоятельствах электрон может быть сферой, а при других — яйцевидным объемом. Способ подхода к проблеме, насколько это касается науки, заключается просто в вопросе о том, проявляют ли молекулы в живых телах свойства, которые не наблюдаются в неорганическом окружении. Точно так же в магнитном поле мягкое железо проявляет магнитные свойства, которые отсутствуют в других местах. Быстрые самосохранительные действия живых тел и наш опыт физических действий наших тел, следующих за определениями воли, предполагают модификацию молекул в теле как результат тотального паттерна. Кажется возможным, что могут существовать физические законы, выражающие модификацию фундаментальных базовых организмов, когда они формируют часть высших организмов с адекватной компактностью паттерна. Однако было бы вполне в согласии с эмпирически наблюдаемым действием окружений, если бы прямые эффекты аспектов между всем телом и его частями были пренебрежимо малы. Мы должны ожидать передачи. Таким образом, модификация тотального паттерна передавала бы себя посредством серии модификаций нисходящей серии частей, так что, наконец, модификация клетки изменяет свой аспект в молекуле, тем самым вызывая соответствующее изменение в молекуле — или в какой-то более тонкой сущности. Таким образом, вопрос для физиологии — это вопрос физики молекул в клетках различных характеров.

Теперь мы можем увидеть отношение психологии к физиологии и физике. Частное психологическое поле — это просто событие, рассматриваемое со своей собственной точки зрения. Единство этого поля — это единство события. Но это событие как единая сущность, а не событие как сумма частей. Отношения частей друг к другу и к целому — это их аспекты, каждый в другом. Тело для внешнего наблюдателя — это агрегат аспектов для него тела как целого, а также тела как суммы частей. Для внешнего наблюдателя аспекты формы и чувственных объектов являются доминирующими, по крайней мере для познания. Но мы должны также допустить возможность того, что мы можем обнаруживать в себе прямые аспекты ментальностей высших организмов. Утверждение, что познание чужих ментальностей должно обязательно осуществляться посредством косвенных выводов из аспектов формы и чувственных объектов, полностью необоснованно с точки зрения этой философии организма. Фундаментальный принцип заключается в том, что все, что сливается в актуальность, внедряет свои аспекты в каждое индивидуальное событие.

Далее, даже для самопознания аспекты частей наших собственных тел частично принимают форму аспектов формы и чувственных объектов. Но та часть телесного события, в отношении которой ассоциируется познающая ментальность, является для самой себя единичным психологическим полем. Ее ингредиенты не отсылают к самому событию; они являются аспектами того, что лежит за пределами этого события. Таким образом, самопознание, присущее телесному событию, есть знание о нем как о сложной целостности, ингредиенты которой вовлекают всю реальность за пределами самого себя, ограниченную под ограничением его паттерна аспектов. Таким образом, мы знаем себя как функцию унификации множества вещей, которые отличны от нас самих. Познание раскрывает событие как активность, организующую реальную сопричастность чуждых вещей. Но это психологическое поле не зависит от своего познания; так что это поле остается единичным событием, если абстрагироваться от его самопознания.

Соответственно, сознание будет функцией познания. Но то, что познается, уже является прехенсией аспектов одной реальной вселенной. Эти аспекты — это аспекты других событий, взаимно модифицирующих друг друга. В паттерне аспектов они стоят в своем паттерне взаимной соотнесенности.

Первоначальные данные, в терминах которых ткется паттерн, — это аспекты форм, чувственных объектов и других вечных объектов, чья самоидентичность не зависит от потока вещей. Везде, где такие объекты имеют ингрессию в общий поток, они интерпретируют события, каждое для другого. Они здесь, в воспринимающем; но, будучи воспринятыми им, они передают для него нечто от тотального потока, который находится за пределами его самого. Субъект-объектное отношение берет свое начало в двойной роли этих вечных объектов. Они являются модификациями субъекта, но только в своем характере передачи аспектов других субъектов в сообществе вселенной. Таким образом, ни один индивидуальный субъект не может обладать независимой реальностью, поскольку он является прехенсией ограниченных аспектов субъектов, отличных от него самого.

Технический термин «субъект-объект» — неудачный термин для фундаментальной ситуации, раскрываемой в опыте. Он действительно напоминает аристотелевское «субъект-предикат». Он уже предполагает метафизическую доктрину разнообразных субъектов, квалифицируемых их частными предикатами. Это доктрина субъектов с частными мирами опыта. Если это допустить, нет спасения от солипсизма. Суть в том, что фраза «субъект-объект» указывает на фундаментальную сущность, лежащую в основе объектов. Таким образом, «объекты», как они концептуализируются таким образом, являются лишь призраками аристотелевских предикатов. Первичная ситуация, раскрываемая в когнитивном опыте, — это «эго-объект среди объектов». Под этим я подразумеваю, что первичным фактом является беспристрастный мир, превосходящий «здесь-сейчас», которое отмечает эго-объект, и превосходящий «сейчас», которое является пространственным миром одновременной реализации. Это мир, также включающий актуальность прошлого и ограниченную потенциальность будущего, вместе с полным миром абстрактной потенциальности, царством вечных объектов, которое превосходит актуальный ход реализации и находит в нем свое воплощение и сравнение. Эго-объект, как сознание здесь-сейчас, осознает свою сущность как переживающего, конституированную его внутренней соотнесенностью с миром реальностей и с миром идей. Но эго-объект, будучи таким образом конституированным, находится внутри мира реальностей и проявляет себя как организм, требующий ингрессии идей для цели этого статуса среди реальностей. Этот вопрос о сознании должен быть отложен для рассмотрения в другой раз.

Суть, которую следует подчеркнуть для целей настоящего обсуждения, заключается в том, что философия природы как органической должна начинаться с противоположного конца, нежели тот, который требуется для материалистической философии. Материалистическая отправная точка — это независимо существующие субстанции, материя и ум. Материя претерпевает модификации своих внешних отношений перемещения, а ум претерпевает модификации своих созерцаемых объектов. В этой материалистической теории существуют два рода независимых субстанций, каждая из которых квалифицируется своими соответствующими страстями. Органическая отправная точка — это анализ процесса как реализации событий, расположенных во взаимосвязанном сообществе. Событие — это единица реальных вещей. Возникающий длящийся паттерн — это стабилизация возникающего достижения, чтобы стать фактом, который сохраняет свою идентичность на протяжении всего процесса. Следует отметить, что длительность — это не прежде всего свойство длиться за пределами самого себя, а длиться внутри самого себя. Я имею в виду, что длительность — это свойство находить свой паттерн воспроизведенным во временных частях тотального события. Именно в этом смысле тотальное событие несет в себе длящийся паттерн. Существует внутренняя ценность, идентичная для целого и для его последовательности частей. Познание — это возникновение, в некоторой мере индивидуализированной реальности, общего субстрата активности, уравновешивающего перед самим собой возможность, актуальность и цель.

Вполне возможно прийти к этой органической концепции мира, если мы начнем с фундаментальных понятий современной физики, вместо того чтобы, как выше, исходить из психологии и физиологии. Фактически, благодаря моим собственным занятиям математикой и математической физикой, я действительно пришел к своим убеждениям именно таким путем. Математическая физика предполагает, во-первых, электромагнитное поле активности, пронизывающее пространство и время. Законы, которые обусловливают это поле, есть не что иное, как условия, соблюдаемые общей активностью потока мира, по мере того как он индивидуализирует себя в событиях. В физике существует абстракция. Наука игнорирует то, чем что-либо является в себе. Ее сущности рассматриваются лишь в отношении их внешней реальности, то есть в отношении их аспектов в других вещах. Но абстракция заходит даже дальше этого; ибо учитываются только аспекты в других вещах, как модифицирующие пространственно-временные спецификации жизненных историй этих других вещей. Внутренняя реальность наблюдателя вступает в дело: я имею в виду, что апеллируют к тому, чем наблюдатель является для самого себя. Например, факт, что он увидит красный или синий цвет, входит в научные утверждения. Но красный цвет, который видит наблюдатель, на самом деле не входит в науку. Релевантным является лишь голое различие красных опытов наблюдателя от всех остальных его опытов. Соответственно, внутренний характер наблюдателя релевантен лишь для того, чтобы зафиксировать самоидентичную индивидуальность физических сущностей. Эти сущности рассматриваются только как агентства в фиксации путей в пространстве и времени жизненных историй длящихся сущностей.

Фразеология физики заимствована из материалистических идей XVII века. Но мы обнаруживаем, что даже в своей крайней абстракции то, что она на самом деле предполагает, — это органическая теория аспектов, как объяснено выше. Во-первых, рассмотрим любое событие в пустом пространстве, где слово «пустое» означает лишенное электронов, или протонов, или любой другой формы электрического заряда. Такое событие имеет три роли в физике. Во-первых, оно является актуальной сценой приключения энергии, либо как ее местопребывание, либо как локус конкретного потока энергии: во всяком случае, в этой роли энергия находится там, либо как локализованная в пространстве в течение рассматриваемого времени, либо как текущая через пространство.

Во второй своей роли событие является необходимым звеном в паттерне передачи, посредством которого характер каждого события получает некоторую модификацию от характера каждого другого события.

В третьей своей роли событие является хранилищем возможности относительно того, что произошло бы с электрическим зарядом, либо путем деформации, либо путем перемещения, если бы он случайно оказался там.

Если мы модифицируем наше допущение, рассматривая событие, которое включает в себя часть жизненной истории электрического заряда, то анализ его трех ролей все еще остается; за исключением того, что возможность, воплощенная в третьей роли, теперь трансформируется в актуальность. В этой замене возможности актуальностью мы получаем различие между пустыми и занятыми событиями.

Возвращаясь к пустым событиям, мы отмечаем дефицит в них индивидуальности внутреннего содержания. Рассматривая первую роль пустого события как местопребывания энергии, мы отмечаем, что нет индивидуальной дискриминации индивидуального кусочка энергии, ни как статически локализованного, ни как элемента в потоке. Существует просто количественное определение активности без индивидуализации активности в себе. Этот недостаток индивидуализации еще более очевиден во второй и третьей ролях. Пустое событие есть нечто в себе, но оно не реализует стабильную индивидуальность содержания. Насколько касается его содержания, пустое событие — это один реализованный элемент в общей схеме организованной активности.

Некоторая квалификация требуется, когда пустое событие является сценой передачи определенного ряда рекуррентных волновых форм. Здесь есть определенный паттерн, который остается постоянным в событии. Мы находим здесь первый слабый след длящейся индивидуальности. Но это индивидуальность без малейшего захвата оригинальности: ибо это просто постоянство, возникающее исключительно из импликации события в более крупную схему паттернирования.

Переходя теперь к исследованию занятого события, электрон обладает детерминированной индивидуальностью. Его можно проследить на протяжении всей его жизненной истории через множество событий. Коллекция электронов вместе с аналогичными атомными зарядами положительного электричества формирует тело, такое, как мы обычно воспринимаем. Простейшее тело такого рода — это молекула, а набор молекул формирует кусок обычной материи, такой как стул или камень. Таким образом, заряд электричества является признаком индивидуальности содержания, дополнительным к индивидуальности события в себе. Эта индивидуальность содержания — сильная сторона материалистической доктрины.

Однако она может быть столь же хорошо объяснена на теории организма. Когда мы вглядываемся в функцию электрического заряда, мы отмечаем, что его роль заключается в том, чтобы отметить возникновение паттерна, который передается через пространство и время. Это ключ некоторого конкретного паттерна. Например, поле силы в любом событии должно быть сконструировано вниманием к приключениям электронов и протонов, и так же обстоит дело с потоками и распределениями энергии. Далее, электрические волны находят свое происхождение в вибрационных приключениях этих зарядов. Таким образом, переданный паттерн должен быть концептуализирован как поток аспектов через пространство и время, производный от жизненной истории атомного заряда. Индивидуализация заряда возникает из конъюнкции двух характеров: во-первых, из продолжающейся идентичности его способа функционирования как ключа для определения диффузии паттерна; и, во-вторых, из единства и непрерывности его жизненной истории.

Мы можем, следовательно, заключить, что органическая теория представляет непосредственно то, что физика действительно предполагает относительно своих предельных сущностей. Мы также замечаем полную бесполезность этих сущностей, если они концептуализируются как полностью конкретные индивиды. Насколько касается физики, они полностью заняты тем, что перемещают друг друга, и у них нет реальности вне этой функции. В частности, для физики не существует внутренней реальности.

Очевидно, что обоснование философии на предпосылке организма должно быть прослежено до Лейбница [15]. Его монады для него являются предельно реальными сущностями. Но он сохранил картезианские субстанции с их квалифицирующими страстями, как также в равной степени выражающие для него окончательную характеристику реальных вещей. Соответственно, для него не было конкретной реальности внутренних отношений. Поэтому у него на руках были две различные точки зрения. Одна заключалась в том, что предельная реальная сущность — это организующая активность, сплавляющая ингредиенты в единство, так что это единство и есть реальность. Другая точка зрения заключается в том, что предельные реальные сущности — это субстанции, поддерживающие качества. Первая точка зрения зависит от принятия внутренних отношений, связывающих всю реальность. Последняя несовместима с реальностью таких отношений. Чтобы объединить эти две точки зрения, его монады были поэтому без окон; и их страсти лишь отражали вселенную посредством божественного устройства предустановленной гармонии. Эта система, таким образом, предполагала агрегат независимых сущностей. Он не различал событие как единицу опыта от длящегося организма как его стабилизации в значимость и от когнитивного организма как выражающего повышенную полноту индивидуализации. Не допускал он и многочленных отношений, связывающих чувственные данные с различными событиями разнообразными способами. Эти многочленные отношения на самом деле являются перспективами, которые Лейбниц действительно допускает, но только при условии, что они являются чисто качествами организующих монад. Трудность на самом деле возникает из некритического принятия понятия простой локализации как фундаментального для пространства и времени и из принятия понятия независимой индивидуальной субстанции как фундаментального для реальной сущности. Единственным путем, открытым для Лейбница, был, таким образом, тот же, что позже был взят Беркли [в преобладающей интерпретации его смысла], а именно апелляция к Deus ex machina, который был способен подняться выше трудностей метафизики.

15. Ср. Бертран Рассел, «Философия Лейбница», для предположения этого направления мысли.

Точно так же, как Декарт ввел традицию мысли, которая поддерживала последующую философию в некоторой мере в контакте с научным движением, так Лейбниц ввел альтернативную традицию, что сущности, которые являются предельными актуальными вещами, суть в некотором смысле процедуры организации. Эта традиция была фундаментом великих достижений немецкой философии. Кант отразил две традиции, одну на другую. Кант был ученым, но школы, производные от Канта, имели лишь незначительный эффект на ментальность научного мира. Задачей философских школ этого века должно быть объединение двух потоков в выражение картины мира, производной от науки, и тем самым положить конец разводу науки с утверждениями наших эстетических и этических опытов.

ГЛАВА X АБСТРАКЦИЯ

В предыдущих главах я исследовал реакции научного движения на более глубокие вопросы, которые занимали современных мыслителей. Ни один человек, ни ограниченное общество людей, ни одна эпоха не могут думать обо всем сразу. Соответственно, ради выявления различных воздействий науки на мысль, тема рассматривалась исторически. В этом ретроспективном обзоре я имел в виду, что окончательным итогом всей истории является очевидное растворение комфортной схемы научного материализма, которая доминировала в течение трех рассматриваемых столетий. Соответственно, были подчеркнуты различные школы критики доминирующих мнений; и я попытался наметить альтернативную космологическую доктрину, которая должна быть достаточно широкой, чтобы включить то, что является фундаментальным как для науки, так и для ее критиков. В этой альтернативной схеме понятие материала как фундаментального было заменено понятием органического синтеза. Но подход всегда был со стороны рассмотрения актуальных тонкостей научной мысли и специфических недоумений, которые она предполагает.

В настоящей главе и в непосредственно следующей главе мы забудем специфические проблемы современной науки и поставим себя на точку зрения беспристрастного рассмотрения природы вещей, предшествующего любому специальному исследованию их деталей. Такая точка зрения называется «метафизической». Соответственно, те читатели, которые находят метафизику, даже в двух небольших главах, утомительной, сделают хорошо, если сразу перейдут к главе о «Религии и науке», которая возобновляет тему воздействия науки на современную мысль.

Эти метафизические главы чисто описательны. Их оправдание следует искать (i) в нашем прямом знании актуальных случаев, которые составляют наш непосредственный опыт, и (ii) в их успехе как формировании основы для гармонизации наших систематизированных отчетов о различных типах опыта, и (iii) в их успехе как предоставлении концептов, в терминах которых может быть выстроена эпистемология. Под (iii) я подразумеваю, что отчет об общем характере того, что мы знаем, должен позволить нам выстроить отчет о том, как знание возможно как дополнение внутри познаваемых вещей.

В любом случае познания то, что познается, есть актуальный случай опыта, как диверсифицированный [16] отсылкой к царству сущностей, которые превосходят этот непосредственный случай тем, что они имеют аналогичные или иные связи с другими случаями опыта. Например, определенный оттенок красного может, в непосредственном случае, быть имплицирован с формой сферичности некоторым определенным образом. Но этот оттенок красного и эта сферическая форма проявляют себя как превосходящие этот случай тем, что каждый из них имеет другие отношения к другим случаям. Также, помимо актуального вхождения одних и тех же вещей в другие случаи, каждый актуальный случай помещен внутри царства альтернативных взаимосвязанных сущностей. Это царство раскрывается всеми неистинными пропозициями, которые могут быть значимо предикатированы об этом случае. Это царство альтернативных предложений, чья опора в актуальности превосходит каждый актуальный случай. Реальная релевантность неистинных пропозиций для каждого актуального случая раскрывается искусством, романтикой и критикой в отношении идеалов. Фундаментом метафизической позиции, которую я поддерживаю, является то, что понимание актуальности требует отсылки к идеальности. Два царства внутренне присущи тотальной метафизической ситуации. Истина о том, что некоторая пропозиция относительно актуального случая является неистинной, может выражать жизненную истину относительно эстетического достижения. Она выражает «великий отказ», который является его первичной характеристикой. Событие является решающим пропорционально важности (для него) его неистинных пропозиций: их релевантность событию не может быть отделена от того, чем событие является в себе путем достижения. Эти трансцендентные сущности были названы «универсалиями». Я предпочитаю использовать термин «вечные объекты», чтобы освободиться от предпосылок, которые цепляются за прежний термин вследствие его длительной философской истории. Вечные объекты, таким образом, по своей природе абстрактны. Под «абстрактным» я подразумеваю, что то, чем вечный объект является в себе — то есть его сущность — постижимо без отсылки к какому-то одному конкретному случаю опыта. Быть абстрактным — значит превосходить конкретные актуальные случаи актуального происшествия. Но превосходить актуальный случай не означает быть отсоединенным от него. Напротив, я утверждаю, что каждый вечный объект имеет свою собственную надлежащую связь с каждым таким случаем, которую я называю его способом ингрессии в этот случай. Таким образом, вечный объект постигается знакомством с (i) его частной индивидуальностью, (ii) его общими отношениями к другим вечным объектам как подходящим для реализации в актуальных случаях и (iii) общим принципом, который выражает его ингрессию в конкретные актуальные случаи.

16. Ср. мои «Принципы естественного знания», гл. V, сек. 13.

Эти три заголовка выражают два принципа. Первый принцип заключается в том, что каждый вечный объект — это индивид, который, по-своему, есть то, что он есть. Эта частная индивидуальность есть индивидуальная сущность объекта и не может быть описана иначе, как будучи самой собой. Таким образом, индивидуальная сущность — это просто сущность, рассматриваемая в отношении своей уникальности. Далее, сущность вечного объекта — это просто вечный объект, рассматриваемый как добавляющий свой собственный уникальный вклад в каждый актуальный случай. Этот уникальный вклад идентичен для всех таких случаев в отношении того факта, что объект во всех способах ингрессии есть просто его идентичное «я». Но он варьируется от одного случая к другому в отношении различий его способов ингрессии. Таким образом, метафизический статус вечного объекта — это статус возможности для актуальности. Каждый актуальный случай определяется по своему характеру тем, как эти возможности актуализируются для этого случая. Таким образом, актуализация — это выбор среди возможностей. Точнее, это выбор, приводящий к градации возможностей в отношении их реализации в этом случае. Этот вывод приводит нас ко второму метафизическому принципу: вечный объект, рассматриваемый как абстрактная сущность, не может быть отделен от своей отсылки к другим вечным объектам и от своей отсылки к актуальности вообще; хотя он отсоединен от своих актуальных способов ингрессии в дефинитивные актуальные случаи. Этот принцип выражается утверждением, что каждый вечный объект имеет «реляционную сущность». Эта реляционная сущность определяет, как возможно для объекта иметь ингрессию в актуальные случаи.

Иными словами: если А — вечный объект, то то, чем А является в себе, вовлекает статус А во вселенной, и А не может быть отделен от этого статуса. В сущности А стоит детерминированность относительно отношений А к другим вечным объектам и индетерминированность относительно отношений А к актуальным случаям. Поскольку отношения А к другим вечным объектам стоят детерминированно в сущности А, из этого следует, что они являются внутренними отношениями. Я подразумеваю под этим, что эти отношения конститутивны для А; ибо сущность, которая стоит во внутренних отношениях, не имеет бытия как сущность, не находящаяся в этих отношениях. Иными словами, однажды во внутренних отношениях — всегда во внутренних отношениях. Внутренние отношения А совместно формируют его значимость.

Опять же, сущность не может стоять во внешних отношениях, если в ее сущности не стоит индетерминированность, которая является ее терпением для таких внешних отношений. Значение термина «возможность» применительно к А — это просто то, что в сущности А стоит терпение для отношений к актуальным случаям. Отношения А к актуальному случаю — это просто то, как вечные отношения А к другим вечным объектам градируются относительно их реализации в этом случае.

Таким образом, общий принцип, который выражает ингрессию А в конкретный актуальный случай α, есть индетерминированность, которая стоит в сущности А относительно его ингрессии в α, и есть детерминированность, которая стоит в сущности α относительно ингрессии А в α. Таким образом, синтетическая прехенсия, которая есть α, есть решение индетерминированности А в детерминированность α. Соответственно, отношение между А и α является внешним в отношении А и является внутренним в отношении α. Каждый актуальный случай α есть решение всех модальностей в актуальные категорические ингрессии: истина и ложь занимают место возможности. Полная ингрессия А в α выражается всеми истинными пропозициями, которые касаются как А, так и α, а также — может быть — других вещей.

Детерминированная соотнесенность вечного объекта А к каждому другому вечному объекту — это то, как А систематически и по необходимости своей природы соотносится с каждым другим вечным объектом. Такая соотнесенность представляет возможность для реализации. Но отношение — это факт, который касается всех вовлеченных релятов и не может быть изолирован, как если бы он вовлекал только один из релятов. Соответственно, существует общий факт систематической взаимной соотнесенности, который присущ характеру возможности. Царство вечных объектов правильно описывается как «царство», потому что каждый вечный объект имеет свой статус в этом общем систематическом комплексе взаимной соотнесенности.

В отношении ингрессии А в актуальный случай α взаимные отношения А к другим вечным объектам, как они градированы в реализации, требуют для своего выражения отсылки к статусу А и других вечных объектов в пространственно-временном отношении. Также этот статус невыразим (для этой цели) без отсылки к статусу α и других актуальных случаев в том же пространственно-временном отношении. Соответственно, пространственно-временное отношение, в терминах которого должен быть выражен актуальный ход событий, есть не что иное, как селективное ограничение внутри общих систематических отношений между вечными объектами. Под «ограничением», применительно к пространственно-временному континууму, я подразумеваю те фактические определения — такие как три измерения пространства и четыре измерения пространственно-временного континуума, — которые присущи актуальному ходу событий, но которые представляются произвольными в отношении более абстрактной возможности. Рассмотрение этих общих ограничений в основе актуальных вещей, как отличных от ограничений, присущих каждому актуальному случаю, будет более полно возобновлено в главе о «Боге».

Далее, статус всей возможности в отношении актуальности требует отсылки к этому пространственно-временному континууму. В любом частном рассмотрении возможности мы можем концептуализировать этот континуум как превзойденный. Но постольку, поскольку существует любая определенная отсылка к актуальности, требуется определенное «как» превосходства этого пространственно-временного континуума. Таким образом, прежде всего пространственно-временной континуум есть локус реляционной возможности, выбранный из более общего царства систематического отношения. Этот ограниченный локус реляционной возможности выражает одно ограничение возможности, присущее общей системе процесса реализации. Любая возможность, которая в целом когерентна этой системе, попадает в это ограничение. Также все, что абстрактно возможно в отношении общего хода событий — как отличное от частных ограничений, вводимых частными случаями, — пронизывает пространственно-временной континуум в каждой альтернативной пространственной ситуации и во все альтернативные времена.

Фундаментально пространственно-временной континуум есть общая система соотнесенности всех возможностей, постольку, поскольку эта система ограничена своей релевантностью к общему факту актуальности. Также в природе возможности присуще то, что она должна включать эту релевантность к актуальности. Ибо возможность — это то, в чем стоит достижимость, абстрагированная от достижения.

Уже было подчеркнуто, что актуальный случай должен концептуализироваться как ограничение; и что этот процесс ограничения может быть еще более охарактеризован как градация. Эта характеристика актуального случая (скажем, α) требует дальнейшего разъяснения: индетерминированность стоит в сущности любого вечного объекта (скажем, А). Актуальный случай α синтезирует в себе каждый вечный объект; и, делая это, он включает полную детерминированную соотнесенность А к каждому другому вечному объекту или набору вечных объектов. Этот синтез есть ограничение реализации, но не содержания. Каждое отношение сохраняет свою присущую самоидентичность. Но градации вхождения в этот синтез присущи каждому актуальному случаю, такому как α. Эти градации могут быть выражены только как релевантность ценности. Эта релевантность ценности варьируется — при сравнении различных случаев — в градации от включения индивидуальной сущности А как элемента в эстетическом синтезе (в некоторой градации включения) до низшей градации, которая есть исключение индивидуальной сущности А как элемента в эстетическом синтезе. Постольку, поскольку он стоит в этой низшей градации, каждое детерминированное отношение А является лишь ингредиентом в случае в отношении детерминированного «как» этого отношения — это невыполненная альтернатива, не вносящая никакой эстетической ценности, кроме как формирующая элемент в систематическом субстрате невыполненного содержания. В более высокой градации оно может оставаться невыполненным, но быть эстетически релевантным.

Таким образом, А, концептуализированный лишь в отношении своих отношений к другим вечным объектам, есть «А, концептуализированный как не-бытие»; где «не-бытие» означает «абстрагированный от детерминированного факта включений в актуальные события и исключений из них». Также «А как не-бытие в отношении дефинитивного случая α» означает, что А во всех своих детерминированных отношениях исключен из α. Опять же, «А как бытие в отношении α» означает, что А в некоторых из своих детерминированных отношений включен в α. Но не может быть случая, который включает А во всех его детерминированных отношениях; ибо некоторые из этих отношений являются противоположностями. Таким образом, в отношении исключенных отношений А будет не-бытием в α, даже когда в отношении других отношений А будет бытием в α. В этом смысле каждый случай есть синтез бытия и не-бытия. Более того, хотя некоторые вечные объекты синтезируются в случае α лишь qua не-бытие, каждый вечный объект, который синтезируется qua бытие, также синтезируется qua не-бытие. «Бытие» здесь означает «индивидуально эффективный в эстетическом синтезе». Также «эстетический синтез» — это «переживающий синтез», рассматриваемый как самокреативный, под ограничениями, наложенными на него его внутренней соотнесенностью со всеми другими актуальными случаями. Мы таким образом заключаем — что уже было заявлено выше, — что общий факт синтетической прехенсии всех вечных объектов в каждый случай носит двойной аспект индетерминированной соотнесенности каждого вечного объекта к случаям вообще и его детерминированной соотнесенности к каждому частному случаю. Это утверждение резюмирует отчет о том, как возможны внешние отношения. Но отчет зависит от высвобождения пространственно-временного континуума из его простой импликации в актуальных случаях — согласно обычному объяснению — и от демонстрации его в его происхождении из общей природы абстрактной возможности, как ограниченной общим характером актуального хода событий.

Трудность, которая возникает в отношении внутренних отношений, заключается в объяснении того, как возможна любая частная истина. Постольку, поскольку существуют внутренние отношения, все должно зависеть от всего остального. Но если это так, мы не можем знать о чем-либо, пока не будем в равной степени знать все остальное. По-видимому, поэтому мы находимся под необходимостью говорить все сразу. Эта предполагаемая необходимость явно неистинна. Соответственно, на нас лежит обязанность объяснить, как могут существовать внутренние отношения, видя, что мы допускаем конечные истины.

Поскольку актуальные случаи являются выборками из царства возможностей, предельное объяснение того, как актуальные случаи имеют тот общий характер, который они имеют, должно лежать в анализе общего характера царства возможности.

Аналитический характер царства вечных объектов — это первичная метафизическая истина относительно него. Под этим характером подразумевается, что статус любого вечного объекта А в этом царстве способен к анализу на неопределенное число подчиненных отношений ограниченного масштаба. Например, если B и C — два других вечных объекта, то существует некоторое совершенно дефинитивное отношение R(A, B, C), которое вовлекает только A, B, C, так что не требуется упоминания никаких других дефинитивных вечных объектов в качестве релятов. Конечно, отношение R(A, B, C) может вовлекать подчиненные отношения, которые сами являются вечными объектами, и R(A, B, C) также само является вечным объектом. Также будут другие отношения, которые в том же смысле вовлекают только A, B, C. Теперь мы должны исследовать, как, принимая во внимание внутреннюю соотнесенность вечных объектов, это ограниченное отношение R(A, B, C) возможно.

Причина существования конечных отношений в царстве вечных объектов заключается в том, что отношения этих объектов между собой являются полностью неселективными и систематически полными. Мы обсуждаем возможность; так что каждое отношение, которое возможно, тем самым находится в царстве возможности. Каждое такое отношение каждого вечного объекта основано на совершенно дефинитивном статусе этого объекта как релята в общей схеме отношений. Этот дефинитивный статус — это то, что я назвал «реляционной сущностью» объекта. Эта реляционная сущность детерминируема отсылкой к одному этому объекту и не требует отсылки к каким-либо другим объектам, кроме тех, которые специфически вовлечены в его индивидуальную сущность, когда эта сущность сложна (как будет объяснено немедленно). Значение слов «любой» и «некоторый» проистекает из этого принципа — то есть значения «переменной» в логике. Весь принцип заключается в том, что частное определение может быть сделано относительно «как» некоторого дефинитивного отношения дефинитивного вечного объекта А к дефинитивному конечному числу n других вечных объектов без какого-либо определения других n объектов, X₁, X₂, ... Xₙ, кроме того, что они имеют, каждый из них, требуемый статус, чтобы играть свои соответствующие роли в этом множественном отношении. Этот принцип зависит от того факта, что реляционная сущность вечного объекта не уникальна для этого объекта. Сама реляционная сущность каждого вечного объекта определяет полную униформную схему реляционных сущностей, поскольку каждый объект стоит внутренне во всех своих возможных отношениях. Таким образом, царство возможности предоставляет униформную схему отношений между конечными наборами вечных объектов; и все вечные объекты стоят во всех таких отношениях, насколько позволяет статус каждого.

Соответственно, отношения (как в возможности) не вовлекают индивидуальные сущности вечных объектов; они вовлекают любые вечные объекты как реляты, при условии, что эти реляты имеют требуемые реляционные сущности. [Именно это условие автоматически и по природе дела ограничивает «любой» из фразы «любые вечные объекты».] Этот принцип есть принцип Изоляции Вечных Объектов в царстве возможности. Вечные объекты изолированы, потому что их отношения как возможности выразимы без отсылки к их соответствующим индивидуальным сущностям. В отличие от царства возможности, включение вечных объектов в актуальный случай означает, что в отношении некоторых из их возможных отношений существует сопричастность их индивидуальных сущностей. Эта реализованная сопричастность есть достижение возникающей ценности, определенной — или сформированной — дефинитивной вечной соотнесенностью, в отношении которой достигается реальная сопричастность. Таким образом, вечная соотнесенность есть форма — εἶδος; возникающий актуальный случай есть суперъект информированной ценности; ценность, как абстрагированная от любого частного суперъекта, есть абстрактная материя — ὕλη — которая обща всем актуальным случаям; и синтетическая активность, которая прехендирует неценностную возможность в суперъециентную информированную ценность, есть субстанциальная активность. Эта субстанциальная активность — это то, что опущено в любом анализе статических факторов в метафизической ситуации. Анализируемые элементы ситуации — это атрибуты субстанциальной активности.

Трудность, присущая концепции конечных внутренних отношений между вечными объектами, таким образом, обходится двумя метафизическими принципами: (i) отношения любого вечного объекта A, рассматриваемые как конституирующие A, лишь вовлекают другие вечные объекты в качестве простых релятов без отсылки к их индивидуальным сущностям, и (ii) делимость общего отношения A на множество конечных отношений A, следовательно, коренится в сущности этого вечного объекта. Второй принцип очевидно зависит от первого. Понять A — значит понять «как» общей схемы отношений. Эта схема отношений не требует для своего постижения индивидуальной уникальности других релятов. Эта схема также обнаруживает себя как поддающаяся анализу на множество ограниченных отношений, которые обладают собственной индивидуальностью и в то же время предполагают тотальное отношение в рамках возможности. Что касается актуальности, то здесь прежде всего имеет место общее ограничение отношений, которое сводит эту общую неограниченную схему к четырехмерной пространственно-временной схеме. Эта пространственно-временная схема является, так сказать, наибольшей общей мерой схем отношений (ограниченных актуальностью), присущих всем вечным объектам. Под этим подразумевается, что то, как избранные отношения вечного объекта (A) реализуются в любом актуальном случае, всегда объяснимо путем выражения статуса A по отношению к этой пространственно-временной схеме и путем выражения в этой схеме отношения актуального случая к другим актуальным случаям. Определенное конечное отношение, вовлекающее определенные вечные объекты ограниченного набора таких объектов, само является вечным объектом: это те вечные объекты, находящиеся в данном отношении. Я буду называть такой вечный объект «сложным». Вечные объекты, которые являются релятами в сложном вечном объекте, будут называться «компонентами» этого вечного объекта. Также, если какие-либо из этих релятов сами являются сложными, их компоненты будут называться «производными компонентами» исходного сложного объекта. Также компоненты производных компонентов будут также называться производными компонентами исходного объекта. Таким образом, сложность вечного объекта означает его анализируемость в отношение компонентных вечных объектов. Также анализ общей схемы связанности вечных объектов означает ее представление как множества сложных вечных объектов. Вечный объект, такой как определенный оттенок зеленого, который не может быть проанализирован в отношение компонентов, будет называться «простым».

Теперь мы можем объяснить, как аналитический характер сферы вечных объектов допускает анализ этой сферы по степеням.

К низшей степени вечных объектов следует отнести те объекты, чьи индивидуальные сущности просты. Это степень нулевой сложности. Далее рассмотрим любой набор таких объектов, конечный или бесконечный по количеству своих членов. Например, рассмотрим набор из трех вечных объектов A, B, C, ни один из которых не является сложным. Запишем R(A, B, C) для некоторой определенной возможной связанности A, B, C. Возьмем простой пример: A, B, C могут быть тремя определенными цветами с пространственно-временной связанностью друг с другом, как у трех граней правильного тетраэдра, где угодно и когда угодно. Тогда R(A, B, C) является другим вечным объектом низшей сложной степени. Аналогично существуют вечные объекты последовательно более высоких степеней. В отношении любого сложного вечного объекта S(D₁, D₂, ... Dₙ) вечные объекты D₁, ... Dₙ, чьи индивидуальные сущности конституируют индивидуальную сущность S(D₁, ... Dₙ), называются компонентами S(D₁, ... Dₙ). Очевидно, что степень сложности, приписываемая S(D₁, ... Dₙ), должна считаться на единицу выше высшей степени сложности, обнаруживаемой среди его компонентов.

Таким образом, существует анализ сферы возможности на простые вечные объекты и на различные степени сложных вечных объектов. Сложный вечный объект — это абстрактная ситуация. Существует двойной смысл «абстракции» в отношении абстрагирования определенных вечных объектов, т.е. нематематической абстракции. Существует абстракция от актуальности и абстракция от возможности. Например, A и R(A, B, C) — оба являются абстракциями от сферы возможности. Заметим, что A должно означать A во всех его возможных отношениях, и среди них R(A, B, C). Также R(A, B, C) означает R(A, B, C) во всех его отношениях. Но это значение R(A, B, C) исключает другие отношения, в которые может вступать A. Следовательно, A как в R(A, B, C) является более абстрактным, чем A simpliciter. Таким образом, по мере перехода от степени простых вечных объектов к все более высоким степеням сложности мы предаемся более высоким степеням абстракции от сферы возможности.

Теперь мы можем представить последовательные стадии определенного прогресса к некоторому заданному модусу абстракции от сферы возможности, включающему прогресс (в мышлении) через последовательные степени возрастающей сложности. Я буду называть любой такой путь прогресса «абстрактивной иерархией». Любая абстрактивная иерархия, конечная или бесконечная, основана на некоторой определенной группе простых вечных объектов. Эта группа будет называться «базисом» иерархии. Таким образом, базис абстрактивной иерархии — это набор объектов нулевой сложности. Формальное определение абстрактивной иерархии следующее:

«Абстрактивная иерархия, основанная на g», где g — это группа простых вечных объектов, представляет собой набор вечных объектов, которые удовлетворяют следующим условиям,

(i) члены g принадлежат ей и являются единственными простыми вечными объектами в иерархии,

(ii) компоненты любого сложного вечного объекта в иерархии также являются членами иерархии, и

(iii) любой набор вечных объектов, принадлежащих иерархии, независимо от того, все ли они одной степени или различаются между собой по степени, совместно находятся среди компонентов или производных компонентов по крайней мере одного вечного объекта, который также принадлежит иерархии.

Следует заметить, что компоненты вечного объекта обязательно имеют более низкую степень сложности, чем он сам. Соответственно, любой член такой иерархии, который имеет первую степень сложности, может иметь в качестве компонентов только членов группы g; и любой член второй степени может иметь в качестве компонентов только членов первой степени и членов g; и так далее для более высоких степеней.

Третье условие, которому должна удовлетворять абстрактивная иерархия, будет называться условием связности. Таким образом, абстрактивная иерархия берет начало от своего базиса; она включает каждую последовательную степень от своего базиса либо бесконечно далее, либо до своей максимальной степени; и она является «связанной» посредством повторного появления (в более высокой степени) любого набора своих членов, принадлежащих более низким степеням, в функции набора компонентов или производных компонентов по крайней мере одного члена иерархии.

Абстрактивная иерархия называется «конечной», если она останавливается на конечной степени сложности. Она называется «бесконечной», если включает членов, принадлежащих соответственно всем степеням сложности.

Следует отметить, что базис абстрактивной иерархии может содержать любое количество членов, конечное или бесконечное. Более того, бесконечность количества членов базиса не имеет ничего общего с вопросом о том, является ли иерархия конечной или бесконечной.

Конечная абстрактивная иерархия по определению будет обладать степенью максимальной сложности. Характерной чертой этой степени является то, что ее член не является компонентом никакого другого вечного объекта, принадлежащего какой-либо степени иерархии. Также очевидно, что эта степень максимальной сложности должна обладать только одним членом; иначе условие связности не было бы удовлетворено. И наоборот, любой сложный вечный объект определяет конечную абстрактивную иерархию, которую можно обнаружить в процессе анализа. Этот сложный вечный объект, с которого мы начинаем, будет называться «вершиной» абстрактивной иерархии: он является единственным членом степени максимальной сложности. На первой стадии анализа мы получаем компоненты вершины. Эти компоненты могут быть различной сложности; но среди них должен быть по крайней мере один член, чья сложность на одну степень ниже, чем у вершины. Степень, которая на одну ниже степени данного вечного объекта, будет называться «проксимальной степенью» для этого объекта. Затем мы берем те компоненты вершины, которые принадлежат ее проксимальной степени; и в качестве второй стадии мы анализируем их на компоненты. Среди этих компонентов должны быть некоторые, принадлежащие проксимальной степени для объектов, проанализированных таким образом. Добавьте к ним компоненты вершины, которые также принадлежат этой степени «второй проксимации» от вершины; и на третьей стадии анализируйте, как прежде. Таким образом, мы находим объекты, принадлежащие степени третьей проксимации от вершины; и мы добавляем к ним компоненты, принадлежащие этой степени, которые остались от предыдущих стадий анализа. Мы продолжаем таким образом через последовательные стадии, пока не достигнем степени простых объектов. Эта степень образует базис иерархии.

Следует отметить, что при работе с иерархиями мы находимся полностью в сфере возможности. Соответственно, вечные объекты лишены реальной совместности: они остаются в своей «изоляции».

Логическим инструментом, который Аристотель использовал для анализа актуального факта на более абстрактные элементы, была классификация по видам и родам. Этот инструмент имеет свое чрезвычайно важное применение для науки на ее подготовительных стадиях. Но его использование в метафизическом описании искажает истинное видение метафизической ситуации. Использование термина «универсалия» тесно связано с этим аристотелевским анализом: термин в последнее время был расширен, но все же он предполагает этот классификационный анализ. По этой причине я избегал его.

В любом актуальном случае α будет существовать группа g простых вечных объектов, которые ингредиентны в этой группе в наиболее конкретном модусе. Эта полная ингредиентность в случае, дающая наиболее полное слияние индивидуальной сущности с другими вечными объектами при формировании индивидуального эмерджентного случая, очевидно, является своего рода уникальной и не может быть определена через что-либо другое. Но она обладает специфической характеристикой, которая обязательно к ней прилагается. Эта характеристика заключается в том, что существует бесконечная абстрактивная иерархия, основанная на g, такая, что все ее члены в равной степени вовлечены в это полное включение в α.

Существование такой бесконечной абстрактивной иерархии — это то, что подразумевается под утверждением о невозможности завершить описание актуального случая с помощью концептов. Я буду называть эту бесконечную абстрактивную иерархию, связанную с α, «ассоциированной иерархией α». Это также то, что подразумевается под понятием связанности актуального случая. Эта связанность случая необходима для его синтетического единства и для его умопостигаемости. Существует связанная иерархия концептов, приложимых к случаю, включая концепты всех степеней сложности. Также в актуальном случае индивидуальные сущности вечных объектов, вовлеченных в эти сложные концепты, достигают эстетического синтеза, продуктивного для случая как опыта ради него самого. Эта ассоциированная иерархия — это форма, или паттерн, или образ случая, поскольку случай конституирован тем, что входит в его полную реализацию.

Некоторая путаница в мышлении была вызвана тем фактом, что абстракция от возможности идет в направлении, противоположном абстракции от актуальности, если говорить о степени абстрактности. Ибо очевидно, что при описании актуального случая α мы ближе к полному конкретному факту, когда описываем α, предикативно приписывая ему некоторый член его ассоциированной иерархии, имеющий высокую степень сложности. Мы тогда сказали больше об α. Таким образом, с высокой степенью сложности мы выигрываем в приближении к полной конкретности α, а с низкой степенью — теряем в этом приближении. Соответственно, простые вечные объекты представляют собой крайность абстракции от актуального случая; тогда как простые вечные объекты представляют собой минимум абстракции от сферы возможности. Я думаю, будет обнаружено, что, когда говорят о высокой степени абстракции, обычно имеют в виду абстракцию от сферы возможности — иными словами, сложную логическую конструкцию.

До сих пор я рассматривал актуальный случай лишь со стороны его полной конкретности. Именно эта сторона случая делает его событием в природе. Но природное событие, в этом смысле термина, есть лишь абстракция от полного актуального случая. Полный случай включает то, что в когнитивном опыте принимает форму памяти, предвосхищения, воображения и мысли. Эти элементы в экспериентном случае также являются модусами включения сложных вечных объектов в синтетическую прехенсию как элементов в эмерджентной ценности. Они отличаются от конкретности полного включения. В некотором смысле это различие необъяснимо; ибо каждый модус включения является своего рода уникальным, не объяснимым через что-либо другое. Но существует общее различие, которое дискриминирует эти модусы включения от полной конкретной ингрессии, которая обсуждалась. Эта дифференция — «резкость» (abruptness). Под «резкостью» я подразумеваю, что то, что вспоминается, или предвосхищается, или воображается, или мыслится, исчерпывается конечным сложным концептом. В каждом случае существует один конечный вечный объект, прехендированный внутри случая как вершина конечной иерархии. Это отсечение от актуальной безграничности — то, что в любом случае отделяет то, что называется ментальным, от того, что принадлежит физическому событию, к которому отнесено ментальное функционирование.

В целом, по-видимому, наблюдается некоторая потеря яркости в постижении соответствующих вечных объектов: например, Юм говорит о «тусклых копиях». Но эта тусклость кажется очень ненадежным основанием для дифференциации. Часто вещи, реализованные в мысли, более ярки, чем те же вещи в невнимательном физическом опыте. Но вещи, постигаемые как ментальные, всегда подчинены условию, что мы останавливаемся, когда пытаемся исследовать все более высокие степени сложности в их реализованных отношениях. Мы всегда обнаруживаем, что подумали именно об этом — чем бы оно ни было — и не более того. Существует ограничение, которое отсекает конечный концепт от более высоких степеней безграничной сложности.

Таким образом, актуальный случай — это прехенсия одной бесконечной иерархии (ее ассоциированной иерархии) вместе с различными конечными иерархиями. Синтез бесконечной иерархии в случай происходит согласно ее специфическому модусу реализации, а синтез конечных иерархий — согласно различным другим специфическим модусам реализации. Существует один метафизический принцип, который существенен для рациональной связности этого описания общего характера экспериентного случая. Я называю этот принцип «Прозрачностью реализации». Под этим я подразумеваю, что любой вечный объект есть просто он сам в любом модусе реализации, в который он вовлечен. Не может быть искажения индивидуальной сущности без того, чтобы тем самым не произвести другой вечный объект. В сущности каждого вечного объекта присутствует неопределенность, которая выражает его безразличное терпение к любому модусу ингрессии в любой актуальный случай. Таким образом, в когнитивном опыте может быть познание того же самого вечного объекта, который в том же самом случае имеет ингрессию с импликацией в более чем одном модусе реализации. Таким образом, прозрачность реализации и возможная множественность модусов ингрессии в один и тот же случай вместе образуют фундамент для корреспондентной теории истины.

В этом описании актуального случая через его связь со сферой вечных объектов мы вернулись к ходу мысли нашей второй главы, где обсуждалась природа математики. Идея, приписываемая Пифагору, была расширена и выдвинута в качестве первой главы метафизики. Следующая глава касается озадачивающего факта, что существует актуальный ход событий, который сам по себе является ограниченным фактом, поскольку метафизически говоря, он мог бы быть иным. Но другие метафизические исследования опущены; например, эпистемология и классификация некоторых элементов в непостижимом богатстве поля возможности. Эта последняя тема приближает метафизику к специальным темам различных наук.

ГЛАВА XI БОГ

Аристотель счел необходимым завершить свою метафизику введением Перводвигателя — Бога. Это, по двум причинам, важный факт в истории метафизики. Во-первых, если мы должны признать кого-либо величайшим метафизиком, принимая во внимание гениальность прозрения, общее оснащение знаниями и стимул его метафизического происхождения, мы должны выбрать Аристотеля. Во-вторых, в своем рассмотрении этого метафизического вопроса он был совершенно беспристрастен; и он является последним европейским метафизиком первостепенной важности, к которому можно применить это утверждение. После Аристотеля этические и религиозные интересы начали влиять на метафизические выводы. Евреи рассеялись, сначала добровольно, а затем насильственно, и возникла иудео-александрийская школа. Затем христианство, за которым последовало магометанство, вмешалось. Греческие боги, окружавшие Аристотеля, были подчиненными метафизическими сущностями, вполне внутри природы. Соответственно, по вопросу о своем Перводвигателе у него не было бы иного мотива, кроме как следовать за своим метафизическим ходом мысли, куда бы он его ни привел. Он не привел его очень далеко к созданию Бога, доступного для религиозных целей. Можно сомневаться, может ли какая-либо должным образом общая метафизика когда-либо, без незаконного введения других соображений, продвинуться намного дальше Аристотеля. Но его вывод представляет собой первый шаг, без которого никакие свидетельства на более узкой эмпирической основе не могут быть очень полезны в формировании концепции. Ибо ничто в рамках любого ограниченного типа опыта не может дать разуму возможности сформировать наши идеи о какой-либо сущности в основании всех актуальных вещей, если только общий характер вещей не требует, чтобы такая сущность существовала.

Фраза «Перводвигатель» предупреждает нас, что мысль Аристотеля была запутана в деталях ошибочной физики и ошибочной космологии. В физике Аристотеля требовались специальные причины для поддержания движений материальных вещей. Их можно было легко вписать в его систему, при условии, что общие космические движения могли быть поддержаны. Ибо тогда в отношении общей рабочей системы каждой вещи можно было обеспечить ее истинную цель. Отсюда необходимость в Перводвигателе, который поддерживает движения сфер, от которых зависит настройка вещей. Сегодня мы отвергаем аристотелевскую физику и аристотелевскую космологию, так что точная форма вышеприведенного аргумента явно терпит неудачу. Но если наша общая метафизика хоть в чем-то похожа на ту, что была намечена в предыдущей главе, возникает аналогичная метафизическая проблема, которая может быть решена только аналогичным образом. Вместо Бога Аристотеля как Перводвигателя нам требуется Бог как Принцип Конкреции. Эта позиция может быть обоснована только обсуждением общего следствия хода актуальных случаев — то есть процесса реализации.

Мы мыслим актуальность в существенном отношении к непостижимой возможности. Вечные объекты наполняют актуальные случаи иерархическими паттернами, включенными и исключенными во всяком разнообразии дискриминации. Другой взгляд на ту же истину заключается в том, что каждый актуальный случай есть ограничение, наложенное на возможность, и что благодаря этому ограничению возникает конкретная ценность этой сформированной совместности вещей. Таким образом мы выражаем, как один случай должен рассматриваться в терминах возможности и как возможность должна рассматриваться в терминах одного актуального случая. Но нет никаких единичных случаев в смысле изолированных случаев. Актуальность — это насквозь совместность — совместность иначе изолированных вечных объектов и совместность всех актуальных случаев. Моя задача в этой главе — описать единство актуальных случаев. Предыдущая глава сосредоточила свой интерес на абстрактном: настоящая глава имеет дело с конкретным, т.е. с тем, что выросло вместе.

Рассмотрим случай α: — мы должны перечислить, как другие актуальные случаи находятся в α в том смысле, что их отношения с α конституируют сущность α. То, чем α является само по себе, — это единица реализованного опыта; соответственно, мы спрашиваем, как другие случаи находятся в опыте, который есть α. Также в настоящее время я исключаю когнитивный опыт. Полный ответ на этот вопрос заключается в том, что отношения между актуальными случаями столь же непостижимы в своем разнообразии типов, как и отношения между вечными объектами в сфере абстракции. Но существуют фундаментальные типы таких отношений, в терминах которых все сложное разнообразие может найти свое описание.

Предварительным условием для понимания этих типов вхождения (одного случая в сущность другого) является то, что они вовлечены в модусы реализации абстрактивных иерархий, обсуждавшихся в предыдущей главе. Пространственно-временные отношения, вовлеченные в эти иерархии, как они реализованы в α, все имеют определение в терминах α и случаев, входящих в α. Таким образом, входящие случаи придают свои аспекты иерархиям и тем самым преобразуют пространственно-временные модальности в категориальные детерминации; а иерархии придают свои формы случаям и тем самым ограничивают входящие случаи, позволяя им входить только под этими формами. Таким образом, точно так же (как видно в предыдущей главе), как каждый случай есть синтез всех вечных объектов под ограничением градаций актуальности, так каждый случай есть синтез всех случаев под ограничением градаций типов вхождения. Каждый случай синтезирует совокупность содержания под своими собственными ограничениями модуса.

В отношении этих типов внутренних отношений между α и другими случаями эти другие случаи (как конституирующие α) могут быть классифицированы многими альтернативными способами. Все они касаются различных определений прошлого, настоящего и будущего. В философии было принято предполагать, что эти различные определения должны обязательно быть эквивалентными. Нынешнее состояние мнений в физической науке убедительно показывает, что это предположение не имеет метафизического оправдания, даже если любая такая дискриминация может оказаться ненужной для физической науки. Этот вопрос уже был рассмотрен в главе об относительности. Но физическая теория относительности касается лишь края различных теорий, которые метафизически состоятельны. Для моего аргумента важно настаивать на безграничной свободе, внутри которой актуальное является уникальной категориальной детерминацией.

Каждый актуальный случай обнаруживает себя как процесс: это становление. Обнаруживая себя таким образом, он помещает себя как один среди множества других случаев, без которых он не мог бы быть самим собой. Он также определяет себя как конкретное индивидуальное достижение, фокусируя своим ограниченным образом безграничную сферу вечных объектов.

Любой один случай α происходит из других случаев, которые коллективно образуют его прошлое. Он отображает для себя другие случаи, которые коллективно образуют его настоящее. Именно в отношении своей ассоциированной иерархии, как она отображена в этом непосредственном настоящем, случай находит свою собственную оригинальность. Именно это отображение является его собственным вкладом в продукцию актуальности. Он может быть обусловлен и даже полностью определен прошлым, из которого он исходит. Но его отображение в настоящем при этих условиях — это то, что непосредственно возникает из его прехенсивной активности. Случай α также удерживает внутри себя неопределенность в форме будущего, которое имеет частичную детерминацию по причине своего включения в α, а также имеет детерминированную пространственно-временную связанность с α и с актуальными случаями прошлого от α и настоящего для α.

Это будущее есть синтез в α вечных объектов как не-бытия и как требующих перехода от α к другим индивидуализациям (с детерминированными пространственно-временными отношениями к α), в которых не-бытие становится бытием.

В α также есть то, что в предыдущей главе я назвал «резкой» реализацией конечных вечных объектов. Эта резкая реализация требует либо отсылки базовых объектов конечной иерархии к детерминированным случаям, отличным от α (как их ситуациям), в прошлом, настоящем, будущем; либо требует реализации этих вечных объектов в детерминированных отношениях, но под аспектом исключения из включения в пространственно-временную схему связанности между актуальными случаями. Этот резкий синтез вечных объектов в каждом случае есть включение в актуальность аналитического характера сферы вечности. Это включение имеет те ограниченные градации актуальности, которые характеризуют каждый случай по причине его существенного ограничения. Именно это реализованное расширение вечной связанности за пределы взаимной связанности актуальных случаев прехендирует в каждый случай полный охват вечной связанности. Я называю эту резкую реализацию «градуированным осмыслением» (graded envisagement), которое каждый случай прехендирует в свой синтез. Это градуированное осмысление — то, как актуальное включает то, что (в одном смысле) является не-бытием, как позитивный фактор в своем собственном достижении. Это источник ошибки, истины, искусства, этики и религии. Благодаря ему факт сталкивается с альтернативами.

Эта общая концепция события как процесса, результатом которого является единица опыта, указывает на анализ события на (i) субстанциальную активность, (ii) обусловленные потенциальности, которые присутствуют для синтеза, и (iii) достигнутый результат синтеза. Единство всех актуальных случаев запрещает анализ субстанциальных активностей на независимые сущности. Каждая индивидуальная активность есть не что иное, как модус, в котором общая активность индивидуализируется наложенными условиями. Осмысление, которое входит в синтез, также является характером, который обусловливает синтезирующую активность. Общая активность не является сущностью в том смысле, в каком случаи или вечные объекты являются сущностями. Это общий метафизический характер, который лежит в основе всех случаев, в особом модусе для каждого случая. Нет ничего, с чем можно было бы его сравнить: это единая бесконечная субстанция Спинозы. Ее атрибуты — это ее характер индивидуализации во множество модусов и сфера вечных объектов, которые разнообразно синтезируются в этих модусах. Таким образом, вечная возможность и модальная дифференциация в индивидуальную множественность являются атрибутами одной субстанции. Фактически каждый общий элемент метафизической ситуации является атрибутом субстанциальной активности.

Еще один элемент в метафизической ситуации раскрывается рассмотрением того, что общий атрибут модальности ограничен. Этот элемент должен ранжироваться как атрибут субстанциальной активности. По своей природе каждый модус ограничен, чтобы не быть другими модусами. Но, помимо этих ограничений партикулярий, общая модальная индивидуализация ограничена двумя способами: во-первых, это актуальный ход событий, который мог бы быть иным, насколько это касается вечной возможности, но является именно этим ходом. Это ограничение принимает три формы: (i) специальные логические отношения, которым должны соответствовать все события, (ii) выбор отношений, которым события действительно соответствуют, и (iii) партикулярность, которая заражает ход даже внутри этих общих отношений логики и причинности. Таким образом, это первое ограничение есть ограничение антецедентного выбора. Насколько касается общей метафизической ситуации, мог бы существовать недискриминационный модальный плюрализм, помимо логического или иного ограничения. Но тогда не могло бы быть этих модусов, ибо каждый модус представляет собой синтез актуальностей, которые ограничены соответствием стандарту. Мы здесь подходим ко второму способу ограничения. Ограничение — это цена ценности. Не может быть ценности без антецедентных стандартов ценности, чтобы дискриминировать принятие или отвержение того, что находится перед осмысляющим модусом активности. Таким образом, существует антецедентное ограничение среди ценностей, вводящее контрарии, градации и оппозиции.

Согласно этому аргументу, факт того, что существует процесс актуальных случаев, и факт того, что случаи являются эмерджентностью ценностей, которые требуют такого ограничения, оба требуют, чтобы ход событий развивался среди антецедентного ограничения, состоящего из условий, партикуляризации и стандартов ценности.

Таким образом, как дальнейший элемент в метафизической ситуации, требуется принцип ограничения. Необходим некоторый конкретный «как», и необходима некоторая партикуляризация в «что» факта. Единственная альтернатива этому допущению — отрицать реальность актуальных случаев. Их кажущееся иррациональное ограничение должно быть принято как доказательство иллюзии, и мы должны искать реальность за сценой. Если мы отвергаем эту альтернативу за сценой, мы должны обеспечить основание для ограничения, которое стоит среди атрибутов субстанциальной активности. Этот атрибут обеспечивает ограничение, для которого не может быть приведена никакая причина: ибо всякий разум проистекает из него. Бог — это предельное ограничение, и Его существование — это предельная иррациональность. Ибо не может быть приведена никакая причина для именно того ограничения, которое в Его природе налагать. Бог не конкретен, но Он является основанием для конкретной актуальности. Никакая причина не может быть приведена для природы Бога, потому что эта природа есть основание рациональности.

В этом аргументе следует заметить, что то, что метафизически неопределенно, тем не менее должно быть категориально детерминированным. Мы подошли к пределу рациональности. Ибо существует категориальное ограничение, которое не проистекает из какой-либо метафизической причины. Существует метафизическая потребность в принципе детерминации, но не может быть метафизической причины для того, что детерминировано. Если бы такая причина существовала, не было бы нужды в каком-либо дальнейшем принципе: ибо метафизика уже обеспечила бы детерминацию. Общий принцип эмпиризма зависит от доктрины, что существует принцип конкреции, который не обнаружим абстрактным разумом. Что еще можно узнать о Боге, должно быть найдено в области конкретных опытов и, следовательно, покоится на эмпирической основе. В отношении интерпретации этих опытов человечество глубоко расходилось. Его называли соответственно Иегова, Аллах, Брахма, Отец Небесный, Порядок Небес, Первопричина, Верховное Существо, Случай. Каждое имя соответствует системе мысли, производной от опыта тех, кто его использовал.

Среди средневековых и современных философов, стремящихся установить религиозное значение Бога, преобладала прискорбная привычка воздавать Ему метафизические комплименты. Он был концептуализирован как фундамент метафизической ситуации с ее предельной активностью. Если придерживаться этой концепции, не может быть иной альтернативы, кроме как усмотреть в Нем источник всего зла, так же как и всего добра. Он тогда является верховным автором пьесы, и Ему, следовательно, должны быть приписаны ее недостатки, так же как и ее успех. Если Он концептуализирован как верховное основание для ограничения, в самой Его природе разделять Добро от Зла и устанавливать Разум «в ее владениях верховным».

ГЛАВА XII РЕЛИГИЯ И НАУКА

Трудность в подходе к вопросу об отношениях между Религией и Наукой заключается в том, что его прояснение требует, чтобы мы имели в своих умах некоторое ясное представление о том, что мы подразумеваем под любым из терминов «религия» и «наука». Также я хочу говорить максимально общим образом и оставить на заднем плане любое сравнение конкретных вероучений, научных или религиозных. Мы должны понять тип связи, который существует между двумя сферами, а затем сделать некоторые определенные выводы относительно существующей ситуации, которая в настоящее время противостоит миру.

Конфликт между религией и наукой — это то, что естественно приходит нам на ум, когда мы думаем об этом предмете. Кажется, как будто в течение последнего полувека результаты науки и верования религии пришли в положение откровенного несогласия, из которого нет выхода, кроме как путем отказа либо от ясного учения науки, либо от ясного учения религии. Этот вывод настойчиво продвигался полемистами с обеих сторон. Не всеми полемистами, конечно, но теми резкими интеллектами, которых любая полемика выводит на открытую арену.

Бедственное положение чувствительных умов, и рвение к истине, и чувство важности проблем должны вызывать наше самое искреннее сочувствие. Когда мы рассматриваем, чем является религия для человечества и чем является наука, не будет преувеличением сказать, что будущий ход истории зависит от решения этого поколения относительно отношений между ними. Мы имеем здесь две сильнейшие общие силы (помимо простого импульса различных чувств), которые влияют на людей, и они, кажется, настроены одна против другой — сила наших религиозных интуиций и сила нашего импульса к точному наблюдению и логической дедукции.

Один великий английский государственный деятель однажды посоветовал своим соотечественникам использовать крупномасштабные карты как средство предохранения от тревог, паники и общего непонимания истинных отношений между нациями. Точно так же при работе со столкновением между постоянными элементами человеческой природы хорошо отобразить нашу историю в крупном масштабе и освободиться от нашего непосредственного поглощения текущими конфликтами. Когда мы делаем это, мы немедленно обнаруживаем два великих факта. Во-первых, всегда существовал конфликт между религией и наукой; и во-вторых, и религия, и наука всегда находились в состоянии постоянного развития. В ранние дни христианства среди христиан существовало общее убеждение, что мир придет к концу при жизни людей, живущих тогда. Мы можем сделать лишь косвенные выводы о том, насколько это убеждение провозглашалось авторитетно; но несомненно, что оно широко разделялось и что оно составляло впечатляющую часть популярной религиозной доктрины. Убеждение оказалось ошибочным, и христианская доктрина приспособилась к изменению. Опять же, в ранней Церкви отдельные теологи весьма уверенно выводили из Библии мнения относительно природы физической вселенной. В 535 году н.э. монах по имени Козьма [17] написал книгу, которую он озаглавил «Христианская топография». Он был путешествующим человеком, посетившим Индию и Эфиопию; и наконец он жил в монастыре в Александрии, которая тогда была великим центром культуры. В этой книге, основываясь на прямом значении библейских текстов, как они были истолкованы им в буквальном смысле, он отрицал существование антиподов и утверждал, что мир — это плоский параллелограмм, длина которого вдвое больше ширины.

17. Ср. Лекки, «История возникновения и влияния рационализма в Европе», гл. III.

В семнадцатом веке доктрина движения земли была осуждена католическим трибуналом. Сто лет назад расширение времени, требуемое геологической наукой, огорчало религиозных людей, протестантов и католиков. А сегодня доктрина эволюции является таким же камнем преткновения. Это лишь несколько примеров, иллюстрирующих общий факт.

Но все наши идеи будут в неправильной перспективе, если мы будем думать, что эта повторяющаяся озадаченность ограничивалась противоречиями между религией и наукой; и что в этих спорах религия всегда была неправа, а наука всегда была права. Истинные факты дела гораздо сложнее и отказываются быть резюмированными в этих простых терминах.

Теология сама по себе демонстрирует точно такой же характер постепенного развития, возникающего из аспекта конфликта между ее собственными надлежащими идеями. Этот факт является общим местом для теологов, но часто затушевывается в напряжении полемики. Я не хочу преувеличивать свой аргумент; поэтому я ограничусь римско-католическими авторами. В семнадцатом веке ученый иезуит, отец Петавиус, показал, что теологи первых трех веков христианства использовали фразы и утверждения, которые с пятого века были бы осуждены как еретические. Также кардинал Ньюмен посвятил трактат обсуждению развития доктрины. Он написал его до того, как стал великим римско-католическим церковником; но на протяжении всей его жизни он никогда не был опровергнут и постоянно переиздавался.

Наука еще более изменчива, чем теология. Ни один человек науки не мог бы подписаться без оговорок под верованиями Галилея, или под верованиями Ньютона, или под всеми своими собственными научными верованиями десятилетней давности.

В обеих областях мысли были введены дополнения, различения и модификации. Так что теперь, даже когда то же самое утверждение делается сегодня, что делалось тысячу или полторы тысячи лет назад, оно делается с учетом ограничений или расширений значения, которые не предусматривались в более раннюю эпоху. Логики говорят нам, что суждение должно быть либо истинным, либо ложным и что нет среднего члена. Но на практике мы можем знать, что суждение выражает важную истину, но что оно подлежит ограничениям и квалификациям, которые в настоящее время остаются нераскрытыми. Общая черта нашего знания заключается в том, что мы настойчиво осознаем важные истины; и все же единственные формулировки этих истин, которые мы способны сделать, предполагают общую точку зрения концепций, которые, возможно, придется модифицировать. Я дам вам две иллюстрации, обе из науки: Галилей сказал, что земля движется, а солнце неподвижно; Инквизиция сказала, что земля неподвижна, а солнце движется; а ньютоновские астрономы, приняв абсолютную теорию пространства, сказали, что и солнце, и земля движутся. Но теперь мы говорим, что любое из этих трех утверждений одинаково истинно, при условии, что вы зафиксировали свой смысл «покоя» и «движения» способом, требуемым принятым утверждением. На дату спора Галилея с Инквизицией способ Галилея излагать факты был, вне всякого вопроса, плодотворной процедурой ради научного исследования. Но сам по себе он не был более истинным, чем формулировка Инквизиции. Но в то время современные концепты относительного движения были не в чьем-либо уме; так что утверждения делались в неведении о квалификациях, требуемых для их более совершенной истины. Тем не менее этот вопрос о движениях земли и солнца выражает реальный факт во вселенной; и все стороны ухватили важные истины относительно него. Но со знанием тех времен истины казались противоречивыми.

Опять же, я дам вам другой пример, взятый из состояния современной физической науки. Со времен Ньютона и Гюйгенса в семнадцатом веке существовали две теории относительно физической природы света. Теория Ньютона заключалась в том, что луч света состоит из потока очень мелких частиц, или корпускул, и что мы имеем ощущение света, когда эти корпускулы ударяют по сетчаткам наших глаз. Теория Гюйгенса заключалась в том, что свет состоит из очень мелких волн дрожания во всепроникающем эфире и что эти волны распространяются вдоль луча света. Две теории противоречивы. В восемнадцатом веке верили в теорию Ньютона, в девятнадцатом веке верили в теорию Гюйгенса. Сегодня есть одна большая группа явлений, которые могут быть объяснены только на основе волновой теории, и другая большая группа, которые могут быть объяснены только на основе корпускулярной теории. Ученым приходится оставить это как есть и ждать будущего в надежде достичь некоторого более широкого видения, которое примиряет обе.

Мы должны применять эти же принципы к вопросам, в которых есть расхождение между наукой и религией. Мы не должны верить ничему в обеих сферах мысли, что не кажется нам подтвержденным твердыми причинами, основанными на критическом исследовании либо нас самих, либо компетентных авторитетов. Но при условии, что мы честно предприняли эту предосторожность, столкновение между ними по деталям, где они перекрываются, не должно заставлять нас поспешно отказываться от доктрин, для которых у нас есть твердые свидетельства. Может быть, мы больше заинтересованы в одном наборе доктрин, чем в другом. Но если у нас есть хоть какое-то чувство перспективы и истории мысли, мы будем ждать и воздерживаться от взаимных анафем.

Мы должны ждать: но мы не должны ждать пассивно или в отчаянии. Столкновение — это знак того, что существуют более широкие истины и более тонкие перспективы, внутри которых будет найдено примирение более глубокой религии и более тонкой науки.

В одном смысле, следовательно, конфликт между наукой и религией — это незначительное дело, которое было чрезмерно подчеркнуто. Простое логическое противоречие само по себе не может указывать на что-либо большее, чем необходимость некоторых перестроек, возможно, очень незначительного характера с обеих сторон. Помните широко различающиеся аспекты событий, с которыми имеют дело в науке и в религии соответственно. Наука занимается общими условиями, которые, как наблюдается, регулируют физические явления; тогда как религия полностью поглощена созерцанием моральных и эстетических ценностей. С одной стороны, есть закон тяготения, а с другой — созерцание красоты святости. То, что видит одна сторона, другая упускает; и наоборот.

Рассмотрим, например, жизни Джона Уэсли и святого Франциска Ассизского. Для физической науки вы имеете в этих жизнях лишь обычные примеры действия принципов физиологической химии и динамики нервных реакций: для религии вы имеете жизни самого глубокого значения в истории мира. Можете ли вы удивляться, что при отсутствии совершенной и полной формулировки принципов науки и принципов религии, которые применимы к этим конкретным случаям, описания этих жизней с этих расходящихся точек зрения должны включать несоответствия? Было бы чудом, если бы это было не так.

Однако было бы упущением думать, что нам не нужно беспокоиться о конфликте между наукой и религией. В интеллектуальную эпоху не может быть активного интереса, который отбрасывает всякую надежду на видение гармонии истины. Соглашаться с несоответствием — значит разрушать искренность и моральную чистоту. К самоуважению интеллекта относится преследование каждого узла мысли до его окончательного распутывания. Если вы сдержите этот импульс, вы не получите ни религии, ни науки от пробужденной вдумчивости. Важный вопрос: в каком духе мы собираемся встретить эту проблему? Здесь мы подходим к чему-то абсолютно жизненно важному.

Столкновение доктрин — это не катастрофа, это возможность. Я объясню свое значение некоторыми иллюстрациями из науки. Вес атома азота был хорошо известен. Также было установленной научной доктриной, что средний вес таких атомов в любой значительной массе всегда будет одним и тем же. Два экспериментатора, покойный лорд Рэлей и покойный сэр Уильям Рамзай, обнаружили, что если они получали азот двумя разными методами, каждый из которых одинаково эффективен для этой цели, они всегда наблюдали устойчивую небольшую разницу между средними весами атомов в двух случаях. Теперь я спрашиваю вас, было бы рационально для этих людей впасть в отчаяние из-за этого конфликта между химической теорией и научным наблюдением? Предположим, что по какой-то причине химическая доктрина высоко ценилась в каком-то районе как основа его социального порядка: — было бы мудро, было бы искренне, было бы морально запрещать раскрытие факта, что эксперименты дали противоречивые результаты? Или, с другой стороны, должны ли были сэр Уильям Рамзай и лорд Рэлей провозгласить, что химическая теория теперь является разоблаченным заблуждением? Мы сразу видим, что любой из этих путей был бы методом встречи проблемы в совершенно неправильном духе. Что Рэлей и Рамзай действительно сделали, так это следующее: они сразу поняли, что наткнулись на линию исследования, которая раскроет некоторую тонкость химической теории, которая до сих пор ускользала от наблюдения. Несоответствие не было катастрофой: это была возможность увеличить охват химического знания. Вы все знаете конец истории: наконец был открыт аргон, новый химический элемент, который скрывался необнаруженным, смешанный с азотом. Но у истории есть продолжение, которое составляет мою вторую иллюстрацию. Это открытие привлекло внимание к важности точного наблюдения за минутными различиями в химических веществах, полученных разными методами. Были предприняты дальнейшие исследования с самой тщательной точностью. Наконец, другой физик, Ф. У. Астон, работая в Кавендишской лаборатории в Кембридже в Англии, обнаружил, что даже один и тот же элемент может принимать две или более различных формы, называемые изотопами, и что закон постоянства среднего атомного веса справедлив для каждой из этих форм, но между различными изотопами слегка различается. Исследование совершило большой шаг в силе химической теории, далеко превосходящий по важности открытие аргона, из которого оно возникло. Мораль этих историй лежит на поверхности, и я оставлю вам их применение к случаю религии и науки.

В формальной логике противоречие — это сигнал поражения: но в эволюции реального знания оно отмечает первый шаг в прогрессе к победе. Это одна великая причина для предельной терпимости к разнообразию мнений. Раз и навсегда этот долг терпимости был подытожен словами: «Оставьте обоим расти вместе до жатвы». Неспособность христиан действовать согласно этому предписанию высочайшего авторитета — одна из диковинок религиозной истории. Но мы еще не исчерпали обсуждение морального темперамента, требуемого для поиска истины. Существуют короткие пути, ведущие лишь к иллюзорному успеху. Достаточно легко найти теорию, логически гармоничную и с важными применениями в области фактов, при условии, что вы довольствуетесь игнорированием половины ваших свидетельств. Каждая эпоха порождает людей с ясными логическими интеллектами и с самой похвальной хваткой важности некоторой сферы человеческого опыта, которые разработали или унаследовали схему мысли, которая точно соответствует тем опытам, которые требуют их интереса. Такие люди склонны решительно игнорировать или объяснять прочь все свидетельства, которые запутывают их схему противоречивыми примерами. То, что они не могут вписать, для них — бессмыслица. Непоколебимая решимость принять во внимание все свидетельства — единственный метод сохранения против колеблющихся крайностей модных мнений. Этот совет кажется таким легким и на самом деле так труден для выполнения.

Одной из причин этой трудности является то, что мы не можем сначала думать, а потом действовать. С момента рождения мы погружены в действие и можем лишь отрывочно направлять его посредством размышления. Поэтому в различных сферах опыта нам приходится принимать те идеи, которые, по-видимому, работают в этих сферах. Совершенно необходимо доверять идеям, которые являются в целом адекватными, даже если мы знаем, что существуют тонкости и различия, выходящие за пределы нашего понимания. Кроме того, помимо необходимости действия, мы даже не можем удержать в уме все свидетельства, кроме как под видом доктрин, которые не полностью согласованы. Мы не можем мыслить в терминах неопределенного множества деталей; наши свидетельства могут приобрести свое надлежащее значение, только если они предстают перед нами, выстроенные общими идеями. Эти идеи мы наследуем — они формируют традицию нашей цивилизации. Такие традиционные идеи никогда не бывают статичными. Они либо угасают, превращаясь в бессмысленные формулы, либо обретают силу благодаря новому свету, проливаемому более тонким постижением. Они трансформируются под воздействием критического разума, ярких свидетельств эмоционального опыта и холодных достоверностей научного восприятия. Один факт несомненен: вы не можете заставить их замереть. Ни одно поколение не может просто воспроизвести своих предков. Вы можете сохранить жизнь в потоке формы или сохранить форму посреди отлива жизни. Но вы не можете навсегда заключить одну и ту же жизнь в одну и ту же форму.

Современное состояние религии среди европейских народов иллюстрирует те утверждения, которые я делал. Явления здесь смешанные. Были реакции и возрождения. Но в целом на протяжении многих поколений наблюдается постепенный упадок религиозного влияния в европейской цивилизации. Каждое возрождение достигает более низкого пика, чем предыдущее, а каждый период спада — более низкой глубины. Усредненная кривая отмечает устойчивое падение религиозного тона. В некоторых странах интерес к религии выше, чем в других. Но в тех странах, где интерес относительно высок, он все равно падает с течением поколений. Религия стремится выродиться в приличную формулу, которой можно украсить комфортную жизнь. Великое историческое движение такого масштаба является результатом схождения многих причин. Я хотел бы предложить для рассмотрения две из них, которые лежат в рамках данной главы.

Во-первых, более двух столетий религия находится в обороне, причем в слабой обороне. Этот период был временем беспрецедентного интеллектуального прогресса. Таким образом, для мысли был создан ряд новых ситуаций. Каждый такой случай заставал религиозных мыслителей неподготовленными. То, что провозглашалось жизненно важным, в конечном итоге, после борьбы, страданий и анафем, подвергалось модификации и иной интерпретации. Затем следующее поколение религиозных апологетов поздравляет религиозный мир с достигнутым более глубоким пониманием. Результатом постоянного повторения этого недостойного отступления на протяжении многих поколений стало, наконец, почти полное разрушение интеллектуального авторитета религиозных мыслителей. Рассмотрите этот контраст: когда Дарвин или Эйнштейн провозглашают теории, которые меняют наши представления, это триумф науки. Мы не ходим и не говорим, что это еще одно поражение науки, потому что ее старые идеи были отброшены. Мы знаем, что был сделан еще один шаг в научном понимании.

Религия не вернет себе свою прежнюю силу, пока не сможет встретить перемены в том же духе, что и наука. Ее принципы могут быть вечными, но выражение этих принципов требует постоянного развития. Эта эволюция религии в основном представляет собой высвобождение ее собственных подлинных идей от привходящих представлений, которые проникли в нее из-за выражения ее собственных идей в терминах образной картины мира, принятой в предыдущие эпохи. Такое освобождение религии от оков несовершенной науки идет только на пользу. Оно подчеркивает ее собственное подлинное послание. Важный момент, который следует иметь в виду, заключается в том, что обычно прогресс в науке будет показывать, что формулировки различных религиозных верований требуют некоторого рода модификации. Может оказаться, что их нужно расширить или объяснить, или даже полностью переформулировать. Если религия является здравым выражением истины, эта модификация лишь более адекватно проявит тот самый момент, который имеет значение. Этот процесс — приобретение. Поэтому, поскольку любая религия имеет какой-либо контакт с физическими фактами, следует ожидать, что точка зрения на эти факты должна постоянно меняться по мере развития научных знаний. Таким образом, точная значимость этих фактов для религиозной мысли будет становиться все более ясной. Прогресс науки должен привести к непрекращающейся модификации религиозной мысли, к великой выгоде для религии.

Религиозные споры XVI и XVII веков привели теологов в крайне прискорбное состояние ума. Они постоянно нападали и защищались. Они представляли себя гарнизоном крепости, окруженной враждебными силами. Все подобные картины выражают полуправду. Вот почему они так популярны. Но они опасны. Эта конкретная картина способствовала воинственному партийному духу, который на самом деле выражает окончательное отсутствие веры. Они не осмеливались вносить изменения, потому что уклонялись от задачи отделения своего духовного послания от ассоциаций с конкретной образностью.

Позвольте мне объяснить свою мысль на примере. В раннее средневековье Небеса находились в небе, а Ад — под землей; вулканы были пастью Ада. Я не утверждаю, что эти верования входили в официальные формулировки: но они входили в народное понимание общих доктрин о Небесах и Аде. Эти представления были тем, что, как все считали, подразумевалось доктриной о будущем состоянии. Они входили в объяснения самых влиятельных представителей христианского вероучения. Например, они встречаются в «Диалогах» Папы Григория Великого, человека, чье высокое официальное положение превосходит лишь масштаб его заслуг перед человечеством. Я не говорю о том, во что мы должны верить относительно будущего состояния. Но какой бы ни была правильная доктрина, в данном случае столкновение между религией и наукой, которое низвело Землю до положения второсортной планеты, привязанной к второсортному солнцу, принесло огромную пользу духовности религии, рассеяв эти средневековые фантазии.

18. Ср. Грегоровиус, «История города Рима в Средние века», книга III, гл. III, том II, англ. пер.

Другой способ взглянуть на этот вопрос об эволюции религиозной мысли — отметить, что любая словесная форма выражения, которая некоторое время существовала в мире, обнаруживает двусмысленности; и что часто такие двусмысленности бьют в самое сердце смысла. Эффективный смысл, в котором доктрина удерживалась в прошлом, не может быть определен простым логическим анализом словесных утверждений, сделанных в неведении о логической ловушке. Вы должны принять во внимание всю реакцию человеческой природы на систему мысли. Эта реакция носит смешанный характер, включая элементы эмоций, происходящие из наших низших природ. Именно здесь безличная критика науки и философии приходит на помощь религиозной эволюции. Можно привести пример за примером этой движущей силы в развитии. Например, логические трудности, присущие доктрине морального очищения человеческой природы силой религии, раздирали христианство во времена Пелагия и Августина — то есть в начале V века. Отголоски этого спора до сих пор сохраняются в теологии.

До сих пор мой тезис заключался в следующем: религия является выражением одного типа фундаментального опыта человечества; религиозная мысль развивается в сторону возрастающей точности выражения, освобождаясь от привходящей образности; взаимодействие между религией и наукой является одним из великих факторов, способствующих этому развитию.

Теперь я перехожу ко второй причине современного угасания интереса к религии. Это затрагивает фундаментальный вопрос, который я сформулировал в своих вступительных предложениях. Мы должны знать, что мы подразумеваем под религией. Церкви в своем представлении ответов на этот вопрос выдвинули аспекты религии, которые выражены в терминах, либо подходящих для эмоциональных реакций прошлых времен, либо направленных на возбуждение современных эмоциональных интересов нерелигиозного характера. Под первым заголовком я имею в виду то, что религиозный призыв направлен частично на возбуждение того инстинктивного страха перед гневом тирана, который был врожденным у несчастных народов произвольных империй древнего мира, и, в частности, на возбуждение того страха перед всемогущим произвольным тираном, стоящим за неизвестными силами природы. Этот призыв к готовому инстинкту животного страха теряет свою силу. Он лишен какой-либо непосредственности отклика, потому что современная наука и современные условия жизни научили нас встречать случаи опасения критическим анализом их причин и условий. Религия — это реакция человеческой природы на ее поиск Бога. Представление Бога в аспекте силы пробуждает каждый современный инстинкт критической реакции. Это фатально; ибо религия рушится, если ее основные позиции не вызывают немедленного согласия. В этом отношении старая фразеология расходится с психологией современных цивилизаций. Это изменение в психологии во многом обусловлено наукой и является одним из главных путей, которыми прогресс науки ослабил влияние старых религиозных форм выражения. Нерелигиозный мотив, который проник в современную религиозную мысль, — это стремление к комфортной организации современного общества. Религия была представлена как ценная для упорядочивания жизни. Ее притязания основывались на ее функции как санкции для правильного поведения. Также цель правильного поведения быстро вырождается в формирование приятных социальных отношений. Мы имеем здесь тонкую деградацию религиозных идей, следующую за их постепенным очищением под влиянием более острых этических интуиций. Поведение — это побочный продукт религии, неизбежный побочный продукт, но не главный момент. Каждый великий религиозный учитель восставал против представления религии как простой санкции правил поведения. Святой Павел осуждал Закон, а пуританские богословы говорили о «грязных лохмотьях праведности». Настаивание на правилах поведения знаменует отлив религиозного рвения. Превыше всего остального, религиозная жизнь — это не поиск комфорта. Теперь я должен заявить, со всей скромностью, что я считаю существенным характером религиозного духа.

Религия — это видение чего-то, что стоит за пределами, позади и внутри проходящего потока непосредственных вещей; чего-то, что реально, и все же ждет своего осуществления; чего-то, что является отдаленной возможностью, и все же величайшим из настоящих фактов; чего-то, что придает смысл всему, что проходит, и все же ускользает от постижения; чего-то, обладание чем является конечным благом, и все же находится вне всякой досягаемости; чего-то, что является конечным идеалом и безнадежным поиском.

Непосредственной реакцией человеческой природы на религиозное видение является поклонение. Религия вошла в человеческий опыт, смешанная с самыми грубыми фантазиями варварского воображения. Постепенно, медленно, неуклонно видение повторяется в истории в более благородной форме и с более ясным выражением. Это единственный элемент в человеческом опыте, который настойчиво демонстрирует тенденцию к росту. Оно угасает, а затем повторяется. Но когда оно обновляет свою силу, оно повторяется с добавленной богатством и чистотой содержания. Факт религиозного видения и его история постоянного расширения — наше единственное основание для оптимизма. Помимо него, человеческая жизнь — это вспышка случайных наслаждений, освещающая массу боли и страданий, безделица преходящего опыта.

Видение не требует ничего, кроме поклонения; а поклонение — это сдача требованию ассимиляции, побуждаемая движущей силой взаимной любви. Видение никогда не подавляет. Оно всегда здесь, и оно обладает силой любви, представляющей ту единственную цель, исполнение которой есть вечная гармония. Тот порядок, который мы находим в природе, никогда не является силой — он предстает как единственное гармоничное приспособление сложной детали. Зло — это грубая движущая сила фрагментарной цели, игнорирующая вечное видение. Зло подавляет, замедляет, причиняет боль. Сила Бога — это поклонение, которое Он внушает. Та религия сильна, которая в своем ритуале и своих способах мышления вызывает постижение повелевающего видения. Поклонение Богу — это не правило безопасности, это приключение духа, полет за недостижимым. Смерть религии наступает с подавлением высокой надежды на приключение.

ГЛАВА XIII НЕОБХОДИМЫЕ УСЛОВИЯ ДЛЯ СОЦИАЛЬНОГО ПРОГРЕССА

Целью этих лекций был анализ реакций науки в формировании того фона инстинктивных идей, которые контролируют деятельность последующих поколений. Такой фон принимает форму определенной смутной философии относительно последнего слова о вещах, когда все сказано. Три столетия, составляющие эпоху современной науки, вращались вокруг идей Бога, разума, материи, а также пространства и времени в их характере выражения простой локализации для материи. Философия в целом подчеркивала разум и поэтому была оторвана от науки в течение двух последних столетий. Но она медленно возвращается к своей прежней важности благодаря развитию психологии и ее союзу с физиологией. Также эта реабилитация философии была облегчена недавним крахом системы принципов физической науки XVII века. Но до этого краха наука прочно опиралась на концепции материи, пространства, времени, а в последнее время — энергии. Также существовали произвольные законы природы, определяющие движение. Они наблюдались эмпирически, но по какой-то неясной причине считались универсальными. Любой, кто на практике или в теории игнорировал их, подвергался беспощадной критике. Эта позиция со стороны ученых была чистым блефом, если можно предположить, что они верили своим собственным утверждениям. Ибо их текущая философия полностью не смогла оправдать предположение, что непосредственное знание, присущее любому настоящему случаю, проливает какой-либо свет на его прошлое или будущее.

Я также набросал альтернативную философию науки, в которой организм занимает место материи. Для этой цели разум, вовлеченный в материалистическую теорию, растворяется в функции организма. Психологическое поле тогда демонстрирует, чем является событие само по себе. Наше телесное событие — это необычайно сложный тип организма и, следовательно, включает в себя познание. Далее, пространство и время в их наиболее конкретном значении становятся локусом событий. Организм — это реализация определенной формы ценности. Появление некоторой актуальной ценности зависит от ограничения, которое исключает нейтрализующие перекрестные влияния. Таким образом, событие — это факт, который в силу своего ограничения является ценностью для самого себя; но в силу самой своей природы оно также требует всей вселенной, чтобы быть самим собой.

Важность зависит от выносливости. Выносливость — это сохранение во времени достижения ценности. То, что выдерживает, — это идентичность паттерна, самонаследуемая. Выносливость требует благоприятной среды. Вся наука вращается вокруг этого вопроса об устойчивых организмах.

Общее влияние науки в настоящий момент можно проанализировать под заголовками: Общие концепции относительно Вселенной, Технологические приложения, Профессионализм в знании, Влияние биологических доктрин на мотивы поведения. Я попытался в предыдущих лекциях дать представление об этих пунктах. В рамках этой заключительной лекции рассмотреть реакцию науки на некоторые проблемы, стоящие перед цивилизованными обществами.

Общие концепции, введенные наукой в современную мысль, не могут быть отделены от философской ситуации, выраженной Декартом. Я имею в виду предположение о телах и умах как независимых индивидуальных субстанциях, каждая из которых существует сама по себе, независимо от какой-либо необходимой отсылки друг к другу. Такая концепция была очень согласующейся с индивидуализмом, который возник из моральной дисциплины Средневековья. Но, хотя легкое восприятие этой идеи таким образом объясняется, само выведение покоится на путанице, очень естественной, но тем не менее прискорбной. Моральная дисциплина подчеркивала внутреннюю ценность индивидуальной сущности. Этот акцент выдвинул понятия индивида и его опыта на передний план мысли. В этот момент начинается путаница. Возникающая индивидуальная ценность каждой сущности трансформируется в независимое субстанциальное существование каждой сущности, что является совсем другим понятием.

Я не хочу сказать, что Декарт совершил этот логический, или, скорее, алогичный переход в форме явного рассуждения. Отнюдь нет. Что он сделал, так это сначала сосредоточился на своем собственном сознательном опыте как на фактах внутри независимого мира своей собственной ментальности. Он был побужден рассуждать таким образом текущим акцентом на индивидуальной ценности своего тотального «я». Он неявно трансформировал эту возникающую индивидуальную ценность, присущую самому факту его собственной реальности, в частный мир страстей, или модусов, независимой субстанции.

Также независимость, приписываемая телесным субстанциям, уводила их из сферы ценностей вообще. Они вырождались в механизм, совершенно лишенный ценности, за исключением того, что он намекал на внешнюю изобретательность. Небеса потеряли славу Божью. Это состояние ума иллюстрируется отвращением протестантизма от эстетических эффектов, зависящих от материального носителя. Считалось, что это ведет к приписыванию ценности тому, что само по себе не имеет ценности. Это отвращение было уже в полной силе до Декарта. Соответственно, картезианская научная доктрина о кусочках материи, лишенных внутренней ценности, была лишь формулировкой в явных терминах доктрины, которая была распространена до ее вхождения в научную мысль или картезианскую философию. Вероятно, эта доктрина была скрыта в схоластической философии, но она не приводила к своим последствиям, пока не встретилась с ментальностью северной Европы в XVI веке. Но наука, оснащенная Декартом, придала стабильность и интеллектуальный статус точке зрения, которая имела очень смешанные эффекты на моральные предпосылки современных сообществ. Ее хорошие эффекты возникли из ее эффективности как метода для научных исследований в тех ограниченных регионах, которые тогда были наиболее пригодны для исследования. Результатом стало общее очищение европейского ума от пятен, оставленных на нем истерией отдаленных варварских эпох. Это было все к лучшему и наиболее полно проявилось в XVIII веке.

Но в XIX веке, когда общество претерпевало трансформацию в производственную систему, плохие эффекты этих доктрин стали очень фатальными. Доктрина умов как независимых субстанций ведет прямо не только к частным мирам опыта, но и к частным мирам морали. Моральные интуиции могут считаться применимыми только к строго частному миру психологического опыта. Соответственно, самоуважение и максимальное использование своих собственных индивидуальных возможностей вместе составляли эффективную мораль лидеров среди промышленников того периода. Западный мир сейчас страдает от ограниченного морального кругозора трех предыдущих поколений.

Также предположение о голой бессмысленности простой материи привело к отсутствию благоговения в отношении к природной или художественной красоте. Как раз тогда, когда урбанизация западного мира входила в состояние быстрого развития, и когда требовалось самое деликатное, тревожное рассмотрение эстетических качеств новой материальной среды, доктрина нерелевантности таких идей была в самом разгаре. В самых передовых индустриальных странах искусство рассматривалось как легкомыслие. Яркий пример такого состояния ума в середине XIX века можно увидеть в Лондоне, где чудесная красота устья Темзы, изгибающегося через город, бессмысленно обезображена железнодорожным мостом Чаринг-Кросс, построенным без какого-либо отношения к эстетическим ценностям.

Два зла: одно — игнорирование истинного отношения каждого организма к своей среде; другое — привычка игнорировать внутреннюю ценность среды, которой должен быть предоставлен вес при любом рассмотрении конечных целей.

Другой великий факт, стоящий перед современным миром, — это открытие метода подготовки профессионалов, которые специализируются в конкретных областях мысли и тем самым прогрессивно добавляют к сумме знаний в рамках своих соответствующих ограничений предмета. Вследствие успеха этой профессионализации знания, есть два момента, которые следует иметь в виду, которые отличают нашу нынешнюю эпоху от прошлого. Во-первых, темп прогресса таков, что отдельный человек обычной продолжительности жизни будет призван столкнуться с новыми ситуациями, которые не находят параллелей в его прошлом. Фиксированный человек для фиксированных обязанностей, который в старых обществах был таким даром божьим, в будущем будет общественной опасностью. Во-вторых, современный профессионализм в знании работает в противоположном направлении, насколько это касается интеллектуальной сферы. Современный химик, скорее всего, будет слаб в зоологии, еще слабее в своих общих знаниях об елизаветинской драме и совершенно невежественен в принципах ритма в английском стихосложении. Вероятно, безопасно игнорировать его знания по древней истории. Конечно, я говорю об общих тенденциях; ибо химики не хуже инженеров, математиков или классических ученых. Эффективное знание — это профессионализированное знание, подкрепленное ограниченным знакомством с полезными предметами, подчиненными ему.

Эта ситуация имеет свои опасности. Она создает умы в колее. Каждая профессия делает прогресс, но это прогресс в своей собственной колее. Теперь быть ментально в колее — значит жить, созерцая заданный набор абстракций. Колея предотвращает блуждание по стране, а абстракция абстрагирует от чего-то, чему не уделяется дальнейшего внимания. Но нет такой колеи абстракций, которая была бы адекватна для понимания человеческой жизни. Таким образом, в современном мире безбрачие средневекового ученого класса было заменено безбрачием интеллекта, который оторван от конкретного созерцания полных фактов. Конечно, никто не является просто математиком или просто юристом. У людей есть жизнь вне их профессий или их бизнеса. Но суть в ограничении серьезной мысли внутри колеи. Остальная часть жизни рассматривается поверхностно, с несовершенными категориями мысли, полученными из одной профессии.

Опасности, возникающие из этого аспекта профессионализма, велики, особенно в наших демократических обществах. Направляющая сила разума ослаблена. Ведущим интеллектам не хватает баланса. Они видят этот набор обстоятельств или тот, но не оба набора вместе. Задача координации оставлена тем, кому не хватает либо силы, либо характера, чтобы преуспеть в какой-то определенной карьере. Короче говоря, специализированные функции сообщества выполняются лучше и прогрессивнее, но обобщенному направлению не хватает видения. Прогрессивность в деталях только добавляет к опасности, создаваемой слабостью координации.

Эта критика современной жизни применима повсюду, в каком бы смысле вы ни толковали значение сообщества. Она верна, если вы примените ее к нации, городу, району, институту, семье или даже к индивиду. Существует развитие частных абстракций и сокращение конкретной оценки. Целое теряется в одном из своих аспектов. Для моего тезиса не обязательно, чтобы я утверждал, что наша направляющая мудрость, как индивидов или как сообществ, сейчас меньше, чем в прошлом. Возможно, она немного улучшилась. Но новый темп прогресса требует большей силы направления, если нужно избежать катастроф. Суть в том, что открытия XIX века были в направлении профессионализма, так что мы остались без расширения мудрости и с большей потребностью в ней.

Мудрость — это плод сбалансированного развития. Именно этот сбалансированный рост индивидуальности должно быть целью образования обеспечить. Наиболее полезные открытия для ближайшего будущего касались бы содействия этой цели без ущерба для необходимого интеллектуального профессионализма.

Моя собственная критика наших традиционных образовательных методов заключается в том, что они слишком заняты интеллектуальным анализом и приобретением формулированной информации. Я имею в виду, что мы пренебрегаем укреплением привычек конкретной оценки индивидуальных фактов в их полном взаимодействии возникающих ценностей, и что мы просто подчеркиваем абстрактные формулировки, которые игнорируют этот аспект взаимодействия разнообразных ценностей.

В каждой стране проблема баланса общего и специального образования находится на рассмотрении. Я не могу говорить с первоисточником знаний ни о какой стране, кроме своей собственной. Я знаю, что там, среди практических педагогов, существует значительное недовольство существующей практикой. Также адаптация всей системы к потребностям демократического сообщества очень далека от решения. Я не думаю, что секрет решения лежит в терминах антитезы между тщательностью в специальных знаниях и общими знаниями более легкого характера. Противовес, который уравновешивает тщательность специального интеллектуального обучения, должен быть радикально иного рода, чем чисто интеллектуальное аналитическое знание. В настоящее время наше образование сочетает тщательное изучение нескольких абстракций с более легким изучением большего числа абстракций. Мы слишком исключительно книжные в нашей школьной рутине. Общее обучение должно быть направлено на выявление наших конкретных постижений и должно удовлетворять зуд молодежи что-то делать. Здесь должен быть некоторый анализ, но только ровно столько, чтобы проиллюстрировать способы мышления в различных сферах. В Эдемском саду Адам увидел животных, прежде чем назвал их: в традиционной системе дети называли животных, прежде чем видели их.

Нет простого единого решения практических трудностей образования. Мы можем, однако, руководствоваться определенной простотой в его общей теории. Студент должен сосредоточиться в ограниченной области. Такая концентрация должна включать все практические и интеллектуальные приобретения, необходимые для этой концентрации. Это обычная процедура; и в отношении нее я был бы склонен даже увеличить возможности для концентрации, а не уменьшать их. С концентрацией связаны определенные вспомогательные исследования, такие как языки для науки. Такая схема профессионального обучения должна быть направлена на ясную цель, подходящую студенту. Нет необходимости уточнять квалификации этих утверждений. Такое обучение должно, конечно, иметь ширину, необходимую для его цели. Но его дизайн не должен быть осложнен рассмотрением других целей. Это профессиональное обучение может затронуть только одну сторону образования. Его центр тяжести лежит в интеллекте, и его главный инструмент — печатная книга. Центр тяжести другой стороны обучения должен лежать в интуиции без аналитического развода с общей средой. Его объект — непосредственное постижение с минимумом выхолащивающего анализа. Тип общности, который прежде всего нужен, — это оценка разнообразия ценности. Я имею в виду эстетический рост. Есть что-то между грубыми специализированными ценностями просто практического человека и тонкими специализированными ценностями просто ученого. Оба типа упустили что-то; и если вы сложите вместе два набора ценностей, вы не получите недостающие элементы. Что нужно, так это оценка бесконечного разнообразия ярких ценностей, достигнутых организмом в его надлежащей среде. Когда вы понимаете все о солнце, все об атмосфере и все о вращении земли, вы все равно можете упустить сияние заката. Нет замены прямому восприятию конкретного достижения вещи в ее актуальности. Нам нужен конкретный факт с ярким светом, брошенным на то, что имеет отношение к его драгоценности.

Что я имею в виду, это искусство и эстетическое образование. Это, однако, искусство в таком общем смысле термина, что я едва ли хочу называть его этим именем. Искусство — это особый пример. Что мы хотим, так это выработать привычки эстетического постижения. Согласно метафизической доктрине, которую я развивал, сделать это — значит увеличить глубину индивидуальности. Анализ реальности указывает на два фактора: активность, переходящую в индивидуализированную эстетическую ценность. Также возникающая ценность — это мера индивидуализации активности. Мы должны поощрять творческую инициативу к поддержанию объективных ценностей. Вы не получите постижения без инициативы или инициативы без постижения. Как только вы приближаетесь к конкретному, вы не можете исключить действие. Чувствительность без импульса означает декаданс, а импульс без чувствительности означает жестокость. Я использую слово «чувствительность» в его самом общем значении, чтобы включить постижение того, что лежит за пределами самого себя; то есть чувствительность ко всем фактам дела. Таким образом, «искусство» в общем смысле, который мне нужен, — это любой выбор, посредством которого конкретные факты организованы так, чтобы вызвать внимание к конкретным ценностям, которые могут быть реализованы ими. Например, простое расположение человеческого тела и зрения так, чтобы получить хороший вид на закат, — это простая форма художественного выбора. Привычка искусства — это привычка наслаждаться яркими ценностями.

Но в этом смысле искусство касается большего, чем закаты. Фабрика с ее оборудованием, ее сообществом рабочих, ее социальным обслуживанием для общего населения, ее зависимостью от организующего и проектирующего гения, ее потенциалом как источника богатства для держателей ее акций — это организм, демонстрирующий разнообразие ярких ценностей. Что мы хотим тренировать, так это привычку постигать такой организм в его полноте. Очень спорно, что наука политической экономии, как она изучалась в ее первый период после смерти Адама Смита (1790), принесла больше вреда, чем пользы. Она разрушила многие экономические заблуждения и научила, как думать об экономической революции, происходившей тогда. Но она приковала к людям определенный набор абстракций, которые были катастрофическими в их влиянии на современную ментальность. Она дегуманизировала индустрию. Это только один пример общей опасности, присущей современной науке. Ее методологическая процедура исключительна и нетерпима, и справедливо так. Она фиксирует внимание на определенной группе абстракций, пренебрегает всем остальным и извлекает каждую крупицу информации и теории, которая имеет отношение к тому, что она сохранила. Этот метод триумфален, при условии, что абстракции разумны. Но, как бы триумфально это ни было, триумф находится в пределах. Пренебрежение этими пределами ведет к катастрофическим упущениям. Антирационализм науки частично оправдан как сохранение ее полезной методологии; частично это просто иррациональная предвзятость. Современный профессионализм — это обучение умов соответствовать методологии. Исторический бунт XVII века и более ранняя реакция в сторону натурализма были примерами преодоления абстракций, которые очаровывали образованное общество в Средние века. Эти ранние эпохи имели идеал рационализма, но они потерпели неудачу в его преследовании. Ибо они пренебрегли тем, что методология рассуждения требует ограничений, вовлеченных в абстрактное. Соответственно, истинный рационализм должен всегда превосходить себя путем возвращения к конкретному в поисках вдохновения. Самодовольный рационализм — это, по сути, форма антирационализма. Это означает произвольную остановку на конкретном наборе абстракций. Это был случай с наукой.

Существуют два принципа, присущие самой природе вещей, повторяющиеся в некоторых конкретных воплощениях, какую бы область мы ни исследовали — дух перемен и дух сохранения. Не может быть ничего реального без обоих. Простое изменение без сохранения — это переход от ничего к ничего. Его окончательная интеграция дает просто преходящую небытие. Простое сохранение без изменения не может сохранить. Ибо, в конце концов, существует поток обстоятельств, и свежесть бытия испаряется при простом повторении. Характер существующей реальности состоит из организмов, выдерживающих поток вещей. Низкий тип организмов достиг самоидентичности, доминирующей над всей их физической жизнью. Электроны, молекулы, кристаллы принадлежат к этому типу. Они демонстрируют массивную и полную одинаковость. В более высоких типах, где появляется жизнь, есть большая сложность. Таким образом, хотя существует сложный, устойчивый паттерн, он отступил в более глубокие recesses тотального факта. В некотором смысле самоидентичность человека более абстрактна, чем у кристалла. Это жизнь духа. Она относится скорее к индивидуализации творческой активности; так что изменяющиеся обстоятельства, полученные из среды, дифференцируются от живой личности и мыслятся как формирующие ее воспринимаемое поле. По правде говоря, поле восприятия и воспринимающий разум — это абстракции, которые в конкретном объединяются в последовательные телесные события. Психологическое поле, ограниченное чувственными объектами и проходящими эмоциями, является малой постоянностью, едва спасенной от небытия простого изменения; а разум — это большая постоянность, пронизывающая это полное поле, чья выносливость есть живая душа. Но душа увяла бы без оплодотворения от своего преходящего опыта. Секрет высших организмов лежит в их двух степенях постоянства. Этим средством свежесть среды поглощается в постоянство души. Изменяющаяся среда больше не является, в силу своего разнообразия, врагом выносливости организма. Паттерн высшего организма отступил в recesses индивидуализированной активности. Он стал единообразным способом обращения с обстоятельствами; и этот способ только укрепляется наличием надлежащего разнообразия обстоятельств, с которыми нужно иметь дело.

Это оплодотворение души — причина необходимости искусства. Статическая ценность, какой бы серьезной и важной она ни была, становится невыносимой из-за своей ужасающей монотонности выносливости. Душа взывает о выходе в перемены. Она страдает от агонии клаустрофобии. Переходы юмора, остроумия, непочтительности, игры, сна и — прежде всего — искусства необходимы для нее. Великое искусство — это организация среды так, чтобы обеспечить душе яркие, но преходящие ценности. Человеческие существа требуют чего-то, что поглощает их на время, чего-то вне рутины, на что они могут смотреть. Но вы не можете подразделить жизнь, кроме как в абстрактном анализе мысли. Соответственно, великое искусство — это больше, чем преходящее освежение. Это что-то, что добавляет к постоянному богатству самодостижения души. Оно оправдывает себя как своим непосредственным наслаждением, так и своей дисциплиной самого внутреннего существа. Его дисциплина не отлична от наслаждения, но по причине его. Оно трансформирует душу в постоянную реализацию ценностей, выходящих за пределы ее прежнего «я». Этот элемент перехода в искусстве показан беспокойством, проявляемым в его истории. Эпоха насыщается шедеврами любого одного стиля. Что-то новое должно быть открыто. Человеческое существо блуждает дальше. И все же есть баланс в вещах. Простое изменение до достижения адекватности достижения, будь то в качестве или выходе, разрушительно для величия. Но важность живого искусства, которое движется дальше и все же оставляет свой постоянный след, вряд ли можно преувеличить.

В отношении эстетических потребностей цивилизованного общества реакции науки до сих пор были прискорбными. Ее материалистическая основа направила внимание на вещи в противовес ценностям. Антитеза ложна, если брать ее в конкретном смысле. Но она верна на абстрактном уровне обычного мышления. Этот неуместный акцент слился с абстракциями политической экономии, которые на самом деле являются абстракциями, в терминах которых ведутся коммерческие дела. Таким образом, вся мысль, касающаяся социальной организации, выражала себя в терминах материальных вещей и капитала. Конечные ценности были исключены. Им вежливо поклонились, а затем передали духовенству, чтобы хранить для воскресений. Был развит кредо конкурентной деловой морали, в некоторых отношениях удивительно высокий; но совершенно лишенный рассмотрения ценности человеческой жизни. Рабочие мыслились как простые руки, взятые из пула труда. На вопрос Бога люди дали ответ Каина — «Разве я сторож брату моему?»; и они навлекли на себя вину Каина. Это была атмосфера, в которой промышленная революция была осуществлена в Англии и в значительной степени в других местах. Внутренняя история Англии в течение последнего полувека была попыткой медленно и болезненно исправить зло, совершенное на первом этапе новой эпохи. Может быть, цивилизация никогда не оправится от плохого климата, который окутал введение машин. Этот климат пронизывал всю коммерческую систему прогрессивных северных европейских народов. Это был частично результат эстетических ошибок протестантизма, частично результат научного материализма, частично результат естественной жадности человечества и частично результат абстракций политической экономии. Иллюстрацию моего тезиса можно найти в эссе Маколея, критикующем «Беседы об обществе» Саути. Оно было написано в 1830 году. Теперь Маколей был очень благоприятным примером людей, живущих в ту дату, или в любую дату. Он имел гений; он был добросердечным, почетным и реформатором. Это отрывок: — «Нам говорят, что наш век изобрел зверства, выходящие за пределы воображения наших отцов; что общество было приведено в состояние, по сравнению с которым истребление было бы благословением; и все потому, что жилища хлопкопрядильщиков голые и прямоугольные. Мистер Саути нашел способ, говорит он нам, которым эффекты мануфактур и сельского хозяйства могут быть сравнены. И что это за способ? Стоять на холме, смотреть на коттедж и фабрику и видеть, что красивее».

Саути, кажется, сказал много глупых вещей в своей книге; но, насколько касается этого отрывка, он мог бы привести веские доводы в свою пользу, если бы вернулся на землю спустя почти век. Зло ранней индустриальной системы теперь является общим местом знания. Момент, на котором я настаиваю, — это слепой глаз, с которым даже лучшие люди того времени рассматривали важность эстетики в жизни нации. Я не верю, что мы до сих пор почти достигли правильной оценки. Сопутствующей причиной, существенной эффективности для производства этой катастрофической ошибки, было научное кредо, что материя в движении является единственной конкретной реальностью в природе; так что эстетические ценности формируют привходящее, нерелевантное дополнение.

Есть другая сторона этой картины возможностей декаданса. В настоящий момент бушует дискуссия о будущем цивилизации в новых обстоятельствах быстрого научного и технологического прогресса. Зло будущего было диагностировано различными способами: потеря религиозной веры, злонамеренное использование материальной силы, деградация, сопровождающая дифференциальный уровень рождаемости, благоприятствующий низшим типам человечества, подавление эстетической креативности. Без сомнения, это все зло, опасное и угрожающее. Но они не новы. С зари истории человечество всегда теряло свою религиозную веру, всегда страдало от злонамеренного использования материальной силы, всегда страдало от бесплодия своих лучших интеллектуальных типов, всегда было свидетелем периодического декаданса искусства. В правление египетского царя Тутанхамона бушевала отчаянная религиозная борьба между модернистами и фундаменталистами; пещерные картины демонстрируют фазу деликатного эстетического достижения, вытесненную периодом сравнительной вульгарности; религиозные лидеры, великие мыслители, великие поэты и авторы, весь клерикальный класс в Средние века были заметно бесплодны; наконец, если мы обратим внимание на то, что на самом деле произошло в прошлом, и проигнорируем романтические видения демократий, аристократий, королей, генералов, армий и купцов, материальная сила обычно использовалась со слепотой, упрямством и эгоизмом, часто с жестокой злобой. И все же человечество прогрессировало. Даже если вы возьмете крошечный оазис особого превосходства, тип современного человека, который имел бы больше шансов на счастье в Древней Греции в ее лучший период, вероятно (как и сейчас), средний профессиональный боксер-тяжеловес, а не средний греческий ученый из Оксфорда или Германии. Действительно, главная польза оксфордского ученого заключалась бы в его способности написать оду в прославление боксера. Ничто не приносит больше вреда в обессиливании людей для их обязанностей в настоящем, чем внимание, уделяемое точкам превосходства в прошлом по сравнению со средним провалом сегодняшнего дня.

Но, в конце концов, были реальные периоды декаданса; и в настоящее время, как и в другие эпохи, общество разлагается, и есть потребность в консервативных действиях. Профессионалы не новы для мира. Но в прошлом профессионалы формировали непрогрессивные касты. Суть в том, что профессионализм теперь был соединен с прогрессом. Мир теперь сталкивается с саморазвивающейся системой, которую он не может остановить. В этой ситуации есть опасности и преимущества. Очевидно, что выигрыш в материальной силе дает возможность для социального улучшения. Если человечество сможет подняться до случая, впереди лежит золотой век благотворной креативности. Но материальная сила сама по себе этически нейтральна. Она может одинаково хорошо работать в неправильном направлении. Проблема не в том, как произвести великих людей, а в том, как произвести великие общества. Великое общество выдвинет людей для случаев. Материалистическая философия подчеркивала данное количество материала и, следовательно, производно данную природу среды. Она, таким образом, действовала крайне прискорбно на социальную совесть человечества. Ибо она направляла почти исключительное внимание на аспект борьбы за существование в фиксированной среде. В значительной степени среда фиксирована, и в этой степени существует борьба за существование. Глупо смотреть на вселенную через розовые очки. Мы должны признать борьбу. Вопрос в том, кто должен быть устранен. Поскольку мы являемся педагогами, мы должны иметь ясные идеи по этому пункту; ибо он определяет тип, который должен быть произведен, и практическую этику, которая должна быть внушена.

Но в течение последних трех поколений исключительное направление внимания на этот аспект вещей было катастрофой первой величины. Лозунгами XIX века были: борьба за существование, конкуренция, классовая война, коммерческий антагонизм между нациями, военная война. Борьба за существование была истолкована как евангелие ненависти. Полный вывод, который следует сделать из философии эволюции, к счастью, носит более сбалансированный характер. Успешные организмы модифицируют свою среду. Те организмы успешны, которые модифицируют свои среды так, чтобы помогать друг другу. Этот закон иллюстрируется в природе в огромном масштабе. Например, североамериканские индейцы приняли свою среду, с результатом, что скудное население едва преуспело в поддержании себя на всем континенте. Европейские расы, когда они прибыли на тот же континент, проводили противоположную политику. Они сразу же сотрудничали в модификации своей среды. Результат в том, что население более чем в двадцать раз больше индейского населения теперь занимает ту же территорию, и континент еще не полон. Опять же, есть ассоциации различных видов, которые взаимно сотрудничают. Эта дифференциация видов проявляется в простейших физических сущностях, таких как ассоциация между электронами и положительными ядрами, и во всей сфере одушевленной природы. Деревья в бразильском лесу зависят от ассоциации различных видов организмов, каждый из которых взаимно зависит от другого вида. Одинокое дерево само по себе зависит от всех неблагоприятных шансов меняющихся обстоятельств. Ветер задерживает его: вариации в температуре проверяют его листву: дожди обнажают его почву: его листья сдуваются и теряются для цели оплодотворения. Вы можете получить отдельные экземпляры прекрасных деревьев либо в исключительных обстоятельствах, либо там, где вмешалось человеческое культивирование. Но в природе нормальный способ, которым деревья процветают, — это их ассоциация в лесу. Каждое дерево может потерять что-то из своего индивидуального совершенства роста, но они взаимно помогают друг другу в сохранении условий для выживания. Почва сохраняется и затеняется; и микробы, необходимые для ее плодородия, не обжигаются, не замерзают и не смываются. Лес — это триумф организации взаимно зависимых видов. Далее, вид микробов, который убивает лес, также истребляет себя. Опять же, два пола демонстрируют то же преимущество дифференциации. В истории мира приз не достался тем видам, которые специализировались на методах насилия или даже в защитной броне. Фактически, природа начала с производства животных, заключенных в твердые панцири для защиты от болезней жизни. Она также экспериментировала в размере. Но меньшие животные, без внешней брони, теплокровные, чувствительные и бдительные, очистили этих монстров с лица земли. Также львы и тигры не являются успешными видами. Есть что-то в готовом использовании силы, что побеждает свою собственную цель. Его главный дефект в том, что он блокирует сотрудничество. Каждый организм требует среды друзей, частично чтобы защитить его от насильственных изменений, а частично чтобы снабдить его своими потребностями. Евангелие Силы несовместимо с социальной жизнью. Под силой я подразумеваю антагонизм в его самом общем смысле.

Почти столь же опасно Евангелие Единообразия. Различия между нациями и расами человечества необходимы для сохранения условий, при которых возможно более высокое развитие. Одним из главных факторов в восходящей тенденции животной жизни была способность блуждать. Возможно, поэтому бронированные монстры плохо справились. Они не могли блуждать. Животные блуждают в новые условия. Они должны адаптироваться или умереть. Человечество блуждало от деревьев к равнинам, от равнин к морскому побережью, от климата к климату, от континента к континенту и от привычки жизни к привычке жизни. Когда человек перестанет блуждать, он перестанет подниматься по шкале бытия. Физическое блуждание все еще важно, но еще больше сила духовных приключений человека — приключения мысли, приключения страстного чувства, приключения эстетического опыта. Диверсификация среди человеческих сообществ необходима для обеспечения стимула и материала для Одиссеи человеческого духа. Другие нации с другими привычками — не враги: они дары божьи. Люди требуют от своих соседей чего-то достаточно похожего, чтобы быть понятым, чего-то достаточно разного, чтобы спровоцировать внимание, и чего-то достаточно великого, чтобы вызвать восхищение. Мы не должны, однако, ожидать всех добродетелей. Мы должны даже быть удовлетворены, если есть что-то достаточно странное, чтобы быть интересным.

Современная наука наложила на человечество необходимость блуждать. Ее прогрессивная мысль и ее прогрессивная технология делают переход через время, от поколения к поколению, истинной миграцией в неизведанные моря приключений. Сама польза блуждания в том, что оно опасно и требует навыка, чтобы предотвратить зло. Мы должны ожидать, поэтому, что будущее раскроет опасности. Это дело будущего — быть опасным; и среди достоинств науки то, что она оснащает будущее для его обязанностей. Процветающие средние классы, которые правили XIX веком, придавали чрезмерную ценность спокойствию существования. Они отказывались встретить необходимости для социальной реформы, наложенные новой индустриальной системой, и они теперь отказываются встретить необходимости для интеллектуальной реформы, наложенные новым знанием. Пессимизм среднего класса относительно будущего мира происходит из путаницы между цивилизацией и безопасностью. В ближайшем будущем будет меньше безопасности, чем в ближайшем прошлом, меньше стабильности. Должно быть признано, что есть степень нестабильности, которая несовместима с цивилизацией. Но, в целом, великие эпохи были нестабильными эпохами.

Я попытался в этих лекциях дать запись великого приключения в области мысли. Оно было разделено всеми расами западной Европы. Оно развивалось с медленностью массового движения. Полвека — это его единица времени. Сказка — это эпос эпизода в проявлении разума. Она рассказывает, как конкретное направление разума возникает в расе долгой подготовкой предшествующих эпох, как после своего рождения его предмет постепенно разворачивается, как он достигает своих триумфов, как его влияние формирует сами источники действия человечества, и наконец, как в момент своего высшего успеха его ограничения раскрываются и призывают к обновленному упражнению творческого воображения. Мораль сказки — сила разума, его решающее влияние на жизнь человечества. Великие завоеватели, от Александра до Цезаря и от Цезаря до Наполеона, глубоко влияли на жизни последующих поколений. Но общий эффект этого влияния сжимается до незначительности, если сравнить его с полной трансформацией человеческих привычек и человеческой ментальности, произведенной длинной линией людей мысли от Фалеса до наших дней, людей индивидуально бессильных, но в конечном итоге правителей мира.

УКАЗАТЕЛЬ

Цифры относятся к страницам; а «e.s.» означает «et seqq.», где ссылка идет на последующие страницы рассматриваемой главы.

Abruptness (in Ingression), 239.

Absolute, The, 129.

Abstract, 221.

Abstraction, 233, e.s.

Abstraction (in Mathematics), 28, e.s.

Abstractive Hierarchy, 234, e.s.

Acceleration, 66.

Actualisation, 222.

Adam Smith, 280.

Aeschylus, 14.

Александр, С., предисловие.

Algebra, 42, 44.

Alva, 2.

Ampère, 139.

Analytical Character (Eternal Objects), 228.

Anselm, St., 80.

«Любой», 229.

Aquinas, Thomas, 12, 13, 205.

Arabic Arithmetical Notation, 42.

Archimedes, 7, 8, 9, 10.

Arguments (of functions), 44.

Aristotle, 7, e.s.; 41, 42; 64, e.s.; 180, 187; 236, e.s.

Arnold, Matthew, 115.

Art, 279, e.s.

Art, Medieval, 18, e.s.

Aspect, 98; 146, e.s.

Associated Hierarchy, 237.

Aston, F. W., 260.

Atom, 140, 144.

Augustine, Saint, 266.

Bacon, Francis, 11; 56, e.s.; 92, 136.

Bacon, Roger, 7.

Base of Abstractive Hierarchy, 235.

Being, 227.

Belisarius, 19.

Benedict, Saint, 21.

Bergson, 72; 202, e.s.

Berkeley, George, 93, e.s.; 105, 120, 198.

Bichât, 141.

Biology, 58, 88, 144.

Bonaventure, Saint, 12.

Boyle, Robert, 57.

Университет Брауна, Предисловие.

Bruno, Giordano, 1.

Byzantine Empire, 19.

Carlyle, 85.

Cervantes, 56.

Change, 121.

Chaucer, 22.

China, 8, 106.

Clairaut, 85, 193.

Classification, 41, e.s.

Clough, A. H., 115.

Cognition, 97.

Coleridge, 115, 116.

Columbus, 22, 49.

Complex Eternal Objects, 232.

Components, 232.

Conic Sections, 42.

Connexity (of a Hierarchy), 235.

Connectedness (of an occasion), 237.

Conservation of Energy, 142, e.s.

Continuity, 140.

Copernicus, 1, 22, 56, 184.

Cosmas, 254.

Cromwell, Oliver, 23.

D’Alembert, 80, 85.

Dalton, John, 140, 141.

Da Vinci, Leonardo, 60.

Darwin, 263.

Democritus, 140.

Демос, Р., Предисловие.

Density, 70, 189.

Desargues, 78.

Descartes, 25; 43, e.s.; 56, 57; 104; 115; 195, e.s.; 272.

Determinism, 110.

Differential Calculus, 78.

Discontinuous Existence, 51; 190, e.s.

Distance, 173.

Divinity, Scholastic, 17.

Divisibility, 177.

Education, 277, e.s.

Egyptians, 20, 43.

Einstein, 14, 41, 86, 88; 173, e.s.; 263.

Electron, 50, e.s.; 111, e.s.; 185, e.s.

Empty Events, 214.

Endurance, 121; 147, e.s.; 169, e.s.; 186, e.s.; 212.

Endurance, Vibratory, 51.

Energy, Physical, 51, e.s.

Environment, 155, e.s.

Envisagement, 148, e.s.

Epochs, 177.

Epochal Durations, 192.

Essence, 175.

Eternal Objects, 121, e.s.; 146, e.s.; 221, e.s.

Ether, 184.

Euripides, 14.

Event, 102; 168, e.s.

Evolution, 130; 142, e.s.

Exhaustion, Method of, 42.

Extension, 177.

Extensive Quantity, 178.

External Relations, 223, e.s.

Extrinsic Reality, 146.

Fallacy of Misplaced Concreteness, 72, e.s.; 82.

Faraday, 139.

Fate, 14.

Fermat, 78.

Finite Abstractive Hierarchy, 235.

Form, 230.

Force, 64, e.s.

Fourier, 85.

Francis of Assisi, 258.

Frederick, the Great, 89.

Frequency, 181, e.s.

Fresnel, 139.

Frost, Robert, 22.

Future, 245, e.s.

Galileo, 2, e.s.; 43, 45; 56, e.s.; 88, 162, 187; 255, e.s.

Galvani, 88.

Gauss, 86, 88.

Geometry, 31, e.s.

George II, 93.

Germany, 57.

Gibson, 206.

God, 17, 86, 129; 242, e.s.

Gradation of Envisagement, 247.

Gravitation, 65, 172.

Greece, 8, e.s.

Gregorovius, 265.

Giotto, 22.

Gregory, The Great, 21, 265.

Harvey, 56, 57.

Heath, Sir T. L., 180.

Hegel, 40.

Herz, 86, 88.

Historical Revolt, 11, e.s.; 55, 150.

Hooker, Richard, 13.

Hume, 5, 47, 61, 73; 80, e.s.; 107, 198.

Huyghens, 45; 57, e.s.; 256.

Idealism, 89; 127, e.s.

Immediate Occasion, 36, e.s.; 62.

Individual Essence, 222, e.s.

Induction, 34; 60, e.s.

Infinite Abstractive Hierarchy, 235.

Ingression, 99, e.s.; 222.

Integral Calculus, 42.

Internal Relations, 175; 223, e.s.

Intrinsic Reality, 146.

Invention, 136, e.s.

Ionian Philosophers, 9.

Irresistible Grace, 105.

Isolated Systems, 66.

Isolation of Eternal Objects, 230.

Isotopes, 260.

Italy, 57.

James, Henry, 3.

James, William, 3; 199, e.s.

Joseph, Hapsburgh Emperor, 89.

Justinian, 19, 20.

Kant, 47; 93, e.s.; 116, 142, 178; 193, e.s.

Kepler, 9, 45, 57, 67.

Lagrange, 84, e.s.

Laplace, 85, 142.

Lavoisier, 84, 146.

Law, Roman, 16.

Laws of Nature, 45, 150.

Least Action, 87, 150.

Lecky, 15, 16, 254.

Leibniz, 43, 44, 48, 57, 92, 115; 198, e.s.

Life, 58.

Limitation, 225, e.s.

Ллойд Морган, Предисловие.

Location, Simple, 69, e.s.; 81, e.s.; 95.

Locke, John, 43, 47; 57, e.s.; 89, 94, 115, 198.

Locomotion, Vibratory, 184, e.s.

Logic, Abstract, 37, e.s.

Logic, Scholastic, 17.

Lucretius, 140.

Macaulay, 285.

Milton, 108, e.s.

Mind, 79.

Mass, 64, e.s.; 144.

Mathematics, 10, 23; 28, e.s.

Mathematics, Applied, 34, e.s.

Matter, 24, 94, 58, 144.

Matter (philosophical), 231.

Maupertuis, 85, e.s.

Max Müller, 178.

Maxwell, Clerk, 85, e.s.; 139, e.s.; 161.

Mechanical Explanation, 23.

Mechanism, 107, e.s.

Mechanistic Theory, 71.

Memory, 73.

Mersenne, 46.

Michelson, 162, e.s.

Mill, John Stuart, 110.

Modal Character of Space, 90, e.s.

Modal Limitation, 248, e.s.

Mode, 99.

Moral Responsibility, 109, e.s.

Motion, Laws of, 65, e.s.

Müller, Johannes, 141.

Narses, 19.

Natural Selection, 158.

Naturalism in Art, 22.

Newman, John Henry, 115, 255.

Newton, 8, 9, 15; 43, e.s.; 58, e.s.; 84, e.s.; 161; 255, e.s.

Not-Being, 227.

Objectivism, 124, e.s.

Occasions, Community of, 63.

Occupied Events, 215.

Oersted, 139.

Order of Nature, 5, e.s.; 39, e.s.; 55.

Organic Mechanism, 112, 151.

Organism, 51, e.s.; 58, 90; 105, e.s.; 111, e.s.; 145; 185, e.s.; 209.

Padua, University of, 57, 58.

Paley, 107.

Papacy, 13, 20.

Pascal, 57, 78.

Past, 245, e.s.

Pasteur, Louis, 141, e.s.

Pelagius, 266.

Perception, 101.

Periodic Law (Mendeleëf), 141.

Periodicity, 45, e.s.

Perspective, 98.

Petavius, 255.

Philosophy, 122.

Physical Field, 138.

Physics, 57.

Plato, 10; 41, e.s.; 180.

Pope, Alexander, 108, e.s.

Possibility, 223.

Prehension, 97, e.s.; 207.

Prehensive Character of Space, 90, e.s.

Present, 245, e.s.

Primary Qualities, 76.

Primate, 185, e.s.

Prime Mover, 242, e.s.

Primordial Element, 51, e.s.

Process, 102.

Professionalism, 271, e.s.

Proton, 51, e.s.; 185, e.s.

Psychology, 88, 103.

Pusey, 115.

Pythagoras, 39, e.s.; 240.

Quality, 73, e.s.

Quantum Theory, 50; 181, e.s.

Rationalism, 12, e.s.; 55.

Ramsay, Sir William, 259.

Rawley, Dr., 58.

Rayleigh, Lord, 259.

Realism, 127, e.s.

Reformation, 11.

Reiteration, 147; 186, e.s.

Relational Essence, 223, e.s.

Relativity, 68; 165, e.s.

Retention, 147.

Riemann, 86, 88.

Romans, 8.

Roman Law, 20.

Rome, 21.

Rousseau, 50, 93, 135.

Royal Society, 43, 73.

Russell, Bertrand, 216.

Sarpi, Paul, 12, 26.

Schleiden, 141.

Schwann, 141.

Scientific Materialism, 24, 25.

Scientific Movement, 11.

Secondary Qualities, 76, 127.

Seneca, 15.

Sense-Object, 99.

Separative Character of Space, 90, e.s.

Shakespeare, 56.

Shape, 92.

Shelley, 116, e.s.

Sidgwick, Henry, 197.

Simple Eternal Objects, 232.

Simple Location, 69, e.s.; 81, e.s.; 95; 127, e.s.; 217.

Simultaneity, 174.

«Некоторые», 229.

Southey, 285.

Space, Physical, 32.

Spatialisation, 72, 175, 206.

Specious Present, 148.

Spinoza, 43, 57, 99, 115, 116, 175, 198, 248.

Sophocles, 14.

Standpoint, 99, e.s.

Stoicism, 16.

Struggle for Existence, 158.

Subjectivism, 123, e.s.

Substance, 73, e.s.; 175.

Substantial Activity, 152, 174, 231.

Superject, 230.

Synthetic Prehension, 224, e.s.

Technology, 135, e.s.

Temporalisation, 179.

Tennyson, 108, e.s.

Time, 169, e.s.

Tragedy, 15.

Translucency of Realisation, 240.

Trent, Council of, 12.

Trigonometry, 42.

True Propositions, 224.

Unknowns (in Mathematics), 44.

Universals, 221.

Untrue Propositions, 221.

Value, 123, e.s.; 226, 249.

Variable, The, 37, e.s.; 229.

Vasco da Gama, 22.

Velocity, 64, e.s.; 165, e.s.

Vertex of Abstractive Hierarchy, 236.

Vesalius, 1.

Vibration, 186, e.s.

Vibratory Organic Deformation, 184, e.s.

Virtual Work, 88.

Vitalism, 111, e.s.; 145.

Volta, 88.

Voltaire, 57; 80, e.s.; 143.

Walpole, 89.

Washington, George, 89.

Watt, James, 135.

Wesley, John, 93.

Whitman, Walt, 22.

Wordsworth, 22; 108, e.s.

Young, Thomas, 139.

Zeno, 178, 179, 192.

Transcriber’s Note

Принтер использовал диерезис в словах типа «coördination» или «coöperation». На стр. 157 первый слог «coöperating» попал на разрыв строки, и слово было написано через дефис как «co-operating», так как диерезис не требовался. Слово было соединено здесь, и диерезис использован как «coöperating».

Следующие слова появляются как с дефисом, так и без него: to-day, non-entity, half-way, inter-connected, non-entity.

Ошибки, сочтенные наиболее вероятными ошибками принтера, были исправлены и отмечены здесь. Ссылки относятся к странице и строке в оригинале.

20.10
restraining g[i/o]vernment.
Replaced.

21.31
is kept in contact w[ti/it]h
Transposed.

57.30
Now the scientific philosop[h]y
Inserted.

69.9
no other way of putting[s] things
Removed.

77.6
these relationships constitute[s] nature.
Added.

157.20
societies of c[o-/ö]perating organisms.
Replaced.

160.8
These divis[i]ons are
Inserted.

176.3
extends beyond[s] the spatio-temporal continuum
Removed.

177.6
by the reali[z/s]ation of pattern
Consistency.

177.25
character of spatio-temporal [of ]extension
Removed.

183.5
radiate its energy i[s/n] an integral number
Replaced.

195.4
history of the Christi[o/a]n Church
Replaced.

195.7
apocalyptic forecast[e]s
Removed.

202.21
This divis[i]on of territory
Inserted.

213.10
what anything is in i[t]self.
Inserted.

245.27
even [al]though any such discrimination
Removed.

274.14
its sta[k/t]e of rapid development
Replaced.

276.17
The task of coö[r]dination is left
Inserted.

279.22
What I mean is art [(]and aesthetic education.
Removed.

288.33
mutually coö[o]perate.
Removed.

290.3
it bars coö[o]peration.
Removed.