SALMONIA: ИЛИ ДНИ НАХЛЫСТОВОЙ РЫБАЛКИ.

IN

A SERIES OF CONVERSATIONS.

WITH

SOME ACCOUNT OF THE HABITS OF FISHES BELONGING

TO THE GENUS SALMO.

BY AN ANGLER.

——“Equidem credo quia sit divinitus illis Ingenium.”

FIRST AMERICAN FROM THE SECOND LONDON EDITION.

PHILADELPHIA:

CAREY AND LEA—CHESNUT STREET.

........

1832.

E. MERRIAM AND CO. PRINTERS,

Brookfield, Mass.

TO

WILLIAM BABINGTON,

M.D. F.R.S.

THESE CONVERSATIONS ARE DEDICATED,

IN REMEMBRANCE

OF SOME DELIGHTFUL DAYS PASSED IN HIS

SOCIETY,

AND IN GRATITUDE

FOR AN UNINTERRUPTED FRIENDSHIP OF

A

QUARTER OF A CENTURY.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эти страницы были написаны автором в течение нескольких месяцев тяжелой и опасной болезни, когда он был совершенно неспособен заниматься более полезными исследованиями или следовать более серьезным занятиям. Они служили ему развлечением во многие часы, которые в противном случае остались бы незанятыми и утомительными; и они публикуются в надежде, что могут представить интерес для тех лиц, которые получают удовольствие от простейшего и наиболее доступного вида сельских развлечений и которые практикуют искусство или покровительствуют объектам созерцания Философствующего рыболова.

Разговорная манера и дискурсивный стиль были выбраны как наиболее подходящие к состоянию здоровья автора, который был неспособен к значительным усилиям и длительному сосредоточенному вниманию; и он не мог не иметь в виду образец, который полностью доказал полезность и популярность этого метода изложения темы — «Полный рыболов» Уолтона и Коттона.

Персонажи, выбранные для ведения этих бесед, таковы: Халиус, который считается искусным нахлыстовиком; Орнитер, которого следует рассматривать как джентльмена, в целом любящего полевые виды спорта, хотя и не являющегося законченным мастером искусства ужения; Поэтес, которого следует считать восторженным любителем природы, частично знакомым с тайнами нахлыстовой рыбалки; и Физикус, который описан как неискушенный в ужении, но как человек, любящий исследования в области естественной истории и философии.

Эти персонажи, конечно, вымышлены, хотя чувства, приписываемые им, автор, возможно, иногда почерпнул из воспоминаний о реальных беседах с друзьями, от общения с которыми была получена большая часть счастья его ранней жизни; и в портрете характера Халиуса, представленном в последнем диалоге, он полагает, нельзя будет не узнать черты характера одного весьма достойного врача, горячо любимого своими друзьями, уважаемого и почитаемого публикой.

Он ограничил свое описание рыб разновидностями Salmo, наиболее обычными в пресных водах Европы, которые можно определить как род, имеющий восемь плавников, один из которых над хвостом — мясистый и без колючих лучей.

Следует надеяться, что новая работа г-на Кювье о рыбах предоставит точную информацию об этом роде, который до сих пор изучен весьма несовершенно.

Laybach, Illyria,

Sep. 30, 1828.

СОДЕРЖАНИЕ.

FIRST DAY.

Оправдание нахлыстовой рыбалки — Стихотворение в похвалу Уолтону — Выдающиеся рыболовы — Рыбалка как естественное, философское и научное занятие — Пейзажи — Рыбы, обладающие слабой чувствительностью — Похвала нахлыстовой рыбалке — Полевые виды спорта в связи с естественной историей — Предлагаемая рыболовная поездка — Сравнение реки с человеческой жизнью.

Page 13-29

SECOND DAY.

Ловля форели — Мушки — Майская мушка и серый дрейк — Ольховая мушка — Цель рыбалки — Сход рыбы после подсечки — Обоняние у рыб — Наживки — Натуральная мушка — Уколотая форель — Местные повадки животных — Форель реки Колн — Заброс мушки — Описание форели — Пятна на форели — Окунь — Анекдот — Места обитания форели — Вечерняя рыбалка — Обращение с рыбой после подсечки — Мушки разных сезонов — Рыболовный сезон — Отличие гиллару от форели — Уменьшение количества мушек в некоторых реках — Форель гиллару, встречающаяся только в Ирландии — Пар или мелкий лосось — Другие разновидности форели — Д-р Дарвин — Эксперимент над форелью г-на Тонкина из Полгарона — Причина разновидностей форели — Гибридная рыба — Скрещивание пород — Оплодотворение икры рыб — Эксперимент г-на Якоби по этому вопросу — Причины, ускоряющие или замедляющие зрелость икры — Почему рыба подходит к мелководью для нереста — Восхищение замыслами Провидения.

30-91

THIRD DAY.

Утренняя рыбалка — Влияние теней при рыбалке — Анекдоты, иллюстрирующие влияние солнечного света — Ласточки.

92-98

FOURTH DAY.

Пейзажи — Лох-Мари — Орлы — Гостиница — Река Ив — Морская форель — Браконьер-горец — Лосось — Причина «утопления» рыбы — Лосось — Смерть от удушья — Природа боли — Примеры смерти без боли — Морская форель — Кримпинг — Обед — Дупель — Ценность умеренности в еде и питье — Заход в воду в сапогах как плохая практика — Сравнение лосося и форели — Разновидности лосося.

99-132

FIFTH DAY.

Ловля лосося — Улов утренней рыбалки — Реки Норвегии и Швеции — Английские реки — Лососевые реки — Шотландские реки — Ирландские реки — Субботний день — Инстинкты — Инстинкты для животных — то же, что откровение для человека.

133-170

SIXTH DAY.

Мушки — Крючки — Лосось реки Ив — Обоняние у животных — Ловля лосося на паров — Пища лосося — Признаки дождливой погоды — Приметы.

171-191

SEVENTH DAY.

Хариус — Анатомия хариуса — Ловля хариуса — Пейзажи — Повадки хариуса — Хариусовые реки — Наживки для хариуса — Размножение угрей — Миграция угрей — Морской угорь.

192-225

EIGHTH DAY.

Пейзажи — Естественная история — Происхождение обычной комнатной мухи — Пчелы и муравьи — Стрекоза — Эфемеры — Астра — Шмель — Мысли о смерти, навеянные этим насекомым.

226-243

NINTH DAY.

Ловля хучо — Наследственный инстинкт — Причины разнообразия у форели — Salmo hucho — Поимка salmo hucho — Сходство хучо с форелью — Исследование внутренностей хучо — Повадки хучо — Удовольствие от ужения — Рыболовы-горожане — Хромой мальчик и его лодочки — Развлечения — Морской змей — Кракен — Русалка — Австрийский метод перевозки рыбы — Образование — Пресса — Влияние постоянной рыбалки — Различие рек — Ловля лягушек — Оляпка — Умбла — Ряпушка — Организация хучо — Краниология — Жир и мясо хучо — Акклиматизация рыб — Траун — Цвет воды — Цвет океана — Водопады — Размышления — Покойный г-н Б. Уэст.

245-308

ADDITIONAL NOTES.

Почтительное упоминание д-ра Волластона — О предполагаемой помеси пара — О бекасе.

309

SALMONIA:

OR,

DAYS OF FLY FISHING.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ФИЗИКУС — ОРНИТЕР. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ БЕСЕДА — ПИРШЕСТВО.

Место действия: Лондон.

Физикус: Халиус, смею сказать, вы знаете, где была поймана эта превосходная форель: я никогда не ел рыбы лучше этого вида.

Халиус: Я должен знать, так как сегодня утром она была в водах Уондла, не в десяти милях от того места, где мы сидим, и именно благодаря мне вы видите ее на столе.

Физикус: Вы сами поймали?

Халиус: Да, на искусственную мушку.

Физикус: Я восхищаюсь рыбой, но не могу восхищаться искусством, с помощью которого она была добыта; и я удивляюсь, как человек вашего активного ума и восторженного характера может наслаждаться тем, что кажется мне глупым и меланхоличным занятием.

Халиус: Я в свою очередь мог бы так же удивиться, что человек вашего дискурсивного воображения и склонности к созерцанию не восхищается этим занятием, и что вы осмеливаетесь называть его глупым или меланхоличным.

Физикус: У меня есть, по крайней мере, авторитет великого моралиста Джонсона, считающего это глупостью.

Халиус: Я не позволю никому, каким бы великим философом или моралистом он ни был, оскорблять занятие, которое он не пробовал; и, насколько я помню, этот самый прославленный человек хвалил книгу и характер великого Патриарха рыболовов, Исаака Уолтона.

Физикус: Однако есть другой знаменитый человек, который оскорбил этого вашего патриарха, лорд Байрон, и притом в выражениях не очень сдержанных. Он называет его, насколько я могу припомнить, «причудливым старым жестоким хлыщом». Должен сказать, практика этого великого рыболова, когда он рекомендует вам осторожно пропустить крючок через тело лягушки, как будто вы любите ее, чтобы дольше сохранить ее живой, не может не считаться жестокой.

Халиус: Я не оправдываю ни выражение, ни практику Уолтона в данном случае; но помните, я ловлю только на неодушевленные наживки или их имитации, и я не буду выкапывать или разоблачать прах мертвых, равно как и защищать память Уолтона за счет Байрона, который, как и Джонсон, не был рыболовом: но моральные и религиозные привычки Уолтона, простота его манер и его достойно прожитая жизнь освобождают его от обвинения в жестокости; и книга хлыща не была бы столь великим фаворитом у большинства людей с утонченным вкусом. Одна знатная дама, давно отличавшаяся при дворе выдающейся красотой и грацией, чей ум обладает неувядающим очарованием, написала несколько строк в моем экземпляре Уолтона, которые, если позволите, я вам повторю.

Albeit, gentle Angler, I

Delight not in thy trade,

Yet in thy pages there doth lie

So much of quaint simplicity,

So much of mind,

Of such good kind,

That none need be afraid,

Caught by thy cunning bait, this book,

To be ensnared on thy hook.

Gladly from thee, I’m lured to bear

With things that seem’d most vile before,

For thou didst on poor subjects rear

Matter the wisest sage might hear.

And with a grace,

That doth efface

More labour’d works, thy simple lore

Can teach us that thy skilful lines,

More than the scaly brood confines.

Our hearts and senses, too, we see,

Rise quickly at thy master hand,

And, ready to be caught by thee,

Are lured to virtue willingly.

Content and peace,

With health and ease,

Walk by thy side. At thy command

We bid adieu to worldly care,

And joy in gifts that all may share.

Gladly, with thee, I pace along,

And of sweet fancies dream;

Waiting till some inspired song,

Within my memory cherish’d long,

Comes fairer forth,

With more of worth;

Because that time upon its stream

Feathers and chaff will bear away,

But give to gems a brighter ray.

C. C. 1812.

И хотя очаровательный и интеллектуальный автор этого стихотворения сама не является рыболовом, все же я могу привести пример ее прекрасных дочерей, чтобы оправдать нахлыстовую рыбалку от обвинения в жестокости и доказать, что самые тонкие и утонченные умы могут находить удовольствие в этом невинном развлечении. Одна из этих молодых леди, как мне сказали, является весьма искусным и умелым рыболовом по лососю. И если вам требуется поэтический авторитет против авторитета лорда Байрона, я упомяну философского и мощного поэта озер, автора

“An Orphic tale indeed,

A tale divine, of high and passionate thoughts,

To their own music chanted;”[2]

который является любителем как нахлыстовой рыбалки, так и нахлыстовиков. Стихотворение Гея вы знаете, как и его страстную любовь к этому развлечению, которое было его основным занятием летом в Эмсбери; и покойный превосходный Джон Тобин, автор «Медового месяца», был страстным рыболовом.

Физикус: Я удовлетворен вашими поэтическими авторитетами.

Халиус: Нет, я могу найти авторитеты всех видов: государственных деятелей, героев и философов; я могу вернуться к Траяну, который любил ужение. Нельсон был хорошим нахлыстовиком, и в доказательство своей страсти к этому продолжал занятие даже левой рукой. Д-р Пейли был горячо привязан к этому развлечению; настолько, что когда епископ Даремский спросил его, когда будет закончена одна из его важнейших работ, он с большой простотой и добродушием ответил: «Милорд, я буду усердно работать над ней, когда закончится сезон нахлыстовой рыбалки», как будто это было делом всей его жизни. И я довольно сдержан в представлении живых персонажей, иначе я мог бы привести список высочайших имен Британии, принадлежащих современности, в науке, литературе, искусстве и военном деле, которые являются украшением этого братства, если использовать выражение, заимствованное из масонства наших предков.

Физикус: Мне не составляет большого труда понять, почему воины и даже государственные деятели, ловцы человеков, многие из которых, как я знал, были особенно привязаны к охоте и стрельбе, должны быть также привязаны к ужению; но признаюсь, я в затруднении найти причины для любви к этому занятию среди философов и поэтов.

Халиус: Поиск пищи — это инстинкт, принадлежащий нашей природе; и от дикаря в его самом грубом и примитивном состоянии, который уничтожает дичь или рыбу дубиной или копьем, до человека в самом культурном состоянии общества, который использует хитрость, механизмы и ресурсы других животных для достижения своей цели, происхождение удовольствия схоже, а объект его — один и тот же: но тот вид его, который требует большего искусства, можно сказать, характеризует человека в его высшем или интеллектуальном состоянии; и рыболов, ловящий лосося и форель на мушку, использует не только механизмы, чтобы помочь своим физическим силам, но и применяет проницательность, чтобы преодолеть трудности; и удовольствие, получаемое от изобретательных ресурсов и устройств, а также от активного преследования, принадлежит этому развлечению. Что касается его философской направленности, то это занятие моральной дисциплины, требующее терпения, выдержки и владения собой. В связи с естественной наукой его можно превозносить как требующее знания повадок значительного племени созданных существ — рыб и животных, которыми они питаются, а также знакомства с признаками и приметами погоды и ее изменений, природы вод и атмосферы. Что касается его поэтических связей, то оно переносит нас в самые дикие и красивые пейзажи природы; среди горных озер и чистых, прекрасных ручьев, которые бьют из высоких хребтов возвышенных холмов или прокладывают себе путь через полости известняковых пластов. Как восхитительно ранней весной, после унылого и утомительного времени зимы, когда исчезают морозы и солнечный свет согревает землю и воды, бродить у чистого ручья, видеть лист, пробивающийся из пурпурной почки, вдыхать ароматы берега, напоенные фиалкой и эмалированные, так сказать, первоцветами и маргаритками; бродить по свежей траве под тенью деревьев, чьи яркие цветы наполнены музыкой пчел; и на поверхности вод видеть ярких мушек, сверкающих, как живые драгоценные камни в лучах солнца, в то время как яркая и красивая форель наблюдает за ними снизу; слышать щебетание водяных птиц, которые, встревоженные вашим приближением, быстро прячутся под цветами и листьями водяных лилий; и по мере продвижения сезона видеть, как все эти объекты сменяются другими того же рода, но лучше и ярче, пока ласточка и форель не начинают соперничать, так сказать, за яркую майскую мушку, и пока, занимаясь своим развлечением в спокойный и бальзамический вечер, вы не будете убаюканы песнями веселого дрозда и мелодичного соловья, исполняющего обязанности отцовской любви в зарослях, украшенных розой и жимолостью.

Физикус: Все эти наслаждения можно было бы получить без необходимости пытать и уничтожать несчастное животное, которое истинный любитель природы хотел бы видеть счастливым в сцене красоты.

Халиус: Если бы все люди были пифагорейцами и исповедовали веру браминов, было бы, несомненно, жестоко уничтожать любую форму одушевленной жизни; но если рыбу нужно есть, я не вижу большего вреда в том, чтобы ловить ее мастерством и изобретательностью с помощью искусственной мушки, чем вытаскивать ее из воды силой с помощью сети; и в целом, когда рыбу ловят обычные рыбаки, ей позволяют умирать медленно и страдать на воздухе от нехватки естественной среды; тогда как каждый хороший рыболов, как только его рыба вытащена, либо немедленно прекращает ее жизнь, если она нужна для еды, либо возвращает ее в воду.

Физикус: Но разве вы не думаете о пытке крючком, страхе поимки и мучениях борьбы против мощного удилища?

Халиус: Я уже признал опасность слишком пристального анализа морального характера любого из наших полевых видов спорта; однако я думаю, нельзя сомневаться, что нервная система рыб и хладнокровных животных в целом менее чувствительна, чем у теплокровных. Крючок обычно закрепляется в хрящевой части рта, где нет нервов; и доказательство того, что страдания подсеченной рыбы не могут быть велики, заключается в том, что, хотя форель была подсечена и с ней играли несколько минут, она часто, после своего освобождения с искусственной мушкой во рту, берет натуральную мушку и питается, как будто ничего не случилось; по-видимому, узнав только из эксперимента, что искусственная мушка не является подходящей пищей. И я ловил щук с четырьмя или пятью крючками во рту и снастями, которые они оборвали всего несколько минут назад; и крючки, казалось, не имели иного эффекта, кроме того, что служили своего рода sauce piquante, побуждая их схватить еще один кусочек того же рода.

Физикус: Рыбы немы и не могут защищать, даже так, как это делают птицы и четвероногие, свое собственное дело; однако примеры, которые вы приводите, лишь доказывают интенсивный характер их аппетита, который кажется не таким умеренным, как воображал Уистон в своем странном философском романе о Потопе; в котором он предполагает, что в допотопном мире жара была гораздо сильнее, чем в этом, и что все земные и воздушные животные имели свои страсти, настолько возвышенные этой высокой температурой, что они погрязли в грехе и были уничтожены за свои преступления; но что рыбы, живущие в более прохладной стихии, были более правильны в своей жизни и поэтому были пощажены от разрушения первобытного мира. Вы доказали своими примерами интенсивность аппетита голода у рыб; Спалланцани дал нам другое доказательство силы другого аппетита, или инстинкта, у хладнокровного животного, которое имеет большинство повадок этого рода — лягушки; которая в сезон размножения остается прикрепленной к самке, даже если конечность или даже голова удалены от тела.

Халиус: Это также в пользу моего аргумента, что чувствительность этого класса животных к физической боли сравнительно мала.

Физикус: Защитникам любимого занятия никогда не не хватает софизмов, чтобы защитить его. Я даже слышал утверждение, что заяц получает удовольствие от того, что его преследуют. И все же я признаю, что нахлыстовая рыбалка, после вашего оправдания, кажется наименее жестокой из полевых видов спорта; — я не могу идти дальше; так как я никогда не думал пробовать ее, я ничего не могу сказать о ее приятности как развлечения по сравнению с охотой и стрельбой.

Халиус: Я хотел бы, чтобы вы позволили мне убедить вас, что для созерцательного человека, каким вы являетесь, и любителя природы, она гораздо выше, спокойнее, философичнее и, после периода ранней юности, более приспособлена для умеренно активного тела и ума, требуя менее насильственных усилий; и, если заниматься ею с осторожностью, она дает упражнение, способствующее здоровью. Есть река, всего в нескольких милях отсюда, где я уверен, что мог бы получить разрешение для вас и нашего друга Поэтеса порыбачить.

Физикус: Я открыт для убеждения по всем вопросам и не имею возражений провести один Майский день с вами в этом праздном занятии; при условии, что вы возьмете по крайней мере одного другого компаньона, который действительно любит рыбалку.

Халиус: Вы, кто так любит естественную историю, даже если вас не позабавит рыбалка, я уверен, найдете объекты интереса на берегах реки.

Физикус: Боюсь, я недостаточно энтомолог, чтобы следить за жизнью майской мушки, но я охотно направлю свое внимание на ее повадки. Действительно, я часто сожалел, что спортсмены не были более увлечены зоологией; у них так много возможностей, которых нет у других лиц, иллюстрировать происхождение и качества некоторых из самых любопытных форм одушевленной природы; причины и характер миграций животных; их отношения друг к другу и их место и порядок в общей схеме вселенной. Мне всегда казалось, что двумя великими источниками смены места животными было обеспечение пищей себя, а также места отдыха и пищи для своего потомства. Великие предполагаемые миграции сельдей от полюсов к умеренному поясу казались мне лишь приближением последовательных косяков из глубокой воды к мелкой с целью нереста. Миграции лосося и форели явно преследуют цель откладывания икры или поиска пищи после нереста. Ласточки и золотистые щурки определенно преследуют мушек по всему земному шару; бекасы или семейство куликов, подобным же образом, ищут червей и личинок — улетая из тех стран, где либо мороз, либо сухость мешают им бурить — совершая обычно небольшие перелеты за раз и отдыхая в своих путешествиях там, где находят пищу. И путешествие из Англии в Африку — это не больше для животного, которое может лететь с ветром сто миль в час, чем путешествие для лондонца в свое поместье в отдаленной провинции. А миграции более мелких рыб или птиц всегда вызывают миграцию более крупных, которые охотятся на них. Так, тюлень следует за лососем летом к устьям рек; хек следует за сельдью и сардиной; ястребы наблюдаются в больших количествах в мае, прилетая на восток Европы вслед за перепелами и коростелями; а за саранчой следуют многочисленные птицы, которые, к счастью для земледельца, делают их своей добычей.

Халиус: Невозможно заниматься ужением, не обращая часто внимания на образ жизни рыб, насекомых и птиц, и многие любопытные и интересные факты как бы навязываются вашему наблюдению. Я считаю вас (Физикуса) обязавшимся стать одним из нашей рыболовной партии; и я надеюсь через несколько дней пригласить вас встретиться с несколькими достойными друзьями на берегах Колн. А вы (Поэтес), который, я знаю, являетесь посвященным учеником школы Уолтона, я верю, присоединитесь к нам. Мы постараемся обеспечить хороший день; два часа в легком экипаже с хорошими лошадьми доставят нас к месту; и я думаю, могу обещать вам зеленые луга, тенистые деревья, песню соловья и полную и чистую реку.

Поэтес: Последнее, на мой взгляд, самый поэтичный объект в природе. Я не премину подчиниться вашему призыву. Плиний, насколько я помню, сравнивал реку с человеческой жизнью. Я никогда не читал этот отрывок в его трудах, но сотни раз был поражен аналогией, особенно среди горных пейзажей. Река, маленькая и чистая в своем истоке, бьет из скал, падает в глубокие ущелья и резвится и петляет по дикой и живописной стране, питая только некультурное дерево или цветок своей росой или брызгами. В этом, своем состоянии младенчества и юности, ее можно сравнить с человеческим умом, в котором преобладают фантазия и сила воображения — она красивее, чем полезна. Когда различные ручьи или потоки соединяются и спускаются на равнину, она становится медленной и величественной в своих движениях; она применяется для приведения в действие механизмов, для орошения лугов и для того, чтобы нести на своей груди величественную баржу; — в этом зрелом состоянии она глубока, сильна и полезна. По мере того как она течет к морю, она теряет свою силу и движение, и, наконец, как бы становится потерянной и смешанной с могучей бездной вод.

Халиус: Можно было бы продолжить метафору еще дальше и сказать, что в своем истоке — своем грохоте и пене, когда она несет глину с берега и становится нечистой, она напоминает юношеский ум, затронутый опасными страстями. А влияние озера в успокоении и очищении мутной воды можно сравнить с эффектом разума в более зрелом возрасте, когда спокойный, глубокий, холодный и бесстрастный ум освобождается от своей лихорадки, своих тревог, пузырей, шума и пены. И, прежде всего, истоки реки — которые можно считать принадлежащими атмосфере — и ее завершение в океане можно рассматривать как отображение божественного происхождения человеческого ума и его окончательного возвращения и потери в Бесконечном и Вечном Разуме, из которого он первоначально возник.

ВТОРОЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС. ЛОВЛЯ ФОРЕЛИ, ДЕНХЭМ. — МАЙ, 1810.

Утро.

Халиус: Я рад видеть вас, мои достойные друзья, на берегах Колн; и счастлив сообщить, что мой превосходный хозяин не только сделал вас свободными от реки для сегодняшней рыбалки, но и настаивает на том, чтобы вы обедали с ним, — желает, чтобы вы попробовали вечернюю рыбалку и рыбалку завтра утром, — и предлагает вам, короче говоря, отдать двадцать четыре часа наслаждениям рыболовного Майского дня.

Поэтес: Мы глубоко обязаны ему; и я едва ли знаю, как мы можем принять его предложение, не налагая на себя слишком большого обязательства.

Халиус: Не бойтесь: он такой же благородный человек, как и тот, кто когда-либо находил удовольствие в добрых делах; и настолько доброжелателен, что я уверен, он будет почти так же счастлив, зная, что вы развлекаетесь, как вы можете быть в своем спорте; и он надеется на дополнительное удовлетворение в удовольствии от вашей беседы.

Поэтес: Пусть будет так.

Халиус: Я отведу вас в дом; вы сделаете свой поклон, а затем вы будете свободны следовать своим собственным прихотям. Помните, час обеда — пять; звонок к переодеванию звонит в половине пятого; будьте пунктуальны к этому обязательству, от которого вы будете свободны в семь.

Поэтес: Это действительно очень очаровательная вилла, я могу почти сказать, пасторальная сцена. Луга имеют ту зелень, которой даже лондонцы наслаждаются как особой чертой английского пейзажа. Река чиста и имеет все красоты форелевого ручья, большего размера, — там быстрая, а здесь тихая, и там падающая пеной и яростью через крутые плотины на чистый гравий, как будто следуя естественному курсу. И тот остров с его тополями и ивами, и мушки, делающие его своим летним раем, и его маленький рыболовный домик — все это в характере; и если не чрезвычайно живописно, то, по крайней мере, очень приятная сцена, из-за своей зелени и чистых вод, для любителей нашего невинного развлечения.

Халиус: Десять часов: вы можете собрать свои удилища или взять удилища из холла, ибо так гостеприимен хозяин этого особняка, что все подается к нашим рукам. И Физикус, так как вы единственный из нашей партии, не знающий искусства нахлыстовой рыбалки, я снаряжу вас удилищем и мушками; и позвольте мне посоветовать вам начать с лески короче вашего удилища и забрасывать сначала медленно и без усилий, и подражать нам, как можете. Что касается наставлений, они малоценны; практика и подражание сделают вас рыболовом.

Поэтес: Я соберу свое удилище и буду ловить на свои мушки. Может быть, это фантазия, но я всегда думаю, что лучше всего справляюсь со снастями, которыми привык ловить.

Халиус: Вы правы; ибо фантазия — это всегда что-то: и когда мы верим, что можем делать вещи лучше определенным образом, мы действительно, под влиянием воображения, выполняем их и лучше, и с меньшими усилиями. Я согласен с моралистами, что стандарт добродетели должен быть помещен выше, чем кто-либо может достичь; ибо, пытаясь подняться, человек достигнет более превосходного состояния бытия, чем если бы не было сделано никаких усилий. Но к нашему делу. Что касается совершенства материала для рыболова, мушки, которые вы найдете на этом столе, так хороши, как только могут быть сделаны, и для этого времени года на этой реке нет большого разнообразия. У нас были в последнее время теплые дни, и хотя сейчас только 18 мая, все же я знаю, что майская мушка вылетает уже три или четыре дня, и это лучший период этого разрушительного сезона для рыбака. Есть, я замечаю, много мужских особей мушек на высоких деревьях и некоторые самки на ольхе.

Физикус: Но я вижу мушек уже на воде, которые кажутся разных цветов — коричневые и серые, и некоторые очень бледные — и форель, кажется, поднимается за ними с жадностью.

Халиус: Мушка, которую вы видите, называется рыболовами ольховой мушкой и появляется обычно в больших количествах перед майской мушкой. Имитации этой мушки, а также зеленого и серого дрейка разных оттенков — единственные, которые вам понадобятся этим утром, хотя я сомневаюсь, что последние можно много использовать, так как серый дрейк еще не на воде в каком-либо количестве.

Физикус: Прошу вас, можете ли вы дать нам какой-либо отчет об этих любопытных маленьких животных?

Халиус: Мы должны обратиться к вашим запасам науки за информацией по этим предметам.

Физикус: Я действительно ничего не знаю об энтомологии, но я желаю приобрести знания.

Халиус: Я сделал мало наблюдений над мушками как философ-натуралист. Что я знаю, я изложу в другой раз. Но смотрите, зеленый дрейк опускается на воду, и некоторые покидают ольху, чтобы порезвиться в лучах солнца и насладиться удовольствиями своего блестящего, хотя и короткого существования; и их жизнь, естественно эфемерная, становится едва ли мгновенной из-за рыб и птиц: то, что щадит ласточка или утка, ловится рыбой. Мушка новая, и в имитации я рекомендую оливковый оттенок, или то, что ирландцы называют «зеленой обезьяной». То есть искусственная мушка с крылом из окрашенного желтого пера селезня, телом из желтого меха обезьяны и небольшим количеством оливкового мохера для ножек. Для себя я буду ловить некоторое время на большую красную ольховую мушку, и смею сказать, с таким же успехом. То есть на мушку с темным пером павлина для тела, красным хаклом для ножек и крыльями из пера коростеля снизу и скворца сверху.

Поэтес: Вода совсем в движении, какая благородная рыба, которую я вижу на кормежке! Я никогда не видел более прекрасного зрелища, хотя часто видел майскую мушку на хорошо зарыбленных водах.

Халиус: Эта река строго охраняется; ни одна рыба не была убита здесь с прошлого августа, и это момент, когда крупная рыба выходит на поверхность и оставляет свой поиск личинок ручейника и охоту на пескарей. Но у меня едва есть время говорить; я держу хорошую рыбу: они берут либо ольховую, либо майскую мушку, и, никогда не будучи обловленными в этом году, они не делают различий и жадно хватают любой маленький объект в движении на воде. Вы видите, ольховая мушка так же успешна, как майская; но есть рыба, которая отказалась от нее, и потому что она питалась, как обжора, майской мушкой: это пятая, которую она проглотила за минуту. Сейчас я заброшу дрейка в фут над ней. Он плывет вниз, и она взяла его. Хорошая рыба; я думаю, по крайней мере 4 фунта. Это самая крупная рыба, которую мы пока видели, но в глубокой воде еще ниже есть еще более крупная рыба. Одну в 5 фунтов я знал, что здесь ловили, и однажды рыбу чуть меньше 6 фунтов.

Поэтес: Я только что вытащил рыбу, которую, полагаю, вы сочтете маленькой; однако у меня есть искушение убить ее.

Халиус: Это не рыба, чтобы убивать, бросьте ее обратно, она намного меньше 2 фунтов, и, как я должен был сказать вам раньше, нам не разрешено убивать любую рыбу меньшего размера; и я уверен, что у нас всех будет больше, чем мы должны унести, даже этого размера. Прошу, положите ее в садок или, скорее, отдайте рыбаку, чтобы он вернул ее в воду.

Поэтес: Я не могу сказать, что одобряю этот способ рыбалки: я теряю свой труд.

Халиус: Поскольку целью вашей рыбалки, я надеюсь, является невинное развлечение, вы можете наслаждаться этим и показать свое мастерство в поимке животного; и если бы каждая рыба, которая брала майскую мушку, была убита, спорту на реке пришел бы конец, ибо на следующий год ничего бы не осталось.

Физикус: Количество мушек, кажется, увеличивается по мере продвижения дня, и я никогда не видел более оживленной водной сцены: вся природа кажется живой; даже трясогузки присоединились к атаке на эти беспомощные и прекрасные создания из вод.

Халиус: Сейчас час дня; и между двенадцатью и тремя — время, когда майская мушка поднимается с наибольшей энергией. Это очень теплый день, и с таким количеством мушек каждая рыба в реке, вероятно, скоро будет кормиться. Смотрите, ниже плотины есть две или три крупные форели, недавно вышедшие; и по спокойному способу, которым они глотают свою добычу, и по размеру спокойной ряби, которая следует за их подъемом, я подозреваю, что это гиганты этой реки. Попробуйте, не сможете ли вы дотянуться до них: одна находится недалеко от берега в удобном месте для заброса, ибо вода достаточно неспокойна, чтобы скрыть обман, и эти крупные рыбы не берут мушку хорошо в спокойной воде, хотя с натуральными мушками на крючке их всех можно было бы поднять.

Поэтес: Я взял его! Увы! он сломал меня и унес половину моего нижнего поводка. Это, должно быть, была рыба в 7 или 8 фунтов. Какой рывок он сделал! Он унес мою мушку силой.

Халиус: Вам следовало позволить своей катушке играть, а леске — разматываться: вы держали его слишком туго.

Поэтес: Он был слишком мощной рыбой для моих снастей; и даже если бы я сделал так, вероятно, сломал бы меня, побежав среди водорослей.

Халиус: Позвольте мне сказать вам, мой друг, вы никогда не должны позволять рыбе бежать к водорослям или бить поперек течения; вы должны всегда вести его вниз по течению, держа его голову высоко и в потоке. Если в заросшей водорослями реке вы позволите крупной рыбе бежать вверх по течению, вы почти наверняка потеряете ее. Вот, я подсек компаньона вашей потерянной рыбы на другой стороне потока — мощное создание: он пытается, вы видите, пробиться к водорослям, но я держу его туго.

Поэтес: Я вижу, вы вынуждены бежать с ним и благополучно провели его через водоросли.

Халиус: Я держу его теперь на быстрине на мелководье, и у меня нет страха потерять его, если только он не выбьет крючок из своего рта.

Поэтес: Он прыгает снова и снова.

Халиус: Он сошел; в одном из этих сальто он отделил сталь, и теперь он прыгает, чтобы отпраздновать свое спасение. Мы покинем это место, где есть еще большая рыба, и вернемся к нему через некоторое время, когда тревога, вызванная нашими операциями, утихнет.

Физикус: То, что рыба вообще берет искусственную мушку, для меня довольно удивительно, ибо в своей самой совершенной форме это лишь грубая имитация природы; и из-за жадного способа, которым она схватывается, рыба, я думаю, не может обладать утонченным чувством обоняния или какой-либо нервной системой, соответствующей носовой у животных, которые дышат воздухом: никакой запах не может быть передан воде искусственной мушкой, или, по крайней мере, никакой, похожий на запах натуральной мушки.

Халиус: Основное использование ноздрей у рыб, я полагаю, заключается в содействии проталкиванию воды через жабры для выполнения функции дыхания, но я думаю, что в этих органах есть некоторые нервы, которые дают рыбам чувство качеств воды или веществ, растворенных в ней или диффундирующих через нее, подобное нашему чувству обоняния или, возможно, скорее нашему чувству вкуса, ибо не может быть сомнений, что рыб привлекают ароматизированные пасты и ароматизированные черви, которые иногда используются рыболовами, применяющими прикормку; и в старых книгах по ужению обычно есть рецепты для привлечения рыбы таким образом, и хотя абсурдность многих из этих предписаний очевидна, я не думаю, что это доказывает, что они полностью бесполезны, ибо на таких принципах все средства от болезней в старых фармакопеях были бы нулевыми.

Что касается мушки, поскольку она обычно касается потока очень малой поверхностью, той, что у воздушных пузырьков на бахроме на ее ножках, она вряд ли может повлиять на воду так, чтобы дать ей какую-либо способность передавать запах. И, как вы видели, рябь или движение на воде необходимы, чтобы обмануть рыб; и поскольку они смотрят на мушку снизу, они отчетливо видят только ножки и тело, которые, когда цвета похожи на цвета натуральной мушки, могут легко обмануть их; крылья, которые являются худшими имитируемыми частями искусственной мушки, редко появляются им, кроме как через различную преломляющую способность движущейся воды и атмосферы, и при погружении они образуют массы, не похожие на крылья утонувшей мушки или той, что намокла при подъеме.

Прошло уже четверть часа с тех пор, как мы покинули большой омут: давайте вернемся к нему; я вижу, рыба снова поднимается.

Поэтес: Я поражен! Мне кажется, что та же самая рыба снова кормится. Там две рыбы поднимаются почти в том же месте, где они поднимались раньше: могут ли это быть те же самые рыбы?

Халиус: Это вполне возможно. Маловероятно, чтобы три другие рыбы такого размера занимали те же места обитания.

Поэтес: Но я думал, после того как рыба была подсечена, она остается больной и угрюмой некоторое время, чувствуя свои раны неприятными.

Халиус: Рыба, которую я подсек, не поднимается в том же месте, и поэтому, вероятно, была ранена крючком; но одна из этих рыб кажется той же самой, что унесла вашу мушку, и вероятно, что крючок только ударил ее в часть рта, где нет нервов; и что она мало страдала в тот момент и теперь не чувствует своего раздражения.

Поэтес: Я видел, как он взял четыре или пять мушек: я заброшу над ним. Вот, он поднялся, но отказался от мушки. Он, по крайней мере, научился из эксперимента, который он сделал, отличать натуральную от искусственной мушки.

Халиус: Это, я думаю, всегда случается после того, как рыба была подсечена на искусственную мушку. Она становится осторожной и редко ловится в том году, по крайней мере, теми же средствами в том же омуте: но я смею сказать, что рыбу можно было бы поймать на натуральную мушку; или, что лучше, две на крючке.

Поэтес: Прошу, попробуйте его.

Халиус: Я не мастер в этом виде ужения, но Орнитер, я знаю, ловил в июне с клубами в Стокбридже, где этот метод рыбалки обычен. Прошу, пусть он испытает свою удачу, хотя это едва ли честная игра; и я поощряю его сделать попытку скорее для того, чтобы попытаться вернуть ваши снасти, чем ради рыбы.

Поэтес: Прошу, не извиняйтесь за попытку. Такая рыба — безусловно монстр для этой реки — должна быть поймана честными средствами, если возможно, но поймана любыми средствами.

Орнитер: Вы потеряли ту рыбу, и вы переоцениваете ее размер, как вы увидите, если мне повезет. Я надеваю своих живых мушек на крючок с некоторым сожалением и некоторым отвращением. Я не буду нанимать другого человека, чтобы он был моим министром жестокости, как я помню, однажды сделала светская дама, которая очень любила ловить окуня и которая наняла свою дочь, маленькую девочку девяти лет, чтобы пропустить крючок через тело червя! Теперь хороший ветер, и рыба только что взяла натуральную мушку. Я опущу мушек, если возможно, в нескольких дюймах от его носа. Он поднялся. Он пойман! Я должен вести его вниз по течению, чтобы избежать слоя водорослей выше. У меня он теперь на ровном месте, и он борется с энергией. К счастью, моя жилка из шелкопряда очень прочна, ибо он не та рыба, с которой можно шутить. Он начинает уставать; приготовьте сеть. Мы держим его в безопасности, и смотрите, ваш поводок висит на его нижней челюсти: крючок ударил хрящ с внешней стороны кости, и мушку, вероятно, он едва почувствовал.

Физикус: Я удивлен! Эта рыба явно обнаружила, что искусственная мушка была опасной наживкой, однако она взяла натуральную мушку, которая была на крючке, и когда жилка из шелкопряда должна была быть видна.

Халиус: Я не думаю, что он видел ни жилку, ни крючок. В очень яркую погоду и воду я знал очень пугливых рыб, которые отказывались даже от крючка, наживленного натуральной мушкой, напуганные, вероятно, каким-то видом крючка или жилки. Зрение рыб, когда поверхность не взволнована, достаточно острое. Я видел, как они поднимались за мошками, настолько маленькими, что были едва видны моему глазу.

Физикус: Вы только что сказали, что рыба, уколотая крючком искусственной мушки, обычно не берет ее снова в том сезоне.

Халиус: Я не могу быть точным в этом пункте: я знал рыбу, которую я уколол, сохранявшую свою позицию в реке и отказывавшуюся от искусственной мушки день за днем в течение недель; но его память могла быть поддерживаема этой практикой, и воспоминание кажется местным и связанным с окружающими объектами; и если уколотая форель загнана в другой омут, она, я полагаю, вскоре снова возьмет искусственную мушку. Или если объекты вокруг него изменены, как осенью, из-за гниения водорослей или из-за того, что их срезали, происходит то же самое; и паводок или сильный ветер, я полагаю, помогают нахлыстовику не только тем, что скрывают зрение рыбы, но и в реке, где много ловят, тем, что меняют внешний вид их мест обитания: крупные форели почти всегда занимают определенные станции, под или рядом с большим камнем или деревом; и, вероятно, большинство их запомнившихся ощущений связаны с этим жилищем.

Физикус: Я думаю, я понимаю вас, что память об опасности и боли не длится долго, если нет постоянного ощущения, с которым она может оставаться связанной — такого как станция форели; и что воспоминание о простой форме искусственной мушки, без этой ассоциации, является мимолетным.

Орнитер: Вы погружаетесь в метафизику; однако я думаю, в птичьей охоте я заметил, что память птиц местная. Вальдшнеп, которого много обстреливали и пугали в определенном лесу, бежит к стороне, где он обычно спасался, в тот момент, когда слышит собак; но если его загоняют в новый лес, он, кажется, теряет свои приобретенные привычки осторожности и становится глупым.

Поэтес: Эта крупная рыба, которую Орнитер только что поймал, должна быть почти того веса, который я ему приписал.

Халиус: О нет! он, я думаю, более 5 фунтов, но не 6 фунтов; но мы можем сформировать более правильное мнение, измерив его, что я могу легко сделать, так как комель моего удилища является мерой. Он измеряет, от носа до развилки, чуть меньше двадцати четырех дюймов, и, следовательно, по шкале, которая подходит для хорошо откормленной форели, должен весить 5 фунтов 10 унций — что, в пределах унции, я не сомневаюсь, является его весом.

Физикус. — О! Я вижу, вы придерживаетесь математического закона, согласно которому подобные тела относятся друг к другу как кубы их соответствующих линейных размеров.

Халиус. — Вы правы.

Физикус. — Но мне кажется, вы недооцениваете, ибо, на мой взгляд, это необычайно упитанная рыба.

Халиус. — Это хорошо откормленная рыба, но по пропорциям она не такая плотная, как мой эталон, который был 17 дюймов в длину на 9 дюймов в обхвате и весил 2 фунта; это мой стандартный образец. Мы взвесим его. Эй! Миссис Б.! — принесите весы и взвесьте эту рыбу. Вот, видите, она весит 5 фунтов 10,5 унций.

Физикус. — Что ж, я рад видеть эту рыбу и позабавлен вашим спортом; но хотя я и пытался подражать вам в забрасывании мушки, как мог, ни одна форель не обратила внимания на мою приманку, и они, кажется, напуганы моим появлением.

Халиус. — Позвольте мне посмотреть, как вы это делаете. Вон там, у того берега, две хорошие форели хватают мушек, вы можете до них дотянуться. Вы забросили слишком много лески в воду и распугали их обеих; но я отведу вас к перекату у Тамблинг-Бей, где река падает вниз; там быстрота потока не даст вашей леске глубоко погрузиться, а пена скроет вас от глаз рыбы. И позвольте посоветовать вам ловить только на перекатах, пока вы не наберетесь некоторого опыта в забрасывании мушки. В том потоке поднимается несколько рыб.

Физикус. — Я одну поднял, но она отказалась от моей мушки.

Халиус. — Теперь у вас есть рыба.

Физикус. — Я в восторге! — но она маленькая.

Халиус. — К несчастью, это елец.

Физикус. — У меня теперь рыба покрупнее, она вытянула мою леску.

Халиус. — Дайте ей время. Это хорошая форель. Теперь подматывайте; она устала и теперь ваша. Я ее выведу. Эту рыбу стоит оставить, она весит больше 2 фунтов.

Физикус. — Я очень доволен.

Халиус. — Здесь много форелей покрупнее: продолжайте ловить, и вы подцепите некоторых из них. А когда устанете от этого переката, найдете другой в четверти мили ниже по течению. И продолжайте ловить с короткой леской, опуская мушку или позволяя ветру нести ее по воде как можно легче. Ну, Поэтес, каковы успехи?

Поэтес. — Я ловил в потоке выше, но мушек так много, что крупная рыба не берет мою искусственную мушку, и я поймал только трех рыб, всех их рыбак выбросил обратно в воду, хотя я уверен, что одна из них была больше 2 фунтов.

Халиус. — Вы можете довериться его знаниям: с начинающим рыболовом наш егерь скорее склонен подыграть рыбаку, чем рыбе. Но мы велим поместить всю рыбу, которую вы захотите оставить и которая весит более 2 фунтов, в садок лодки, где ее можно будет осмотреть, а если пожелаете — взвесить и измерить, и оставить ту, что стоит того. Ни один хороший рыболов не должен убивать рыбу, если это возможно, до тех пор, пока не придет время для кримпинга; ибо чем скорее ее приготовят после этой операции, тем лучше; — и уверяю вас, хорошо откормленная форель из Колн, подвергнутая кримпингу и охлажденная за десять минут до того, как она понадобится для котла или решетки, — рыба, мало чем уступающая лучшему лососю из лучших рек. Сейчас почти два часа, и солнце зашло за облако; мушек становится меньше; теперь, Поэтес, у вас есть шанс на лучший улов. Попробуйте в той глубокой заводи под Тамблинг-Бей; я вижу, там поднимаются две или три хорошие рыбины, и дует оживленный ветерок. Самая крупная рыба снова и снова отказывается от вашей мушки; попробуйте других. Вот, вы подцепили ее; теперь ведите ее вниз по течению и держите голову высоко, подальше от водорослей. Она мечется и борется с большой силой; — это самая упитанная рыба, которую я видел на конце лески, и она будет весить больше в пропорции к своей длине. Я выведу ее для вас. Вот она — 19 дюймов в длину; и осмелюсь сказать, ее вес ненамного меньше 3 фунтов. Мы сохраним ее в садке.

Поэтес. — У нее почти нет пятен, она вся серебристая; и вся нижняя часть тела удивительно чистая.

Халиус. — Она также широкоспинная; и вы можете заметить, что ее редкие пятна черные и очень мелкие. Я всегда замечал в этой реке, что чем ближе рыба к совершенству, тем однороднее становится цвет тела — бледно-оливковый сверху и ярко-серебристый снизу; и эти качества всегда связаны с маленькой головой — или, скорее, с овальным телом и темно-красным мясом.

Поэтес. — Не могут ли красные пятна быть признаками болезни — своего рода лихорадочной красотой? Ибо я заметил у очень худой и тощей рыбы с большой головой, которую поймал час назад, на которой сидели пиявки, множество красных пятен, длинную черную спину и черные или голубоватые отметины даже на брюхе.

Халиус. — Я не считаю красные пятна симптомом болезни; ибо я видел рыбу в других реках, и даже мелкую рыбу в этой реке, в совершенно хорошей форме, с красными пятнами; но окраска рыб очень капризна и зависит от причин, которые нелегко определить. Красящее вещество находится не в чешуе, а на поверхности кожи непосредственно под ней и, вероятно, является секрецией, легко подверженной влиянию здоровья животного. Я знал рыбу из некоторых озер в Ирландии, пятнистую самым причудливым образом — их цвет был похож на черепаховый: природа воды, воздействие света и, вероятно, вид пищи производят эти эффекты. Я думаю, возможно, когда форель много питается твердыми веществами, такими как личинки и их оболочки, а также икра других рыб, у нее больше красных пятен и более красные плавники. Это случай с гиллару и гольцом, которые питаются аналогичными веществами: и можно ожидать, что форель с похожими повадками будет напоминать их. Когда форель больше питается мелкой рыбой, такой как гольян, и мушками, у нее больше склонности к появлению мелких черных пятен, и она обычно более серебристая. Форель из Колн в своем зрелом состоянии относится к этому типу; так же как и форель, называемая в Ирландии «баддок» и «долочан», обитающая в Лох-Ни. Особый характер становится наследственным, и последствия специфического питания влияют на внешний вид следующего поколения. Надеюсь, Орнитер, у вас был хороший улов.

Орнитер. — Отлично! С тех пор как вы оставили меня под плотиной, я подцепил по меньшей мере пятнадцать или двадцать хороших рыб, вывел и сохранил восемь весом более 2 фунтов; но я не поймал ни одной рыбы, подобной той большой, которую я добыл браконьерским способом на натуральных мушек. Форель удивительно хорошо поднималась в последние четверть часа, но теперь они все затихли; и река, которая была в таком активном движении, теперь совершенно спокойна, кажется спящей и почти мертвой.

Халиус. — Уже за четыре часа, и появились темные тяжелые облака — мушки исчезли. Почти время сигнала к обеду; и до вечера больше ничего не поделать. Но смотрите! Наш хозяин пришел осмотреть нашу рыбу в садке и расспросить об улове; и, смею сказать, велит приготовить часть нашей рыбы к столу.

Хозяин. — Надеюсь, джентльмены, вы развлеклись?

Халиус. — В высшей степени, сэр. В доказательство этого в садке восемнадцать хороших форелей — и одна весом почти 6 фунтов; три весом более 4 фунтов и четыре весом более 3 фунтов. Надеюсь, вы закажете эту большую рыбу к обеду.

Хозяин. — Посмотрим. Это прекрасная рыба, достойная подарка даже принцу — и вы отвезете ее принцу. Вот рыба, а вот другая, следующих двух размеров, которые, я уверен, будут красными на срезе. Готовьте их, рыбак. А Халиус, вы поймаете двух или трех окуней для другого блюда; я знаю, там есть хорошие экземпляры под сваями плотины; я видел, как они охотились там на мелкую рыбешку вчера утром. Гольянов, эй! — и окуневые удилища!

Халиус. — Я устал, сэр, и охотно избежал бы ловли на гольяна после такого утреннего спорта.

Хозяин. — Ну тогда я сам порыбачу для стола. У меня есть один — и другой, каждый весом почти в фунт. А вот хитрый окунь, который украл моего гольяна; я знаю, он крупный. Он грабил меня снова и снова; и если я буду продолжать ловить таким образом, с крючком через верхнюю губу, то, смею сказать, унесу всех гольянов из ведра. Я надену прочный маленький крючок на толстую, но тонкую жилку, с тонкой проволокой вокруг верхушки, пропущу крючок через спинной плавник гольяна и испытаю свою смекалку против его. Вот! Я поймал его! — и это очень сильная рыба, ушла на дно; но даже будь это самый большой окунь в реке, он не перекусит жилку — скоро он устанет и будет пойман. Вот он поднимается, и его вытаскивают. Он должен весить более 3 фунтов — великолепный окунь! Убейте его и сделайте кримпинг, рыбак; отнесите наших двух форелей и трех окуней на кухню, и пусть их приготовят как обычно. У вас будет хорошее рыбное блюдо, достойное таких решительных рыболовов. Но я вижу, один из вашей компании идет по берегу реки, он кажется усталым и не в духе.

Халиус. — Это Физикус, который сегодня начал свою карьеру нахлыстовика; и который, смею сказать, был так же успешен, как обычно бывают новички. Надеюсь, вы последовали моему совету и вам повезло?

Физикус. — Я поймал двух форелей на перекате, где вы меня оставили; но они были маленькие, и рыбак выбросил их обратно. Ниже плотины, в быстром потоке, я поймал двух ельцов и, что меня очень удивило, окуня, которого вы видите здесь, и который, как я думал, никогда не берет мушку.

Халиус. — О да, иногда; и особенно когда она под поверхностью: и что еще?

Физикус. — Ползая на коленях и опуская мушку через берег, я подцепил очень крупную рыбу, которую видел поднимающейся, и которая была похожа на лосося; но она оказалась слишком сильной для моей снасти, вытянула всю леску и в конце концов сорвалась, запутав мой поводок в столбе в реке. Мне очень не повезло! Я уверен, что та рыба была больше той огромной, которую Орнитер поймал на натуральную мушку.

Халиус. — Ну, вы прошли посвящение, и я вижу, начинаете проявлять интерес к спорту, и я не теряю надежды, что вы станете выдающимся рыболовом.

Физикус. — Со временем и некоторым терпением: но мне жаль, что я мучил ту огромную рыбу, не поймав ее.

Халиус. — Смею сказать, это была крупная рыба; но я знал очень рассудительных и даже хладнокровных людей, которые ошибались в подобных вопросах. Вы знакомы с Хемикусом; он не заядлый рыбак и, конечно, не склонен к романтике; я расскажу вам случай, связанный с ним. В прошлом году он сопровождал меня в это самое место, в гости к нашему хозяину, и предпочитал ловлю щуки нахлысту. После утреннего развлечения он принес домой одну щуку и с некоторым разочарованием пожаловался, что подцепил другую огромного размера, которая унесла его снасть с невероятной силой и которая, по его уверенности, должна была весить более 10 фунтов. За обедом на столе лежали две щуки; одна — та, которую поймал Хемикус, а другая чуть побольше, весом чуть более 3 фунтов. Мы задали вопросы о том, кто поймал эту вторую щуку, и выяснили, что ее поймал наш хозяин, который, улыбаясь и с некоторой таинственностью, спросил Хемикуса, думает ли он, что она весит 10 фунтов. Хемикус отказался признать тождество между такой рыбой и чудовищем, которое он подцепил; тогда мой друг достал из кармана бумагу, в которой были аккуратно завернуты крючки и снасти, и спросил Хемикуса, видел ли он когда-нибудь такое приспособление. Хемикус признал, что это те самые крючки и снасти, которые унесла большая рыба. «И я нашел их, — сказал наш друг, — во рту той самой маленькой рыбки, которую вы видите на столе и которую я поймал полчаса назад».

Хозяин. — Я ручаюсь за правдивость этого анекдота, но не одобряю его применения к случаю нашего новичка в ужении. Я видел рыбу под тем берегом, где ему так не повезло, которая, я уверен, была более четырех фунтов, и которая, смею сказать, была объектом его неудачного эксперимента.

Поэтес. — Из того, что только что сказал наш хозяин, я делаю вывод, Халиус, что рыбы обычно не меняют своих мест.

Халиус. — Крупные форели, несомненно, нет; — они всегда прячутся под одним и тем же берегом, камнем, корягой или водорослью, как я говорил сегодня утром, и выходят из своих постоянных убежищ, чтобы кормиться; а когда они скрываются в своем логове, их можно поймать там рукой; и на этом обстоятельстве основана практика ловли форели руками. Любимое место для крупной форели в реках — это заводь за скалой или камнем, куда силой течения заносит мушек и мелкую рыбешку: и такие места редко пустуют; ибо если рыбу вытаскивают из одного из них, ее место вскоре занимает другая, которая уступает ради него менее удобное положение.

Физикус. — Требуется столько знаний и практики, чтобы стать мастером, что я боюсь, уже слишком поздно начинать учиться новому искусству.

Халиус. — Не отчаивайтесь. Был — увы! что я должен сказать, был — выдающийся философ, которому было почти пятьдесят лет, прежде чем он сделал ужение своим занятием, однако он стал выдающимся нахлыстовиком, и это развлечение занимало многие часы его досуга в течение последних двенадцати лет жизни. Он, действительно, применил свою выдающуюся проницательность, науку и философию, чтобы расширить ресурсы и возвысить удовольствия этого развлечения. Я помню, как видел доктора Волластона через несколько дней после того, как он стал нахлыстовиком, несущим в петлице кусочек каучука, или индийской резины, когда, пропуская свой поводок из шелковицы через щель посередине, он делал его прямым и пригодным для немедленного использования. Многие другие рыболовы вспомнят другие остроумные приспособления моего восхитительного и вечно оплакиваемого друга.

(Они идут обедать.)

(Они возвращаются из дома.)

ВЕЧЕР.

Халиус. — Вы, я уверен, джентльмены, хорошо пообедали; никто никогда не обедал иначе в этом доме. Это прекрасный спокойный вечер, и много рыбы можно было бы поймать там, где мы рыбачили утром; но я отведу вас в другую часть реки; каждый из вас поймает по рыбе, а потом мы закончим; ибо вечерний спорт следует приберечь до позднего сезона — июля или августа, — когда днем мало мушек: и было бы порчей развлечения нашего хозяина — поймать или наколоть всю рыбу в верхнем течении; и с джентльменом столь поистине либеральным и столь щедрым в своих средствах доставлять удовольствие другим, не следует допускать никаких неуместных вольностей. Я сам не буду ловить, но получу удовольствие, наблюдая за вашим спортом. Это должно быть в лодке, и вы должны медленно красться вверх по спокойной воде и скользить, как воздушные существа, по поверхности, не делая движений в воде и не показывая тени. Ваша мушка должна быть оранжевым или коричневым палмером с желтым телом; ибо серый поденщик еще не на воде. Рыба здесь крупная, а река засорена водорослями, поэтому вы должны беречь свою рыбу и свою снасть.

Поэтес. — Мы проплыли по меньшей мере полмили воды и не видели, чтобы рыба поднималась; однако в воздухе есть желтоватая или красноватая мушка, которая движется как поденщик; и есть облака бледно-коричневых мушек, кружащихся вокруг ольхи. Теперь, кажется, я вижу, как крупная форель поднимается под той ольхой.

Халиус. — Это не форель, ибо она поднимается теперь в другом месте и, вероятно, это крупная плотва или голавль; не тратьте на нее время. Вы всегда можете узнать крупную форель, когда она кормится вечером. Она поднимается непрерывно или с небольшими интервалами — в стоячей воде почти всегда в одном и том же месте — и производит мало шума — едва приподнимая рот, чтобы всосать мушку, и иногда показывая спинной плавник и хвост. Большой круг расходится вокруг нее, но редко бывает много пузырьков, когда она прорывает воду, что обычно указывает на более грубую рыбу: мы подождем несколько минут; я знаю, здесь должна быть форель, и солнце садится, а желтая мушка, или «dun cut», появляется на воде. Смотрите, под той ольхой поднимается форель, а теперь есть еще одна в тридцати ярдах выше. Осторожно, выведите леску в другую часть воды, чтобы дотянуться до рыбы, и не забрасывайте, пока не будете уверены, что можете достать до места, и забрасывайте по крайней мере на пол-ярда выше рыбы.

Орнитер. — Она поднялась, полагаю, за натуральной мушкой в тот момент, прежде чем моя мушка коснулась воды.

Халиус. — Попробуйте еще раз. Вы подцепили ее, и вы хорошо сделали, что не подсекли, когда она поднялась. Теперь держите ее крепко, подматывайте леску и ведите ее вниз по течению. Толкайте лодку вниз по течению, рыбак. Держите голову рыбы вверх. Она начинает уставать — и вот, выведена. Хорошая, упитанная рыба, не намного меньше 4 фунтов. Бросьте ее в садок. Теперь, Поэтес, попробуйте ту рыбу, что поднимается выше — и там есть еще две.

Поэтес. — Я поймал ее!

Халиус. — Осторожно. Она развернула вас, и вы позволили ей вытянуть леску, и она ушла в водоросли под ивой: пусть она идет вниз по течению.

Поэтес. — Я не могу ее вытащить.

Халиус. — Тогда подматывайте. Боюсь, она потеряна, но мы попытаемся вернуть ее, подняв лодку. Леска ослабла: она оставила поводок, запутавшийся в водорослях, и унесла вашу мушку с собой. Это должна была быть крупная рыба, иначе она не смогла бы освободиться от такой прочной жилки. Попробуйте еще раз, сейчас рыба поднимается выше и ниже; где вода в движении, напротив той ивы, поднимаются две рыбы.

Поэтес. — Я поймал одну из них.

Халиус. — Теперь вы делаете все правильно. Вниз с лодкой и тащите рыбу вниз. Продолжайте делать это, так как вокруг вас сплошные водоросли. Вы можете справиться с ней сейчас; держите ее высоко, и она ваша. Подведите под нее сеть и внесите в лодку; это упитанная рыба, но не того размера, что нужно для жертвы: около 2 фунтов. Теперь, Физикус, испытайте свою удачу с рыбой выше, которая все еще так весело поднимается. Вы поймали ее! Теперь используйте ее так же, как Поэтес последнюю. Очень хорошо; я вижу, это крупная рыба — не торопитесь. Она выведена; рыба почти 3 фунта, и в отличном состоянии.

Физикус. — Anche Io son Pescatore — я тоже рыбак — триумф.

Халиус. — Теперь мы закончили нашу рыбалку и должны вернуться к легкому ужину нашего хозяина. Было бы легко сейчас, и между этим часом и десятью, поймать полдюжины крупных рыб в этой части воды; но по причине, которую я уже изложил, это было бы неуместно.

Поэтес. — Скажите, не было бы это хорошим местом для дневной рыбалки?

Халиус. — Несомненно, искусный рыболов мог бы ловить здесь рыбу днем; но берег затенен деревьями, на воде редко бывает ощутимый ветер, а снасти и движущаяся лодка легко заметны при дневном свете; и вода настолько глубока, что необходимо большое количество мушек, чтобы вызвать рыбу; и в целом в жаркие летние вечера мушек больше, чем даже при самом ярком солнечном свете.

Физикус. — Мушка кажется мне похожей на мотылька, который сейчас на воде.

Халиус. — Так и есть.

Поэтес. — Какие мушки появляются здесь поздно в сезоне?

Халиус. — Мушки того же вида; некоторые темнее, некоторые с более глубоким оттенком красного; и есть также настоящие мотыльки, коричневые и белые, которые в июне и июле с жадностью хватаются рыбой; и будучи крупными мушками, они привлекают крупную рыбу.

Орнитер. — Неужели сезон поденки — не единственный сезон для дневной рыбалки в этой реке?

Халиус. — Конечно, нет. Возможно, в весенней рыбалке можно поймать столько же рыбы; но в этой глубокой реке они редко бывают в хорошем состоянии, пока не появится поденка, а через две недели они будут еще лучше, чем сейчас. В сентябре здесь можно поймать хорошую рыбу; но осенних мушек в этой реке меньше, чем весенних.

Физикус. — Скажите, пожалуйста, какие виды мушек подходят для этих двух сезонов.

Халиус. — Вы знаете, что форель нерестится или откладывает икру и семенную жидкость в конце осени или начале зимы, с середины ноября до начала января, причем их зрелость зависит от температуры сезона, количества пищи и т. д. В течение некоторого времени (месяц или шесть недель) до того, как они будут готовы к половой функции или функции размножения, они становятся менее жирными, особенно самки; большое количество икры и ее размер, вероятно, влияют на здоровье животного и в целом сдавливают жизненно важные органы в брюшной полости. Проходит по крайней мере шесть недель или два месяца после нереста, прежде чем они восстанавливают плоть: и время, когда эта рыба в худшем состоянии, также является худшим временем для нахлыстовой рыбалки, как из-за холодной погоды, так и потому, что на воде меньше мушек, чем в любое другое время года. Даже в декабре и январе в середине дня, в ясные дни или когда светит солнце, на воде можно встретить несколько мелких мошек или водяных мушек. Они обычно черные, и они избегают влияния мороза благодаря воздействию света на их черные тела и, вероятно, благодаря чрезвычайной быстроте движений их жидкостей и, как правило, их органов. Они встречаются только на поверхности воды, где температура должна быть выше точки замерзания. В феврале в середине дня обычно встречаются несколько двукрылых водяных мушек, которые плывут вниз по течению — например, ивовая мушка; а коровья навозная мушка иногда заносится на воду ветрами. В марте на большинстве рек встречается несколько видов мушек. Граннам, или зеленохвостая мушка, с крылом, похожим на мотылька, появляется обычно утром и вечером, с пяти до восьми часов утра в мягкую погоду в конце марта и в течение апреля. Затем есть синяя и коричневая, обе — поденки, которые появляются: первая в пасмурные дни, вторая в ясные дни; эти мушки при хорошей имитации очень губительны для рыбы. Первая — это маленькая мушка с бледно-желтым телом и тонкими красивыми крыльями, которые покоятся на спине, пока она плывет по воде. Вторая, называемая в Уэльсе «коб», в три или четыре раза больше и имеет коричневые крылья, которые также выступают из спины, и ее крылья окрашены как у куропатки, в коричневый и желто-коричневый цвета. Эти три вида мушек откладывают яйца в воду, из которых появляются личинки, остающиеся в состоянии червей, питающиеся и дышащие в воде, пока они не будут готовы к метаморфозу и не покинут дно рек, ил и камни ради поверхности, света и воздуха. Коричневая мушка обычно исчезает до конца апреля, так же как и граннам; но из синих «dun» существует последовательность различных оттенков, или видов, или разновидностей, которые появляются в середине дня все лето и осень. Это основные мушки на Уондле — лучшем и самом чистом потоке недалеко от Лондона. Ранней весной эти мушки имеют темно-оливковые тела; в конце апреля и начале мая они желтые; а летом становятся цвета корицы; и снова, по мере приближения зимы, приобретают более темный оттенок. Я, однако, не хочу сказать, что это одни и те же мушки, но, скорее всего, последовательные поколения поденок одного и того же вида.

Избыток тепла кажется столь же неблагоприятным, как и избыток холода, для существования мелких видов водных насекомых, которые во время интенсивного солнечного света редко появляются летом, а поднимаются только утром и вечером. Синяя «dun» в июне и июле имеет желтое тело, и есть водяная мушка, которая вечером обычно встречается перед появлением мотыльков, называемая «red-spinner». К концу августа поденки снова появляются в середине дня: очень бледная маленькая поденка, которая того же цвета, что и та, которую можно увидеть в некоторых реках в начале июля. В сентябре и октябре этот вид мушки встречается с оливковым телом, и она становится темнее в октябре и бледнее в ноябре. Есть две другие мушки, которые появляются в конце сентября и продолжаются в течение октября, если погода мягкая: крупная желтая мушка с мясистым телом и крыльями, как у мотылька; и маленькая мушка с четырьмя крыльями, с темным или винно-красным телом, которая, когда падает на воду, имеет крылья, как у большой желтой мушки, плоскими на спине. Эту или винно-красную мушку, очень похожую по характеру, можно также найти в марте или апреле на некоторых водах. В этой реке я часто ловил много крупной форели в апреле и начале мая на синюю «dun» с желтым телом; а в верхней части потока ниже Сент-Олбанса и между ним и Уотфордом я иногда, даже в апреле, ловил рыбу в хорошем состоянии: но настоящий сезон для Колн — это сезон поденки. То же самое можно сказать о большинстве крупных английских рек, содержащих крупную форель и изобилующих поденкой — таких как Тест и Кеннет; одна протекает через Стокбридж, другая через Хангерфорд. Но в Уондле в Каршалтоне и Беддингтоне поденка не встречается; и маленькие синие — постоянные, а при хорошей имитации — уловистые мушки на этой воде; к ним можно добавить темную ольховую мушку и красную вечернюю мушку. В Эйвоне, в Рингвуде и Фордингбридже, поденка также является уловистой мушкой; но поскольку это хариусовая река, другие мушки, особенно граннам, синяя и коричневая, хороши весной, а ольховая мушка или бледно-синяя позже, и синяя «dun» в сентябре и октябре, и даже в ноябре. В потоках в горных частях Британии весенние и осенние мушки являются самыми уловистыми. Уск раньше был очень продуктивным форелевым потоком, и рыба, хорошо откормленная червями, смытыми зимними паводками, часто была в хорошем состоянии, красной на срезе, в марте и начале апреля: и в этот сезон синие и коричневые, особенно когда вода была немного мутной после небольшого паводка, доставляли рыболову хороший спорт. В Херефордшире и Дербишире, где форель и хариус часто встречаются вместе, те же периоды обычно лучше всего подходят для ужения; но в Дове, Латхилле и Уае на натуральную поденку можно поймать много рыбы; а в старые времена, в особенно ветреные дни или при высокой и мутной воде, даже искусственная поденка, по словам Коттона, была очень уловистой.

Поэтес. — Я слышал разные рассказы о превосходной рыбалке в некоторых крупных озерах Ирландии. Можете ли вы рассказать нам что-нибудь по этому поводу и можно ли использовать те же мушки на этом острове?

Халиус. — Я был несколько раз в Ирландии, но никогда в этот сезон, который считается лучшим для озерной рыбалки. Я слышал, что в некоторых озерах в Уэстмите в начале июня можно поймать очень крупную форель и в больших количествах на те самые мушки, которые мы использовали сегодня. Ветер необходим; и хороший рыболов иногда ловит за день, или, вернее, раньше ловил, от десяти до двенадцати рыб, которые весили от 3 до 10 фунтов, а иногда были даже крупнее. Летом после июня и осенью, в единственные сезоны, когда я рыбачил в Ирландии, я редко ловил крупную форель; но в реке Бойл, поздно в октябре, после паводка, у меня однажды был некоторый успех с этой рыбой, которая поднималась вверх по реке из Лох-Ки на нерест. Однажды я поймал двух рыб весом более 3 фунтов, которые взяли крупную красновато-коричневую мушку того же типа, что и лососевая; и я видел, как ловили рыб весом 5 фунтов, и слышал об одной, которая достигала 9 фунтов. Эта рыба была в хорошем состоянии даже в этот поздний период и не имела пятен, но была окрашена в красный и коричневый цвета — пятнистая, как черепаховый панцирь, только с более мелкими полосками. Я также рыбачил в июле в Лох-Кон, недалеко от Баллины, и Лох-Мелвин, недалеко от Баллишаннона. В Лох-Кон компания поймала много мелкой хорошей форели, которая была красной на срезе; а в другом я поймал лишь очень немного форели, но многие из них были гиллару, или желудочной форелью, как и обычная форель.

Поэтес. — Это должно быть был интересный вид рыбалки. Чем гиллару отличается от форели?

Халиус. — По внешнему виду очень мало, за исключением того, что у них больше красных пятен и желтое или золотистое брюхо и плавники, и они, как правило, более широкая и толстая рыба; но внутренне они имеют другую организацию, обладая большим толстым мышечным желудком, который неправильно сравнивали с птичьим и который обычно содержит количество мелких моллюсков трех или четырех видов: и хотя у тех, что я поймал, желудки были полны этих моллюсков, они жадно поднимались на мушку.

Поэтес. — Не являются ли они обычной форелью, которая приобрела привычку питаться моллюсками?

Халиус. — Если так, то они изменились в ряде поколений. Обычные форели этого озера имеют желудки, как у других форелей, которые, насколько мне известно, никогда не содержат моллюсков; но из форели гиллару я ловил на мушку экземпляры не длиннее пальца, у которых был такой же совершенный твердый желудок, как у более крупных, с такими же толстыми стенками и теми же ракушками внутри; так что это животное, по крайней мере сейчас, является отдельным видом и представляет собой своего рода связующее звено между форелью и гольцом, у которого желудок того же типа, что и у гиллару, но не такой толстый, и который питается на дне таким же образом. Я часто искал в озерах за границей форель гиллару и никогда не находил ни одной. В маленьком озере у подножия перевала Бреннер, на высоте более 4000 футов над уровнем моря, я однажды поймал несколько форелей, которые из-за их толщины и красных пятен я подозревал, что они гиллару, но при вскрытии желудка я понял, что ошибся; он не имел особой толщины и был наполнен кузнечиками: но в том же озере были гольцы, которые питались моллюсками.

Поэтес. — Встречаются ли водяные мушки на всех реках?

Халиус. — Это вопрос, на который я нахожу невозможным ответить; однако, исходя из собственного опыта, я полагаю, что во всех обитаемых частях земного шара определенные водяные мушки существуют везде, где есть проточная вода. Даже при самой жаркой температуре встречаются мошки и комары, которые откладывают свои скопления яиц на воду, которые, вылупляясь, становятся сначала червями, затем маленькими похожими на креветок куколками и, наконец, мушками. Существует большое количество крупнейших видов этих мушек на стоячих водах и озерах, которые составляют часть пищи различных рыб, главным образом карповых; но настоящие мушки рыболова — те, что имитируются в нашем искусстве, — в основном принадлежат к северной или, по крайней мере, умеренной части Европы, и я верю, что нигде они не более многочисленны, чем в Англии. Мне кажется, что с тех пор, как я стал рыбаком, а это уже лучшая часть полувека, я заметил в некоторых реках, где привык рыбачить постоянно, уменьшение количества мушек. Всегда были сезоны, когда температура была благоприятной для количества мушек; например, прекрасные теплые весенние дни для граннам, или коричневой мушки; и подобные дни в мае и июне для ольховой мушки, поденки и веснянки; но я бы сказал, что за последние двадцать лет я заметил общее уменьшение весенних и осенних мушек, за исключением тех рек, которые питаются из источников, текущих из мела, и которые являются многолетними — таких как Уондл, а также реки Гэмпшира и Бакингемшира; в этих потоках температура более однородна, и количество воды не сильно меняется. Я приписываю изменение количества мушек в реках культивации страны. Большинство болот или топей, которые питали многие значительные потоки, осушены; и следствием этого является то, что они более подвержены влиянию сильных засух и больших паводков — первые убивают, а вторые смывают личинок и куколок. Поденки тридцать лет назад были многочисленны в верхней части реки Тем в Херефордшире, где она принимает Клан: сейчас их редко можно увидеть. Большинство рек этой части Англии, а также запада, за исключением тех, что берут начало в еще некультивированных частях Дартмура и Эксмура, являются быстрыми и непроходимыми потоками после дождя, а в сухое лето — немногим более чем скудными ручьями; и Эксмур и Дартмур, почти единственные значительные остатки тех влажных, губчатых или торфяных почв, которые когда-то покрывали большую часть высокогорий Англии, становятся культивируемыми, и их источники постепенно приобретут тот же характер, что и источники наших центральных и высокоразвитых графств. Я не могу дать вам представление об эффектах торфяных мхов и травянистых болот на воду, сбрасываемую из атмосферы, лучше, чем сравнив их эффекты с эффектами крыш домов из соломы, в отличие от крыш из шифера, во время ливня. Шифер начинает капать немедленно и посылает вниз то, что получает, в виде быстрого потока, и становится сухим вскоре после окончания ливня. С губчатой крыши из соломы, напротив, вода капает долго; но она продолжает капать и остается влажной в течение нескольких часов после того, как ливень закончился, а шифер высох.

Поэтес. — Вы только что говорили о форели гиллару как принадлежащей только Ирландии. Однако я с трудом могу поверить, что такую рыбу нельзя найти где-то еще. Ибо озера с моллюсками и гольцом обычны в различных частях Европы, и поскольку форель гиллару является родственной, она должна существовать как в Шотландии, так и в альпийских странах.

Халиус. — Невозможно из аналогий такого рода делать определенные выводы. Подземные полости и подземные воды обычны в различных странах, однако Proteus Anguinus встречается только в двух местах в Карниоле — в Адельсберге и Ситтихе. Как я уже упоминал, я еще никогда не встречал форель гиллару, кроме как в Ирландии. Правда, только недавно мое внимание было обращено на этот предмет, и другие рыболовы или натуралисты могут быть более удачливы.

Поэтес. — Наблюдали ли вы когда-нибудь другие разновидности форели, которые можно считать, подобно гиллару, образующими отдельный вид?

Халиус. — Я думаю, пар, самлет или брэндлинг, обычные для большинства наших рек, которые сообщаются с морем, имеют право считаться отдельным видом; однако история этой рыбы настолько неясна и настолько мало понята, что, возможно, мне не следует рисковать давать ее описание. Но делая это, вы сочтете меня скорее просящим о новой информации, чем пытающимся дать удовлетворительный обзор этого маленького животного.

Орнитер. — Я видел эту рыбу в реках Уэльса и Херефордшира и слышал утверждения, основанные на том, что казалось мне авторитетным источником, что это мул — потомство форели и лосося.

Халиус. — Это мнение, я знаю, подкреплялось тем фактом, что она встречается только в потоках, которые время от времени посещаются лососем; однако я не знаю никаких прямых доказательств в пользу этого мнения, и я бы счел гораздо более вероятным, если это смешанная раса, что она произведена морской форелью и обычной форелью. В маленькой реке, которая впадает в Мой, недалеко от Баллины в Ирландии, я однажды поймал в октябре большое количество мелкой морской форели, которая обычно весила около полфунта и была вся мужского пола; и если не предполагать, что самки были в реке также и не хотели брать мушку, эта рыба, у которой сперматическая система была полностью развита, могла только оплодотворить икру обычной речной форели. Морская и речная форели, действительно, настолько похожи друг на друга по характеру, что такое смешение кажется чрезвычайно вероятным; но я не знаю причин, почему такие мулы всегда должны оставаться маленькими, кроме того, что это может быть признаком несовершенства. Единственная разница между паром и обычной мелкой форелью заключается в цветах и в наличии у него на один или два шипа больше в грудном плавнике. У пара большие синие или оливково-голубоватые отметины на боках, как будто они были сделаны отпечатками пальцев руки; и поэтому рыбу называют в некоторых местах «fingerling». Речная и морская форели, по-видимому, способны постоянно менять места своего обитания; и морская форель часто, кажется, становится речной форелью. В этом случае они теряют свой серебристый цвет и приобретают больше пятен; и у их потомства эти изменения более отчетливы. Рыба, кроме того, которая плохо питается, остается маленькой; и пары чрезвычайно многочисленны в тех реках, где они встречаются, которые никогда не отделены от моря непроходимыми водопадами; из чего я думаю, возможно, что они произведены скрещиванием морской и речной форели. Разновидности обычной форели почти бесконечны; от крупной озерной форели, которая весит более 60 или 70 фунтов, до форелей маленького горного ручья или небольшого горного озера, или «tarn», которые едва больше пальца. Самая маленькая форель нерестится почти в то же время, что и более крупные, и их икра того же размера; но у крупной форели ее десятки тысяч, а у маленькой редко бывает столько, сколько сорок — часто от десяти до сорока. Так что в физической конституции этих животных их производство уменьшается, так как их пища мала в количестве; и примечательно, что икра крупного и красивого вида, который существует в некоторых озерах и который, кажется, всегда держится вместе, по-видимому, производит потомство, которое по цвету, форме и силе роста и размножения напоминает родительских рыб; и они обычно выбирают одну и ту же реку для своего нереста. Так, в озере Гарда, Бенакусе древних, великолепная форель, или Salmo fario, которая по цвету и внешнему виду похожа на свежезашедшего лосося, нерестится в реке у Ривы, начиная подниматься для этой цели в июне и продолжая делать это все лето; и эта река питается потоками от снега и ледников в Тироле и обычно грязная: в то время как мелкая пятнистая обычная форель, которая также встречается в этом озере, уходит в маленькие ручьи, которые имеют свои источники недалеко, и в которых, вероятно, они были первоначально выведены. Я видел, как в одну и ту же сеть ловили мелкую рыбу обеих этих разновидностей, которые были настолько отмечены в своих характеристиках, насколько это возможно: — одна серебристая, как молодой лосось, синяя на спине и только с мелкими черными пятнами; другая, с желтым брюхом и красными пятнами, и оливкового цвета спиной. Я сделал подобные наблюдения в других озерах, особенно в озере Траун недалеко от Гмундена, а также в Лох-Ни в Ирландии. Действительно, рассматривая морскую форель как тип вида форель, я думаю, что все другие настоящие форели могут не без оснований рассматриваться как разновидности, где различия в пище и повадках вызвали, в течение долгого хода веков, различия в форме и цветах, передаваемые потомству таким же образом, как у разновидностей собак, которые все могут быть отнесены к одному примитивному типу.

Физикус. — Я несколько позабавлен вашей идеей об изменении, произведенном в виде форели формированием особых характеристик под воздействием случайных обстоятельств и их наследственной передачей. Это напоминает мне остроумные, но несколько нездоровые взгляды Дарвина на тот же предмет.

Халиус. — Я не позволю вам уподобить мои взгляды взглядам автора, который, как бы ни был остроумен, слишком спекулятивен; чья поэзия всегда казалась мне слабой философией, а его философия — посредственной поэзией: и к которому я часто привык применять высказывание Блуменбаха, что в его доктринах было много нового и много истинного; но что новое не было истинным, а что истинное не было новым.

Поэтес. — Я думаю, Халиус совершенно прав, немного рассердившись на ваше замечание, Физикус, сделав его последователем писателя, который, насколько я помню, вывел генезис человеческого существа путем последовательности изменений, зависящих от раздражимости, чувствительности и влечений, от рыбы; смешивая дикие фантазии Бюффона с глубокими идеями Хартли и таким образом пытаясь придать хождение абсурдному роману, смешивая с ним некоторые философские истины. Надеюсь, ваша параллель побудит его оказать нам любезность изложить свои собственные понятия более широко.

Халиус. — Физикус меня неверно понял, и я объясню. То, что я упомянул о разновидностях собак как происходящих от одного типа, он, я уверен, позволит мне применить, с некоторыми оговорками, ко всем нашим одомашненным породам животных, будь то лошади, волы, овцы, свиньи, гуси, утки, индейки или голуби; и он согласится, что определенные признаки, приобретенные случайно, будь то из-за особого корма, воздуха, воды или условий содержания, передаются и часто усиливаются в следующем поколении; качества эти как бы удваиваются, если присущи обоим родителям, и сохраняются вопреки противодействующим причинам. Мне достаточно будет привести лишь несколько примеров. Арабская чистокровная лошадь стала любимицей на севере Европы, и жеребята обладают всеми превосходными качествами своих родителей даже за полярным кругом. Потомство мериносовых овец сохраняет тонкость шерсти в Англии и Саксонии. Домашняя птица, бентамки, турманы и почтовые голуби, гуси, утки, индейки и т. д. — все это дает примеры того же рода; а у гусей и уток меняется не только цвет перьев, но и форма мышц ног и крыльев: крылья, будучи мало задействованы, становятся слабыми и тонкими; ноги же, напротив, будучи в постоянном движении, становятся крепкими и мясистыми; и полезно знать это, поскольку у молодых птиц мышцы ног и бедер — самые лучшие части для гурмана, так как там скапливается большое количество мяса, еще не успевшего затвердеть или стать жестким от нагрузки. Эти факты одного порядка и зависят от тех же принципов, что и особенности пород или разновидностей форели. Рыба в чистой прохладной реке, которая питается преимущественно личинками и заглатывает их твердые оболочки, становится желтее, а красных пятен становится больше, чем черных; и эти качества закрепляются у молодых рыб, образуя особую разновидность. Если бы форель из озера или другой реки, принадлежащую к иной разновидности, перенесли в эту реку, она не сразу изменила бы свои характеристики, но изменение происходило бы постепенно. Так, я знал форель из одного шотландского озера, примечательную своим ярко-красным мясом, которую перенесли в другое озеро, где форель имела только белое мясо, и она сохраняла необычную красноту своего мяса в течение многих лет. Поначалу они все вместе нерестились в ручье, питавшем озеро, но вновь завезенных легко можно было отличить по более темным спинам и более ярким бокам. Однако со временем, под влиянием корма и других причин, они изменились; у молодых форелей завезенной разновидности мясо было менее красным, чем у их родителей, и примерно через двадцать лет разновидность была полностью утрачена, и вся рыба вернулась к своему первоначальному белому состоянию. Весьма склонный к умозрительным заключениям мыслитель мог бы, конечно, защищать гипотезу об изменении видов в течение долгих веков, основываясь на закреплении определенных признаков как наследственных. Можно было бы сказать, что форель, утолщив свои желудки питанием личинками с твердыми оболочками, приобрела способность поедать моллюсков и постепенно превратилась в гиллару и гольца; их красные пятна и желтый цвет брюха и плавников при этом усилились. Таким же образом можно было бы сказать, что крупная форель, питающаяся почти исключительно мелкой рыбой, приобрела больше шипов в грудных плавниках и стала новым видом; но я не стану заходить так далеко, и мне не известны факты такого рода. Гиллару и голец всегда предстают с одними и теми же характеристиками, и я никогда не видел рыбы, которая казалась бы находящейся в состоянии перехода от форели к гиллару или гольцу, что, я думаю, должно было бы наблюдаться, если бы такие изменения происходили. Надеюсь, после этого объяснения Физикус не найдет никакой аналогии между моими идеями и идеями той школы, к которой я не стремлюсь принадлежать, и признает мои взгляды здравыми или, по крайней мере, основанными на верных аналогиях.

Поэтес. — Знаете ли вы какие-либо факты подобного рода в подтверждение вашей идеи о том, что пар — это гибрид?

Халиус. — Я слышал о подобных случаях, но не могу сказать, что сам был их свидетелем. Говорят, что обыкновенный карп и карась дают смешанное потомство, так же как красноперка и плотва; но я никогда не уделял особого внимания разновидностям карповых. Один мой знакомый сообщил мне, что в притоке Теста, куда недавно запустили хариуса, его рыбак поймал рыбу, которая, по-видимому, была помесью форели и хариуса: у нее был высокий спинной плавник хариуса, а голова и пятна — как у форели. Это тем более примечательно, если верно, поскольку хариус нерестится в конце весны, а форель — поздней осенью или зимой; однако я припоминаю, что однажды поймал хариуса в конце ноября, у которого икра была настолько крупной, что была почти готова к выметыванию. Рыбак с озера Грюндтльзе в Штирии сообщил мне, что видел рыбу, которую считал гибридом форели и гольца; плавники ее напоминали плавники форели, хотя тело в остальном было как у гольца. Времена года, в которые нерестятся эти два вида, ближе друг к другу, но голец нерестится в стоячей воде, а форель — в проточной. В целом форель созревает раньше гольца, однако я видел в озере Леопольдштайнзе в Штирии самку гольца, у которой икра была почти полностью развита уже в июне. Рыбак с Грюндтльзе сказал, что эти необычные рыбы очень редки и что он поймал лишь одну примерно на 500 гольцов. Я не думаю, что невозможно, чтобы это была умбла — рыба, которую можно было бы ожидать найти в этом глубоком, холодном альпийском озере, — особый вид, а не смешанная разновидность. Скрещивание пород рыб — это плодотворная и очень любопытная тема для новых экспериментов, предлагающая весьма интересное и нетронутое поле для исследований, за которое, надеюсь, вскоре возьмется какой-нибудь просвещенный помещик, который мог бы таким образом сделать не только любопытные, но и полезные открытия.

Поэтес. — Потребовалось бы столько научных знаний, чтобы успешно проводить эти эксперименты, и возникло бы столько трудностей с сохранением рыб в период их размножения, что я боюсь, немногие помещики были бы способны продолжить это исследование.

Халиус. — Научные знания, необходимые для этой цели, легко достижимы, а трудности совершенно воображаемы. Оплодотворение икры рыб происходит вне тела, и нужно лишь вылить семенную жидкость из молок на икру в воде. Г-н Якоби, немецкий джентльмен, который много лет назад проводил эксперименты по разведению форели и лосося, сообщает нам, что икра и молоки зрелой, недавно погибшей рыбы дадут живое потомство. Его план выращивания форели из икры был очень прост. У него был ящик с небольшой проволочной решеткой на одном конце крышки для поступления воды из свежего источника или ручья, а на другом конце боковой стороны ящика было несколько отверстий для выхода воды; дно ящика было заполнено галькой и гравием разного размера, которые постоянно находились под водой, пребывающей в движении. В ноябре или начале декабря, когда форель была в полной зрелости для нереста и собиралась в реках для этой цели на гравийных отмелях, он ловил самцов и самок сетью и, надавливая руками, собирал икру в таз с водой, а затем позволял молокам или семенной жидкости попасть в таз; после того как они оставались вместе несколько минут, он помещал их на гравий в ящик, который ставил под источник свежей, прохладной и чистой воды. Через несколько недель икринки лопались, и ящик наполнялся огромным количеством мальков форели, у которых к нижней части тела был прикреплен небольшой мешочек, содержащий часть желтка икринки, служивший им пищей. В этом состоянии их легко было перевозить с места на место в ограниченном количестве свежей воды в течение нескольких дней, и, по-видимому, они не требовали никакой пищи; но примерно через неделю, когда питание в мешочке истощалось, они начинали искать пищу в воде и быстро увеличивались в размерах. Как я уже говорил, г-н Якоби уверяет нас, что эксперимент так же успешно удавался со зрелой рыбой, которую убивали с целью получения икры и молок, если их смешивали в холодной воде сразу после извлечения из тела. Я дважды пробовал проводить этот эксперимент, и с полным успехом; это отличный способ увеличить в любой степени количество форели в реках или озерах, поскольку молодь защищена от нападений рыб и других прожорливых животных или насекомых в то время, когда они наиболее уязвимы и совершенно беспомощны. Тот же план, я не сомневаюсь, сработал бы так же хорошо с хариусом или другими разновидностями рода Salmo. Но во всех экспериментах такого рода главный принцип — иметь постоянный поток свежей и аэрированной воды, протекающий над икрой. Равномерное снабжение плода в икринке воздухом необходимо для его жизни и роста, и икра, не снабжаемая насыщенной воздухом водой, не дает потомства. Экспериментатор должен руководствоваться инстинктом рыб-родителей, которые заботятся о том, чтобы откладывать оплодотворенную икру, из которой должно появиться потомство, только в источниках, постоянно изобилующих свежей и аэрированной водой.

Физикус. — Но поскольку у каждого вида рыб свое, обычно разное время нереста, я не вижу, как можно было бы скрестить их породы или как икра форели, которая нерестится в декабре, могла бы быть оплодотворена семенной жидкостью хариуса, который нерестится в мае; ибо я полагаю, что невозможно сохранить икру рыбы вне тела в состоянии, в котором она могла бы сохранить или восстановить свою жизнеспособность.

Халиус. — Кажется, я упоминал ранее, что находил случаи, когда икра рыб развивалась в иное время, чем естественное; и я не сомневаюсь, что небольшое исследование привычек рыб позволило бы нам получить знания о факторах, которые ускоряют или замедляют их зрелость. Обилие пищи и благоприятный сезон ускоряют период их размножения, который задерживается из-за недостатка надлежащего питания и неблагоприятной погоды. У самцов и самок, содержащихся отдельно друг от друга, также замедляются репродуктивные функции; а форель, хариус и лосось не откладывают икру, кроме как в проточной воде, так что при содержании их в резервуарах период их зрелости можно было бы значительно изменить. Я видел даже гольца, которого держали в замкнутой воде с сентября по июль; и развитие икры шло настолько медленно, что к этому времени она казалась готовой к выметыванию, хотя в естественном ходе вещей она созрела бы к концу октября предыдущего года. Учитывая и контролируя все эти обстоятельства, я не сомневаюсь, что можно было бы провести много интересных экспериментов относительно возможности модификации разновидностей Salmo путем оплодотворения икры одного вида семенной жидкостью другого. С рыбами других родов задача была бы еще проще. Карп, окунь и щука откладывают икру в стоячей воде весной и летом, когда она насыщается воздухом благодаря росту растений; и именно к листьям растений, которые обеспечивают постоянный приток кислорода в воду, обычно прикрепляется оплодотворенная икра; так что исследования такого рода можно было бы проводить в помещении в закрытых сосудах, наполненных растениями и выставленных на солнце. Я сам держал гольянов и колюшек живыми в течение многих месяцев в одном и том же ограниченном количестве воды, содержащем немного водорослей, и их икра и молоки увеличивались так же, как если бы они находились в естественных условиях.

Орнитер. — Я заключаю из ваших слов, Халиус, что для получения рыб из оплодотворенной икры не требуется ничего, кроме постоянного притока воды определенной температуры, насыщенной воздухом; и, конечно, те же принципы будут применимы к морским рыбам.

Халиус. — В этом нет сомнений: рыбы во время нереста всегда приближаются к большим отмелям или берегам, покрытым водорослями, которые в процессе своего роста под воздействием солнечного света постоянно поставляют чистый воздух в контактирующую с ними воду.

Поэтес. — Во всем, что относится к устройству природы, я нахожу новые причины для восхищения замыслами Провидения — бесконечным разумом, благодаря которому столь сложные эффекты производятся самыми простыми причинами. Выпадение воды из атмосферы, ее быстрое движение в реках и падение в водопадах не только сохраняют этот элемент чистым, но и придают ему жизненную силу, делая его пригодным даже для эмбриональной жизни рыбы; а штормы, которые волнуют океан и смешивают его с атмосферой, одновременно поставляют пищу морским растениям и дают жизненное начало рыбам, обитающим в его глубинах. Таким образом, возмущение и движение ветров и волн имеют свое предназначение и должны внушать нам красоту, более высокую и восхитительную, чем даже красота мирного и славного штиля.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ — ДЕНХЕМ.

Утро.

Халиус. — Скоро вы покинете, джентльмены, эту приятную виллу, но мы должны поймать по крайней мере две пары форелей, чтобы отвезти их с собой в Лондон в подарок двум достойным покровителям ужения. Ибо, хотя я знаю, что наш щедрый хозяин упакует по корзине рыбы для каждого из нас, рыба, пойманная сегодня утром, будет считаться более желанным подарком, чем та, что была поймана вчера. Подёнка уже на воде, хотя и не в большом количестве, и, следовательно, будет легче поймать рыбу, которая, как я вижу, поднимается с большой активностью. Советую вам отправиться к глубокой воде внизу, где вы найдете самую крупную рыбу, а я скоро последую за вами.

Поэтес. — Надеюсь, я поймаю крупную рыбу — пару той, что Орнитер взял вчера на натуральную мушку.

[Халиус оставляет их за рыбалкой и возвращается в дом, но вскоре возвращается и присоединяется к своим спутникам, которых находит рыбачащими в реке ниже по течению.]

Халиус. — Ну, джентльмены, как улов?

Поэтес. — Рыба поднимается повсюду, но хотя мы уже четверть часа забрасываем удочки со всем нашим мастерством, ни одна не берет, и я боюсь, что мы вернемся к завтраку без добычи.

Халиус. — Я попробую; но я перейду на другую сторону, где вижу, как поднимается очень крупная рыба. Вот! — Я взял его с самого первого заброса. Вытащите эту рыбу и положите ее в садок. Теперь у меня другая; и я не сомневаюсь, что мог бы взять полдюжины в этом самом месте, где вы так долго рыбачили без успеха.

Физикус. — У вас, должно быть, другая мушка; или у вас есть какая-то мазь или заклинание, чтобы приманить рыбу?

Халиус. — Ничего подобного. Если кто-нибудь из вас даст мне свою удочку и мушку, я ручаюсь, что добьюсь того же успеха. Я беру вашу удочку, Физикус. — И вот! У меня рыба!

Физикус. — В чем же может быть причина? Для меня это совершенно необъяснимо. И все же Поэтес, кажется, забрасывает так же легко, как и вы, и так же хорошо, как вчера.

Халиус. — Я удивлен, что вы, будучи философом, не можете найти причину этого. Подумайте немного.

Все. — Мы не можем.

Халиус. — Поскольку вы мои ученики, полагаю, я должен вас научить. Солнце яркое, и вы, вполне естественно, рыбачили, стоя спиной к солнцу, которое, будучи не очень высоко, отбрасывало тени ваших удочек и вас самих на воду, и вы пугали рыбу каждый раз, когда забрасывали мушку. Видите, я рыбачил, повернувшись лицом к солнцу, и, хотя свет доставлял неудобства, не вызвал никакого беспокойства. Следуйте моему примеру, и у вас скоро будет улов, так как по воде идет рябь.

Физикус. — Ваша проницательность напоминает мне анекдот, который я помню, о покойном красноречивом государственном деятеле Чарльзе Джеймсе Фоксе; который, прогуливаясь по Бонд-стрит от одного из клубов с высокопоставленной особой, поспорил с ним, что увидит больше кошек, чем Принц во время прогулки, и что он может выбрать любую сторону улицы. Когда они дошли до конца, оказалось, что мистер Фокс видел тринадцать кошек, а Принц — ни одной. Королевская особа попросила объяснить это кажущееся чудо, и мистер Фокс сказал: «Ваше Королевское Высочество, конечно, выбрали теневую сторону улицы, как более приятную; я знал, что солнечная сторона останется мне, а кошки всегда предпочитают солнечный свет».

Халиус. — Вот! Поэтес, следуя моему совету, вы немедленно подцепили рыбу; и пока вы ловите пару, я расскажу вам анекдот, который имеет такое же отношение к нахлыстовой рыбалке, как и анекдот Физикуса, и проливает свет на особый эффект освещения.

Один производитель кармина, знавший о превосходстве французского красителя, отправился в Лион с целью усовершенствовать свой процесс и договорился с самым знаменитым производителем в той столице о приобретении его секрета, за который он должен был заплатить тысячу фунтов. Ему показали все процессы, и он увидел, как получается прекрасный цвет, однако он не нашел ни малейшей разницы между французским способом изготовления и тем, который он постоянно применял. Он обратился к производителю и настаивал, что тот должен был что-то скрыть. Производитель заверил его, что ничего не скрыл, и пригласил его посмотреть процесс во второй раз. Он внимательно изучил воду и материалы, которые были такими же, как у него, и, очень удивленный, сказал: «Я зря потратил труд и деньги, ибо воздух Англии не позволяет нам делать хороший кармин». «Постойте, — говорит француз, — не обманывайте себя: какая сейчас погода?» «Ясный солнечный день», — сказал англичанин. «И именно в такие дни, — сказал француз, — я делаю свой краситель. Если бы я попытался изготовить его в темный или пасмурный день, мой результат был бы таким же, как ваш. Позвольте мне посоветовать вам, мой друг, всегда делать кармин в яркие и солнечные дни». «Я буду, — говорит англичанин, — но боюсь, что в Лондоне я сделаю очень мало».

Поэтес. — Ваш анекдот так же уместен, как и анекдот Физикуса; однако я очень благодарен вам за намек относительно эффекта тени, ибо я несколько раз в мае и июне вынужден был жаловаться на слишком ясное небо и желал, вместе с Коттоном, чтобы...

A day with not too bright a beam;

A warm, but not a scorching, sun.

Халиус. — Пока мы беседовали, подёнок, которых было так много, стало гораздо меньше; и я полагаю, причина в том, что их сильно проредили стаи ласточек, которые повсюду преследуют их: я видел, как одна ласточка поймала четырех менее чем за четверть минуты, когда они спускались к воде.

Поэтес. — Я наслаждаюсь этим живым пейзажем! Ласточка — одна из моих любимых птиц и соперница соловья; ибо она радует мое зрение так же сильно, как тот — мой слух. Она — радостный пророк года, предвестник лучшего сезона: она живет жизнью наслаждения среди прекраснейших форм природы: зима ей неведома; и она покидает зеленые луга Англии осенью ради миртовых и апельсиновых рощ Италии и пальм Африки: у нее всегда есть цели для преследования, и успех ее обеспечен. Даже существа, выбранные ею в качестве добычи, поэтичны, прекрасны и мимолетны. Эфемеры спасаются ее стараниями от медленной и мучительной смерти вечером и погибают в одно мгновение, когда они не знали в жизни ничего, кроме удовольствия. Она — постоянный истребитель насекомых, друг человека; и, наряду с аистом и ибисом, может считаться священной птицей. Ее инстинкт, который дает ей назначенные сроки и всегда учит, когда и куда двигаться, можно рассматривать как исходящий из Божественного Источника; и она принадлежит к Оракулам Природы, которые говорят грозным и понятным языком присутствующего Божества.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС. ЛОВЛЯ ЛОСОСЯ И МОРСКОЙ ФОРЕЛИ.

Место действия — Лох-Мари, запад Россшира, Шотландия. Время — середина июля.

Поэтес. — Я начинаю уставать. Это действительно долгий дневной путь; и эти последние десять миль через болота, без иного вида, кроме гор, наполовину скрытых в тумане, и коричневых вод, которые едва ли можно назвать озерами, и без иных деревьев, кроме нескольких чахлых берез, которые выглядят настолько безжизненными, что их можно было бы принять за прямых потомков болотного дерева, повсюду разбросанного под нашими ногами, сделали его чрезвычайно утомительным. Это самая бесплодная часть одной из самых пустынных стран, через которые я когда-либо проезжал в Европе; и хотя гостиница в Стратгарве сносная, та, что в Охнашине, безусловно, худшая из всех, что я когда-либо видел, — и надеюсь, худшая, что я когда-либо увижу. У нас должно быть хорошее развлечение в Пул-Ю, чтобы компенсировать этот неприятный дневной путь.

Халиус. — Я верю, что у нас будет хороший улов, насколько лосось и морская форель могут обеспечить его. Но трудности нашего пути почти позади. Смотрите, Лох-Мари раскинулось у наших ног, и хорошая лодка с четырьмя веслами доставит нас за четыре или пять часов к нашему месту рыбалки; время, которое не будет потрачено зря, ибо это озеро не лишено красивых и даже величественных пейзажей.

Поэтес. — Пейзаж начинает улучшаться; и та гора с облачной грудью слева — лучшего типа шотландских гор: эти леса также достойны внимания для этой северной страны. Мне кажется, я вижу острова вдали: и обилие облаков всегда придает эффект такому виду; и, возможно, без такой помощи воображению в этих краях не было бы ничего, даже приближающегося к возвышенному; но облака и туман, создавая неясность и предлагая замену величию и расстоянию, придают этому региону нечто альпийское и величественное.

Орнитер. — Поскольку мы теперь заняли свои места в лодке, вы, конечно, забросите удочку или две с набором мушек или попробуете хвост пара для крупной форели или лосося: наша рыбалка не помешает нашему продвижению.

Халиус. — В большинстве других озер я бы так и сделал; здесь я часто пробовал этот эксперимент, но никогда с успехом. Это озеро чрезвычайно глубокое, и здесь очень мало рыб, которые обычно обитают в нем, кроме гольца; а лосось редко отдыхает, кроме как в определенных местах вдоль берега, которых мы не будем касаться. Наше путешествие будет скорее живописным, чем рыболовным. Вижу, нам мало понадобятся весла, ибо поднимается сильный ветер, дующий прямо вдоль озера; мы будем там через минуту. Поднять паруса! Вперед! — мы совершим наше путешествие за половину того времени, которое я рассчитывал; и я надеюсь поймать лосося к обеду.

Поэтес. — Пейзаж улучшается по мере приближения к нижним частям озера. Горы становятся выше, и тот небольшой остров или полуостров представляет смелый, скалистый контур; а березовый лес под ним и сосны выше образуют сцену, несколько альпийскую по характеру. Но что это за крупная птица парит над остроконечной скалой ближе к концу озера? Конечно, это орел!

Халиус. — Вы правы, это орел, и редкого и особого вида — серый или серебристый орел, благородная птица! Судя по размеру животного, это должна быть самка; и ее гнездо на той высокой скале. Осмелюсь сказать, самец недалеко.

Физикус. — Мне кажется, я вижу другую птицу, меньшего размера, сидящую на скале внизу, которая похожа по форме.

Халиус. — Вы видите: это супруг той прекрасной и мощной птицы; и я не сомневаюсь, что их птенцы где-то рядом.

Поэтес. — Посмотрите на птицу! Как она бросается в воду, падая, словно камень, и поднимая столб брызг: она упала с большой высоты. И вот она снова поднимается в воздух: какое необычайное зрелище!

Халиус. — Она преследует свою добычу и является одним из нашего братства — ловцом рыбы. В этот раз она промахнулась и устремилась дальше вниз к реке, чтобы снова упасть с большой высоты. Вот! Видите, она поднимается с рыбой в когтях.

Поэтес. — Она придает интерес этой сцене, который я едва ли ожидал найти. Скажите, много ли этих животных в этой стране?

Халиус. — Из этого вида я видел только этих двоих, и я полагаю, что молодые мигрируют, как только могут сами себя прокормить; ибо эта одинокая птица требует большого пространства для передвижения и питания и не позволяет своему потомству разделять свое правление или жить рядом с ней. Из других видов орлов есть некоторые в разных частях гор, особенно скопа и большой рыболовный или бурый орел. Однажды я видел очень прекрасное и интересное зрелище над одной из скал Бен-Уивис, недалеко от Стратгарва, когда я шел 20 августа в погоне за тетеревом. Два родителя-орла учили свое потомство — двух молодых птиц — маневрам полета. Они начали с того, что поднялись с вершины горы прямо на солнце (был полдень, и для этого климата ярко светило). Сначала они делали небольшие круги, и молодые птицы подражали им; они замирали на крыльях, ожидая, пока те совершат свой первый полет, а затем делали второй и более широкий круг — всегда поднимаясь к солнцу и увеличивая круг полета, чтобы сделать постепенно расширяющуюся спираль. Молодые все еще медленно следовали за ними, по-видимому, летая лучше по мере подъема; и они продолжали это возвышенное упражнение, всегда поднимаясь, пока не стали просто точками в воздухе, а молодые, а затем и их родители, не исчезли из нашего уставшего взора. Но мы коснулись берега, и озеро закончилось: вы теперь на реке Ю.

Поэтес. — Мы должны рыбачить здесь? Это широкий чистый поток, но я не вижу рыбы и не могу считать его хорошей рекой для ужения.

Халиус. — Мы почти в миле выше нашей рыболовной станции, и мы должны сначала осмотреть наши помещения и позаботиться о ночлеге, прежде чем начнем рыбалку: до гостиницы нам идти недолго.

Поэтес. — Да эта гостиница — второе издание Охнашина.

Халиус. — Внутри лучше, чем снаружи, спасибо лэрду Брахану: мы найдем одну сносную комнату и кровать; и мы должны поставить наши койки и обеспечить себя едой. Каковы наши запасы, г-н Снабженец?

Физикус. — Я знаю, у нас есть хороший хлеб, чай и сахар. Затем есть четверть косули, подаренная нам в замке Гордон; а Орнитер обеспечил нас парой диких уток, тремя связками бекасов и парой золотистых ржанок благодаря своей вчерашней горной экспедиции; а на рыбу мы рассчитываем на вас. Тем не менее, наш хозяин говорит, что можно достать свежую сельдь, мелкую треску, а также лосося и форель в любом количестве, а кларет и Феринтош в безопасности.

Халиус. — Что ж, мы будем пировать. Поскольку время для охоты на тетерева еще не пришло, мы должны разделить нашу добычу на те несколько дней, что мы здесь пробудем. Тем не менее, в горах выше есть молодые бекасы и ржанки, и я не сомневаюсь, что мы могли бы получить разрешение лэрда убить косулю в лесу или оленя в горах; но это всегда событие неопределенное, и я советую вам, Орнитер, стать рыбаком.

Орнитер. — Я подожду, пока не увижу результаты вашего мастерства. Во всяком случае, в этой стране я никогда не буду испытывать недостатка в развлечениях, и осмелюсь сказать, что в устье реки полно тюленей, а их убийство полезнее для других рыбаков, чем ловля рыбы.

Халиус. — Пусть через час будет готов котел с кипящей подсоленной водой, хозяин, для рыбы, которую мы поймаем или купим; и проследите, чтобы картофель был хорошо приготовлен: слуги позаботятся об остальном нашем угощении. Теперь за наши удочки.

Поэтес. — Это прекрасная река; чистая, полная, но не слишком большая: с двуручным удилищем ее можно контролировать в большинстве мест.

Халиус. — Она больше, чем обычно. Сильный ветер, который так быстро пригнал нас вниз, сделал ее полнее; и она не в таком хорошем состоянии для рыбалки, как была до того, как поднялся ветер.

Поэтес. — Я думал, что река всегда лучше после разлива, когда она чистая.

Халиус. — Лучше после разлива от дождя; ибо это поднимает рыбу, которая знает, когда приближается дождь, а также приносит корм и заставляет рыбу кормиться. Но когда вода поднимается из-за сильного ветра, рыба никогда не идет, так как она уверена, что не найдет притока в родниковых верховьях, которые являются ее целью при движении.

Поэтес. — Вы приписываете рыбе большую проницательность.

Халиус. — Назовите это лучше инстинктом; ибо если бы они рассуждали, они бы шли с каждой большой водой, будь то от ветра или дождя. Что это за чувство или сила, которая заставляет их путешествовать с дождем, я не стану определять. Но теперь за наше развлечение.

Поэтес. — Рыба начинает подниматься; я уже видел здесь двух, и есть третья, и четвертая — едва проходит четверть минуты без того, чтобы рыба не поднялась в некоторых частях омута.

Халиус. — Поскольку день темный, я буду использовать яркую и довольно крупную мушку с перьями сойки, пером зимородка под крылом, хвостом золотого фазана и крылом из смеси перьев тетерева и хвоста фазана аргуса. Я заброшу над этой рыбой: я должен поднять одну.

Поэтес. — Либо вы неискусны, либо рыба знает свою опасность: она не поднимается.

Халиус. — Я попробую другую и меньшую мушку.

Поэтес. — У вас ничего не выходит.

Халиус. — Я сменил мушку в третий раз, но рыба не поднимается. Я не могу этого понять. Вода не в хорошем состоянии, иначе я бы наверняка поднял одну или две рыбы. Теперь я поспорю десять к одному, что этот омут уже облавливали сегодня.

Орнитер. — Кем?

Халиус. — Не знаю; но примите мое пари, и мы выясним.

Орнитер. — Я выясню без пари, если возможно. Смотрите, человек, связанный с рыбным промыслом, приближается, давайте спросим его. — Вот видите; его облавливали один или два раза тот, кто без хартии претендует на право ужения.

Халиус. — Я же говорил вам. Теперь, когда я это знаю, я надену другой вид мушки, такой, который, я уверен, они сегодня не видели.

Поэтес. — Она очень маленькая и очень яркая, полагаю, сделана из перьев колибри.

Халиус. — Нет. Ярчайшее перо яванского голубя; синие перья зимородка, перья золотого фазана и красные перья попугая. Вон рыба, которая поднялась и промахнулась мимо мушки — морская форель. Вот, он взял ее, свежезашедшая рыба, судя по белому брюху и синей спине.

Поэтес. — Как он выпрыгивает из воды! Он должен быть фунтов 6 или 7.

Халиус. — Меньше пяти, я уверен; он скоро устанет. Он борется с меньшим духом: подведите под него сеть. Вот, это прекрасная упитанная морская форель, между 4 и 5 фунтами. Но наш назойливый брат-рыболов (как я должен его назвать) спускается по реке, чтобы сделать свой вечерний заброс. Крепкий горец, с мощным хвостом — или, как мы назвали бы это в Англии, свитой. Он полон решимости не уходить, и я не уверен, что сам лэрд мог бы отвлечь его от цели, кроме как более сильным хвостом и силой оружия; но я попробую свою красноречие на нем. «Сэр, мы надеемся, вы извините нас за рыбалку в этом омуте, где, кажется, вы собирались сделать заброс; но лэрд попросил нас побыть на его месте несколько дней и отказался от ужения, пока мы здесь; и так как мы проехали почти тысячу миль ради этого развлечения, мы уверены, что вы слишком джентльмен, чтобы портить нам удовольствие; и мы позаботимся о том, чтобы наполнять ваш рыбный котел, пока мы здесь, утром и вечером, и мы пришлем вам, как мы надеемся, лосося до ночи».

Поэтес. — Он проворчал нам удачной рыбалки и ушел со своим хвостом: вы попали в точку. Он рыболов-любитель, я уверен, и немного голоден, и, при условии, что он получит лосося, ему все равно, кто его поймает!

Халиус. — Вы суровы к горскому джентльмену, и, я думаю, крайне несправедливы. Ничто не могло быть более готовым, чем его согласие, и от заядлого рыбака нельзя ожидать лучшего настроения, когда он обнаруживает, что развлечение, на которое, как он считает, он имеет право, и которым, возможно, обычно наслаждается без перерыва, отнимается у него совершенно чужими людьми. Существует, я знаю, спорный момент по поводу ужения на удочку между ним и лэрдом; и было бы слишком ожидать любезного приветствия от того, кто считает нас представителями врага. Но я вижу, что крупная рыба только что поднялась у хвоста омута. Думаю, он свежезашедший из моря, ибо прилив прибывает. Моя мушка и снасть почти слишком тонки для такой крупной рыбы, и я надену свою первую мушку с очень прочным одинарным поводком из кишки и растяжкой из тройной кишки. Он взял мою мушку, и я держу его — мощная рыба: он должен быть между 10 и 15 фунтами. Он хорошо борется и пытается подняться по порогу в верхней части омута. Я должен испытать свою силу с ним, чтобы удержать его от той скалы, иначе он сломает меня. Я развернул его, и он теперь в хорошей части омута: такая рыба не может устать за минуту или две, но требует от десяти до двадцати, в зависимости от его активности и силы, и быстроты потока, против которого он движется. Он сейчас играет против самого сильного порога в реке и скоро сдастся, если останется на своем месте.

Поэтес. — Вы утомили его.

Халиус. — Он кажется вполне уставшим: я подведу его к берегу. Теперь багрите его; бейте как можно ближе к хвосту. Он в безопасности; мы должны подготовить его для котла. — Дайте ему оглушающий удар по голове, чтобы лишить его чувств, а затем сделайте поперечный разрез прямо под жабрами и кримпуйте его, разрезая до кости с каждой стороны, так чтобы почти разделить его на ломтики: и теперь держите его за хвост, чтобы он истек кровью. Там есть небольшой источник, я вижу, прямо под тем берегом, который, осмелюсь сказать, имеет среднюю температуру атмосферы в этом климате и намного ниже 50° — поместите его туда и пусть он останется на десять минут; затем несите его к котлу, и прежде чем положить ломтик, дайте воде и соли яростно закипеть, и дайте время воде восстановить тепло, прежде чем бросать другой; и так продолжайте со всей рыбой: оставьте голову снаружи и бросайте самые толстые куски первыми.

Физикус. — Почему вы не кримповали свою форель?

Халиус. — Мы ее пожарим. Наш браконьер помешал мне заняться подготовкой; но для жарки лучше не кримповать, так как она недостаточно велика, чтобы дать хорошие поперечные ломтики.

Поэтес. — Этот лосось — хорошая рыба, и свежая, как вы сказали, из моря. Видите, морская вошь прилипла к его бокам, и он яркий, серебристый и толстый; осмелюсь сказать, его вес не менее 14 фунтов, и я не знаю лучшей рыбы для стола, чем та, что такого размера.

Физикус. — Мне кажется, что столь мощная рыба должна была сопротивляться гораздо дольше: однако, без больших усилий с вашей стороны, через десять минут он казался совершенно истощенным и лежал на боку, как будто умирая: это заставляет меня предположить, что должна быть доля правды в вульгарном мнении рыболовов, что рыба как бы тонет от игры удочки и катушки.

Халиус. — Вульгарное мнение рыболовов по этому вопросу, я полагаю, совершенно верно: хотя применять слово «тонуть» к животному, которое живет в воде, не совсем подходящее использование языка. Рыбы, как вы должны знать, дышат, пропуская воду, которая всегда содержит растворенный обычный воздух, через свои жабры или жаберную мембрану, используя систему мышц, окружающих глотку, которые вызывают постоянные сокращения и расширения, или открытия и закрытия этой мембраны, и жизнь рыбы зависит от этого процесса так же, как жизнь четвероногого зависит от вдоха и выдоха воздуха. Когда рыба подцеплена в верхней части рта силой удочки, приложенной как рычаг к леске, ей почти невозможно открыть жабры, пока эта сила приложена, особенно когда она движется в быстром потоке; и когда она подцеплена за нижнюю челюсть, ее рот удерживается закрытым тем же приложением силы удочки, так что никакой аэрированный воздух не может быть вдохнут. В этих обстоятельствах она быстро лишается своих жизненных сил, особенно когда истощает свою силу, двигаясь в быстром потоке. Рыба, подцепленная в части рта, где сила удочки сделает ее попытки дышать тщетными, находится в том же состоянии, что и олень, пойманный за шею лассо южноамериканского пеона, который скачет вперед, волоча свою жертву за собой, которая погибает от удушения в очень короткое время. Когда рыбы подцеплены неправильно, то есть снаружи тела, как за плавники или хвост, они часто борются много часов, и в таких случаях очень крупных лососей ловят редко, так как они сохраняют свои способности дышать неповрежденными; и если они не истощают себя бурными мышечными усилиями, они могут бросить вызов темпераменту и мастерству рыбака. Крупный лосось, подцепленный в верхней части рта в хряще или кости, иногда также будет бороться долгое время, особенно если он держится в глубоких и тихих частях реки: ибо он способен предотвратить силу крючка, приложенную удочкой, от вмешательства в его дыхание, и мощным усилием может удержать свое место и продолжать дышать вопреки усилиям рыболова. Рыба в таком случае называется угрюмой, и его инстинкт или его проницательность обычно позволяют ему победить своего врага. Однако редко рыбы, подцепленные за рот, способны свободно использовать мышцы, отвечающие за дыхание; и их силы обычно, рано или поздно, уничтожаются удушьем.

Поэтес. — Объяснение, которое вы только что дали нам о последствиях игры с рыбой, признаюсь, пугает меня и заставляет бояться больше, чем раньше, что мы занимаемся очень жестоким развлечением; ибо смерть от удушения, я полагаю, должна быть очень утомительной, медленной и болезненной.

Физикус. — Я думаю так же, как и до того, как стал рыболовом, о безжалостном характере полевых видов спорта; но я сомневаюсь, что эта часть процесса нахлыстовой рыбалки должна так сильно пугать ваши чувства. Насколько аналогии с теплокровными животными могут быть применимы к этому случаю, смерть, которая следует за затрудненным дыханием, быстра и предваряется бесчувственностью. Есть много случаев людей, которые оправились от кажущейся смерти, вызванной утоплением, и не имели воспоминаний о какой-либо сильной или интенсивной агонии; действительно, тревога или страсть страха обычно поглощают всю чувствительность, и физическое страдание теряется в ментальном возбуждении. Я могу ответить по собственному опыту, что нет боли, которая предшествует бесчувственности, вызванной вдыханием газов, не пригодных для поддержания жизни, но чаще приятное чувство, как в случае дыхания закисью азота. И при удушье, вызванном постепенным изъятием воздуха в закрытой комнате, где горит древесный уголь, у нас есть запись сына знаменитого химика, что ощущение, которое предшествует глубокому сну, заканчивающемуся смертью, приятно. Гораздо больше боли при восстановлении от бесчувственности, вызванной изъятием воздуха, чем при ее прохождении, как я могу ответить по своим собственным чувствам; и это, я полагаю, совершенно верно, что было заявлено, что боль рождения, которая есть приобретение способности дыхания, больше, чем боль умирания, которая есть потеря способности.

Орнитер. — Я слышал, что люди, которые оправились от бесчувственности, вызванной повешением, никогда не имеют никаких воспоминаний о страданиях, которые предшествовали ей; и так как кровь немедленно приливает к голове в этой операции, вероятно, апоплексическая бесчувственность почти мгновенна.

Существует запись об очень примечательном судебном процессе относительно смерти итальянца, который в течение многих лет имел привычку быть повешенным с целью производства временного возбуждения органов, которые потеряли свою силу, и который в конечном итоге стал жертвой этой развращенной и опасной практики; но я не буду останавливаться на этом случае, который хорошо подтвержден и который одинаково отвратителен для добрых чувств и деликатности.

Халиус. — Законы природы направляются Божественной Мудростью с целью сохранения жизни и приумножения счастья. Боль, по-видимому, во всех случаях предшествует увечью или разрушению органов, необходимых для жизнедеятельности, и служит цели их сохранения; но сам процесс умирания представляется погружением в глубокий сон; и у животных, не обладающих страхом смерти, основанным на воображении, он вряд ли может сопровождаться очень сильными страданиями. У человека моральные и интеллектуальные мотивы постоянно усиливают страх смерти, который без этих мотивов у разумного существа, вероятно, сошел бы на нет, и любовь к жизни утрачивалась бы при каждом малейшем поводе для боли или отвращения; но воображение творчески относится к обеим этим страстям, которые, если и существуют у животных, то существуют независимо от разума или как инстинкты. Боль, по-видимому, предназначена всеведущим Провидением для предотвращения распада органов и не может следовать за их разрушением. Я знаю несколько случаев, когда процесс смерти наблюдался, вплоть до его завершения, хорошими философами; и эти примеры стоит повторить: говорят, что доктор Каллен, умирая, едва слышно произнес одному из своих близких: «Жаль, что у меня нет сил писать или говорить, ибо тогда я описал бы вам, как приятно умирать». Доктор Блэк, изнуренный старостью и предрасположенностью к легочным кровотечениям, вынуждавшим его соблюдать строгую диету, во время своего обычного приема пищи из хлеба с молоком заснул и умер столь спокойно, что даже не пролил содержимое ложки, которую держал в руке. А покойный сэр Чарльз Благден во время дружеской трапезы с господином и госпожой Бертолле и Гей-Люссаком скончался в своем кресле так тихо, что ни капли кофе из чашки, которую он держал в руке, не пролилось.

Поэтес. — Не приводите нам больше таких примеров, ибо я не считаю мудрым умалять любовь к жизни или уничтожать страх смерти.

Халиус. — В этом нет опасности. Эти страсти основаны на неизменных законах нашей природы, которые философия не может изменить; и было бы хорошо, если бы мы могли придать такую же устойчивость любви к добродетели и страху перед пороком или позором, которые связаны с неизменными интересами и которые должны гораздо больше занимать внимание существ, предназначенных для бессмертия. Но вернемся к нашему делу.

Теперь, когда у нас есть рыба к обеду, моя задача выполнена: Физикус и Поэтес, испытайте свое мастерство. Я не обловил лучшие части этого омута: вы можете поймать пару рыб здесь, прежде чем обед будет готов.

Физикус. — Уже слишком поздно, и я пойду посмотрю, все ли в порядке.

Поэтес. — Я сделаю один или два заброса; но дайте мне вашу мушку: я всегда люблю быть уверенным, что снасть работает.

Халиус. — Попробуйте сначала самый верх омута, хотя боюсь, вы там ничего не возьмете; но вот место, которое, я думаю, горец вряд ли мог обловить с другой стороны, и оно редко бывает без хорошей рыбы. Вот, он поднялся: крупная форель фунтов на десять или лосось. Теперь подождите несколько минут. Когда рыба промахнулась по мушке, она не поднимется снова до паузы — особенно если она уже некоторое время находится в пресной воде. Теперь попробуйте снова. Он поднялся, но это темная рыба, которая уже давно в воде, и она пытается утопить мушку ударом хвоста. Боюсь, вы не подсечете его, разве что случайно, и тогда он, скорее всего, порвет вас. Попробуйте нижнюю часть омута, ниже того места, где я поймал свою рыбу.

Поэтес. — Я попробовал все места, и никто не поднимается.

Халиус. — Пойдемте, мы сменим мушку на ту, что использовал я.

Поэтес. — Теперь у меня есть один: он взял мушку под водой, и я его не вижу.

Халиус. — Натяните леску, и мы скоро его увидим. Это морская форель, но не крупная.

Поэтес. — Но он дерется как лосось и должен весить около пяти фунтов.

Халиус. — Меньше трех фунтов; но эти рыбы всегда сильны и активны, и иногда доставляют больше удовольствия, чем более крупные. Укоротите леску, иначе он заведет вас за камни и перережет поводок. Он уже там: вы позволили ему уйти слишком далеко; подматывайте как можно быстрее и держите его в натяжении. Сейчас он вернулся в хорошее место и через несколько минут выдохнется. У меня есть подсачек. Вот, это морская форель весом почти три фунта. Это будет хорошее дополнение к нашему обеду: я сделаю ему кримпинг, чтобы вы могли сравнить вареную морскую форель с жареной и с лососем. Теперь, если позволите, мы охладим эту рыбу у родника, а затем отправимся в наш трактир.

Поэтес. — Как хотите. Я пытаюсь найти причину влияния кримпинга и холода на сохранение плотности мяса рыбы. Вы когда-нибудь задумывались над этим вопросом?

Халиус. — Да: я прихожу к выводу, что жир лосося между мышечными волокнами смешан с большим количеством альбумина и желатина и чрезвычайно подвержен разложению, а при хранении в холоде разложение замедляется; а благодаря кипящей соленой воде, температура которой выше, чем у обычной кипящей воды, альбумин коагулирует, и плотность мяса сохраняется. Кримпинг, предотвращая постепенное истощение раздражимости волокон, по-видимому, сохраняет их настолько твердыми и хрустящими, что они ломаются на зубах; а свежая рыба без кримпинга обычно жесткая. Мой друг, отличный рыболов, проводил некоторые эксперименты с рыбьим жиром; и он считает, что красный цвет форели, лосося и гольца обусловлен особым цветным маслом, которое можно извлечь спиртом; этим объясняется его отсутствие у рыб, которые плохо питались, и после нереста. В целом, глубина красного цвета и количество плотных волокон пропорциональны.

Поэтес. — Не была бы рыба еще лучше или, по крайней мере, не обладала бы большей плотностью, если бы ее поймали сетью и немедленно убили? В процессе утомления катушкой должно происходить значительное мышечное напряжение, и, я полагаю, расход маслянистого вещества.

Халиус. — Нет сомнений, что рыба из сетей была бы в более совершенном состоянии для стола; однако рыба в хорошей форме не теряет так много жира за то короткое время, что находится на крючке, чтобы это имело большое значение; и я не уверен, что последующий кримпинг не придает волокнам лучшую хрусткость. Впрочем, это может быть лишь домыслом; мы обсудим это снова за столом. Смотрите! Наш спутник на озере, орел, спускается вниз по реке и схватил рыбу в омуте возле моря.

Физикус. — Боюсь, он помешает нашей рыбалке: давайте попросим Орнитера подстрелить его. Я хочу рассмотреть его поближе и сохранить как экземпляр для Зоологического общества.

Халиус. — О, нет. Он не испортит нам рыбалку; и я думаю, было бы жаль лишать это место одного из его поэтических украшений. К тому же, омут, где он сейчас рыбачит, содержит почти только форель; он слишком мелкий для лосося, который уходит в рыбозаграждения.

Поэтес. — Я вашего мнения и применю свое красноречие, чтобы помешать Орнитеру посягнуть на жизнь столь прекрасной птицы; столь величественной в своей форме, так хорошо подходящей к пейзажу и столь живописной во всех своих повадках.

Трактирщик. — Господа, обед готов.

ОБЕД.

Халиус. — Теперь занимайте свои места. Что вы скажете о нашей рыбе?

Физикус. — Я никогда не ел лучше; но мне не хватает соуса Харви или Рединг.

Халиус. — Умоляю вас, не используйте никакого другого соуса, кроме той воды, в которой она варилась. Уверяю вас, это истинно эпикурейский способ поедания свежего лосося: а для форели используйте только немного уксуса и горчицы — соус а-ля тартар, без лука.

Поэтес. — Что ж, ничего не может быть лучше; и я не думаю, что свежепойманная сетью рыба может быть лучше этой.

Халиус. — И эти бекасы превосходны. Либо мое путешествие пробудило во мне аппетит, либо я думаю, что это лучшие из тех, что я когда-либо пробовал.

Орнитер. — Они хороши, но я пробовал лучше.

Халиус. — Где?

Орнитер. — На континенте; где обыкновенный бекас, который отдыхает во время миграции с севера на юг на болотах Италии и Карниолы, и дупель становятся настолько жирными, что напоминают ту птицу, которую раньше откармливали в Линкольншире, турухтана; и они, я думаю, имеют лучший вкус, питаясь своей естественной пищей.

Халиус. — В какое время вы их ели?

Орнитер. — Я ел их и весной, и осенью; но осенние птицы лучше, и они похожи на итальянскую овсянку.

Халиус. — Где зимует дупель?

Орнитер. — Я полагаю, в Африке и Малой Азии. Их редко можно увидеть в Англии, если только их не пригнал восточный ветер весной или сильный северный ветер осенью. Их естественный путь пролегает из Финляндии и Сибири и обратно, через континент Европы, на восток и юг. Осенью они летят больше на восток, как потому, что им помогают западные ветры, так и потому, что болота на востоке Европы в это время года более влажные; а весной они возвращаются, но большая часть — через Италию, куда их приносит сирокко, который в это время чрезвычайно влажный. Давайте выпьем еще бутылку кларета: пинта на человека — это не слишком много после такой дневной усталости.

Халиус. — Вы сделали меня президентом на эти четыре дня, и я запрещаю это. Половины пинты вина для молодых людей в полном здравии достаточно, и вы сможете лучше переносить физические нагрузки и чувствовать себя лучше от этого воздержания. Как мало людей задумываются о последствиях постоянно возобновляющейся лихорадки в нашей роскошной системе жизни в Англии! Сердце заставляют работать слишком сильно, кровь приливает к благородным частям тела, и, при системе хождения вброд, принятой некоторыми спортсменами, будь то на охоте или рыбалке, она направляется либо к геморроидальным венам, либо, что еще хуже, к голове. Я знал нескольких любителей пожить в свое удовольствие, которые закончили свою жизнь апоплексическим ударом или стали несчастными из-за паралича вследствие совместного воздействия холодных ног и слишком стимулирующей диеты; то есть столько животной пищи, сколько они могли съесть, с пинтой или, возможно, бутылкой вина в день. Следуйте моему совету, друзья мои, и не пейте, и не заходите в воду. Я знаю, есть старики, которые делали и то, и другое и обладали прекрасным здоровьем; но это дьявольские приманки для неосторожных, и десять страдают за одного, которому удалось избежать участи. Я мог бы привести вам пример из этого самого графства, одного из самых сильных людей, которых я когда-либо знал. Он не был невоздержанным, но жил роскошно и много лет заходил в воду как лососятник в этой самой реке; но до того, как ему исполнилось пятьдесят, паралич лишил его возможности владеть конечностями, и он до сих пор является живым примером опасности системы, которую вы стремитесь перенять.

Орнитер. — Что ж, я отказываюсь от вина, но завтра собираюсь зайти в воду в сапогах Хэнкока.

Халиус. — Носите их, но не заходите в них в воду. Ноги неизбежно замерзнут в потоке воды, постоянно проходящем поверх каучука и кожи, несмотря на толстые чулки. Они хороши для сохранения тепла ног, и я думаю, что при физической активности, как, например, при охоте на бекасов, их можно использовать без каких-либо плохих последствий. Но я никому не советую стоять на месте (что рыболову иногда приходится делать) в воде, даже с этими изобретательными водонепроницаемыми приспособлениями. Все рыболовы должны помнить максимы здоровья старого Бургаве и действовать в соответствии с ними: «Держи ноги в тепле, голову в холоде, а тело в чистоте».

Физикус. — Мне жаль, что мы не изучили более тщательно вес и размер пойманной рыбы и не сравнили анатомию лосося и морской форели; но мы слишком спешили увидеть их на столе, и наша философия уступила голоду.

Халиус. — У нас будет много возможностей для этого исследования; и мы можем сейчас прогуляться до рыболовного домика и увидеть, вероятно, полсотни рыб разных размеров, которые были пойманы в заграждениях этим вечером, и изучить их на досуге.

Все. — Пойдемте!

Физикус. — Я никогда раньше не видел так много рыбы этого вида; и я заключаю, что та куча рыбы поменьше состоит из форели.

Халиус. — Безусловно. Давайте сравним одну из самых крупных форелей с лососем. Я выбрал двух свежезашедших рыб, которые, судя по изогнутым нижним челюстям, являются, я полагаю, самцами. Лосось, как видите, шире, хвост у него более раздвоенный, а зубы пропорционально несколько меньше. У форели также более крупные и более черно-коричневые пятна на теле; и голова форели немного больше в пропорции. У лосося 14 лучей в грудных плавниках, по 10 в каждом из брюшных, 13 в анальном, 21 в хвостовом и 15 в спинном. Лосось имеет 38,5 дюймов в длину и 21 дюйм в обхвате, и его вес, как видите, 22,25 фунта. У форели на один луч меньше в грудном и на два меньше в анальном плавнике, она имеет 30,25 дюйма в длину и 16 дюймов в обхвате, а ее вес 11 фунтов. Теперь мы вскроем их. Желудок лосося, как вы видите, не содержит ничего, кроме небольшого количества желтой жидкости, и, хотя лосось вдвое больше, он не намного превышает по размеру желудок форели. Желудок форели, в отличие от лососевого, окажется полон пищи: мы вскроем его. Смотрите, вот полупереваренные песчанки, которые выходят из него.

Физикус. — Но неужели желудки лососей при вскрытии никогда не содержат пищи?

Халиус. — Я вскрыл десять или двенадцать и никогда не находил в их желудках ничего, кроме ленточных червей, размножающихся там, и некоторого количества желтой жидкости; но, я полагаю, это обычно связано с тем, что их ловят во время миграции, когда они движутся из моря вверх по течению и не желают нагружать себя пищей. Их пищеварение, по-видимому, очень быстрое, и их повадки, кажется, показывают, что после того, как они взяли приманку в реке, они обычно не ищут другую, пока процесс пищеварения почти не завершен: но когда их ловят в море и в реках зимой, пища, как мне говорили, иногда обнаруживается в их желудках. Морская форель — гораздо более прожорливая рыба, и, подобно речной форели, ее нечасто можно найти с пустым желудком.

Физикус. — Я полагаю, морская форель — это рыба, названная Линнеем в его «Фауне» Salmo Eriox?

Халиус. — Не знаю: но я скорее склонен думать, что эта рыба — разновидность обыкновенного лосося.

Физикус. — Но ведь наверняка существуют другие виды лосося, которые живут в море и заходят в наши реки: я слышал о рыбах, называемых grays, bull trout, scurfs, morts, peales и whitlings.

Халиус. — Мне никогда не удавалось идентифицировать более чем Salmo salar, или лосось, и Salmo trutta, или морская форель, в реках Британии и Ирландии. Whitlings, я полагаю, — это молодь морской форели. Морская форель, которую я видел в Ирландии, называемая bull trout, была того же вида, что и те, что вы видите здесь, но речная форель иногда попадает в море во время паводков и возвращается более крупной, изменившейся в цвете и форме, и тогда ее ошибочно принимают за новый вид: и поскольку каждая река обладает присущей ей особой разновидностью, это, наряду с различиями, зависящими от пищи и размера, я думаю, объясняет особенности конкретных рыб без необходимости предполагать, что они являются отдельными видами. Помню, много лет назад, когда я впервые ловил лосося весной на Твиде, я поймал на мушку одним прекрасным мартовским утром двух рыб почти одинаковой длины: одна была самцом прошлого сезона, потерявшим молоки; другая — самкой, только что пришедшей из моря. Они были настолько непохожи, что не казались одного вида: истощенный лосось был длинным и худым, с огромной головой, покрытой черными и коричневыми пятнами, а брюхо было почти черным; другая — яркой и серебристой, без пятен, с маленькой головой. Даже в грудных и анальных плавниках у свежезашедшей рыбы было больше лучей, некоторые из меньших, вероятно, были стерты во время нереста другой рыбой. Я долгое время, пока меня не убедил опытный рыбак, не верил, что истощенная рыба — это лосось; а когда их мясо сравнили на столе, одно было белым, дряблым, плохим и без плотных волокон; другое — ярко-розовым и полным плотных волокон. Затем, хотя они были одинаковой длины, одна весила всего 4 фунта, другая — 9,5 фунтов. Если вспомнить, что разные лососи и морские форели нерестятся в разное время в одной и той же реке, и что рыбы одного года рождения, появившись на свет в разные сезоны, от Рождества до Благовещения, и мигрировав в море весной, заходят в реки всех размеров летом и осенью — молодые лососи весом от 2 до 10 фунтов, молодые морские форели весом от 0,5 до 3 фунтов — нетрудно объяснить разнообразие названий, данных случайными наблюдателями особям этих двух видов. Но я не должен забывать свое обещание отправить рыбу горцу, чьей рыбалке мы помешали. Вот хороший лосось, который будет немедленно доставлен ему, и за которого я заплачу арендатору его обычную цену в 5 пенсов за фунт.

ПЯТЫЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС.

УТРО.

Халиус. — Ну что, ваша снасть готова? Это прекрасное свежее и облачное утро с легким ветерком — день, созданный для ловли лосося.

[Они направляются к реке.]

Халиус. — Теперь, друзья мои, я уступаю вам два лучших омута до часа дня; а сам буду развлекаться выше и ниже по течению — вероятно, ловлей форели. Поскольку обещается смешанный день с — что редкость в этих краях — изрядным количеством солнечного света, я немного осмотрю ваши мушки и укажу на те, которые, по моему мнению, могут быть полезны; или, вернее, я покажу вам свои мушки, и, поскольку у всех вас есть их дубликаты, каждый из вас может выбрать мушку, на которую я укажу, и поместить ее в ту часть книги, где ее легко найти. Во-первых: когда облачно, я советую использовать одну из этих трех золотых крученых мушек с шелковыми тельцами — оранжевым, красным и бледно-голубым, с красным, оранжевым и серым хаклом, хаклом золотого фазана для хвоста и синим хаклом зимородка и коричневым хаклом золотого фазана под крылом; начиная с самой яркой мушки и переходя к более темной. Если облака исчезнут и станет светло, смените мушки на более темные, из которых я укажу три: мушку с коричневым тельцем и красным петушиным хаклом, одну с серо-коричневым тельцем и черным хаклом и светлым крылом, и одну с черным тельцем, хаклом того же цвета и крылом из коричневого крякового пера. Все эти мушки имеют, как видите, серебряную крученую нить вокруг тельца, и все — перья зимородка под крылом и перья золотого фазана для хвоста. Что касается размера ваших мушек, я рекомендую средний, так как воды сегодня мало; но пробуйте все размеры, от размера бабочки с крючком шириной в полдюйма до размера в четверть дюйма. Теперь, Физикус, забросьте свою оранжевую мушку в тот быстрину в верхней части омута; я только что видел, как там прошла крупная рыба. Вы хорошо ловите, если ваша цель — обычная форель; но при ловле лосося вы должны изменить способ движения мушки. Она не должна спокойно плыть по воде; вы должны позволить ей немного погрузиться, а затем потянуть ее назад легким рывком — не вынимая из воды, — а затем снова дать ей погрузиться, пока она не будет показана в движении, чуть ниже поверхности, в каждой части вашего заброса. Вот так — он поднялся.

Физикус. — Я держу его. Это благородная рыба!

Халиус. — Это крупный грильс, я вижу по его игре; или молодой лосось, из самых ранних, родившихся этой весной. Держите его крепко; он будет сильно сопротивляться.

Физикус. — Вот! Он выпрыгивает из воды! Раз, два, три, четыре раза! Веселый он!

Халиус. — Он бежит против течения и скоро устанет, но не торопите его. Тяните сильнее сейчас, чтобы он не обогнул тот камень. Он идет сюда. Я подцеплю его багориком для вас. У меня есть! Хорошая рыба для этого прилива. Но смотрите, у Поэтеса рыба покрупнее в нижней части большого омута, и он уносит его почти к самому морю.

Поэтес. — Я не могу удержать его! Он вытянул всю мою леску.

Халиус. — Я вижу его: он забагрен, и боюсь, мы никогда его не вернем, ибо он уходит в море. Дайте мне удилище — я попробую развернуть его; а вы бегите к выходу из омута и бросайте камни, чтобы заставить его, если возможно, вернуться. Ай! Этот камень сослужил хорошую службу; теперь он снова бежит вверх по омуту. Теперь позовите рыбака и скажите ему принести длинный шест, чтобы удержать его, если возможно, от моря. У вас хороший помощник, и я оставлю вас, ибо утомление этой рыбы будет делом по меньшей мере двух часов. Он весит не меньше 20 фунтов и забагрен под жабры, так что вы не сможете задушить его прямой леской. Желаю вам удачи; но если он станет упрямиться, вы не должны позволять ему отдыхать, а заставьте рыбака снова сдвинуть его шестом; ваш шанс убить его зависит от того, чтобы он постоянно находился в движении, чтобы он мог истощить себя упражнениями. Я пойду и поймаю вам речной форели к обеду; но я рад видеть, прежде чем попрощаться с вами, что Орнитер тоже держит рыбу — и, судя по его активности, это крупная морская форель.

[Он уходит и возвращается после обеда.]

Халиус. — Ну что, Поэтес, надеюсь увидеть вашу рыбу в 20 фунтов.

Поэтес. — Увы! Он порвал меня — стал упрямиться и ушел на дно; а когда его снова потревожили, моя леска вернулась без мушки; так что я заключаю, что он перерезал мои поводки, потирая их о какой-то острый камень. Но с тех пор я поймал двух грильсов и морскую форель, и потерял двух других, лососей или грильсов, которые честно вырвали крючки из своих ртов.

Халиус. — А вы, Орнитер, что сделали? Ну, вижу — лосось, грильс и морская форель. А Физикус?

Физикус. — Я потерял трех рыб; одна из которых порвала меня в верхней части омута, забежав среди камней; и у меня только одна небольшая морская форель.

Халиус. — Ваша удача придет в другой день. Подумать только, у вас нет ни одной рыбы для кримпинга к обеду, а уже почти два часа; и вы ловили для засольщиков, ибо вся эта рыба может отправиться на рыбозавод. Я снова должен быть вашим поставщиком. Можете ли вы указать мне какую-нибудь часть этого омута, где вы не рыбачили?

Все. — Нет.

Халиус. — Тогда у меня мало шансов.

Физикус. — О, да! У вас есть дар ловить рыбу.

Халиус. — Дайте знать, какие мушки вы пробовали, и я, возможно, скажу вам, есть ли у меня шанс. С моей маленькой яркой «колибри», как вы ее называете, я сделаю попытку.

Поэтес. — Но это место для рыбалки действительно очень ограничено; и два омута на четырех человек — небольшое удовольствие.

Халиус. — Если бы вы могли видеть эту реку двадцать лет назад, когда заграждения были на милю выше, тогда вы могли бы насладиться рыбалкой. Там было восемь или десять омутов самого лучшего характера для ужения, где рыбак моего знакомства подсекал тридцать рыб за утро. Река тогда была совершенной, и ее легко можно было бы вернуть в то же состояние; но даже сейчас, с этим единственным хорошим омутом и вторым сносным, я не знаю места, где я мог бы в летние месяцы быть так уверен в успехе, как здесь — безусловно, нигде в Великобритании.

Поэтес. — Я часто слышал, как Тей и Твид восхваляют как лососевые реки.

Халиус. — Они были хорошими лососевыми реками и до сих пор очень хороши, насколько это касается прибыли владельца; но для ужения они сильно испортились. Сетевой лов, который постоянно ведется, за исключением воскресений и запретного времени, позволяет уйти очень немногим рыбам; и воскресный паводок — единственный шанс на хороший день рыбалки, и то только в определенных частях этих рек. Я помню Твид и Тей в гораздо лучшем состоянии. Твид во времена покойного лорда Сомервиля всегда содержал активную рыбу после каждого паводка летом. В Тее, всего десять лет назад, в Миклер, я сам был одним из двух рыболовов, которые взяли восемь прекрасных рыб — три из них крупных лосося — за короткую утреннюю рыбалку: но теперь, за исключением весенней рыбалки, когда рыба мало что стоит, в этих реках нет уверенности в успехе; и одна, две или три рыбы (последнее случается редко) — это все, на что даже опытный рыболов может надеяться за день искусного и постоянного ужения.

Поэтес. — Вы рыбачили в большинстве лососевых рек севера Европы — дайте нам некоторое представление о том, какой успех они приносят.

Халиус. — Я рыбачил в некоторых, но, возможно, не в лучших; для этого нужно ехать в варварские страны — Лапландию или на крайний север Норвегии; а я обычно слишком любил комфорт жизни, чтобы идти на большие жертвы, чем те, что сделаны в нашей нынешней экспедиции. Я слышал, как реку в Тронхейме хвалили как отличную лососевую реку — и я знаю двух достойных рыболовов, которые пробовали ее; но я не думаю, что они ловили больше рыбы в день, чем я иногда ловил в Шотландии и Ирландии. Все норвежские реки, которые я пробовал (а они были на юге Норвегии), содержали лосося. Я рыбачил в Гломмене, одной из крупнейших рек Европы; в Мандале, которая показалась мне наиболее подходящей для ловли лосося; Арендале и Торрисдале; — но, хотя я видел, как лосось поднимается во всех этих реках, я никогда не брал рыбу крупнее морской форели; их я всегда ловил много — и даже во фьордах, или небольших внутренних соленых заливах; но, думаю, ни одну весом более фунта. Это правда, я был в Норвегии в начале июля, в чрезвычайно яркую погоду, и когда не было ночи; ибо даже в двенадцать часов небо было таким ярким, что я читал самый мелкий шрифт в колонках газеты. Я был в Швеции позже — в августе: я рыбачил в великолепной Гёте, ниже того грандиозного водопада Трольхетта, увидеть который стоит путешествия из Англии: но я никогда не поднимал там рыбу, стоящую того, чтобы ее брать: хотя джентльмен из Гётеборга сказал мне, что раньше он ловил там крупную форель. Я поймал в этом благородном потоке маленькую форель размером с мою ладонь; а единственной рыбой, которую я получил на обед в Трольхетте, был лещ. Фалькенштейн, более темная вода, очень похожая на второсортную шотландскую реку — скажем, Дон — изобилует лососем; и там у меня был очень хороший день рыбалки. Я взял шесть рыб, которые доставили мне большое удовольствие; это были грильсы, до 6 фунтов; но я потерял лосося, который, думаю, был более 10 фунтов. Эта река, я полагаю, должна быть в целом отличной; она не покрыта лесопилками, как большинство норвежских рек; ее цвет хорош, и она не такая прозрачная, как реки юга Норвегии.

Физикус. — Как вы думаете, лесопилки вредят рыбалке?

Халиус. — Я не сомневаюсь в этом. Огромное количество опилок, которые плавают в воде и образуют почти холмы вдоль берегов, должно быть ядовитым для рыбы, иногда забивая их жабры и мешая дыханию. Я никогда не ловил лосося в Германии. Эльба и Везер, когда я их видел, были слишком грязными для нахлыстовой рыбалки; а в Рейне, в Швейцарии и ее притоках я никогда не видел, чтобы лосось поднимался. Однажды я подцепил рыбу под водопадом в Шаффхаузене, которую в своем юношеском пылу принял за лосося, но это оказался огромный голавль — гнусный и раздражающий заменитель. И наши острова, насколько я знаю, могут претендовать на превосходство над всеми другими землями для этого вида развлечения. В Англии, однако, немного трудно получить день ловли лосося. Лучшая река, которую я знаю, — это Деруэнт, вытекающая из прекрасного озера Кесвик; и я однажды поймал в октябре там очень крупного лосося и поднял другого; но только поздно осенью есть шанс на успех, хотя я слышал, как хвалили весеннюю ловлю лосося. В Уитвелле, в Ходдере, я слышал о ловле лосося и морской форели — но я никогда не рыбачил в этой реке. Покойный лорд Болингброк поймал много лососей в Крайстчерче; но рыба в неделю — это максимум, чего можно ожидать в этой красивой, но скудно населенной рыбой реке. Мелкого лосося и морскую форель, или севенов, как их называют в стране, можно поймать после осенних паводков, я полагаю, в большинстве значительных валлийских, девонширских и корнуоллских потоков; но я рыбачил во многих из них без успеха. Конви я могу исключить: эта река в конце октября иногда, после большого паводка, обеспечивает хороший день рыбалки, а если бы можно было отстранить сетевиков, то и несколько дней рыбалки. Я знал двух лососей, один из которых был более 20 фунтов, пойманных здесь за день; и я сам брал прекрасную морскую форель, или севенов, — которые в осенний паводок в Уэльсе встречаются в большинстве потоков возле моря.

Поэтес. — Я слышал, как один нортумберлендец хвастался реками своего графства как дающими хорошую ловлю лосося.

Халиус. — Я не сомневаюсь, что лосось иногда ловится в Тайне, Кокете и Тилле; но в нынешнем состоянии этих рек это редкое явление. Я был однажды в течение недели на хорошем участке Северного Тайна; я рыбачил иногда, но никогда не видел, чтобы лосось поднимался; и единственное место в этой реке, где, по моему собственному знанию, я могу утверждать, что лосось был пойман на искусственную мушку, было в Маунси, очень высоко вверх по реке. Там, в 1820 году, два грильса были пойманы в конце августа. Я записал это как своего рода историческое событие; и я смею сказать, что большинство графств Англии, в которых есть лососевые реки, при тщательном расследовании предоставили бы такие примеры, если бы в них были лососятники. Йоркшир, Девоншир и Корнуолл, с морем по обе стороны, должны были бы предоставить большее число.

Физикус. — Дайте нам небольшой отчет о шотландских и ирландских реках.

Халиус. — Боюсь, я утомлю вас, пытаясь вдаваться в подробности по этому вопросу, ибо их так много, что мне следовало бы взять карту в руки; но я скажу несколько слов о тех, в которых у меня был хороший успех. Во-первых, Твид: — об этом, как вы поймете из того, что я упоминал ранее, боюсь, я должен теперь сказать «fuit». И все же для весенней ловли лосося это должна быть хорошая река. Последний большой успех у меня был на этой реке в 1817 году, в начале апреля. Я поймал за два или три часа в Мертоне четыре или пять крупных лососей, и столько же вечером в Келсо — и один из них весил 25 фунтов. Но этот вид рыбалки нельзя сравнивать с летней рыбалкой: рыба играет с гораздо меньшей энергией и в целом находится в плохом сезоне; и мушка, используемая для рыбалки, почти как птица — в четыре или пять раз больше летней мушки, и можно использовать самую грубую снасть. Я слышал, что лорд Хоум иногда брал тридцать рыб в день на весенней рыбалке. Около и выше Мелроуза я брал утром в июле два или три грильса; и в сентябре столько же. Я знал восемнадцать, взятых раньше, отличным лососятником в Мертоне; и покойный лорд Сомервиль часто брал шесть или семь рыб за день ужения. То же «fuit» я должен применить к большинству шотландских рек. О Тее я уже говорил. В Ди я никогда не ловил лосося, хотя рыбачил в двух ее частях, но это было в плохие сезоны. В Доне я видел, как лосось поднимается, и подцепил одного, но никогда не убивал рыбу. В Спее я наслаждался одним из лучших дней рыбалки (возможно, самым лучшим), который у меня когда-либо был в жизни: это было в начале сентября, в запретное время; вода была низкой, и так как сетевой лов был прекращен на несколько дней, нижние омуты были полны рыбы. Благодаря привилегии, которой я был обязан покойному герцогу Гордону, я рыбачил в это запретное время и подцепил двенадцать или тринадцать рыб за один день. Один был более 30 фунтов, но он порвал меня из-за поломки катушки. Я вытащил семь или восемь — один более 20 фунтов, который дал мне большую игру на быстринах выше моста. Я вернулся на это же место в 1813 году, год спустя: река была в отличном состоянии, и это было то же время года, но сразу после паводка — я ничего не поймал; рыба вся ушла вверх по реке; омуты, где у меня был такой успех годом ранее, были пусты. Я рыбачил там с тех пор с таким же результатом — но это было до 12 августа, запретного дня. В реках Сазерленда и Кейтнесса, я не сомневаюсь, еще можно поймать много лосося. Брора в Сазерленде в 1813 и 1814 годах была восхитительной рекой: я часто ездил из особняка княжеского и гостеприимного лорда и леди того графства после завтрака и возвращался в два или три часа, взяв от трех до восьми лососей — несколько раз восемь. Было пять омутов ниже плотин Броры, которые всегда содержали рыбу; и в верхней части одного омута, который из-за своего размера был почти неисчерпаемым, я брал три или четыре лосося в тот же день. Другой омут, ближе к морю, был почти равен ему; и в то время я поставил бы Брору выше Эве по уверенности в успехе. Когда я рыбачил там в последний раз, в 1817 году, дело изменилось, и я поймал только две или три рыбы в тех самых местах, где шесть лет назад был так успешен. В Хелмсдейле есть несколько хороших омутов, и я ловил там прекрасную рыбу, когда река была высокой. Я рыбачил в реке в Терсо, но без успеха — она всегда была грязной, когда я делал попытку. Я слышал о хорошей лососевой реке в графстве лорда Рея, Лаксфорд; ее название, норвежского происхождения, по-видимому, характерно. Вдоль побережья Шотландии большинство потоков, если ловить в правильное время, приносят успех. В этом графстве Бьюли — хорошая река, и я ловил лосося в том очень красивом месте ниже водопадов Килмарнок. Несс в Инвернессе, а также Эйв и Лохи — я рыбачил в них, но без успеха. То же самое я могу сказать об Эйре и о реках, которые впадают в залив Солуэй-Ферт. Небольшой охраняемый поток в Ардговане был раньше отличным после паводка в сентябре для морской форели, а позже — для лосося: у меня был там хороший успех, а некоторые из моих друзей имели лучший.

В Ирландии есть несколько отличных рек; и, во что вы едва ли поверите возможным, сравнивая характеры двух наций, некоторые из них лучше охраняются, чем шотландская река; что во многом проистекает из влияния католических священников, когда они обеспокоены интересами владельцев, на католическое крестьянство. Я поставил бы Эрн в Баллишанноне сейчас на первое место для ловли лосося с берегов на удилище в британских владениях; и отличный владелец ее, доктор Шил, либерален и любезен ко всем джентльменам-нахлыстовикам. Мой в Баллине — также восхитительная лососевая река; и успех, я полагаю, почти всегда может быть обеспечен там при любом состоянии воды; но лучшая рыбалка может быть обеспечена только использованием лодки. Я брал в Эрне двух или трех крупных лососей утром; а в Мое — трех или четырех грильсов, или, как их называют в Ирландии, граулов; и это было в очень плохой сезон для ловли лосося. Банн возле Колрейна изобилует лососем: но в этой реке, за исключением запретного времени, когда там незаконно рыбачить, мало хороших мест. В Буше, небольшой реке примерно в семи милях к востоку от Банна, есть восхитительная ловля лосося, всегда после больших паводков; но в хорошую и сухую погоду пробовать бесполезно. Я подцепил двадцать рыб за день после первых августовских паводков в этой реке; и, если успех подведет, знаменитая Дорога Гигантов находится в миле от ее устья и предоставляет любителям природной красоты или геологических исследований почти неисчерпаемые источники интереса. Блэкуотер в Лисморе — очень хорошая лососевая река: и Шеннон выше Лимерика и в Касл-Коннелле, всякий раз, когда вода достаточно высокая, предлагает много хороших мест для нахлыстовика; но они могут быть обеспечены только лодками. Но нет значительной реки вдоль северного или западного побережья — за исключением Авоки, которая была испорчена медными рудниками, — которая не давала бы лосося, и если ловить в правильное время, не предлагала бы успех лососятнику. — Но нам пора возвращаться в наш трактир.

ТРАКТИР.

Поэтес. — Если завтра будет прекрасный день, я думаю, у нас будет хороший успех: высокий прилив принесет рыбу, а дождь и ветер вчерашнего дня увеличат реку.

Халиус. — Завтра мы не должны рыбачить: это день Господень и день отдыха. Он также должен быть днем поклонения и благодарения Великой Причине всех благ и благословений, которыми мы наслаждаемся в этой жизни, за которые мы никогда не сможем выразить достаточную благодарность.

Поэтес. — Я не вижу, какой вред может быть в преследовании развлечения в воскресенье, которое вы сами назвали невинным и которое является апостольским: и я не знаю более подходящего способа воздать благодарность Всемогущей Причине всего сущего, чем в изучении и восхищении его делами в том великом храме природы, чей полог — небо; и где все существа и элементы вокруг нас как бы провозглашают силу и мудрость Божества.

Халиус. — Я не вижу, как упражнение в рыбалке может добавить к вашим религиозным чувствам; но, независимо от этого, вы нанимаете слугу, чтобы нести вашу сеть и багорик, и он, по крайней мере, имеет право на отдых в этот один день. Но даже если бы вы могли полностью удовлетворить себя относительно отвлеченной правильности практики, привычки страны, в которой мы сейчас находимся, образуют непреодолимое препятствие для преследования развлечения: предаваясь ему, вы вызвали бы негодование шотландских крестьян и, возможно, искупили бы оскорбление принудительным омовением в реке.

Поэтес. — Я сдаюсь: я взял за правило никогда не шокировать предрассудки любого человека, даже когда они кажутся мне смешными; и я буду делать это еще меньше в случае, где ваш авторитет против меня; и у меня нет вкуса подвергаться преследованию, когда причина — лучшая. Теперь я помню, что часто слышал об экстремальной строгости, с которой соблюдается субботняя дисциплина в Шотландии. Можете ли вы дать нам причину этого?

Халиус. — Я недостаточно начитан в церковной истории Шотландии, чтобы дать причину исторически; но я думаю, едва ли можно сомневаться, что это связано с интенсивными чувствами ранних ковенантеров и их ненавистью ко всем формам и институтам церкви Рима, ритуал которой делает воскресенье скорее днем невинного отдыха, чем строгой дисциплины.

Физикус. — И все же ученики Кальвина в Женеве, которые, я полагаю, должны были ненавидеть папу так же сильно, как их братья в Шотландии, не так строго соблюдают воскресенье; и я помню, как был приглашен очень религиозным и уважаемым женевцем на охоту в этот день.

Халиус. — Я думаю, климат и подражательная природа человека модифицируют эту причину за границей. Женева — маленькое государство, в более ярком климате, чем Шотландия, почти окруженное католиками, и привычки французов и савойцев должны влиять на людей. Шотландцы, с большей строгостью и простотой нравов, не имеют таких примеров плохих соседей, ибо люди севера Англии соблюдают воскресенье почти так же.

Поэтес. — Нет, Халиус, не называй их плохими соседями; вспомни мое кредо и уважай хотя бы то, что, если и было ошибкой, то оставалось ошибкой западного христианского мира в течение 1000 лет. Строгое соблюдение седьмого дня кажется мне скорее частью Моисеева закона, нежели христианского вероучения. Протестанты этой страны считают католиков фанатиками, потому что те налагают на себя и совершают определенные покаяния за свои грехи; и, безусловно, католики могут увидеть нечто еще более напоминающее этот дух в том, как шотландцы вмешиваются в невинные развлечения в день, празднуемый как торжественный — день, в который наш Спаситель воскрес к бессмертной жизни и обеспечил вечные надежды христианина. Я не вижу причин, почему этот день не должен праздноваться с пением, танцами, триумфальными шествиями и всеми невинными знаками радости и веселья. Я не вижу причин, почему его следует отдавать суровым и уединенным молитвам или торжественным и скучным прогулкам; или почему, как в Шотландии, даже свист должен считаться преступлением в воскресенье, а напевание мелодии, какой бы священной она ни была, вне дома — поводом для яростного гнева и преследований.

Орнитер. — Я согласен с Поэтесом в его взглядах на этот предмет. Я пострадал от своеобразных обычаев шотландской церкви и поэтому могу жаловаться. Однажды на севере Ирландии, будучи совсем молодым человеком, я рискнул после окончания церковной службы собрать свои удилища, как привык делать в католических районах Ирландии, и порыбачить на морскую форель в реке у Ратмелтона, с чистым сердцем и не подозревая о неправоте, когда обнаружил, что вокруг меня собирается толпа — сначала я подумал, что из простого любопытства, но вскоре понял, что ошибался; гнев был их мотивом, а месть — целью. Вскоре подошел человек, чрезвычайно пьяный, и начал оскорблять меня разными непристойными словами, такими как «папист, нарушающий субботу» и т. д. Напрасно я уверял его, что я не папист и не нарушитель субботы по умыслу; он схватил мое удилище и унес его с проклятиями; и только с большим трудом, вызвав своим красноречием жалость у присутствовавших женщин, которые сочли меня несправедливо обиженным чужестранцем, я вернул свою собственность. В другой раз я гулял по Артурову Трону с некоторыми из самых выдающихся профессоров Эдинбурга, приверженцами геологических взглядов покойного доктора Хаттона; завязалась дискуссия о явлениях, представленных горными породами под нашими ногами, и, чтобы проиллюстрировать принцип, профессор Плэйфэр разбил несколько камней, в чем я помогал почтенному и любезному философу. Мы едва успели осмотреть обломки, как человек из толпы, присутствовавший на проповеди под открытым небом, подошел к нам и приказал уйти, сказав: «Вы думаете, вы только камнедробители, но я знаю, что вы субботодробители, и вы заслуживаете того, чтобы вас побили вашими же камнями!»

Халиус. — Рвение любого рода иногда бывает утомительным, однако я обычно подозреваю тех, кто слишком терпим, в скептицизме. Те, кто твердо верят, что определенный образ поведения необходим для вечного благополучия человека, могут быть прощены, если они проявляют даже гнев, когда этот образ поведения не соблюдается. Строгое соблюдение субботы связано с жизненно важным кредо этих суровых пресвитериан; поэтому неудивительно, что они насаждают его даже с таким упорством, которое выходит за рамки хороших манер и вежливости. Они могут привести пример нашего Спасителя, который изгнал торговцев из храма даже с применением силы.

Физикус. — Я не завидую никаким качествам ума или интеллекта у других; будь то гений, сила, остроумие или воображение: но если бы я мог выбрать то, что было бы наиболее восхитительным и, я полагаю, наиболее полезным для меня, я бы предпочел твердую религиозную веру любому другому благу; ибо она делает жизнь дисциплиной добра; создает новые надежды, когда все земные надежды исчезают; и бросает на тлен, на разрушение существования самый великолепный из всех светов; пробуждает жизнь даже в смерти, и из порчи и распада вызывает красоту и божественность; превращает орудие пытки и позора в лестницу восхождения к раю: и, намного выше всех сочетаний земных надежд, вызывает самые восхитительные видения пальм и амарантов, садов блаженных, уверенность в вечных радостях, там, где чувственник и скептик видят лишь мрак, тлен, уничтожение и отчаяние!

Поэтес. — Вы вскользь упомянули, Халиус, вчера об инстинкте лососей, который побуждает их подниматься по рекам из моря при приближении дождя. У вас было так много возможностей наблюдать за инстинктами низших животных, что я был бы очень рад услышать ваше мнение по этому весьма любопытному предмету — природе и развитии инстинктов в целом.

Халиус. — Вы должны помнить, что в разговоре, на который вы ссылаетесь, я избегал даже попыток определить природу инстинкта; но я охотно обсужу этот предмет; и я ожидаю от вас, Орнитер и Физикус, больше света, пролитого на него, чем могу надеяться дать сам.

Орнитер. — Я полагаю, у каждого из нас есть особый взгляд на это дело. В дискуссии мы можем просветить и исправить друг друга. Что касается меня, я рассматриваю инстинкты просто как результаты организации, часть механизма организованных форм. Человек устроен так, что его мышцы приобретают свою силу благодаря привычке; их движения поначалу автоматические, а затем становятся произвольными благодаря ассоциациям, так что ребенок должен учиться ходить, как он учится плавать или писать; но у жеребенка или цыпленка конечности сформированы с силой движения; и эти животные ходят, как только покидают утробу или яйцо.

Физикус. — Я считаю возможным, что они могли приобрести эти способности к движению в состоянии эмбриона; и я думаю, что наблюдал, как птицы учатся летать и приобретают навык использования своих крыльев путем постоянных усилий, точно так же, как ребенок делает это со своими конечностями.

Орнитер. — Я не могу с вами согласиться: ноги плода сложены в утробе кобылы; и ни жеребенок, ни цыпленок никогда не могли совершать в состоянии эмбриона никаких движений ногами, подобных тем, которыми они в совершенстве владеют при рождении. Молодые птицы не могут летать, как только вылупятся, потому что у них нет маховых перьев; но как только они развиваются, и даже прежде, чем они станут совершенно крепкими, они используют свои крылья, летают и покидают гнезда без всякого обучения со стороны родителей. Сравните молодого перепела, которому несколько дней от роду, с ребенком стольких же месяцев: он летает, бегает, ищет пищу, избегает опасности и слушается зова матери; в то время как ребенок совершенно беспомощен и может совершать лишь немногие произвольные движения: едва научился хватать и не может ни стоять, ни ходить. Но чтобы увидеть самый совершенный пример инстинкта, в отличие от приобретенного знания, посмотрите на обычную домашнюю птицу, как только они вылупляются из яйца: они бегают вокруг матери, прячутся в ее перьях и слушаются ее зова без обучения: она ведет их к какому-нибудь месту, где есть мягкая земля или навоз, и немедленно начинает скрести ногами; цыплята наблюдают за ее движениями с величайшим вниманием; если выкапывается дождевой червь или личинка, они немедленно хватают и пожирают их, но избегают есть палки, траву или солому; и хотя курица показывает им пример клевания зерна, они не подражают ей в этом отношении, а в течение нескольких дней предпочитают муравьев или личинок муравьев ячменному зерну. Они могли слышать квохтанье матери в яйце, и, ощутив тепло ее перьев как приятное, вы можете, Физикус, рассматривать их собирание под ее крыльями и подчинение ее зову как приобретенную привычку. Но я упомяну другое обстоятельство, где привычка или обучение совершенно исключены. Видит ли мать тень коршуна на земле или слышит его крик в воздухе, она немедленно издает пронзительный подавленный крик; цыплята, хотя и родились в тот же день и искали вокруг нее с радостью и оживлением пищу, которую доставляли им ее ноги, мгновенно выглядят так, будто их поразил гром; те, что близко к ней, приседают и прячутся в соломе; те, что дальше, не двигаясь с места, остаются лежать; курица смотрит вверх настороженным глазом; и они не возобновляют кормление, пока их снова не позовет квохтанье матери и не предупредит, что опасность миновала.

Физикус. — Я, безусловно, не могу объяснить знакомство маленьких животных с сигналом тревоги матери, иначе как на основе принципа, который вы приняли; и я честно признаю, что их выбор животной пищи также кажется инстинктивным: однако возможно, что этот выбор может зависеть от некоторого сходства между запахом этих животных веществ и желтком, который долгое время был их пищей в яйце.

Орнитер. — Я вижу, что должен умножить примеры. Рассмотрите молодых утят, вылупившихся под курицей; как только они покидают скорлупу, они летят к своей естественной стихии, воде, вопреки великой тревоге и ужасу их приемной матери, которая тщетно повторяет тот звук, которому так послушны ее родные дети. Оказавшись в воде, они хватают насекомых всех видов, о которых они могут знать только благодаря своим инстинктам, что они хороши для пищи; и когда они вылупляются в сезон поденки, они преследуют этих крупных эфемер с величайшей жадностью и делают их своей любимой пищей. Невозможно, я думаю, объяснить эти факты, иначе как предположив, что они зависят от чувств или желаний у животных, развитых вместе с их органами, которые не являются приобретенными и которые абсолютно инстинктивны. Я упомяну еще один пример. Мой друг путешествовал во внутренних районах Цейлона; на берегу озера он увидел несколько фрагментов скорлупы яиц аллигатора и услышал подземный звук: его любопытство было возбуждено, и он был побужден искать под поверхностью песка: помимо двух или трех молодых животных, недавно вышедших из скорлупы, он нашел несколько яиц, которые были еще целы: он разбил скорлупу одного из них, когда появился молодой аллигатор, по-видимому, совершенный во всех своих функциях и движениях; и когда мой друг коснулся его палкой, он принял угрожающий вид и с силой укусил палку. Он направился к воде, которую (хотя и родился под влиянием солнечных лучей на горячем песке) он, казалось, знал как свое естественное и наследственное владение. Вот животное, которое, покинутое родителями и полностью отданное на милость природы и стихий, должно было бы умереть, если бы ему пришлось приобретать свои знания; но все его силы даны, все его потребности удовлетворены; и даже его средства нападения и защиты внедрены сильными и совершенными инстинктами. Я упомяну еще один факт. Ласточки, перепела и многие другие птицы мигрируют большими стаями, когда их обычная пища становится дефицитной; и в этих случаях можно сказать (я предвосхищаю замечание Физикуса), что явление зависит от подражания, и что молодые птицы следуют за старыми, которые уже совершали тот же перелет. Но я выберу молодую кукушку в качестве безупречного примера инстинктивной природы этого качества. Он появляется из яйца, отложенного его матерью в гнезде другой птицы, обычно лесной завирушки. Он уничтожает всех других птенцов, вылупившихся в том же гнезде, и получает пищу от своей приемной матери после того, как лишил ее всего ее родного потомства. Будучи совершенно одиноким, он, как только становится способен летать, покидает страну своего рождения и находит путь, не имея иного проводника, кроме своего инстинкта, в землю, куда его родители отправились за много недель до него; и его не принуждает к этой миграции недостаток пищи, ибо насекомые и зерна, которыми он питается, все еще в изобилии. Вся история происхождения, воспитания и миграции этого необычного животного — это история последовательности инстинктов, тем более замечательная, что во многих отношениях противоречит обычному порядку природы.

Физикус. — Я привык относить многие из предполагаемых инстинктов животных, таких как миграции, строительство гнезд и выбор пищи, к подражанию; но, признаюсь, я не могу объяснить последний факт, который вы привели, на основе этого принципа. Прошу вас, Орнитер, позвольте мне изложить ваш взгляд, как я его понимаю, чтобы мы не расходились в значении языка. Я заключаю, что вы принимаете взгляд Хартли об ассоциации, что движения мышц у человека сначала автоматические, а затем становятся произвольными благодаря ассоциации; и что разум — это применение произвольных движений для определенной цели. Например: ребенок не боится огня, но, приблизив руку к огню, он обжигается, и судороги мышц, вызванные болью, заканчиваются удалением руки от источника боли. Эти движения благодаря ассоциации делаются произвольными; и после этого опыта он избегает огня с помощью разума и заботится о том, чтобы всегда совершать те движения, которые удаляют его конечности от этого разрушительного агента. Но, противопоставляя инстинкт этому медленному процессу, вы сказали бы, что большинство животных, не испытав воздействия огня, имеют врожденный страх перед ним; и точно так же, не будучи обученными или не испытав удовольствия или боли от объекта, молодые утята ищут воду, молодые цыплята избегают ее: их органы имеют пригодность или непригодность для определенных функций, и они используют их для этих функций без обучения. Короче говоря, инстинктивное применение органа не зависит от опыта и является частью ряда чистых ощущений.

Орнитер. — Я не возражаю против того изложения моего взгляда на предмет, которое вы сделали; но я, безусловно, придал бы ему немного больше утонченности и общности. Во всех результатах разума задействованы идеи, но никогда — в результатах инстинкта. Без памяти не может быть разума; но в инстинкте нельзя проследить ничего, кроме чистого ощущения.

Поэтес. — Хотя в животном мире никакие идеи не кажутся связанными с инстинктами, все же все они предназначены для конкретных и разумных целей. Так, ласточка путешествует в страну, где водятся мухи; лосось мигрирует из моря к истокам пресных рек, где его икра может получить запас аэрированной воды, и без этой миграции род был бы истреблен: и таким образом все инстинкты животных могут быть отнесены к разуму, который, хотя и не принадлежит животному, должен быть приписан Божественному Разуму. Не разумно ли тогда отнести инстинкт к непосредственному импульсу Творца Природы на своих тварей? В его вездесущности и всемогуществе нельзя сомневаться, а для бесконечного разума прошлое, настоящее и будущее одинаковы; и творческая и охранительная сила должны в равной степени принадлежать ему.

Халиус. — То, что инстинкты зависят от импульсов, непосредственно исходящих от Божества, — это мнение, которое, хотя, возможно, и не может быть опровергнуто, все же не нравится мне так сильно, как вера в то, что они зависят от формирования органов и являются результатом общих законов, управляющих системой вселенной; и в пользу этого мнения говорит то, что они восприимчивы к модификациям. Так, у одомашненных животных они всегда изменены; индейка и утка теряют привычку строить гнезда, а гусь не мигрирует. Если предположить, что они являются результатом организации и наследственности, можно ожидать, что они будут меняться под влиянием обстоятельств, как это фактически и происходит. Не относя инстинкты животных к непосредственному импульсу Божества, они кажутся мне самым неотразимым и убедительным аргументом, который можно привести против атеизма. Они демонстрируют сочетания, являющиеся результатом самого утонченного разума, который можно рассматривать только как бесконечный. Возьмите любое из низших классов животных, насекомых, например, не только их организация приспособлена ко всем их потребностям; но и их объединение в общество предусмотрено, и законы совершенного социального сообщества, так сказать, приняты существами, которые, как мы уверены, не могут рассуждать. У медоносной пчелы, например, инстинкт рабочих ведет их к принятию и подчинению королеве; и если ее забирают у них или она умирает, они имеют способность вырастить другую из потомства в ячейках с помощью почти чудесного процесса: они работают под ее управлением для общей цели, позволяют самцам существовать только для цели оплодотворения самок, которые сохраняют общество, и под чьим управлением они посылают рои, которые охотно помещают себя под защиту человека. В геометрическом построении их ячеек, секреции воска из их тел, сборе пищи и заботе о выводке есть ряд результатов, для следования которым требуется сильный разум, и которые являются следствиями неизменных инстинктов. Пчелы, с тех пор как их заметили натуралисты, имеют те же привычки, и, поскольку вероятно, что с момента творения прошло много тысяч поколений, очевидно, что инстинкты первых пчел были наследственными и неизменными у их потомства; и нельзя сомневаться, что они и сейчас, как и четыре тысячи лет назад, делают некоторые ячейки в сотах больше других с целью содержания яиц и будущих личинок трутней, которые должны быть произведены личинкой, которую они воспитывают для пчелиной королевы; и что эти ячейки соединены с общими ячейками рядом, в котором соблюдаются самые точные геометрические законы перехода. Выдающийся философ вывел аргумент в пользу существования Божества из аналогии вселенной с механизмом, который мог быть только работой разумного ума; но есть разница: во всех произведениях природы обнаруживается принцип не только совершенства, но и сохранения, отмечающий вид разума и силы, которые нельзя сравнить ни с чем человеческим. Первый созданный рой пчел содержал существ, наделенных всеми инстинктами, необходимыми для вечного продолжения вида; и некоторые из этих инстинктов едва ли могут быть поняты человеком, требуя самых глубоких геометрических знаний, чтобы даже рассчитать их результаты; и другие инстинкты включают то, что в человеческом обществе было бы самым необычным состоянием политики, сочетающим контрастные моральные причины и противоречивые интересы. Невозможно не потеряться в благоговении при созерцании этой цепи фактов; человеческий разум не может не признать в них сильнейшие доказательства того, что они произведены бесконечной мудростью и безграничной силой; и благочестивый философ едва ли может избежать рассмотрения с уважением маленького насекомого, наделенного способностями, производящими сочетания, которые человеческий разум тщетно пытается имитировать и едва может понять.

Физикус. — Я согласен с вами, что если предположить инстинкт результатом организации и что первые типы животных были созданы так, чтобы передавать свои инстинкты неизменно, из поколения в поколение, то это предлагает самый триумфальный и неопровержимый аргумент в пользу существования всемогущей разумной Причины. Даже в примере, который привел к этому разговору, инстинкте, который несет лосося из моря к истокам рек, только недавно философы обнаружили, что оплодотворенная икра не может производить молодых рыб независимо от влияния воздуха; и таким образом животное проходит много сотен миль под руководством инстинкта, использование которого человеческий разум наконец развил, и человек снабжается обильной пищей в результате сочетания, вследствие которого сохраняется вид.

Поэтес. — Я не понимаю, Халиус, ваших возражений против взгляда, который я принял, который санкционирован авторитетом хорошего философа-этика Аддисона. Допуская вездесущность и постоянную силу Божества, я не вижу, как вы можете избежать признания его фактического вмешательства во все явления живой природы.

Халиус. — Как я сказал ранее, я не могу опровергнуть ваш взгляд; но на этом принципе гравитация и движение планет вокруг солнца, и все другие физические явления вселенной были бы обязаны непосредственному действию Божества. Я предпочитаю взгляд, который относит их к движению и свойствам, результатам общих законов, запечатленных на материи Всемогуществом. Этот взгляд, я думаю, проще; но трудно сформировать какое-либо отчетливое мнение по столь высокому и непостижимому предмету, о котором, в конце концов, мудрее признаться в нашем полном невежестве и склониться в смиренном поклонении перед единственной непостижимой Причиной всего сущего.

Поэтес. — Я согласен с вами в вашем последнем предложении, но я все еще придерживаюсь своего собственного взгляда, и я надеюсь, вы не будете возражать против моего любимого мнения, что инстинкты для животных — то же, что откровение для человека, предназначенное для удовлетворения потребностей в их физической конституции, которые у человека обеспечиваются разумом; и что откровение для него — как инстинкт, учащий его тому, чего не может разум — его религиозным обязанностям, бессмертной природе его интеллектуальной части и отношениям его поведения к вечному счастью и несчастью.

Халиус. — «Davus sum, non Œdipus». Я не буду пытаться обсуждать этот ваш взгляд, Поэтес; но я думаю, что могу сказать, что все инстинкты животных, по-видимому, связаны с удовольствием; и у человека чувство любви и удовлетворение аппетитов, которые ближе всего подходят к инстинктам, также в высшей степени восхитительны, и, возможно, нет более приятного состояния человеческого ума, чем когда он с интенсивной верой смотрит вперед в другой мир и к лучшему состоянию существования или поглощен поклонением высшему и вечному разуму.

ШЕСТОЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС.

УТРО.

Халиус. — Рад встрече, друзья мои! Утро теплое, дует свежий ветерок, река в отличном состоянии для рыбалки, и я надеюсь, что наше хорошее поведение вчера обеспечит нам успех сегодня. В омуте должно быть много свежей рыбы; и после двадцати четырех часов отдыха некоторые из тех, кто не был расположен клевать в субботу вечером, возможно, нагуляли аппетит. Готовьте снасти и начинайте: но пока вы готовитесь, я упомяну обстоятельство, которое должен знать каждый искусный нахлыстовик. Вы меняли свои мушки в субботу с изменением погоды, ставя темные мушки для ярких солнечных лучей и яркие мушки, когда появлялись темные облака: теперь я расскажу вам о другом принципе, который так же необходимо знать, как смену мушек при смене погоды; я имею в виду различные виды мушек, которые следует использовать в определенных омутах и даже для определенных частей омутов. Вы рыбачили в этом глубоком омуте; и если бы вы сменили его на более мелкий, такой как тот, что выше, было бы уместно использовать мушки поменьше того же цвета; а в омуте еще глубже — мушки покрупнее; также на бурном перекате вверху можно использовать мушку покрупнее, чем внизу, у хвоста воды: и на Твиде или Тэе я часто менял свою мушку трижды в одном и том же омуте, и иногда с успехом — используя три разные мушки для верха, середины и низа. Я помню, что когда я впервые увидел, как лорд Сомервиль применяет этот метод, я подумал, что это причуда; но опыт вскоре доказал мне, каким искусным лососевым рыболовом был мой превосходный и оплакиваемый друг, и я принял урок, который он мне преподал, и с хорошими результатами во всех светлых водах.

Поэтес. — Я проверю правильность вашего принципа. Посмотрите на мушку сейчас на моей леске; где бы вы порекомендовали мне забросить ее?

Халиус. — Это большая яркая мушка, и она не подходит ни для какой части этого омута, кроме чрезвычайно бурного начала потока: там, я смею сказать, она возьмет в этом состоянии воды.

Поэтес. — Хорошо, я подцепил большую рыбу, но увы! она сорвалась: хотя я думал, что она была честно поймана.

Халиус. — Крючок, я думаю, повернулся в момент вашей подсечки и унес несколько чешуек с внешней стороны ее рта.

Поэтес. — Вы правы: смотрите, чешуя на крючке. Я не могу поднять другую рыбу: я пробовал почти везде по омуту. Мне показалось, я видел, как рыба поднялась у хвоста переката.

Халиус. — Вы видели: она отказалась от мушки. Теперь поставьте мушку на треть меньше и того же цвета, и я думаю, вы подцепите ту рыбу.

Поэтес. — Я сделал это — и она на крючке; и хорошая рыба; я думаю, лосось.

Халиус. — Это лосось, и весом более 10 фунтов. Играйте с ним осторожно и не позволяйте ему уйти в бурную часть потока, где большие камни.

Поэтес. — Это, я думаю, самая активная рыба, с которой я когда-либо играл. Смотрите, как высоко он прыгает! Он направляется к морю.

Халиус. — Держите его крепко, иначе вы его потеряете.

Поэтес. — Не бойтесь за меня. Я верю, что, несмотря на его силу, я его разверну. Вы видите, я показываю ему комель удилища, и его сила уравновешивается очень длинным рычагом.

Халиус. — Вы делаете хорошо. Но он совершил яростный прыжок, и, боюсь, он сорвался.

Поэтес. — Сорвался! — но не по моей вине, я думаю: он что-то унес с собой.

Халиус. — Вы играли с этой рыбой так хорошо, что я зол на его потерю: либо крючок, либо поводок, либо леска подвели вас.

Поэтес. — Это крючок, который, как вы видите, сломан, и не только у бородки, но также и в цевье. Каким же дураком я был, что когда-либо использовал один из этих крючков лондонского или бирмингемского производства.

Халиус. — Это случалось со мной часто. Я теперь никогда не использую никаких крючков для ловли лосося, кроме тех, в которых я уверен, что они были сделаны О’Шонесси из Лимерика; ибо даже те, что сделаны в Дублине, хотя они редко ломаются, все же время от времени гнутся; а английские крючки, сделанные из литой стали в подражание ирландским, — самые худшие из всех. Вот мушка почти того же цвета, что и уничтоженная; и я могу сказать вам, что видел, как ее сделал сам О’Шонесси в Лимерике, и привязал на один из своих собственных крючков. Если вы поймаете на нее рыбу даже в 30 фунтов, я ручаюсь за ее прочность и закалку: она не сломается и не согнется.

Поэтес. — Пока я прикрепляю ваш подарок, так любезно сделанный, к моей леске, прошу, расскажите мне, как делаются эти крючки, ибо я знаю, что вы интересовались этим предметом, когда были в Лимерике.

Халиус. — С величайшей охотой. Я даже сделал крючок, который, хотя и немного уступает по форме, в других отношениях, я думаю, мог бы похвастаться как равный лимерикским. Первое требование при изготовлении крючков — найти хорошее ковкое железо самого мягкого и чистого вида — такое, как получают из гвоздей старых подков. Оно должно быть превращено путем цементации с древесным углем в хорошую мягкую сталь, а та — в прутья или проволоку разной толщины для крючков разного размера, а затем отожжено. Для более крупных крючков прутья должны быть сделаны в такой форме, чтобы допустить нарезку бородки; и каждый кусок, который служит для двух крючков, больше на концах, так что прут выглядит в форме копья с двумя остриями, длиной три, четыре или пять дюймов: прутья для более тонких крючков несколько сплющены. Мастер работает двумя напильниками, один тоньше другого, для придания острия и полировки крючка, и он начинает с изготовления бородки, стараясь не прорезать слишком глубоко, и опиливая на куске твердого дерева, такого как самшит, с выемкой для приема бородки, сделанной краем напильника. После изготовления бородки цевье утончается и сплющивается, к нему применяется полировальный напильник; и поворотом запястья вокруг круглых щипцов ему придается необходимая степень кривизны. Затем крючок отрезается от прута, нагревается докрасна, будучи подержанным мгновение в древесном огне; затем погружается, пока горячий, в холодную воду; затем закаляется, будучи положенным на железо, которое нагревали в том же огне, пока оно не станет ярко-синим, и, пока еще горячий, погружается в свечной жир, где приобретает черный цвет; затем он готов.

Физикус. — Ничто не кажется проще этого процесса. Конечно, Лондон мог бы предоставить производителей для столь легкой манипуляции; и я думаю, что один из наших друзей, который является таким замечательным ножовщиком, мог бы даже улучшить ирландский процесс; по крайней мере, закалка могла бы быть более научно организована; например, с помощью термометра и ванны из легкоплавкого металла, температура, при которой сталь становится синей, будучи 580° по Фаренгейту, могла бы постоянно поддерживаться.

Халиус. — Привычка учит наших ирландских мастеров этому пункту с достаточной точностью. У нас были бы такие крючки в Англии, но цель производителей рыболовных снастей — получить их дешево, и большинство их крючков сделаны на продажу, а хорошие крючки нельзя продать иначе как по хорошей цене.

Поэтес. — Я слышал раньше, как хороший рыболов жаловался, что лимерикские крючки слишком тяжелы и неуклюжи. Он предпочитал крючки, сделанные в Кендале в Камберленде.

Халиус. — Я видел двадцать лет назад крючки, сделанные в Лимерике, которые были слишком тяжелы; но этот О’Шонесси, я думаю, лучший мастер, чем был его отец, и изгиб и общая форма крючка улучшены. Теперь он имеет, я думаю, почти лучшую форму изгиба для ловли и удержания, острие немного выступает. Кендальский крючок держит хорошо, но не так легко фиксируется рывком во рту рыбы. Ранние члены Королевского общества, которые уделяли внимание всем полезным и обычным искусствам, даже улучшили рыболовные крючки; и принц Руперт, активный член этого прославленного общества, обучил искусству закалки крючков человека по имени Кирби; под чьим именем более века продавались очень хорошие крючки. Я прогуляюсь к озеру, чтобы насладиться видом его гор, покрытых облаками, и надеюсь найти по возвращении, что вы все получили удовлетворение от хорошего дня ловли лосося.

Физикус. — Мы сделаем кримпинг и охладим лосося, если поймаем хорошего, к нашему обеду.

Халиус. — Сделайте так.

Орнитер. — Но прежде чем вы оставите нас, я хотел бы, чтобы вы были так добры проинформировать нас, почему лососи здесь так отличаются от тех, что я видел в других местах: например, некоторые, пойманные в Алнессе, в Россшире, которых мы видели, проезжая вокруг южного побережья Росса. Они кажутся мне более толстыми и яркими рыбами, и одна, которую я измерил, была 30 дюймов в длину и 17 в обхвате.

Халиус. — Я думаю, я видел более широких рыб, чем даже те, что в этой реке; но лосось, которого вы случайно запомнили для сравнения, принадлежал к небольшому потоку, которые, я думаю, в целом тоньше и длиннее, чем те, что в больших реках; и то, что я упоминал по другому поводу в отношении форели, справедливо и в отношении лосося; каждая река имеет отдельный вид. Едва ли возможно сомневаться, что разновидности лосося, которые обитают в море, приходят в те же реки для размножения, в которых они родились или где они нерестились раньше. И это едва ли могло бы произойти, если бы они не ограничивали свои миграции определенным пространством в море, границы которого могут рассматриваться как берег и, вероятно, глубокая вода, которая может считаться почти таким же эффективным пределом, как земля; ибо рыбы не охотно обитают в очень глубокой воде, которая даже летом имеет низкую температуру, приближающуюся к 40°, и содержит мало или совсем не содержит растительной пищи или насекомых, которых ищут более мелкие рыбы, а более крупные рыбы следуют за более мелкими. Однако возможно, что зимой все рыбы, любящие тепло, будут искать воду несколько глубже, чем летом; и голец и умбла в озерах обычно находятся в самых глубоких частях, будучи любителями прохладной воды, и они приходят на нерест, как только мелководье озер становится прохладным, в октябре или ноябре. Мы не можем судить о чувствах животных, которые дышат водой — которые отделяют воздух от воды своими жабрами; но кажется вероятным, что, поскольку качество воды связано с их жизнью и здоровьем, они должны быть исключительно чувствительны к изменениям в воде и должны иметь к ней отношения, подобные тем, которые животное с самыми тонкими носовыми органами имеет к воздуху. Стервятник или собака чует не только определенную пищу и определенную дичь на больших расстояниях, но даже делает из запаха своего рода язык; и я не сомневаюсь, что когда собаки, которым завязали глаза и унесли из дома, возвращаются к нему, это происходит благодаря чувству обоняния: для них каждый город, переулок или поле должны иметь особый запах. И я видел даже слепую лошадь, животное, у которого чувство обоняния менее острое, очевидно находящую путь по нему к дому своего хозяина и конюшне, которая, действительно, была рядом с кожевенным заводом. Состояние частей воды, в море или больших озерах, вызванное пропитками, приносимыми определенными потоками, гораздо более постоянно, чем подобное состояние в воздухе: так что, хотя знание, даваемое носовыми органами, может легче передаваться на расстоянии ветрами, все же то, что производится потоками на жабрах рыб, более неизменно, и мигрирующая рыба менее склонна быть обманутой. Тем не менее, в большие наводнения, часто связанные со штормами или сильным движением воды у берега, лососи иногда ошибаются рекой. Я помню, как таким образом, из-за ужасного наводнения, поймал на мушку большого лосося, который ошибся рекой, придя в Буш, недалеко от Дороги гигантов, вместо Банна. Ни одна рыба не может быть более отличной в пределах одного вида, чем рыба этих двух рек, их отношение длины к обхвату составляет почти 20:9 и 20:13. — Я ухожу; хорошего вам улова.

ВЕЧЕР.

Халиус. — Я уверен, что могу поздравить вас с уловом, ибо я вижу на берегу прекрасного лосося, трех грильсов и трех крупных морских форелей.

Орнитер. — Вы видели не все, ибо мы сделали кримпинг двум рыбам — одной крупному лососю, а другой форели почти в ярд длиной, и обе в отличном состоянии. У нас был отличный улов, и улов даже такого рода, о котором вы не догадаетесь; ибо, когда прилив спадал, рыба перестала подниматься к мушке, и я подумал попробовать их на наживку; поэтому мы послали за нашими вертлюжными снастями и насадили на наши крючки пескаря или молодь лосося, как мы насаживаем для щуки — отрезав один брюшной плавник с одной стороны и один грудной плавник с другой; и заставив пескаря вращаться в самых быстрых потоках, мы имели несколько поклевок от рыбы, и именно таким образом Поэтес поймал эту крупную морскую форель, которая дала отличную игру.

Халиус. — Этот вид рыбалки не является необычным. Я часто ловил лосося в Тэе, рыбача на пескарей; но хотя рыба шла на наживку, когда они не поднимались к мушке, пока прилив спадал, они брали бы пескаря еще лучше, пока он прибывал.

Физикус. — Из моего сегодняшнего опыта я заключаю, что у лосося привычки отличаются от форели; ибо я думаю, что рыба, которая сломала мой крючок, поднялась снова к искусственной мушке в том же месте.

Халиус. — Я думаю, вы ошибаетесь. Лососи обычно более пугливы, чем даже форель, и я никогда не знал ни одного в этот сезон, который, будучи уколотым даже слегка, поднялся бы снова к искусственной мушке в том же омуте. Я бы сказал, что их привычки точно такие же, но с большей проницательностью со стороны лосося. Должно быть, это была другая рыба, которая поднялась к вашей мушке в том же месте. После такой суровой дисциплины я не думаю, что рыба поднялась бы в течение многих часов, даже на натуральную наживку.

Поэтес. — Ваш опыт так велик, что я смею сказать, что я ошибался, хотя казалось, что это рыба того же размера.

Халиус. — Лососи часто в этот сезон обитают в потоках парами; но они настолько далеки от того, чтобы подниматься снова после того, как были уколоты, что мне кажется, они узнают, когда пробудут некоторое время в реке, что искусственная мушка — это не еда, даже не будучи тронутыми крючком. В реке в Голуэе, в Ирландии, я видел над мостом несколько сотен лососей, лежащих в быстрых потоках, и от пяти до десяти рыбаков, искушающих их всяким разнообразием мушек, но тщетно. После того как над рыбой пробросили несколько раз, и она поднялась один или два раза и отказалась от мушки, она редко когда-либо обращала на нее внимание снова в этом месте. Обычно ближе всего к приливу рыбу ловили, и место рядом с морем было самым успешным местом и самым желанным; и когда вода низкая и прозрачная в этой реке, рыбаки Голуэя прибегают к практике рыбалки на голый крючок, пытаясь запутать его в телах рыб; самая нехудожественная практика. В весенней рыбалке я знал голодного, полуголодного лосося, который поднимался к искусственной мушке второй раз, после того как был очень слегка тронут ею; но даже это случается редко, и когда я это видел, вода была окрашена.

Физикус. — Можете ли вы сказать нам, почему рыба поднимается лучше к мушке, когда прилив прибывает, чем когда он спадает? Кажется, нет причин, почему рыбы должны искать мушек в одно из этих времен, а не в другое.

Халиус. — Поворот соленой воды приносит водных насекомых, а возможно, и мелкую рыбу; и я полагаю, лососи знают это и ищут пищу в то время, когда ее, вероятно, можно найти. Я не могу думать, что в этих омутах они могут быть в поиске мушек, ибо на поверхности воды их никогда нет; и я воображаю, что они принимают яркую мушку, с ее синими перьями зимородка и золотого фазана, за маленькую рыбу.

Орнитер. — Я всегда предполагал, что они принимали ее за либеллу, или стрекозу; ибо я часто видел этих блестящих мушек, обитающих у воды.

Халиус. — Я никогда не видел, чтобы стрекоза падала на воду или была схвачена рыбой; и лососи иногда поднимаются даже в соленой воде, где стрекозы никогда не встречаются. Нетрудно объяснить, почему лососи во внутренних реках должны брать мушек, где натуральных мушек в изобилии; но рыба, когда она долго лежала в омутах в реке и питалась натуральными мушками, больше не будет брать этих ярких мушек, и тогда даже форелевая мушка часто бывает наиболее успешной. Я иногда думал, что поднятие лосося и морской форели к этим ярким мушкам, как только они приходят из моря в реки, может зависеть от своего рода несовершенной памяти об их ранней пище и привычках; ибо мушки составляют большую часть пищи мальков лосося, которые в течение месяца или двух после того, как вылупятся, питаются как молодые форели — и в марте и апреле весенние мушки являются их основным питанием. Возвращаясь в пресную воду, они, возможно, могут иметь свои привычки питания, вызванные в памяти, и естественно ищут свою пищу на поверхности.

Поэтес. — Это кажется мне очень вероятным. — Но уже поздно, и мы должны вернуться и сравнить кримпированную форель и лосося; и я надеюсь, у нас будет еще один хороший день завтра, ибо облака красные на западе.

Физикус. — Я не сомневаюсь в этом, ибо красный имеет оттенок пурпурного.

Халиус. — Знаете ли вы, почему этот оттенок предвещает хорошую погоду?

Физикус. — Воздух, когда сухой, я полагаю, преломляет больше красных, или теплообразующих, лучей; и поскольку сухой воздух не является совершенно прозрачным, они снова отражаются на горизонте. Я обычно наблюдал медный или желтый закат, предвещающий дождь; но как указание на приближающуюся влажную погоду, ничто не является более верным, чем гало вокруг луны, которое производится осажденной водой; и чем больше круг, тем ближе облака, и, следовательно, тем более готовы упасть.

Халиус. — Я часто замечал, что старая пословица верна —

A rainbow in the morning is the shepherd’s warning:

A rainbow at night is the shepherd’s delight.

Можете ли вы объяснить это предзнаменование?

Физикус. — Радуга может появиться только тогда, когда облака, содержащие или осаждающие дождь, находятся напротив солнца, — и вечером радуга на востоке, а утром на западе; и поскольку наши сильные дожди в этом климате обычно приносятся западным ветром, радуга на западе указывает, что плохая погода в пути, по ветру, к нам; тогда как радуга на востоке доказывает, что дождь в этих облаках проходит от нас.

Поэтес. — Я часто замечал, что когда ласточки летают высоко, следует ожидать хорошей погоды или ее продолжения; но когда они летают низко и близко к земле, дождь почти наверняка приближается. Можете ли вы объяснить это?

Халиус. — Ласточки следуют за мухами и комарами, а мухи и комары обычно любят теплые слои воздуха; и поскольку теплый воздух легче и обычно влажнее, чем холодный воздух, когда теплые слои воздуха высоко, меньше шансов, что влага будет сброшена из них смесью с холодным воздухом; но когда теплый и влажный воздух близко к поверхности, почти наверняка, что, поскольку холодный воздух течет в него, произойдет осаждение воды.

Поэтес. — Я часто видел, как морские чайки собираются на суше, и почти всегда замечал, что приближается очень штормовая и дождливая погода. Я заключаю, что эти животные, чувствуя приближающийся поток воздуха из океана, улетают на сушу, чтобы укрыться от шторма.

Орнитер. — Ничего подобного. Шторм — их стихия; и маленькая качурка наслаждается самым сильным штормом, потому что, живя на мелких морских насекомых, он уверен, что найдет свою пищу в брызгах тяжелой волны — и вы можете видеть его порхающим над краем самого высокого вала. Я полагаю, что причина этой миграции морских чаек и других морских птиц на сушу — их уверенность в нахождении пищи. Их можно наблюдать в это время, жадно питающимися дождевыми червями и личинками, выгнанными из земли сильными наводнениями; а рыба, на которую они охотятся в хорошую погоду в море, покидает поверхность, когда преобладают штормы, и уходит глубже. Поиск пищи, как мы согласились по другому поводу, является основной причиной, почему животные меняют свои места. Различные племена болотных птиц всегда мигрируют, когда должен пойти дождь; и я помню однажды в Италии, долго ожидая в конце марта прибытия дупеля в Кампанью Рима, — большой перелет появился 3 апреля, и на следующий день начался сильный дождь, который сильно помешал моей охоте. Стервятник, на том же принципе, следует за армиями; и я не сомневаюсь, что авгурии древних были в значительной степени основаны на наблюдении инстинктов птиц. Многие суеверия простонародья обязаны тем же источником. Для рыболовов весной всегда неудачно видеть одиноких сорок, — но две всегда могут рассматриваться как благоприятное предзнаменование; и причина в том, что в холодную и штормовую погоду одна сорока оставляет гнездо в поисках пищи, другая остается сидеть на яйцах или молодых; но когда две выходят вместе, погода теплая и мягкая, и, таким образом, благоприятная для рыбалки.

Поэтес. — Удивительная взаимосвязь причин и следствий, о которой вы только что упомянули, делает суеверия менее удивительными, особенно среди простого народа; и когда два факта, естественно не связанные между собой, случайно совпадают, нет ничего странного в том, что это совпадение было замечено и зафиксировано, и что люди стали верить в самые нелепые приметы. На западе Англии полвека назад особый гулкий шум на морском побережье приписывали духу или гоблину по имени Букка и считали, что он предвещает кораблекрушение: философ же знает, что звук распространяется гораздо быстрее, чем воздушные потоки, — и этот звук всегда предвещал приближение очень сильного шторма, который на том диком и скалистом побережье, окруженном Атлантикой, редко обходится без кораблекрушения на какой-либо части его обширных берегов.

Физикус. — Все упомянутые вами примеры примет основаны на разуме; но как вы можете объяснить такие нелепости, как пятница — несчастливый день, страх перед рассыпанной солью или встречей со старухой? Я знал человека весьма высокого ранга, который был чрезвычайно подвержен этим приметам и никогда не выходил на охоту без когтя выпи, прикрепленного лентой к петлице, — он считал, что это обеспечивает ему удачу.

Поэтес. — Эти приметы, как и приметы, связанные с «часами смерти», снами и т. д., по большей части основаны на случайных совпадениях; но рассыпание соли в необычном случае может, как я знаю, быть следствием предрасположенности к апоплексии, проявляющейся в начальном онемении руки, и может быть роковым симптомом; а люди, павшие духом из-за дурных примет, иногда сами готовят почву для несчастья, ибо уверенность в успехе — великое средство его достижения. Сон Брута перед битвой при Филиппах, вероятно, породил своего рода нерешительность и уныние, что стало главной причиной его поражения в битве: и я слышал, что за тем прославленным спортсменом, о котором вы только что упоминали, всегда замечали, что он плохо стреляет, потому что стрелял небрежно после одной из своих обескураживающих примет.

Халиус. — В своей жизни я встречал несколько вещей, которые, как я обнаружил, невозможно объяснить ни случайными совпадениями, ни естественными связями; и я знал людей самого высокого класса, на которых они влияли, — людей, привыкших рассуждать глубоко и основательно.

Физикус. — На мой взгляд, глубокие умы скорее склонны легкомысленно относиться к ресурсам человеческого разума: именно бойкий, поверхностный мыслитель, как правило, наиболее силен во всякого рода неверии. Глубокий философ видит цепи причин и следствий, столь удивительно и странно связанных друг с другом, что он обычно является последним человеком, который решится утверждать невозможность независимости двух рядов событий друг от друга; и в науке было выявлено так много природных чудес, как, например, падение камней из метеоров в атмосфере, разрядка грозового облака с помощью металлического острия, получение огня изо льда с помощью металла, белого как серебро, и отнесение определенных законов движения моря к влиянию Луны, — что физик-исследователь редко бывает склонен уверенно утверждать что-либо по любым сложным вопросам, относящимся к порядку вещей в природе, и тем более по тем, что касаются более таинственных отношений моральных событий и интеллектуальных сущностей.

СЕДЬМОЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС. НАХЛЫСТОВАЯ РЫБАЛКА НА ХАРИУСА.

Место действия — Линтуордин, недалеко от Ладлоу. Время — начало октября.

Халиус. — Вы добрались до места своего ночлега. Вот ваш дом — сельская, мирная и непритязательная гостиница с такими достойными хозяином и хозяйкой, каких только можно найти в этой части страны. Река течет у подножия сада, и нет в Англии потока, более богатого хариусом. Окружающий пейзаж не лишен интереса, а земли вдали покрыты величественными лесами и распланированы (или, вернее, их природные красоты раскрыты) рукой мастера, чей либеральный и просвещенный ум снизошел даже до того, чтобы позаботиться о развлечениях рыболова; и он вряд ли мог бы внести более эффективный вклад в их комфорт, чем поселив добрых людей, которые когда-то были его слугами, в этой уютной гостинице.

Физикус. — Должны ли мы ловить рыбу согласно какому-либо правилу относительно количества или размера рыбы?

Халиус. — Вы вольны ловить как хотите; но поскольку возможно, что вы поймаете хариусов только этого года, которые не длиннее ладони, я полагаю, что вы вернете таких пигмеев в реку из соображений приличия, хотя и не по необходимости.

Поэтес. — Эта река, кажется, образована двумя другими потоками, которые соединяются выше нашей гостиницы. Как называются ее истоки?

Халиус. — Маленькая речка слева называется Тим, или Малый Тим, и хотя это меньший поток, он дает название реке: другой, более полноводный поток, называется Клан. В Малом Тиме водится в основном форель; в Клане — и форель, и хариус: но рыбы больше на лугах между этим местом и Даунтоном, чем в других частях реки; ибо выше поток слишком быстр и мелководен, чтобы способствовать их размножению; а ниже он соединяется с другими потоками и становится слишком изобильным на сорную рыбу.

Поэтес. — Я не могу понять, почему хариус — такая редкая рыба в Англии. Он в изобилии водится во многих районах на континенте; но на этом острове он встречается, я полагаю, только в нескольких реках и, думаю, не существует ни в Ирландии, ни в Шотландии. И все же, будучи альпийской рыбой и естественно любящей прохладную воду, его можно было бы ожидать в высокогорьях.

Халиус. — Раньше я объяснял это, предполагая, что это завозная рыба, а не местная; но в некоторых своих поездках по континенту я видел, как он живет только в таких специфических условиях, что сомневаюсь в правильности этого моего раннего мнения.

Поэтес. — Которое заключалось, как я полагаю, в том, что он был завезен монахами в то время, когда Англия находилась под властью Римского престола. Как любимую рыбу святого Амвросия, его стоило разводить, как и ради него самого; и я думаю, вы зря отказались от этой идеи, ибо, насколько мне не изменяет память, реки, в которых он водится, находятся рядом с руинами великих монастырей. Эйвон, близ Солсбери; Ур, близ Фаунтинского аббатства; Уай, близ великого аббатства Тинтерн; и, если я не ошибаюсь, в нижней части этой долины есть остатки обширного поселения монахов.

Халиус. — Но есть реки рядом с руинами некоторых из самых великолепных заведений такого рода в Европе, причем ближайших к континенту, где хариус не встречается; например, в Стауре, в Кентербери. И если хариус — завозная рыба, удивительно, что он не встречается в реках Кента и вдоль юго-западного побережья Англии, как в Дорсетшире, Девоншире и Корнуолле, где монашеских обителей было множество; и почему он встречается в некоторых реках в горных частях Уэльса, как в той, что возле Ллан-вртэд, и в Ди; не возле аббатства Валле-Крусис, а на пятнадцать миль выше, между Корвеном и Бала.

Поэтес. — Возможно, это была рыба, завезенная с континента и перенесенная в ряд рек, лишь немногие из которых подошли ее повадкам, где она осталась и размножилась.

Халиус. — В том, что вы сейчас предполагаете, может быть доля истины, ибо хариусу требуется ряд условий в реке, чтобы он мог размножаться.

Поэтес. — Что это за условия?

Халиус. — Температура воды, которая должна быть умеренной — ни слишком высокой, ни слишком низкой. Хариусы никогда не встречаются в потоках, вытекающих из ледников, — по крайней мере, вблизи их истока; и они погибают от холода или жары. Однажды в сентябре я поместил несколько хариусов из Тима вместе с форелью в замкнутый водоем, питаемый родником во дворе в Даунтоне; все хариусы погибли, а форель выжила. А в жаркое лето 1825 года огромное количество крупных хариусов погибло в Эйвоне ниже Рингвуда, несомненно, убитые жарой в июле.

Поэтес. — Но я слышал, что хариус обычен в Лапландии — по крайней мере, так говорит Линней.

Халиус. — Я думаю, это должен быть другой вид того же рода; тот же самый, что и хариус Бака, найденный капитаном Франклином и его спутниками в Северной Америке и отличающийся гораздо более крупным спинным плавником. Путешествуя с удочкой в руках по большинству альпийских долин на юге и востоке Европы, а также по некоторым долинам Норвегии и Швеции, я всегда находил гольца в самых холодных и высоких водах; форель — в ручьях, берущих начало в самых высоких и холодных горах; а хариус — всегда ниже, где температура была мягче: и если в жарких странах, то только у подножия гор, недалеко от источников, имевших среднюю температуру атмосферы, — как в Випакко, близ Гориции, и в потоках, вырывающихся из известняковых пещер Нордических Альп. Помимо температуры, хариусам требуется особый характер распределения воды в реках. Они не живут, подобно форели, в быстрых мелких потоках; и не живут, подобно гольцу или голавлю, в глубоких омутах или озерах. Им требуется сочетание потока и омута; им нравится глубокий тихий омут для отдыха, быстрый поток выше и постепенно понижающееся мелководье ниже, а также дно, где мергель или суглинок смешаны с гравием; и они не встречаются в изобилии, кроме как в реках, обладающих этими характеристиками. Невозможно найти более совершенный образец хариусовой реки, чем та, что течет сейчас перед нами на этом участке своего пути. Вы видите череду глубоких тихих омутов под тенистыми берегами из мергеля, с мягкими перекатами выше и длинным пологим хвостом, где рыба резвится и кормится. Если в реке нет таких омутов, хариус останется, при условии, что вода чистая, и будет размножаться; но они не могут противостоять быстрым потокам и постепенно сносятся все ниже и ниже, а затем исчезают. Вы знаете Тест, одну из лучших форелевых рек в Гэмпшире и, конечно, в Англии; когда я впервые узнал эту реку двадцать лет назад, в ней не было хариусов. Один джентльмен привез несколько из Эйвона и выпустил их в реку у Лонгстока, выше Стокбриджа. В течение двух или трех лет они были очень многочисленны в той части реки; но постепенно они спустились вниз, и хотя они сильно размножились, сейчас их почти нет выше Стокбриджа. Четыре года назад их было много в реке чуть ниже; но в этом году их там очень мало, и большая часть оставшихся находится ниже Хоутона. Я должен упомянуть, что вода особенно подходит для них, и в этой реке они становятся крупнее, чем в своем родном месте, Эйвоне, — некоторые из них весят от 3 до 4 фунтов. Форель, со всеми своими миграционными привычками, идет вверх, ища свежие и прохладные воды горных источников для нереста: хариус, я полагаю, никогда не имеет такой привычки идти вверх по течению; я никогда не видел, чтобы он прыгал через водопад, где так часто видят форель. Их большой спинной плавник, по-видимому, предназначен для того, чтобы позволить им быстро подниматься и опускаться в глубоких омутах; а тонкое тело ближе к хвосту делает их гораздо менее приспособленными для прыжков через водопады, чем форель и лосось. Температура воды и ее характер в отношении тишины и потока кажутся более важными, чем прозрачность; ибо я видел, как хариусов ловили в потоках, которые почти постоянно мутны, — как в Инне и Зальце в Тироле. Эта рыба, по-видимому, требует пищи определенного рода, питаясь в основном мухами и их личинками и обычно не охотясь на мелкую рыбу, как форель. У него очень сильный желудок, по текстуре похожий на желудок форели-гиллару, и он чрезвычайно любит тех личинок, которые обитают в домиках и обычно покрыты песком или гравием. Однажды я поймал в Вохайн-Саве хариуса весом около полутора фунтов, желудок которого по размеру был равен очень крупному грецкому ореху и содержал несколько мелких ракушек и два или три белых круглых камешка размером с мелкие бобы. В соответствии с их общими привычками питания, кузнечики являются одной из их обычных видов пищи в конце лета и осенью; а во все сезоны опарыши на тонкой снасти и маленьком крючке предлагают надежный способ их ловли — омут предварительно прикармливается для ужения, бросив горсть или две за несколько минут до этого.

Поэтес. — Вы только что сказали, что считаете лапландскую рыбу, которую Линней считал хариусом, той же самой, что и хариус Бака; но я нахожу в Приложении к повествованию капитана Франклина описание двух хариусов, принадлежащих к северным регионам, — один Coregonus Signifer, а другой, который, по-видимому, очень мало отличается от него, за исключением небольшого размера. Это кажется максимально близким к нашему хариусу, с разницей максимум в один шип в спинном плавнике. Не может ли это быть, по сути, та же самая рыба, что и хариус Альп, только приспособленная в ряде поколений к более холодному климату?

Халиус. — Это, безусловно, возможно: нет сомнений, что в течение многих последовательных поколений животные могут приспосабливаться к изменениям, которые погубили бы их предков. Блох утверждает, что хариусы встречаются в Каспийском море и в Балтийском — массах соленой воды; хотя, как я доказал, английский хариус не вынесет даже солоноватой воды, не погибнув. И несмотря на суровость зимы в высоких северных широтах, потоки подо льдом могут сохранять температуру не намного ниже, чем некоторые альпийские реки. Я видел хариусов в Карниоле, в источнике в самое жаркое время года при температуре не совсем 50°; и поскольку в больших водоемах самая глубокая часть в мороз обычно самая теплая — около 40°, градус, при котором вода наиболее тяжела, — я не вижу причин, почему хариусы не могут привыкнуть к такой температуре, поскольку прохлада обычно благоприятна для их существования. Но посмотрите, туман, который заполнил долину и скрыл от нас горы, рассеивается, и я боюсь, что день будет жарким. Пока солнце не стало слишком ярким — лучшее время для рыбалки в такой день, как сегодня. Как только туман окончательно рассеется, появятся водные мухи, и рыба начнет резвиться.

Физикус. — Я вижу, что туман уже исчез с глубокой воды на лугу, где, я полагаю, тепло воздуха от значительной массы воды больше; и которая дальше удалена от холмов, посылающих потоки холодного воздуха, от смешения которых с влажным теплым воздухом над рекой и возникает это явление. Я вижу, начинают появляться желтые мухи; они уже почувствовали влияние теплого воздуха: и смотрите! рыба только что поднялась напротив того берега, и она поднимается снова: давайте подготовим наши снасти.

Поэтес. — Каких мух мы будем использовать?

Халиус. — Я рекомендую как минимум трех; ибо хариус лежит глубже и не такая пугливая рыба, как форель; и, при условии, что ваш поводок тонкий, он не склонен пугаться заброса мух на воду. Тонкость поводка и жил, к которым прикреплены ваши мухи, — самый важный момент, и чем прозрачнее поток, тем тоньше должна быть снасть. Я знал хороших рыболовов, которых подводило использование жилки обычной толщины, хотя их муха была правильного размера и цвета. Очень тонкая прозрачная жилка цвета воды — одна из самых важных причин успеха в ловле хариуса. Дайте посмотреть вашу книгу: я выберу тонкий поводок. Теперь для нижней мухи используйте муху с желтым телом, с красным хаклом для ножек и крылом коростеля: для второй — голубовато-серую, с серым телом; а для самой верхней — муху с винно-красным телом и синими крыльями; и пусть ваша первая подвесная муха будет примерно в трех футах от концевой и от другой подвесной, а свисающая жилка, которая их крепит, пусть будет длиной 3½ дюйма.

Физикус. — Там поднимается несколько рыб: я заброшу вон той, напротив — она кажется крупной.

Халиус. — Это форель, а не хариус.

Физикус. — Откуда вы знаете?

Халиус. — По его манере подниматься. Он лежит у поверхности воды, хватая мух, которые проплывают мимо него, чего хариус почти никогда не делает. Напротив, он быстро поднимается со дна или из толщи воды — бросаясь вверх и, схватив муху, возвращается на свою позицию. Вот! Хариус поднялся. Я не хочу сказать, однако, что эта привычка неизменна; я иногда видел, как форель кормится как хариус, а хариус как форель, но ни одна из этих рыб не выпускает пузырьки воздуха при подъеме, как это делают елец и голавль.

Физикус. — У меня есть один! Он взял мою голубовато-серую муху и, должно быть, маленький, ибо играет без всякой энергии.

Халиус. — Он около ¾ фунта — рыба двух с половиной лет от роду — очень хорош для стола. Я вытащу его, если получится.

Физикус. — Вот! Он сорвался!

Халиус. — Это часто случается с хариусом: у них нежные рты, и если крючок не зацепится за верхнюю губу, которая довольно толстая, шансы на то, что рыба ускользнет, более чем равны.

Физикус. — Вот, у меня другой, который взял концевую муху, и так как это более крупный крючок, надеюсь, он удержится. Это тоже более крупная рыба — но как странно он крутится! Это, я полагаю, должно быть из-за его большого спинного плавника, с помощью которого поток несет его по кругу. Вот он: он совсем перекрутил мою жилку; было бы неплохо иметь вертлюжки для такого вида рыбалки.

Халиус. — Это рыба в хорошей форме — темная сверху, светлая снизу, и весит, я полагаю, около 1¼ фунта.

Физикус. — Поскольку это первый хариус, которого я вижу, пойманный мной самим, я должен измерить, взвесить и осмотреть его.

Халиус. — Мы можем сделать это позже. Смотрите, наш рыбный садок; его можно держать живым до более удобного времени дня.

Физикус. — Я склонен удовлетворить свое любопытство немедленно: ибо получение информации для меня не менее интересно, чем ловля рыбы. Я убью его ударом по голове. Он, я полагаю, не стоит того, чтобы потом делать кримпинг?

Халиус. — Конечно, нет, в это время; и это не обязательно для рыбы такого размера, которую следует жарить; но если мы поймаем крупного хариуса, приближающегося к 2 фунтам, он будет убит, обработан кримпингом и сварен, как наша денхэмская форель; вы тогда найдете его превосходным и, на мой взгляд, не уступающим лучшему окуню — более похожим на самую изысканную на вкус из всех наших рыб, красную барабульку.

Физикус. — Вне воды это красивая рыба, более широкая в середине и более горбатая, чем форель, но изящно сужающаяся к хвосту. Брюшко, я вижу, серебристое с желтым; а грудные, брюшные и анальные плавники почти золотистого цвета; спина серая с мелкими черными пятнами, а спинной плавник красивого ярко-пурпурного цвета с черными и синими пятнами. У него также приятный запах; так что как по цвету, так и по запаху он, кажется, заслуживает титула, данного ему святым Амвросием, — «цветок рыб». Я обнаружил, что он измеряет 14 дюймов в длину; в обхвате 7½. Он весит 17 унций. У него 10 шипов в грудном плавнике, 23 в спинном, 16 в брюшном, 14 в анальном и 18 в хвостовом.

Халиус. — Теперь к его анатомии. Его желудок очень толстый, не в отличие от желудка гольца или форели-гиллару, и содержит мух, гравий и личинок в их домиках. Печень и внутренности не сильно отличаются от таковых у форели; а яичники или икра, с икринками размером с горчичное зерно, находятся по обе стороны плавательного пузыря. Хотя хариус и более толстая рыба, он не весит намного больше форели пропорционально своей длине: большая ширина спины компенсируется более быстрым сужением хвоста, и форель в очень хорошей форме иногда может сравняться по весу с хариусом той же длины. Икра у этой рыбы, и у вида в целом, очень мала в это время года; но в начале апреля, в сезон их нереста, она становится почти такой же крупной, как икра форели — размером с горошину перца. Но я вижу, Поэтес, ваша удочка в порядке, и в этом глубоком омуте поднимается много рыбы, некоторые из которых — крупные хариусы. Голубовато-серая муха в изобилии, и у нас есть и облака, и ветер, чего полчаса назад мы не имели права ожидать. Позвольте посоветовать вам использовать трех мух разных оттенков серого: концевая — бледно-голубая с желтым телом; первая подвесная — крылатая муха с серым телом; и третья — похожая муха с темным телом. Вот, видите; он поднялся и отказался от вашей концевой — и снова он во второй раз отказался от нее. Я думаю, цвет даббинга слишком яркий: попробуйте крылатую муху для концевой с зеленоватым телом. Хорошо — он взял ее, и это должна быть крупная рыба. Теперь он у нас: он по крайней мере шестнадцать дюймов длиной и в хорошей форме. Орнитер, я советую вам использовать тот же вид мухи и оснастить снасть точно так же, как это сделал Поэтес.

Поэтес. — Как хорошо они поднимаются! В тот момент у меня на леске было двое: один из них ушел, но я надеюсь, что вытащу другого.

Халиус. — Ловите активно, пока держится облачность. Боюсь, что солнце выходит, когда ловить рыбу будет труднее. Я попробую следующий омут, и советую вам следовать за мной и ловить по очереди — проходя друг друга и занимая разные омуты ниже, и так пробираться вниз, ловя там, где видите резвящуюся рыбу. Нет лучшей части реки, чем тот омут под вами, и вы не можете выбрать неверное направление. Сразу за мостом Беррингтон вы найдете два отличных омута, и я советую вам сегодня не заходить дальше вниз. Если поймаете рыбу, приближающуюся к 2 фунтам, держите ее живой в рыбном садке для кримпинга; рыбу поменьше можете убить и нести с осокой в своей корзине; мы, по крайней мере, сможем отправить блюдо из хариуса покровителю нашей рыбалки в Даунтоне.

ПОЛДЕНЬ.

Халиус. — Ну что, джентльмены, надеюсь, вы были успешны.

Поэтес. — У нас была хорошая рыбалка; но я некоторое время отдыхал на этом берегу и любовался сценой внизу. Как прекрасны эти леса! Как красивы эти берега! Холмы вдали приближаются по характеру к горам; а отвесный утес, который образует вершину того далекого возвышения, выглядит как допотопный памятник, словно он был обнажен и разорван потопом, который он сдерживал.

Халиус. — Это один из холмов Кли, и его окончание базальтовое, и такие скалы обычно принимают такие формы. Но хотя это место прекрасно, завтра, надеюсь, я покажу вам более изысканный пейзаж — утесы, леса и бьющие ключом воды, еще более романтичные по характеру. Мы вернемся в нашу гостиницу более короткой дорогой; но скажите мне, поймали ли вы среди себя крупную рыбу и сохранили ли ее для кримпинга?

Поэтес. — Мы сохранили двух рыб в садке, но боюсь, они намного меньше вашего предложенного размера.

Халиус. — Это хорошая рыба, среднего размера для крупного хариуса в этом потоке — 16 дюймов в длину и около 1½ фунта; они составят хорошее разнообразие, если их отварить и положить в середину жареной рыбы. И сколько всего вы поймали?

Поэтес. — Я положил в корзину (придумаю слово) трех форелей и шесть хариусов.

Физикус. — А я поймал семь хариусов. Я ловил и форель, но, не считая ее в надлежащей форме, я вернул ее в реку: но Орнитер был самым успешным — он убил десять хариусов.

Халиус. — Форель в этой реке редко бывает хороша — по крайней мере, я никогда не видел такой, чтобы мясо было красным, и все же я ловил их в июле, когда их внешний вид был идеальным и красивым; но они, на мой вкус, всегда имеют дряблый и мягкий характер мяса, и во все сезоны здесь они уступают хариусу для стола; хотя они часто достигают значительных размеров. В этих потоках мало мелкой рыбы, и я полагаю, что хариусы, которых здесь большинство, лишают форель ее должной доли пищи, зависящей от личинок и мух.

Физикус. — Пока мы идем по этим лугам, пожалуйста, дайте нам некоторую информацию о повадках хариуса и его местах обитания в Англии: я был так доволен своей рыбалкой, что стану, вместе со святым Амвросием, покровителем этой рыбы.

Халиус. — Повадки хариуса, как и большинства других рыб, очень просты. Он, я полагаю, в определенной степени стайный — более, чем форель, и менее, чем окунь, и обычные разновидности карповых, известные в Англии. Его форму и внешний вид вы видели. Он еще едва ли в своей высшей или самой совершенной форме, которая приходится на конец ноября или начало декабря, когда его спина очень темная, почти черная, а брюшко и нижние плавники почти золотистого цвета; но его яркость, как и у большинства других рыб, во многом зависит от природы воды: и на континенте я видел рыб гораздо более ярко окрашенных, чем в Англии — нижняя часть почти ярко-оранжевая, а спинной плавник приближается к цвету дамасской розы, или, скорее, анемона. Хариус нерестится в апреле, а иногда и в начале мая: самку обычно сопровождают два или три самца. Она откладывает икру в хвостах быстрых потоков, а самцы, трущиеся о нее, проливают на икру молоки или полужидкость. Я не знаю, сколько времени требуется для вылупления мальков; но в конце июля или начале августа они размером со шпрот, четыре или пять дюймов в длину, и уже весело резвятся на мухе. Хотя я часто ловил хариуса в плохой форме, я редко замечал на них тот же вид пиявки или вши, который так часто встречается на форели; из чего я делаю вывод, что они редко прячутся или впадают в оцепенение в иле. Хариусы, вылупившиеся в мае или июне, я полагаю, становятся в том же году, в сентябре или октябре, девять или десять дюймов в длину и весят от пяти унций до половины фунта; а через год они достигают от двенадцати до пятнадцати дюймов в длину и весят от трех четвертей до фунта; и эти два размера, как вы видели, — это рыба, которая чаще всего поднимается на муху. Первый размер в этой реке называется «шот», что является кельтским словом, я полагаю, применяемым также на западе Англии к мелкой форели. Об их росте после второго года я не могу сказать; это должно сильно зависеть от их пищи и места проживания. Марсильи говорит, что они не растут после третьего года, и в этом возрасте в Австрии они иногда достигают локтя в длину; но хотя я много рыбачил в той стране, я никогда не видел таких длинных. Если их поместить в новую и сравнительно тихую воду, недавно созданную, и где пищи вдоволь, они растут очень быстро: в этих условиях я видел их более 3 фунтов. В Тесте, где, как я упоминал ранее, хариус был недавно завезен, их иногда ловили от 3 до 4 фунтов — в этой реке я никогда не ловил ни одного более 2 фунтов, но слышал об одном пойманном в 2½ фунта. Хариус — редкая рыба в Англии и никогда не встречался в Шотландии и Ирландии (как заметил Поэтес ранее); и есть немного рек, содержащих все условия, необходимые для их размножения. Я не знаю ни одной хариусовой реки западнее Эйвона в Гэмпшире: они встречаются в некоторых притоках этой реки, которые берут начало в Уилтшире. Я не знаю ни одной реки, содержащей их на северном побережье к западу от Северна: их очень мало только в верхней части этой реки и в потоках, которые образуют ее в Северном Уэльсе. Есть немного в Уай и ее притоках. В Луге, которая течет через следующую долину в Херефордшире, встречается много хариусов. В Ди, как я сказал ранее, они встречаются, но не обычны. В Дербишире и Стаффордшире Дов, Уай, Трент и Блайт дают хариуса; в Йоркшире, на северном побережье, некоторые притоки Риббла — а на юге Ур, Уорф, Хамбер, Дервент и потоки, которые образуют его, особенно Рай. Могут быть и другие места обитания этой рыбы, неизвестные мне; но поскольку я много рыбачил и много расспрашивал о местах, где он встречается, я думаю, моя информация довольно точна и полна.

Физикус. — Эту рыбу нужно ловить весной?

Халиус. — Его нужно ловить во все времена, ибо он редко бывает настолько не в форме, чтобы быть плохой рыбой; и когда на воде есть мухи, он обычно берет их: но как форель можно считать весенней и летней рыбой, так и хариуса можно считать зимней и осенней рыбой.

Физикус. — Конечно, хариуса ловят весной той же имитацией мух, что и форель?

Халиус. — Той же самой. Что касается мух, эти два вида питаются одинаково; хотя я могу сказать, в общем, что хариус предпочитает мух поменьше, и разновидности поденок или ручейников самого маленького размера составляют их любимую пищу. И все же хариусы не отказываются от крупных мух; а в Эйвоне и Тесте майские мухи и даже мотыльки летом жадно поедаются крупными хариусами. Мухи, которые не живут в воде, а заносятся ветром с суши, также являются хорошей наживкой для хариуса. Нет более уловистого метода для крупного хариуса, чем использование кузнечика на острие огруженного крючка, свинец и цевье которого покрыты зеленым и желтым шелком, чтобы имитировать тело животного. Этот способ ловли называется «тонущим и тянущим». Я видел, как его практиковали в этой реке с таким же успехом, как и ловлю на опарыша; и пойманная рыба была вся самого крупного размера; метод наиболее успешен в глубоких ямах, где дно не было видно, которые являются естественными местами обитания такой рыбы. Зимой хариусы поднимаются на час или два в ясную и довольно теплую погоду; и в это время самые маленькие имитации черных или бледных мошек, которые можно сделать, на крючке самого маленького размера, лучше всего подходят для их ловли. В марте темная ивовая муха может считаться самой ранней мухой; имитация которой делается из темного винно-красного даббинга и серого хакла или четырех маленьких перьев крыла скворца. Голубовато-серая муха появляется в середине дня в этом месяце и имитируется серыми хаклами для крыльев и ножек и оливковым даббингом для тела. В более мягкую погоду, утром и вечером в этом месяце и в течение апреля, зеленая хвостатая муха, или гранном, появляется в больших количествах и хорошо имитируется пером крыла курицы-фазана, серым или красным хаклом для ножек и темным пером павлина или мехом уха темного зайца для тела. Тот же вид мухи, большего размера, с более бледными крыльями, хорошо ловит вечером в мае или июне. Имитация водного насекомого, называемого мухой-пауком, со свинцовым телом и крыльями вальдшнепа, считается уловистой наживкой на этой и других реках в конце апреля и начале мая; но мне никогда не случалось видеть ее на воде. Темная ольховая муха в мае и июне жадно берется рыбой: она имитируется темным пером фазана, черным хаклом для ножек и пером павлина, перевязанным красным шелком, для тела. В этот сезон и в июле имитации черных и красных гусениц-палмеров, которые, я полагаю, принимаются за черных, коричневых или красных жуков или майских жуков, хорошо ловят; а в пасмурную погоду на воде обычно бывают очень светлые серые мухи. В августе имитации комнатной мухи и синей мясной мухи, а также красной и черной муравьиной мухи берутся и особенно уловисты после паводков осенью, когда большое количество мух уничтожается и смывается вниз по реке. В этом месяце, в пасмурные дни, часто появляются бледно-голубые серые мухи; и они еще более обычны в сентябре. В течение всего лета и осени, в тихие ясные вечера, крупная серая муха с бледно-желтым телом жадно берется хариусом после захода солнца; и ее имитация очень уловиста. В конце октября и в течение ноября нет нахлыстовой рыбалки, кроме как в середине дня, когда имитации более мелких серых мух могут быть использованы с большим успехом; и я часто видел, как рыба резвится больше всего, а нахлыстовая рыбалка ведется с наибольшим успехом при ярком солнечном свете с двенадцати до половины третьего, после сильных утренних заморозков; и однажды я поймал в этих условиях очень хорошее блюдо рыбы 7 ноября. Это было в 1816 году; лето и осень были необычно холодными и влажными, и, вероятно, вследствие этого мух было меньше в их обычный сезон, и большая их доля пришлась на более позднее время года.

Хариус, если вы займете позицию на берегу реки, будет подниматься ближе к вам, чем форель, ибо они лежат глубже и поэтому не так пугаются объекта на берегу; но они более привередливы в выборе мух, чем форель, и гораздо чаще будут подниматься и отказываться от мухи. Форель, из-за того что лежит ближе к поверхности, обычно ловится раньше хариуса, где вода слегка окрашена или после паводка: и в дождь форель обычно поднимается лучше, чем хариус, хотя иногда случается, когда в дождь появляется большое количество мух, хариус, как и форель, ловится с большей уверенностью, чем в любое другое время; — искусственная муха в таких случаях выглядит как мокрая муха и привлекает даже хариуса, которого обычно труднее обмануть, чем форель в той же реке.

Физикус. — Когда я заглянул в канаву, впадающую в реку, которая с ней соединена, я увидел на дне очень крупного угря, который, как мне показалось, питался маленьким хариусом: — много ли этой рыбы в Тиме и размножаются ли они здесь?

Халиус. — В реке много этой рыбы; но на ваш вопрос, размножаются ли они здесь? Я должен ответить отрицательно. Проблема их размножения — самая сложная и одна из самых любопытных в естественной истории; и хотя она занимала внимание Аристотеля и была подхвачена большинством выдающихся натуралистов со времен его жизни, она до сих пор не решена.

Физикус. — Я думал, что в этом вопросе нет сомнений. Ласепед, чья книга — единственная научная книга о рыбах, которую я читал с вниманием, утверждает самым безоговорочным образом, что они живородящие.

Халиус. — Я помню его утверждение, но я тщетно искал доказательства.

Физикус. — Я не помню никаких фактов, выдвинутых по этому вопросу; но расскажите нам, что вы думаете об этом.

Халиус. — Я расскажу вам все, что знаю, а это немного. Несомненно то, что существуют две миграции угрей — одна вверх и одна вниз по рекам, одна из моря и другая в море; первая весной и летом, вторая осенью или ранней зимой. Первая — очень маленьких угрей, которые иногда не более двух или двух с половиной дюймов в длину; вторая — крупных угрей, которые иногда бывают три или четыре фута в длину и весят от 10 до 15 или даже 20 фунтов. Есть веские основания полагать, что все угри, найденные в пресной воде, являются результатом первой миграции: они появляются миллионами в апреле и мае и иногда продолжают подниматься даже в июле и начале августа. Я помню, так было в Ирландии в 1823 году. Это было холодное позднее лето, и когда я был в Баллишанноне, около конца июля, устье реки, которая весь этот месяц была в паводке под водопадом, почернело от миллионов маленьких угрей, примерно с палец длиной, которые постоянно пробивались вверх по влажным скалам сбоку от водопада. Тысячи погибали, но их тела, оставаясь влажными, служили лестницей для других, чтобы проложить свой путь; и я видел, как некоторые поднимались даже по перпендикулярным камням, прокладывая себе дорогу через влажный мох или прилипая к некоторым угрям, которые погибли при попытке. Такова энергия этих маленьких животных, что они продолжают находить свой путь в огромных количествах к озеру Лох-Эрн. То же самое происходит у водопада Банн, и озеро Лох-Ней таким образом заселяется ими: даже могучий водопад Шаффхаузен не мешает им прокладывать путь к Боденскому озеру, где я видел много очень крупных угрей.

Физикус. — Вы показали, что некоторые угри приходят из моря, но я не думаю, что факты доказывают, что все угри происходят из этого источника.

Халиус. — Простите меня — я не закончил. В Невшательском озере, которое сообщается потоком с Рейном, есть угри; но в Женевском озере их нет, потому что Рона делает подземный водопад ниже Женевы; и хотя маленькие угри могут проходить по мху или взбираться на скалы, они не могут проникнуть через известняк или двигаться против быстрого нисходящего потока воды, проходящего, так сказать, через трубу. Опять же: ни один угорь не поднимается по Дунаю из Черного моря; и нет ни одного, найденного в великом множестве озер, болот и рек, сообщающихся с Дунаем, — хотя некоторые из этих озер и топей удивительно подходят для них, и хотя они в изобилии встречаются в тех же странах в озерах и реках, связанных с океаном и Средиземным морем. И все же, будучи принесенными в замкнутую воду в Дунае, они жиреют и процветают там. Что касается инстинкта, который ведет молодых угрей искать пресную воду, трудно рассуждать; — вероятно, они предпочитают тепло и, плавая у поверхности в начале лета, находят более легкую воду теплее, а также содержащую больше насекомых, и поэтому следуют курсами пресной воды, так как воды с суши в это время года становятся теплее, чем воды моря. Мистер Дж. Кауч (Lin. Trans. T. xiv. p. 70) говорит, что маленькие угри, согласно его наблюдению, производятся в пределах досягаемости прилива и обходят водопады, чтобы достичь пресной воды из моря. Я иногда видел их весной плавающими огромными косяками в Атлантике, в Маунт-Бэй, прокладывающими путь к устьям маленьких ручьев и рек. Когда холодная вода от осенних паводков начинает наполнять реки, эта рыба пытается вернуться в море; но многие из более мелких прячутся зимой в иле, и многие из них образуют, так сказать, массы вместе. Различные авторы записывали миграцию угрей необычным образом — например, доктор Плот, который в своей «Истории Стаффордшира» говорит, что они проходят ночью через луга из одного пруда в другой: и мистер Ардерон (в Trans. Royal Soc.) дает четкий отчет о маленьких угрях, поднимающихся по шлюзам и столбам водопроводных сооружений города Норидж; и они прокладывали путь к воде выше, хотя доски были гладко выструганы и имели пять или шесть футов по вертикали. Он говорит, что когда они впервые поднялись из воды на сухую доску, они немного отдохнули — что, по-видимому, было до тех пор, пока их слизь не была выброшена и не стала достаточно клейкой — и затем они поднялись по перпендикулярному подъему с той же легкостью, как если бы они двигались по плоской поверхности. — (Trans. Abr. vol. ix. p. 311.) Не может быть, я думаю, сомнений, что им помогают их мелкие чешуйки, которые, расположенные как у змей, должны облегчать их поступательное движение: эти чешуйки были микроскопически наблюдаемы Левенгуком. — (Phil. Trans. vol. iv.) Угри мигрируют из соленой воды разных размеров, но, я полагаю, никогда, когда они более фута длиной — и огромная масса их составляет только от двух с половиной до четырех дюймов. Они питаются, растут и жиреют в пресной воде. В маленьких реках они редко бывают очень большими; но в больших глубоких озерах они становятся толщиной с руку или даже ногу человека; и все те, что значительного размера, пытаются вернуться в море в октябре или ноябре, вероятно, когда они испытывают холод первых осенних дождей. Те, что не самого крупного размера, как я сказал ранее, проводят зиму в самых глубоких частях ила рек и озер и, кажется, не едят много и остаются, я полагаю, почти в оцепенении. Их рост не известен точно за какое-либо время, но должен зависеть от количества их пищи: но вероятно, что они не достигают самого крупного размера из самых маленьких за один или даже два сезона; но это, как и многие другие детали, может быть установлено только новыми наблюдениями и экспериментами. Блох утверждает, что они растут медленно, и упоминает, что некоторые содержались в одном и том же пруду в течение пятнадцати лет. Поскольку очень крупные угри, после того как мигрировали, никогда не возвращаются в реку снова, они должны (ибо нельзя предположить, что они все умирают немедленно в море) оставаться в соленой воде; и есть большая вероятность, что они тогда смешиваются с конгером, который встречается разных цветов и размеров — от самых маленьких до самых больших — от нескольких унций до ста фунтов весом. Цвет конгера обычно бледнее, чем у угря; но в Атлантике, говорят, бледные конгеры встречаются с одной стороны скалы Вулф, а темные — с другой. У конгера есть дыхательные трубки, которые, как говорят, не встречаются у другого угря; но чтобы определить это, потребовалось бы более тщательное исследование, чем то, что было сделано до сих пор. И у конгера, и у обыкновенного угря есть бахрома вдоль плавательного пузыря, которая, вероятно, является яичниками; и сэр Э. Хоум считает их гермафродитами, и что семенные сосуды находятся близко к почкам. Я надеюсь, что этот великий сравнительный анатом сможет подтвердить свои взгляды новыми вскрытиями и некоторыми химическими исследованиями природы бахромы и предполагаемых молок. Если они живородящие и бахрома содержит икру, одна мать должна производить десятки тысяч, так как икра удивительно мала; но кажется более вероятным, что они яйцекладущие и что они откладывают икру в частях моря рядом с глубокими бассейнами, которые остаются теплыми зимой. Это можно было бы установить экспериментом, особенно на побережьях Средиземного моря. Я не могу найти, чтобы они обитали в Северном Ледовитом океане, который, вероятно, слишком низкой температуры, чтобы соответствовать их чувствам или повадкам; и Каспийское и Черное моря, вероятно, без них, так как они не встречаются в Волге или Дунае; эти, будучи мелкими морями, возможно, слишком холодны для них зимой. Со времени (апрель), когда маленькие угри начинают мигрировать, вероятно, что они генерируются зимой; и беременных угрей следует искать в ноябре, декабре и январе. Я вскрыл одного в декабре, в котором бахрома была обильной, но я не исследовал ее под микроскопом или химически. Я верю, что эта любопытная проблема не останется нерешенной гораздо дольше.

ВОСЬМОЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ — ДАУНТОН.

Поэтес. — Сегодня прекрасный день, и, мне кажется, для рыбалки, как и для наслаждения пейзажем, он лучше вчерашнего. Ветер дует с юга, он мягкий; и хотя собираются небольшие облака, они недостаточно плотны, чтобы скрыть тепло солнца; а мы, как любители ужения, должны предпочесть его тепло его свету.

Халиус. — Не думаю, что по мере того, как день будет клониться к вечеру, света станет меньше; и я не буду об этом жалеть, так как это позволит вам лучше рассмотреть окрестности Даунтона и дали пейзажа: к тому же свет не сильно помешает нашей ловле в этой долине, где, как видите, нет недостатка в тени.

Поэтес. — Это место поистине прекрасно. Водопад, живописная мельница, отвесная скала и берег над рекой, поросший величественными дубами, создают сцену, подобную которой я редко видел на этом острове.

Халиус. — Мы побродим еще немного по дорожкам. Там вы войдете в подземный ход в скале за гротом, поросшим мхом. Взгляните, замок, или особняк, увитый прекрасными растениями, среди которых особенно выделяется красный девичий виноград, возвышается на холме! После того как мы закончим нашу прогулку и рыбалку, я, если позволите, отведу вас в дом и представлю его достойному хозяину, которого нельзя не любить, зная его; человеку, которому должны быть благодарны все хорошие рыболовы и который имеет веские основания для еще более широкой признательности — со стороны своей страны и общества — за свои научные исследования в области растительного мира, которые не просто любопытны, но и полезны, и которые уже привели к значительным улучшениям наших фруктов и растений, а также в целом способствовали росту популярности садоводства.

Физикус. — Мы будем вам очень признательны за эту любезность — при условии, конечно, что вы уверены, что это не будет нескромным вторжением.

Халиус. — Предоставьте это мне. А теперь, поскольку все обстоятельства благоприятствуют, начинайте рыбалку. Рекомендую вам тот глубокий омут под мостом; там всегда можно поймать хариуса — и я уже вижу, как некоторые из них поднимаются к поверхности.

Физикус. — На какую имитацию мушек нам ловить?

Халиус. — Как и вчера: желтую мушку на поводок, а две «дан» — в качестве подсадочных. Вот, у вас хорошая рыба. А теперь еще одна — оба хариусы.

Физикус. — Я попробую половить на быстрине в начале этого длинного большого омута; я вижу, там поднимается несколько рыб.

Халиус. — Сделайте так. Вы поймаете там рыбу — форель, но боюсь, что не хариуса.

Физикус. — Почему нет?

Халиус. — В той части потока вода слишком бурная для хариуса, они предпочитают держаться ближе к глубине. Ниже по течению, в том же омуте, можно поймать крупных хариусов.

Физикус. — Вы правы; рыба, которую я поймал, — крупная форель, по крайней мере, она весит не меньше двух фунтов. Я вытащил ее; оставить ее себе?

Халиус. — Как хотите: она так же хороша, как была всегда, и как будет в этой воде.

Физикус. — Сейчас появилось больше желтых мушек, чем я видел когда-либо в этом сезоне. Они появились внезапно, словно выпорхнули из той большой ольхи. Хотя в нашем прошлом разговоре вы немного рассказали о мушках, используемых в рыбалке, я надеюсь, вы не забыли свое обещание порадовать нас подробностями на эту тему, которая очень интересна как в связи с нахлыстовой рыбалкой, так и как любопытная часть естественной истории.

Халиус. — Хотел бы я иметь возможность дать вам информацию, основанную на собственном опыте, но, к сожалению, он был весьма ограничен; и хотя англичане — это нация, особенно склонная к нахлыстовой рыбалке, наши рыболовы-философы не внесли большого вклада в эту область науки, а то, что было сделано, принадлежит в основном иностранцам, среди которых Сваммердам, Реомюр и, прежде всего, Де Геер являются выдающимися. Попытка собрать и применить знания, накопленные этими знаменитыми людьми, увела бы нас далеко за пределы одного дня беседы; а поскольку значительная часть насекомых, которые летают, ходят или ползают, является пищей для рыб, диссертация или рассуждение на эту тему стали бы почти общим обзором естественной истории. Вы знаете, что лягушки, раки, улитки, дождевые черви, пауки, личинки всех видов, многоножки, жуки, бокоплавы, мотыльки, водяные и сухопутные мушки — все они поедаются форелью; и однажды я слышал, как покойный сэр Джозеф Бэнкс говорил, что нашел большую жабу, застрявшую в горле у форели; но поскольку кожа этого животного снабжена чрезвычайно едким секретом, вероятно, она была отрыгнута после того, как ее проглотила очень голодная рыба. Но хотя я находил большинство видов насекомых и многих мелких рыб, даже самых прожорливых, таких как щука, в желудках форели, мне никогда не доводилось видеть там жабу. Я мог бы рассказать вам о рождении и жизни лягушек, которые по своему размножению напоминают рыб и которых, когда они только выходят из икры, можно считать рыбами в стадии головастика; и вы бы нашли их удивительный метаморфоз небезынтересным. Или я мог бы подробно изложить вам подлинные истории, которые натуралисты рассказали о повадках улиток и дождевых червей, а также о половых отношениях этих, казалось бы, презренных животных, — но это слишком деликатная тема, чтобы на ней останавливаться. Даже обновление или смена панциря у рака, когда в своем мягком состоянии он становится легкой добычей для рыбы, является любопытным предметом исследования не только для физиолога, но и для химика. По этим вопросам я должен попросить вас обратиться к авторам книг по естественной истории: однако я выполню свое обещание и скажу несколько слов о крылатых насекомых, которые в своем происхождении и метаморфозе предлагают, пожалуй, самые необычные из известных чудес земной природы. Вы, должно быть, знакомы с происхождением наших обычных комнатных мух?

Физикус. — Мы знаем, что они появляются из личинок и что как обычная, так и синяя мясная муха откладывают свои яйца в гниющие органические остатки, где яйца вылупляются и производят личинок, которые, питаясь разлагающимся материалом, постепенно меняются, приобретают твердый или роговой покров, кажутся как бы погребенными и ждут в своего рода кажущейся смерти или сне, пока не созреют для нового рождения, когда они разрывают свои оболочки и появляются в облике новых существ, приспособленных к обитанию в другой стихии.

Халиус. — История рождения и метаморфоза всех других крылатых насекомых очень похожа, но с особенностями, зависящими от их органов, потребностей и повадок. Вы знаете любопытные подробности, которые предоставили нам натуралисты о пчелах и муравьях, живущих своего рода обществом. Муравьиные мухи, имитации которых, как я упоминал, иногда используют рыболовы, изначально были личинками и стали снабжены крыльями — не проходя, однако, стадию куколки для этого последнего превращения.

Поэтес. — Прошу прощения, но, недавно прочитав описание этих животных в очень интересной книге под названием «Введение в энтомологию», я думаю, что могу поправить вас в одном моменте: личинка муравья действительно принимает форму куколки, прежде чем стать крылатым животным.

Халиус. — Это правда, что непосредственный переход личинки происходит в куколку, затем в муравья, который снабжен своего рода футляром, из которого крылья выходят для их полного превращения в стадию мухи или имаго. Самцы умирают вскоре после спаривания; самки после оплодотворения теряют крылья и добровольно или принудительно вступают в сообщество с бесполыми или рабочими муравьями с целью выращивания нового поколения.

Поэтес. — Вы совершенно правы; и хотя это было бы неуместно для нашей текущей цели, я почти хотел бы, ради развлечения наших друзей, чтобы вы рассказали нам некоторые другие части удивительной истории этих чудесных животных, которые, если бы не были так хорошо подтверждены, могли бы показаться философским романом. Например, то, как бесполые или рабочие муравьи кормят друг друга и потомство; то, как они строят, защищают и ремонтируют свои жилища, добывают пищу, следят за самкой и заботятся о ее яйцах; их необычный способ приобретения и защиты тлей и кокцид, которые относятся к ним так же, как скот к человеку, которых они кормят с такой заботой и молоко которых составляет столь важную часть их пищи; хищнические набеги определенного вида с целью похищения куколок, которых они растят как рабов.

Халиус. — Углубление в любые детали истории насекомых в обществе увело бы нас в бесконечную, хотя и интересную тему, которая вскоре потеряла бы всякую связь с нахлыстовой рыбалкой; и я боюсь, что то, что мне предстоит сказать даже о крылатых насекомых, связанных с этим увлечением, займет слишком много вашего времени, ибо у нас есть не более часа, чтобы посвятить его этому предмету.

Поэтес. — Рассказывайте, что хотите; мы внимательны.

PHRYGANEÆ,

With their Imitations.

Фредерик Ск.

EPHEMERÆ

With their Imitations or Hooks

Фредерик Ск.

EPHEMERÆ,

With their Imitations or Hooks

Фредерик Ск.

Халиус. — Различные представители семейства прямокрылых, или кузнечиков, появляются из личинок, которые не сильно отличаются от взрослого насекомого, за исключением отсутствия крыльев. Яйца откладываются на наших лугах, и многие виды этого животного ведут стадный образ жизни, а их миграции роями хорошо известны. Бабочки и мотыльки, как вы знаете, откладывают яйца, из которых появляются гусеницы, и эти гусеницы, питаясь растительной пищей, плетут себе или строят домики или постели, коконы, в которых превращаются в куколок и из которых вылетают как совершенные крылатые насекомые. Стрекоза, самое прожорливое из крылатых насекомых, откладывает яйца таким образом, что личинки попадают в воду и, уничтожая и поедая почти всех водных насекомых, найденных в этой стихии, и несколько раз меняя кожу, выходят в своей крылатой форме тиранами насекомых в воздухе. Комары и долгоножки имеют похожее существование. Комар, самка которого, как говорит Де Геер, кусает человека или сосет человеческую кровь в Швеции, откладывает яйца в своего рода маленькую лодочку или кокон собственного плетения. Эти яйца вылупляются на поверхности воды и производят личинок, которые претерпевают еще одно изменение в своеобразных нимф, которые все еще сохраняют способность плавать и двигаться, из которых в летнюю жару появляется совершенное насекомое. Мухи, о которых я упоминал вам в предыдущем разговоре под названием «гренном» или «зеленохвостка» (см. рис. 2), относятся к классу ручейников, который включает всех тех водных мух, у которых длинные усики и крылья, похожие на крылья мотыльков, но обычно с прожилками и без пыльцы. Желтые мушки, которых вы видели некоторое время назад, резвящимися на берегах реки, относятся к этому виду. Ручейники (см. рис. 1, 2, 3 и 4) имеют четыре крыла, которые в сложенном состоянии лежат плоско на спине, причем два верхних сложены поверх нижних: мухи, называемые рыболовами ивовой мухой, ольховой мухой (см. рис. 4) и «дан кат», относятся к этому виду. Ручейники откладывают яйца на листья ив или других деревьев, нависающих над водой; они прикрепляются своего рода клейким веществом к поверхности листа: при вылуплении они производят маленьких шестиногих личинок, которые падают в воду и, благодаря любопытной экономии природы, собирают вокруг себя: одни — части растений или маленькие палочки; другие — гравий; а некоторые даже раковины моллюсков. Они плетут себе своего рода футляр из шелка, выделяемого их телом, и с помощью клейкого вещества, которое просачивается из этого футляра, скрепляют свои материалы вместе. Они питаются водными растениями, а иногда и насекомыми, высовывая из футляра только голову и ноги. Собираясь претерпеть превращение, они покидают свои футляры, поднимаются на поверхность и ждут этого процесса природы в воздухе; но некоторые виды прикрепляются к растениям или камням: они разрывают кожу личинки и появляются как совершенные животные, самец и самка, приспособленные для функции размножения. Ранней весной виды, называемые зеленохвостками из-за цвета мешочков с яйцами у самки, появляются в теплых лучах солнца, которые случаются в облачные дни, и тогда они покрывают поверхность воды и жадно хватаются рыбой. По мере продвижения сезона они появляются в основном утром и вечером. В летнюю жару ручейники — почти ночные мухи и, кажется, имеют повадки мотыльков: в это время года, сейчас, я должен сказать, немногие мухи, которые появляются, обычно видны в дневное время. Поденки, другой класс мух, особенно интересных для рыболова, отличаются от ручейников тем, что держат крылья перпендикулярно на спине и имеют длинные нити или волоски в хвостах. Мартовская коричневая (см. рис. 8), различные оттенки «дан» (см. рис. 5, 6 и 7), которые я описывал вам в прошлый раз; зеленая (см. рис. 9 и 10) и белая майская муха, красный спиннер (см. рис. 11) — все они относятся к классу поденок. Эти мухи производятся из личинок, которые обитают в воде, могут как ползать, так и плавать и обычно живут в норах, которые они делают на дне. Они меняют свои оболочки несколько раз, прежде чем стать нимфами. Они сбрасывают кожу на поверхности воды, но даже после того, как они становятся мухами, им предстоит еще одно превращение, прежде чем они станут совершенными животными, приспособленными для размножения. Они используют свои крылья только для того, чтобы долететь до какого-нибудь сухого берега или ствола дерева, где постепенно освобождаются от всей внешней одежды, которую принесли из воды, включая крылья. Они становятся легче, красивее по цвету и затем начинают свои игры в солнечном свете — появляясь подобно тому, что можно вообразить о духах, освобожденных от тяжести их земного покрова. Это последнее превращение было замечено и полностью описано некоторыми знаменитыми натуралистами в случае с майскими мухами и одним или двумя другими видами, и, вероятно, это окажется общим обстоятельством, присущим этому классу: я часто наблюдал то, что казалось мне сброшенными шкурками мелких видов поденок на берегах рек и плавающими в воде. Зеленая поденка, или майская муха, откладывает яйца, сидя на воде, которые мгновенно опускаются на дно: и большинство «дан», или маленьких тонкокрылых мух, делают то же самое. Серая или глянцево-крылая майская муха, обычно называемая серым дрейком, совершает регулярные движения в воздухе над водой, поднимаясь и опускаясь, и как бы садясь на мгновение на поверхность, и снова поднимаясь, в это время она, как говорят, откладывает яйца. Попытка описать все разнообразие поденок, которые резвятся на поверхности воды в разное время дня в течение года, была бы совершенно бесконечным трудом. Некоторые из них, кажется, живут всего несколько часов, и ни одна из них, я полагаю, не существует дольше нескольких дней. Весной и осенью новый вид этих мух иногда появляется каждый день или даже в разные части одного и того же дня. Из рода жуков, или жесткокрылых, существует много разновидностей, которыми питаются рыбы. Эти насекомые, которые отличаются, как вы знаете, четырьмя крыльями, двумя грубыми панцирями сверху и двумя тонкими и более нежными снизу, выводятся из яиц, которые они откладывают в землю или в экскременты животных, и которые, производя личинок обычным способом, превращаются в жуков, и эти личинки сами по себе являются хорошей приманкой для рыбы. Коричневый жук, или майский жук, папоротниковая муха и серый жук, которые в изобилии встречаются на лугах летом, часто сдуваются ветром в воду и являются самыми обычными насекомыми этого вида, поедаемыми рыбами. Едят ли форели плавунцов и водолюбов, водяных жуков, я не знаю, но это весьма вероятно. Эти необычные животные чаще всего встречаются в стоячих водах; приспособленные к полету, плаванию, нырянию и ходьбе, они всеядны и обычно перелетают из омута в омут вечером. Они откладывают яйца в воду, где живут их личинки, но которые для превращения в жука мигрируют на сушу. Но едва ли найдется насекомое, которое летает, включая осу, шершня, пчелу и бабочку, которое не стало бы в какой-то момент добычей рыб. Однако у меня нет знаний, или, если бы они были, нет времени, чтобы перечислять списки этих интересных маленьких животных; но об одном из них я должен сказать — об ихневмонах, которые откладывают яйца в гусениц или личинок других мух, которые питаются несчастным животным, в котором они вылупились, и выходят из его внутренностей, когда оно мертво, как будто оно было их родителем. Углубление в философию этого предмета и изучение органов и способностей этих различных племен насекомых в их функциях дыхания, питания и размножения было бы достаточным для труда всей жизни. Знание того, что уже было сделано, потребовало бы пристального и прилежного применения всеобъемлющего ума; и завершение этой отрасли науки во всех ее частях, вероятно, почти выше человеческих сил: но многое можно было бы сделать, если бы просвещенные люди последовали примеру Де Геера, Реомюра и Губера и детально изучали повадки отдельных племен; и вполне вероятно, что физиология могла бы значительно продвинуться вперед при детальном исследовании простейших форм живых существ; и что, в частности, в отношении функций размножения детальное изучение модификаций, к которым, по-видимому, восприимчивы формы животных, особенно в отряде перепончатокрылых, или пчел, могло бы привести к очень важным результатам.

Поэтес. — Даже с моральной точки зрения, я думаю, аналогии, выведенные из превращения насекомых, допускают некоторые прекрасные применения, которые не были обойдены вниманием благочестивых энтомологов. Три состояния — гусеницы, куколки, или кокона, и бабочки — со времен греческих поэтов применялись для олицетворения человеческого существа: его земной формы, кажущейся смерти и конечного небесного предназначения; и кажется более необычным, что низкий и ползающий червь должен стать красивой и активной мухой — что обитатель темной и зловонной навозной кучи должен в одно мгновение полностью изменить свою форму, подняться в синий воздух и наслаждаться солнечными лучами, — чем то, что существо, чьи стремления здесь были направлены к бессмертному имени и чье чистейшее счастье было получено от приобретения интеллектуальной силы и конечного знания, должно восстать в будущем в состояние бытия, где бессмертие — это уже не просто имя, и вознестись к источнику Безграничной Силы и Бесконечной Мудрости.

Физикус. — Я слушал ваш рассказ о водных мухах с вниманием, Халиус, и сожалею лишь о том, что ваши подробности не были более обильными; позвольте мне теперь обратить ваше внимание на ту астру. Несколько минут назад, прежде чем солнце скрылось за холмом, ее цветы были покрыты множеством пчел и некоторыми осами, все они были заняты тем, что питались ее сладостями. Я никогда не видел более оживленной сцены наслаждения насекомых. Пчелы были в большинстве своем шмелями, но многие из них были новыми для меня разновидностями, и осы казались отличными от тех, что я видел раньше.

Халиус. — Я полагаю, это один из последних осенних цветов, на которых обитают насекомые такого рода. В солнечные дни это их постоянное место сбора, и это дало бы хорошую возможность энтомологу собрать коллекцию британских пчел.

Поэтес. — Я не слышу гудения пчел и не вижу ни одной на ее цветах. Теперь они покинуты.

Физикус. — Поскольку солнце исчезло, прохлада вечера, я полагаю, загнала маленьких крылатых грабителей в их дома; но посмотрите, там есть два или три шмеля, которые кажутся вялыми от холода, и все же их язычки все еще находятся в фонтане меда. Я полагаю, один из них уже мертв, но его рот все еще прикреплен к цветку. Он заснул и, вероятно, умер, совершая свою последнюю трапезу амброзией.

Орнитер. — Какая завидная судьба — покинуть жизнь в момент наслаждения, следуя инстинкту, удовлетворение которого всегда было приятным! Столь благодетельны все законы Божественной Мудрости.

Физикус. — Как и Орнитер, я считаю судьбу этого насекомого желанной, и я не могу не считать конец человеческой жизни наиболее счастливым, когда он завершается под влиянием какого-то сильного энергичного чувства, похожего по своей природе на инстинкт. Я не хотел бы умереть, как Аттила, в момент грубого чувственного наслаждения: но смерть Эпаминонда или Нельсона в объятиях победы, когда все их внимание поглощено любовью к славе и своей стране, я считаю поистине завидной.

Поэтес. — Я считаю смерть мученика или святого гораздо более завидной; ибо в этом случае то, что можно считать божественным инстинктом нашей природы, призывается к действию, и боль подавляется или уничтожается твердой верой в силу и милосердие Божества. В таких случаях человек возвышается над смертностью и показывает свое истинное интеллектуальное превосходство. Под интеллектуальным превосходством я подразумеваю превосходство его духовной природы, ибо я не считаю, что результаты разума могут сравниться с результатами веры. Разум часто является мертвым грузом в жизни, разрушающим чувство и подменяющим принцип расчетом и осторожностью; и в час смерти он часто порождает страх или уныние и является скорее горьким напитком, чем нектаром или амброзией в последней трапезе жизни.

Халиус. — Я согласен с Поэтесом. Чем выше и интенсивнее чувство, под влиянием которого происходит смерть, тем более счастливой она может считаться; и я думаю, что даже Физикус будет нашего мнения, когда я вспомню окончание разговора в Шотландии. Бессмертное существо никогда не может покинуть жизнь с таким удовольствием, как с чувством уверенности в бессмертии и видением небесной славы, наполняющим разум, не затронутый никакой другой страстью, кроме чистой и интенсивной любви к Богу.

ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ. ХАЛИУС — ПОЭТЕС — ОРНИТЕР — ФИЗИКУС. ЛОВЛЯ ХУЧО.

Место действия — Водопад на реке Траун, Верхняя Австрия. Время — Июль.

Поэтес. — Это великолепное зрелище! И падение этой большой и чистой реки с ее обрамлением из леса, скал и покрытых снегом гор само по себе дало бы повод для обсуждения и разговоров на многие дни. Это место — настоящий рай для поэтичного рыболова; единственная опасность — это пресыщение спортом; ибо эти крупные хариусы и форели так мало привыкли к искусственной мушке, что берут почти все, что движется на поверхности воды. Видите, я поставил лососевую мушку, и они все равно поднимаются к ней, хотя никогда не могли видеть ничего подобного раньше — и, по сути, она не похожа ни на что в природе.

Халиус. — Вы правы, они никогда не видели ничего подобного раньше; но по своему движению она похожа на большую мушку, а сейчас сезон больших мушек. Веснянка и майская муха, как видите, время от времени падают на воду, и цвет вашей большой мушки не так уж отличается от цвета веснянки; но если бы вместо начала июля вы посетили это место, как я однажды, в начале июня, вы бы нашли больше трудностей в ловле хариуса здесь, хотя и не так много, как в наших английских реках — в Тесте, Дервенте или Дове.

Поэтес. — Как это могло быть?

Халиус. — В это время года большие мушки еще не появились; на воде была маленькая синяя «дан», и я был вынужден использовать мушку, такую же, как та, что подходит для нашей весенней и поздней осенней рыбалки. Рыба отказывалась от всех больших мушек, но жадно брала маленькие; и, как обычно бывает, когда используются маленькие мушки, больше рыбы срывалось после того, как она попадалась на крючок, чем было поймано; и я обнаружил, что на следующий день они стали такими же проницательными, как наши рыбы в Дове или Тесте, и отказывались от искусственной мушки, хотя жадно брали натуральную.

Физикус. — Значит, у этих рыб такие же повадки, как у наших английских лососей и форелей?

Халиус. — Принцип, на который я ссылался в двух предыдущих разговорах, должен быть общим, хотя мне казалось, что они теряют эту память быстрее, чем рыба наших английских рек, где нахлыстовая рыбалка обычна. Это, однако, может быть фантазией, но я отнес это к своего рода наследственной предрасположенности, которая была сформирована и передана от их предков.

Физикус. — Как бы странно это ни казалось, я могу в это поверить. Когда ранние мореплаватели открывали новые острова, птицы на них были совершенно ручными и легко убивались палками и камнями, не боясь человека; но вскоре они научились узнавать своего врага, и эта вновь приобретенная проницательность была присуща их потомству, которое никогда не видело человека. Дикие и домашние утки, по сути, происходят от одного и того же исходного типа: достаточно сравнить их, когда они вылупляются вместе под курицей, чтобы убедиться в принципе наследственной передачи повадок — дикие молодые особи мгновенно улетают от человека, ручные же безразличны к его присутствию.

Поэтес. — Никто не может быть менее склонен, чем я, ограничивать силы живой природы или сомневаться в возможностях организованных структур; но мне кажется совершенно нереальным предполагать, что рыба, уколовшаяся крючком искусственной мушки, должна передать страх перед ним своему потомству, хотя она сама недолго сохраняет память об этом.

Халиус. — Есть примеры столь же необычные — но я не буду на них останавливаться, так как не совсем уверен в факте, который мы обсуждаем; я сделал лишь предположение, и мы должны наблюдать более внимательно, чтобы подтвердить его; это может быть даже так, как вы предполагаете — просто мечта.

Поэтес. — Я пойду посмотрю на водопад: я действительно пресытился спортом; это двадцатая рыба, которую я поймал за час, и это хариус длиной не менее пятнадцати дюймов; и там есть форель восемнадцати дюймов и несколько лососевых форелей, которые выглядят так, будто они приплыли из моря.

Халиус. — Эти лососевые форели приплыли из моря, но не из соленого моря; это рыбы Траун-Зее, как его называют немцы, или озера Траун, из которого вытекает эта река.

Физикус. — Скажите нам, почему они так отличаются от речной форели или почему в одной и той же воде должны быть два вида или разновидности.

Халиус. — Ваш вопрос сложный, и он уже затрагивался в предыдущем разговоре; но я повторю то, что сказал ранее: качества, вызванные пищей, особенностями воды и т. д., передаются потомству и создают разновидности, которые сохраняют свои характеристики до тех пор, пока они подвергаются тем же обстоятельствам, и лишь медленно теряют их. Обилие хорошей пищи придает рыбе серебристый цвет и округлую форму, и потомство сохраняет эти характеристики. Питание в основном личинками и моллюсками утолщает желудок и придает более яркий желтый цвет брюху и плавникам, которые становятся наследственными признаками. Даже эти маленькие лососевые форели имеют зеленые спины, только черные пятна и серебристые брюшки; из чего очевидно, что они являются потомством озерной форели, или lachs forelle, как ее называют немцы; в то время как речная форель, даже когда она весит 4 или 5 фунтов, как мы видим в одной из этих рыб, хотя и находится в отличном состоянии, имеет красные пятна. — Но почему это восклицание?

Поэтес. — Какая огромная рыба! Вон она!

Халиус. — Я ничего не вижу.

Поэтес. — У края омута, под водопадом, я видел рыбу, по крайней мере два или три фута длиной, с большой силой поднимающуюся в воде, как будто в погоне за мелкой рыбой; и в то же время я видел, как две или три гольяна или уклейки выпрыгнули из воды. Что это за рыба? — форель? Она показалась мне слишком длинной и слишком тонкой для форели и имела больше характер щуки; — но она преследовала, а не сделала, как щука, один единственный бросок.

Халиус. — Я вижу ее: это ни щука, ни форель, а рыба, которую я некоторое время надеялся и ожидал увидеть здесь, под водопадом — Salmo hucho, или хучен. Я в восторге, что у вас есть возможность увидеть эту любопытную рыбу и понаблюдать за ее повадками. Надеюсь, мы ее поймаем.

Поэтес. — Поймать ее! У нас нет снастей, достаточно прочных.

Халиус. — Я удивлен, слыша, как лососевый рыболов говорит такое: и все же она слишком велика, чтобы взять мушку, и на нее нужно ловить троллингом. Мы должны использовать уклейку или мелкую рыбу в качестве наживки, как мы делаем это для форели Темзы или лосося реки Тей. Орнитер, вы понимаете устройство такого рода снасти — поищите в моей книге самый прочный набор крючков для спиннинга, который сможете найти, и насадите на них уклейку; а пока я буду менять катушку, я дам вам всю информацию (которая, к сожалению, невелика), которую я смог собрать об этой рыбе из собственных наблюдений или опыта других. Хучо — самая хищная рыба рода Salmo, и сложена как плохо откормленная форель, но длиннее и толще. У него более крупные зубы, больше шипов в грудном плавнике, более толстая кожа, серебристое брюхо и темные пятна только на спине и боках — я никогда не видел их на плавниках. Отношение его длины к обхвату составляет 8 к 18, или, у хорошо откормленных рыб, 9 к 20; и рыба длиной 18 дюймов и 8 дюймов в обхвате весила 16 215 гран. Другая, 2 фута длиной, 11 дюймов в обхвате и 3 дюйма толщиной, весила 4 фунта 2¼ унции. Другая, 26 дюймов длиной, весила 5 фунтов 5 унций. Из шипов в плавниках: анальный имеет 9, хвостовой 20, брюшной 9, спинной 12, грудной 17: пересчитав шипы у многих, я привожу это как верное. Мясистый плавник, принадлежащий роду, я думаю, больше у этого вида, чем у любого, который я видел. Блох в своей работе о рыбах утверждает, что черные пятна на всех плавниках, за исключением анального, являются признаком этой рыбы: и профессор Вагнер сообщает мне, что он видел хучо с этой особенностью; но, как я уже сказал, я никогда не видел рыбу с пятнистыми плавниками — хотя я исследовал таковых из Дуная, Савы, Дравы, Мура и Изара: возможно, это характерно для какого-то потока в Баварии — но у хучо в коллекции в Мюнхене этого нет. Хучо встречается в большинстве рек, притоков Дуная — в реках Сава и Лайбах всегда; однако общее мнение таково, что они приходят из Дуная дважды в год, весной и осенью. Я могу ручаться за их миграцию весной, так как ловил несколько в апреле в потоках, связанных с реками Сава и Лайбах, которые явно пришли из стоячей воды в чистые проточные потоки, ибо на них были зимние пиявки или вши форели: и я видел их всех размеров в апреле на рынке в Лайбахе, от шести дюймов до двух футов длиной; но они встречаются гораздо крупнее и достигают 30 или даже 40 фунтов. По мнению некоторых натуралистов, это только пресноводная рыба; однако я сомневаюсь в этом, потому что она никогда не встречается за определенными водопадами — как в Трауне, Драве и Саве; и, несомненно, попадает в эти реки из Дуная; и, вероятно, в своем более крупном состоянии является рыбой Черного моря. Тем не менее, она может зимовать в пресной воде; и, кажется, не обязана, как лосось, обитать в море, а отступает в более теплые воды великих рек, из которых мигрирует весной, чтобы искать более прохладную температуру и размножаться. Рыбаки в Граце говорят, что они нерестятся в Муре между мартом и маем. У тех, что я поймал в Лайбахе, которые, однако, были небольшими, икра не была достаточно развита, чтобы допустить их нерест той весной. Марсильи говорит, что они нерестятся в Дунае в июне. Вы видели, как яростно они преследуют свою добычу: я никогда не ловил ни одной без рыбы в желудке; однако, когда они маленькие, они берут мушку. В Клейнграбене, который является притоком реки Лайбах и где они встречаются всех размеров — от 20 фунтов и меньше — маленькие берут мушку, но крупные слишком прожорливы, чтобы заботиться о столь незначительном кусочке, и охотятся как самая крупная форель, часто охотясь стаями и загоняя мелкую рыбу в узкие и мелкие потоки, а затем пожирая их. — Но я вижу, ваша снасть готова. Как более опытному рыболову в этом виде рыбалки, вы позволите мне попытать счастья с этой рыбой. Я все еще вижу, как она кормится; но я должен оставаться вне поля зрения, ибо она обладает всей пугливостью, присущей роду Salmo, и, если она увидит меня, то, безусловно, не бросится на приманку.

Орнитер. — Вы крутите уклейку для него, я вижу, как для большой форели. О! вот! он бросился на нее — и вы промахнулись. Какая рыба! Вы, безусловно, были слишком быстры, ибо он выпрыгнул из воды за уклейкой.

Халиус. — Я не был слишком быстр; но он поднялся как раз тогда, когда уклейка была на поверхности, и увидел меня.

Поэтес. — Мне кажется, я вижу, как он движется в другой части омута.

Халиус. — Вы правы; он снова бросился на уклейку, но только когда она блеснула на поверхности. Он взял ее.

Орнитер. — Он хорошо борется и бежит к стороне, где скала.

Халиус. — Возьмите сеть и отпугните его от того места, которое является единственным, где есть опасность потерять его. Теперь он на чистой воде и начинает уставать, и через несколько минут он будет истощен. — Теперь вытаскивайте его.

Поэтес. — Благородная рыба! Но как похожа на форель — точно как морская форель по белизне, и, я думаю, по пятнам.

Халиус. — Он гораздо уже, или менее широк, как вы бы сразу обнаружили, если бы у вас здесь была морская форель. Но теперь мы должны попробовать другой омут или хвост этого; та рыба была не одна, и в тот момент, когда она взяла приманку, я думаю, я видел, как вода зашевелилась от движения другой. Возьмите свое удилище и подготовьте свою снасть, Орнитер; половина славы поимки этой рыбы принадлежит вам, так как вы подготовили крючки. Я вижу, вы серьезны; кровь прилила к вашему лицу. О! о! Орнитер! вы дернули с такой силой и сломали свою снасть. Увы! увы! рыба, которую вы подцепили, была парой моей: она больше не возьмет.

Орнитер. — Жилка была плохой, ибо я не думаю, что подсек слишком сильно. Какая потеря! Как тяжело позволить первой рыбе такого рода, на которую я когда-либо охотился, ускользнуть от меня!

Халиус. — Вероятно, есть еще: попробуйте снова.

Орнитер. — Взгляните! Потеря была скорее из-за несовершенства снасти, чем из-за моего рвения; ибо только два крайних крючка исчезли, и вы можете видеть, что жилка изношена.

Халиус. — Дело сделано и не стоит комментариев. Если можете, позвольте следующей рыбе, которая поднимется, подсечься самой. Когда мы полны рвения, мы плохие судьи усилий, которые мы прилагаем; и рыболову, который мог бы быть хладнокровным с новым видом Salmo, я бы не позавидовал. Теперь все снова в порядке: попробуйте тот омут. Там рыба — да! и другая, которая бросается на вашу приманку; но они маленькие, не намного больше, чем в два раза крупнее уклейки; все же они показывают свой дух, и хотя они не могут проглотить ее, они разорвали ее. Насадите другую уклейку. Вот! у вас еще одна поклевка.

Орнитер. — Да, это маленькая рыба, не намного больше фута длиной; все же она хорошо борется.

Халиус. — Вы поймали ее, и я вытащу ее. Я не думаю, что такая рыба — плохое начало для этого вида спорта. Она не так сильно волнуется, как более крупная, и все же удовлетворяет любопытство. Вот, мы поймали ее. Очень красивая рыба; все же на ней есть пиявка или вошь, хотя брюшко совершенно белое.

Орнитер. — Эта рыба так похожа на форель, что, если бы я поймал ее в одиночку, я бы едва ли заметил ее особенности; и я не убежден, что это не разновидность обычной форели, измененная за многие поколения хищническими повадками ее предков.

Халиус. — Насколько применим принцип изменения характера и передачи такого характера потомству, я не буду пытаться определить, и не могли ли все разновидности Salmo с зубами во рту быть произведены от одного оригинала; все же эта рыба сейчас так же отлична от форели, как голец или умбла; и в Европе она существует только ниже больших водопадов в потоках, связанных с Дунаем, и никогда не встречается в реках тех же районов, связанных с Рейном, Эльбой или впадающих в Средиземное море; хотя форель обычна во всех этих потоках, а лосось и морская форель — в тех, что связаны с океаном. Согласно описаниям Палласа, она встречается в реках Сибири и, вероятно, существует в тех, что впадают в Каспийское море; и примечательно, что она не встречается там, где обычен угорь — по крайней мере, это относится ко всем притокам Дуная и, говорят, к рекам Сибири. Везде, где я видел ее, всегда была сорная рыба — такая как голавль, белая рыба, уклейка и т. д., и реки, содержащие такую рыбу, являются ее естественными местами обитания, ибо она требует обилия пищи и служит для превращения этой посредственной плохой рыбы в лучший вид пищи для человека. Теперь мы исследуем внутренности этих рыб. Вы видите, желудок больше, чем у форели, и желудки обоих полны мелкой рыбы. В более крупной есть голавль, хариус, уклейка и два или три маленьких карпа. Кожа, как видите, толстая; чешуя меньше, чем у форели; у него нет зубов на небе, а грудной плавник имеет на четыре шипа больше, что, я думаю, позволяет ему поворачиваться с большей быстротой. Вы обнаружите за обедом, что, жареный или запеченный, он хорошая рыба. Его мясо белое, но не лишено творожистости; и хотя оно несколько мягче, чем у форели, я никогда не замечал в нем той тинистости или специфического привкуса, который иногда встречается у форели, даже когда она в идеальном состоянии.

Я скажу еще несколько слов о повадках этой рыбы. Хучо, как вы видели, охотится с большой яростью и преследует свою цель, как это делает гончая или борзая. Я видел их в покое: они лежат как щуки, совершенно неподвижно, и я наблюдал за одной много минут, которая вообще не двигалась. В этом отношении их повадки напоминают повадки большинства плотоядных и хищных животных. Вероятно, вследствие этих повадок они так сильно заражены вшами или пиявками, которые, как я видел, весной бывают настолько многочисленны, что почти заполняют их жабры и мешают их дыханию, в этом случае они ищут самые быстрые и бурные потоки, чтобы освободиться от этих врагов. Они очень пугливы и после того, как были подцеплены, избегают наживки. Однажды я видел хучо, на которого рыбачил, преследующим мелкую рыбу, а затем грузило снасти; казалось, что это привлекло его внимание, и он больше никогда не бросался на приманку. Я думаю, хучо, который был уколот крючком, становится особенно осторожным и обладает в этом отношении тем же характером, что и лосось. Летом, когда они встречаются в самых бурных и яростных течениях, их плавники (особенно хвостовой плавник) часто кажутся изношенными и сломанными; в это время года они обычно находятся в постоянном движении против течения и их не останавливает ни водопад, ни плотина, если только они не высотой во много футов и совершенно недоступны. В середине сентября я ловил хучо, совершенно чистых, в быстрых прохладных потоках, притоках рек Лайбах и Сава; и, судя по слабому развитию их репродуктивной системы в это время, я не сомневаюсь, что они нерестятся весной. 13 сентября 1828 года я поймал, используя спиннинг на мертвую мелкую рыбу, трех хучо, на телах которых не было ни одной пиявки, и это были первые рыбы такого рода, которые я когда-либо видел свободными от этих паразитов.

Орнитер. — Я так доволен своей удачей в поимке этой рыбы, что буду пробовать весь день завтра с наживкой, чтобы поймать еще таких же.

Халиус. — Вы можете сделать это; но многих из этих рыб нельзя поймать; они мигрируют обычно, когда вода мутная, и, за исключением весны и осени, не так охотно бросаются на приманку. Я однажды почти месяц искал одну в реках, в которых они встречаются, между концом июня и концом июля, не имея возможности даже увидеть живую; и насколько мне известно, два места, где есть наибольшая вероятность их поймать, — это Лайбах и Регенсбург, в притоках Савы и в Дунае; и лучшее время в первом из этих мест — март и апрель, а во втором — май. Мне также говорили, что Изар, который протекает через Мюнхен, — это поток, где их можно поймать, когда вода чистая: но я никогда не рыбачил в этом потоке — он был мутным, либо от дождя, либо от таяния снегов, всякий раз, когда я был в Мюнхене; но я видел на рыбном рынке в Мюнхене очень крупных хучо. Поздней осенью или ранней весной эта река должна быть интересной для рыбалки, так как в ней встречается шип, или Perca lucio perca, и три других вида окуневых — цингель, апрон и перка-шрац — все хищные рыбы и отличная пища. Я ел их, но никогда не ловил; они редки в европейских реках, хотя, в отличие от хучо, не являются специфическими для притоков Дуная. Шип встречается также в Шпрее и в венгерских озерах, а, согласно Блоху, цингель — в Роне.

Поэтес. — Мне бы очень хотелось порыбачить на Изаре: я думаю, это своего рода новое удовольствие — поймать новый вид рыбы, даже если он и не является неизвестным для естествоиспытателей. Но самым изысканным видом ужения, на мой взгляд, было бы ужение в реке, где до этого никогда не рыбачил ни один европеец; и я едва ли могу представить себе более высокое наслаждение, чем то, которое включает в себя тройной источник удовольствия: поймать рыбу, добыть хорошую еду к столу и одновременно совершить открытие в естественной истории. Сэр Джозеф Бэнкс, который всегда был большим любителем ужения, часто получал такого рода удовлетворение. А для капитана Франклина и доктора Ричардсона в их экспедиции к Северному Ледовитому океану, когда они были почти на грани голода, каким восхитительным обстоятельством, должно быть, было поймать на мушку тех крупных хариусов, о которых они упоминают, — нового вида, одинаково прекрасных на вид и хороших для стола!

Халиус. — В детстве я испытывал интерес к морской рыбалке, и вот по какой причине: там было разнообразие рыбы; но недостаток мастерства в этом развлечении — опускать наживку с грузилом и вытаскивать рыбу грубой силой — вскоре заставил меня охладеть к нему. С тех пор как я стал нахлыстовиком, я редко рыбачил в море, да и то лишь с катушкой и тонкой снастью со скал, что, по крайней мере, такое же интересное занятие, как у лондонских рыбаков, которые ловят плотву и ельца в Темзе, что я пробовал дважды в жизни, но больше никогда не буду.

Физикус. — Вы суровы к лондонским рыбакам и, полагаю, применили бы только к ним замечание доктора Джонсона, которое вы в другом случае не сочли справедливым: «Ужение — это развлечение с палкой и веревкой; червяк на одном конце, а дурак на другом». А к себе вы применили бы его с таким изменением: «мушка на одном конце, а философ на другом». И все же удовольствие лондонского рыболова кажется мне того же рода и, возможно, более непрерывным, чем ваше; и он обладает счастьем постоянного занятия и вечного преследования в такой же высокой степени, как и вы; и если бы мы взглянули на истинные основы вашего удовольствия, мы обнаружили бы их, как и большинство основ человеческого счастья, — тщеславием или глупостью. Я никогда не забуду впечатление, произведенное на меня несколько лет назад, когда я стоял на пирсе в Донеголе, наблюдая за приливом: я увидел хромого мальчика лет четырнадцати или пятнадцати, очень легко одетого, которого некоторые пытались остановить в его движении по пирсу; но он сопротивлялся им с помощью костылей и, прихрамывая, бросился с высоты пяти или шести футов вместе со своими костылями и небольшим свертком деревянных лодок, которые он нес под мышкой, на песок пляжа. Ему пришлось пробираться или ковылять не менее 100 ярдов по твердым скалам, прежде чем он добрался до воды, и он несколько раз падал и резал свои обнаженные конечности о голые камни. Оказавшись в воде, он пришел в экстаз и немедленно привел свои лодки в порядок для плавания, совершенно не обращая внимания на советы и предупреждения зрителей, которые кричали ему, что он утонет. Все его внимание было поглощено лодками. У него возникла идея, что одна должна обогнать остальные, и когда эта лодка оказывалась впереди, он был в восторге; но если какая-либо из других обгоняла ее, он выл от горя; и однажды я видел, как он бросил свой костыль в одну из нелюбимых лодок. Прилив наступал быстро — он потерял свои костыли и утонул бы, если бы не забота некоторых зрителей: однако он был совершенно невнимателен ко всему, кроме своих лодок. Говорят, что он совершенно безумен и совершенно неуправляем, не хочет жить в доме или носить какую-либо одежду, и вся его жизнь проходит в этом единственном занятии — создании и управлении флотом деревянных лодок, адмиралом которого он является. Как близок этот безумный юноша к гению, герою или рыболову, который подрывает свое здоровье и рискует жизнью, заходя в воду по пояс в надежде поймать рыбу, которую он видит выпрыгивающей, хотя у него уже полная корзина.

Халиус. — Или к государственному деятелю, работающему всеми средствами, честными и нечестными, чтобы получить орден Подвязки. Или к охотнику на лис, рискующему свернуть себе шею, чтобы увидеть, как гончие уничтожают животное, которое он бережет, чтобы уничтожить, и которое ни на что не годится. Или к пожилому, распутному сластолюбцу, использующему всю мощь высокого и развитого интеллекта, чтобы погубить невинность прекрасной девы — ради мимолетного удовлетворения сделать ее несчастной и, создав изъян в бесценном и блестящем камне, полностью уничтожить его ценность.

Физикус. — Вы могли бы продолжить и перечислить почти все объекты стремлений разумных существ, как их называют для отличия. Но вернемся к вашему любимому развлечению. Я удивлен, что при такой страсти к ужению вы никогда не совершали экспедицию на одном из наших китобойных судов — например, с капитаном Скорсби: тогда вы насладились бы спортом нового рода.

Халиус. — Я бы с удовольствием посмотрел, как ловят кита, но не думаю, что это зрелище стоит опасностей и лишений такого путешествия. Это было бы лишь забавным зрелищем, а не предприятием, если только я сам не взялся бы за гарпун; и в конце концов, это должно быть утомительное занятие — наблюдать за погружением и всплытием рыбы, подчиняющейся естественному инстинкту, который в данном случае является причиной ее смерти.

Поэтес. — Каким образом?

Халиус. — Кит, не имея плавательного пузыря, может погружаться на самые большие глубины океана и, принимая гарпун за зубы рыбы-меч или акулы, мгновенно опускается, так как это его способ освободиться от этих врагов, которые не выносят давления глубокого океана, и, поднимаясь и опускаясь в небольшом пространстве, он отдает себя во власть китобоя; тогда как, если бы он знал свою силу и плыл по поверхности по прямой линии, он сломал бы или уничтожил механизм, которым его удерживают, так же легко, как лосось рвет одинарную жилку рыболова, когда его катушка запутана.

Поэтес. — Моим развлечением в таком путешествии было бы искать кракена и морского змея.

Халиус. — У вас живое воображение, и вы могли бы их увидеть.

Поэтес. — Значит, вы не верите в существование этих удивительных животных?

Халиус. — Не больше, чем в существование морского человека или русалки.

Поэтес. — И все же у нас есть истории, которые кажутся достоверными, о появлении этих чудовищ, и немало людей, которые утверждают, что видели русалку даже на этих островах.

Халиус. — Я не верю в подлинность этих историй. Я не собираюсь отрицать существование крупных морских животных, имеющих сходство со змеями; мы знаем, что угорь — такое животное: я видел одного длиной почти десять футов, и могут быть и более длинные, но такие животные не выходят на поверхность. Единственный морской змей, исследованный натуралистами, оказался разлагающимся видом акулы — squalus maximus. Тем не менее, все газеты давали отчеты об этом как о реальном животном и наделяли его ногами, которые не свойственны змеям. А морские змеи, виденные американскими и норвежскими капитанами, были, я думаю, обычно стаей морских свиней, чье поднятие и опускание в линиях могло бы создать некоторое подобие изгибов змеи. Кракен, или остров-рыба, еще более воображаем. Я сам видел огромное количество огромных urticæ marinæ, или медуз, в северных морях и в некоторых норвежских фьордах, или внутренних заливах, и часто эти прекрасные существа окрашивают воду; но крайне маловероятно, чтобы животное этого рода когда-либо достигало размера даже кита; его мягкие ткани мало приспособлены для передвижения и легко были бы уничтожены любым видом рыб. Руки и плавники-хвост полностью противоречат аналогии природы, и я не верю в русалку на философских принципах. Дюгонь и ламантин — единственные животные, сочетающие функции млекопитающих с некоторыми признаками рыб, которые можно представить, даже как звено, в этой части порядка природы. Многие из этих историй были основаны на длинноволосом тюлене, виденном издалека, другие — на появлении обыкновенного тюленя при определенных обстоятельствах света и тени, а некоторые — на еще более странных обстоятельствах. Достойный баронет, известный своими благожелательными взглядами и активным духом, распространил историю такого рода, и он, кажется, претендует на честь обладания этим необыкновенным животным для своей родной страны; но русалкой из Кейтнесса был, безусловно, джентльмен, который случайно путешествовал по тому дикому берегу и которого видели купающимся некоторые молодые леди с такого большого расстояния, что ошиблись не только в роде, но и в поле. Я знаком с ним и слышал эту историю из его собственных уст. Он молодой человек, увлекающийся геологическими изысканиями, и однажды в середине августа, утомившись и разогревшись от лазания по скале, чтобы изучить особый вид гранита, он отдал свою одежду своему горскому проводнику, который присматривал за его пони, и спустился к морю. Солнце как раз садилось, и он некоторое время развлекался, плавая от скалы к скале, и, имея нестриженые волосы и без шапки, он иногда отбрасывал свои локоны и выжимал из них воду на скалы. На следующий год он оказался в Харрогейте и сидел за столом с двумя молодыми леди из Кейтнесса, которые рассказывали изумленной аудитории историю о русалке, которую они видели, которая уже была опубликована в газетах: они описывали ее, как ее обычно описывают поэты, как прекрасное животное с удивительно светлой кожей и длинными зелеными волосами. Молодой джентльмен взял на себя смелость, как и большинство остальных присутствующих, задать несколько вопросов старшей из двух леди — например, в какой день и точно где появилось это странное явление. Она записала не только день, но и час и минуту, и представила карту места. Наш купальщик обратился к своему дневнику и показал, что в тот самый момент в том самом месте плавало человеческое существо, которое имело некоторые признаки, приписываемые русалке, но не претендовало на другие, особенно на зеленые волосы и рыбий хвост; но, будучи довольно смуглым лицом, он был рад получить такое свидетельство о цвете своего тела под одеждой.

Поэтес. — Но я не понимаю, на каких философских принципах вы отрицаете существование русалки. Мы не обязательно знакомы со всеми животными, обитающими на дне моря; и я не могу не думать, что должно было быть какое-то основание для басни о тритонах и нереидах.

Халиус. — Да; и об океанских божествах, Нептуне и Амфитрите!

Поэтес. — Теперь я думаю, что вы предубеждены.

Халиус. — Я помню, как достойный баронет, о котором я только что упоминал, когда кто-то очень высоко хвалил покойного сэра Джозефа Бэнкса, сказал: «Сэр Джозеф был отличным человеком, но у него были свои предрассудки». Какими они были? — спросил мой друг. «Ну, он не верил в русалку». Пожалуйста, по-прежнему считайте меня таким, каким баронет считал сэра Джозефа, — предубежденным по этому вопросу.

Орнитер. — Но приведите нам несколько причин невозможности существования этого животного.

Халиус. — Нет, я не говорил о невозможности; я слишком принадлежу к школе Исаака Уолтона, чтобы говорить о невозможности. Богу, несомненно, могло быть угодно создать русалку; но я не верю, что Бог когда-либо создавал ее.

Орнитер. — И почему?

Халиус. — Потому что мудрость и порядок обнаруживаются во всех Его творениях, и части животных всегда находятся в гармонии друг с другом и всегда приспособлены к определенным целям, согласующимся с аналогией природы; а человеческая голова, человеческие руки и человеческие молочные железы полностью несовместимы с рыбьим хвостом. Человеческая голова приспособлена для вертикального положения, и в таком положении животное с рыбьим хвостом не могло бы плавать; а существо с легкими должно быть на поверхности несколько раз в день — а море является неудобным местом для дыхания; и руки — это инструменты производства, а глубины океана мало приспособлены для изготовления того зеркала, которое наши старые гравюры давали русалке. Такое животное, если бы оно было создано, не могло бы долго существовать; и, почти не имея способностей к передвижению, оно стало бы добычей других рыб, устроенных более приспособленным к их стихии образом. Я видел самую нелепую подделку русалки, выставленную как шоу в Лондоне, о которой говорили, что она была найдена в китайских морях и куплена за большую сумму денег. Голова и бюст двух разных обезьян были прикреплены к нижней части лосося-кипера, который имел мясистый плавник и все отчетливые признаки salmo salar.

Орнитер. — И все же были люди, которые верили, что это настоящее животное.

Халиус. — На этом настаивали, чтобы доказать правдивость истории из Кейтнесса. Но во что только люди не поверят?

Поэтес. — Слушая ваш разговор, мы забыли о нашем ужении и потеряли несколько моментов прекрасной пасмурной погоды.

Халиус. — Я думал, вы устали ловить форель и хариуса, и поэтому не стал побуждать вас продолжать нахлыстовую рыбалку; и в этой части реки не так много хариуса, как в омутах выше, но есть хорошая форель, и возможно, что могут быть хучо. Позвольте порекомендовать вам поставить снасть на гольяна — ту снасть с пятью маленькими крючками; и, поскольку у нас есть гольяны и уклейки, вы, возможно, подцепите форель или даже хучо; и через полчаса наш рыбный обед в гостинице будет готов. Я вернусь туда, чтобы убедиться, что все в порядке, и буду ждать вас, когда вы закончите рыбалку.

[Они все встречаются в столовой гостиницы.]

Халиус. — Ну, как прошла ваша рыбалка с тех пор, как я оставил вас?

Поэтес. — Мы каждый поймали по форели и по два крупных голавля, и было еще две или три поклевки, кроме того, но мы не видели никаких хучо; и хотя несколько крупных хариусов выпрыгивали в одном из потоков, и мы пытались поймать их, вращая гольяна всеми возможными способами, они не обращали никакого внимания на нашу наживку.

Халиус. — Это обычно так. Я слышал о рыболовах, которые ловили хариуса на гольяна, но это редкий случай, и со мной такого никогда не бывало. Ваш обед, смею сказать, уже готов; и вы знаете, что это обед целиком из рода salmo, с овощами и фруктами. У вас есть хучо из Трауна, голец из Аусзее и форель из Траун-Зее, которые были доставлены в гостиницу живыми, только что убиты и обработаны кримпингом, и теперь варятся в соленой воде; и у вас также есть хариус и сиги из Траун-Зее, которые одинаково свежие и будут пожарены.

Физикус. — Я думаю, что в этой части континента искусство перевозки и содержания рыбы понимают лучше, чем в Англии. В каждой гостинице есть ящик с хариусом, форелью, карпом или гольцом, в который течет вода из источника; и никто не думает о перевозке или отправке мертвой рыбы к обеду. Бочка с рыбой, полная прохладной воды, которая пополняется у каждого свежего источника среди этих гор, переносится на плечах рыбака. А рыбу, когда ее держат в садках, кормят печенью быка, нарезанной на мелкие кусочки, так что они часто бывают в лучшей форме в резервуаре или садке, чем когда их поймали. Я видел, как форель, хариус и даже голец ели жадно и брали корм почти из рук. Эти методы перевозки и сохранения рыбы, я полагаю, были переняты у монастырских учреждений. В Адмонте, в Штирии, при великолепном монастыре этого названия, есть обильные пруды и резервуары для каждого вида пресноводной рыбы; а голец, хариус и форель сохраняются в разных водах — покрытых, огороженных и под замком.

Поэтес. — Я восхищаюсь в этой стране не только способом сохранения, перевозки и приготовления рыбы, но я в восторге, в целом, от образа жизни крестьян и от их манер. Это страна, в которой я хотел бы жить; пейзаж такой красивый, люди такие любезные и добродушные, а их внимание к незнакомцам так отмечено вежливостью и бескорыстием.

Физикус. — Они кажутся мне очень любезными и добрыми; но все классы кажутся малообразованными.

Поэтес. — Философов среди них, конечно, мало; но они кажутся очень счастливыми, и

Where ignorance is bliss, ’tis folly to be wise.

Мы не видели и не слышали ни об одном случае преступления с тех пор, как мы здесь. Они боятся своего Бога, любят своего государя, послушны законам и кажутся совершенно довольными. Я знаю, вы противопоставили бы их активному и образованному крестьянству промышленных районов Англии; но я верю, что они гораздо счастливее, и я уверен, что они в целом лучше.

Физикус. — Я сомневаюсь в этом: сфера наслаждения, как и благожелательности, расширяется благодаря образованию.

Поэтес. — Мне жаль говорить, что я считаю эту систему слишком далеко зашедшей в Англии. Упаси Бог, чтобы какой-либо полезный свет был погашен! Пусть люди, которые желают образования, получают его; но мне кажется, что в больших городах Англии оно как бы навязывается населению; и что науки, которые низшие классы могут усвоить лишь очень поверхностно, преподносятся им; вследствие чего они часто становятся ленивыми и тщеславными, и выше своих обычных трудовых занятий. Незрелый плод древа познания, я верю, всегда горек или кисел; и скептицизм и недовольство — болезни ума — часто являются результатами его поедания.

Халиус. — Неужели у вас не может быть более религиозного, более морального или более развитого населения, чем население Шотландии?

Поэтес. — Именно так. В Шотландии образование не навязывается людям — к нему стремятся, и оно связано с их формами веры, приобретается в лоне их семей и обычно преследуется с четкой целью благоразумия или интереса: и такого рода образования не хватает в этой стране.

Физикус. — Где книгу редко увидишь, а газету никогда.

Поэтес. — Простите меня — нет ни одного коттеджа без молитвенника; и я не жалею, что эти невинные и счастливые люди не сделаны активными и шумными подданными Короля Прессы, которого я считаю самым капризным, развращенным и беспринципным тираном, когда-либо существовавшим в Англии. Развращенным — ибо его можно купить за большое богатство; капризным — потому что он иногда следует за голосом самой низкой толпы, а иногда формирует его; и беспринципным — потому что, когда затрагиваются его интересы, он бросает вызов личным чувствам и личной репутации и не считается ни с их добродетелью, ни с достоинством, ни с чистотой.

Халиус. — Друзья мои, вы начинаете горячиться. Я знаю, что вы существенно расходитесь в этом вопросе; но, конечно, вы признаете, что полная свобода прессы, даже если она иногда вырождается в распущенность и даже если она иногда может быть ненадлежащим образом использована под влиянием богатства, власти или личного расположения, все же весьма выгодна и даже необходима для существования свободной страны; и, будучи полезной для населения, она еще более полезна для правительства, для которого, выражая голос народа, хотя и не всегда vox Dei, она может рассматриваться как оракул или пророчество. — Но давайте сменим наш разговор, который не ко времени и не к месту.

Поэтес. — Эта река должна быть неисчерпаемой для спорта: я нигде не видел так много рыбы.

Халиус. — Как бы ни была полна река форелью и хариусом, существует определенный предел для спорта рыболова, если в одних и тех же омутах применяется непрерывная рыбалка. Каждая рыба в свою очередь знакомится благодаря суточной привычке с искусственной мушкой и либо ловится, либо становится осторожной; так что в реке, где много рыбачат один или два хороших рыболова, много рыбы поймать нельзя, за исключением особых обстоятельств очень ветреной, дождливой или облачной погоды, когда появляется много мушек; или ночью, или в то время, когда вода слегка окрашена паводком, или когда рыба меняет свои места обитания вследствие большого наводнения. В Уске, в Монмутшире, когда он был очень полон рыбы в лучшее время для рыбалки, когда на воде были весенние коричневые и серые мушки, не было обычным для некоторых отличных рыболовов, которые составляли группу из девяти человек и которые рыбачили в этой реке в течение десяти дней подряд, поймать более двух или трех рыб на каждого человека. Но однажды, когда вода была окрашена паводком, в каковой ситуации искусственная мушка не могла быть отличима рыбой от натуральной, я поймал двенадцать или четырнадцать тех же самых рыб, которые имели привычку отказываться от моих мушек в течение многих дней подряд. Это было в конце марта 1809 года, когда мушки всегда появлялись на воде с большой регулярностью; синие в темные дни, коричневые в яркие дни, между двенадцатью и двумя часами в середине дня. В реках, где искусственная мушка никогда не использовалась, я верю, что вся рыба будет принимать хорошие имитации за натуральных мушек и в свою очередь, говоря языком рыболова, «попробует сталь»; но даже очень несовершенные имитации и грубая снасть, которые успешны только ночью или в мутной воде, достаточны, чтобы сделать рыбу осторожной. В этом я убежден, наблюдая разницу в привычках рыб в строго охраняемых потоках и в потоках, где даже крестьяне рыбачили самой грубой снастью. Я мог бы процитировать Траун в Ишле, где местный рыбак использовал три или четыре самых грубых мушки на самых грубых волосяных поводках, сделанных из четырех, пяти или шести волосков, и Траун в Гмундене, где им не разрешено рыбачить. Рыба, которая выпрыгивала, брала с гораздо большей уверенностью в Гмундене, чем в Ишле.

В то время, когда на воде много мушек, особенно крупных, несколько дней непрерывной рыбалки, даже с одной удочкой, вскоре сделают спорт посредственным в лучших реках; но чем больше и глубже река, тем дольше он продолжается, потому что рыба время от времени меняет свои стоянки, а уколотая рыба иногда покидает свои места обитания, которые занимаются другими; и хариусы более склонны менять свои места, чем форель.

В качестве примеров разницы в этом отношении между большими и малыми реками я могу привести Воклу и Аггер в Верхней Австрии. Первая из этих рек, когда я рыбачил в ней в 1818 году, была полна форели и хариуса, и я верю, что я был первым человеком, по крайней мере за многие годы, который когда-либо бросал искусственную мушку на нее. Это небольшой поток, шириной от восьми до пятнадцати ярдов, и его везде можно охватить двуручным удилищем, и он обычно мелкий. В первый день, когда я рыбачил в этом потоке, что было в начале августа, при каждом забросе я подцеплял рыбу, и я вытащил и вернул обратно в их стихию в течение нескольких часов более ста пятидесяти форелей и хариусов. На следующий день я рыбачил в тех же местах, но с очень другим результатом: я поймал только полдюжины крупных рыб: на третье утро, проходя по той же местности, мне было очень трудно даже получить пару рыб для моего обеда, и тех, насколько я помню, я поймал, забрасывая в места, которые раньше не были обловлены. Я должен упомянуть, что пространство воды, где проводился этот эксперимент, не превышало полумили в длину. Теперь я буду говорить об Аггере, который является гораздо более крупной и глубокой рекой, чем Вокла, и не может быть охвачен ни в какой части двуручным удилищем, будучи по крайней мере от сорока до шестидесяти ярдов в ширину. В первый раз, когда я рыбачил в этой реке, у меня был тот же вид спорта, что и в Вокле; на второй день, при тех же благоприятных обстоятельствах, было меньше выходов, чем в первый день, но все же достаточно, чтобы обеспечить хороший спорт; и только на четвертый день стало трудно поймать хорошее блюдо рыбы и необходимо было искать новую воду. Большая глубина воды и смена места рыбой, особенно хариусом, объясняют это, не говоря уже о большем количестве рыбы, которое содержала более крупная река. Я, конечно, говорю об одном из лучших периодов нахлыстовой рыбалки, когда на воде было много крупных мушек, имитации которых легко найти. Весной (плохой сезон для нахлыстовой рыбалки в высокогорных альпийских странах) я бросал большое разнообразие мушек на эти два сильно зарыбленных потока и находил трудным получить пару рыб для стола, так как форель и хариус все лежали на дне, не ожидая никакой крылатой пищи в этот сезон.

Река, которая впадает в большое озеро, предоставляет в месте своего соединения с озером, безусловно, лучшее место для непрерывного ужения, особенно для форели осенью. Рыба постоянно поднимается вверх по реке с целью нереста, и каждый день предлагает смену новых косяков, многие из которых возьмут мушку; я говорю «многие», потому что в этот сезон некоторые из рыб, особенно самки, капризны и отказываются от наживки, к которой при других обстоятельствах они жадны. Я могу сказать то же самое в отношении выхода реки из озера, куда устремляются смены рыб, и хотя форель встречается в изобилии в таких местах, все же они часто являются еще лучшими местами для хариуса, когда эта рыба существует в озере, так как склонность хариуса скорее, как я сказал в другом случае, спускаться, чем подниматься по водам, в то время как у форели — наоборот. Те же принципы применимы к ловле лосося и морской форели, которые поднимаются вверх по рекам из морских бассейнов: лучшие ситуации для непрерывного ужения — это те части реки, где есть смена рыб из прилива.

Поэтес. — Вы только что говорили о крестьянах, рыбачащих на мушку в Австрии: я думал, что это искусство — чисто английское; и хотя я много путешествовал, я не припомню, чтобы когда-либо видел нахлыстовую рыбалку, практикуемую местными рыболовами за границей.

Халиус. — Уверяю вас, есть рыболовы с искусственной мушкой в разных частях Швейцарии, Германии и Иллирии, хотя всегда с грубой снастью и обычно на быстрых потоках. Помимо Трауна, я могу упомянуть Рейн, Рону и Драву как реки, где я видел рыбу, пойманную грубыми имитациями мушек, используемыми местными рыболовами. В Италии, где форель и хариус очень редки и встречаются только среди самых высоких горных цепей, я никогда не видел нахлыстовиков, но возле Равенны я иногда видел рыболовов на лягушек, которые бросали свою наживку точно так же, как мы бросаем мушку, и ловили огромное количество этих животных: и природа их аппарата удивила меня больше, чем их метод его использования. Вместо крючка и наживки они использовали маленькую сухую лягушку, привязанную к длинному куску бечевки, передние лапы которой выступали как два крючка, и это они бросали на расстояние с помощью длинного удилища. Лягушки выпрыгивали, как рыба, и заглатывали маленькую сухую лягушку, за лапы которой их вытаскивали из воды. Один из этих рыбаков сообщил мне, что он иногда ловил 200 лягушек таким образом за утро и что лягушки никогда не глотали никакой наживки, когда она была неподвижна или казалась мертвой, но бросались на все, что двигалось или казалось живым на поверхности воды; так что эта амфибия питается, как более благородное животное, орел, только живой добычей.

Поэтес. — Вы говорите, что форель редка в Италии, однако в Пепельную среду, великий день для потребления рыбы в Риме, я помню, что видел несколько крупных форелей, которые, как мне сказали, были из Велино, выше водопадов Терни.

Халиус. — Я однажды дошел почти до истока этой реки, выше Риети, в надежде поймать форель, но я был безуспешен. Я видел, как некоторых ловили сетями, но рыбы было слишком мало, а река слишком грязной от отложений известковых веществ, чтобы сделать ее хорошим потоком для рыболова. В этой поездке я видел несколько форелей в ручьях в сабинской местности, которых, смею сказать, можно было бы поймать на мушку, но они были маленькими и похожими на ручьевую форель Англии. В этих потоках, как и в Велино и других горных потоках, я нашел оляпку, которая, насколько простираются мои знания, всегда является спутником форели, и я верю, питается в основном теми же личинками или водяными мушками.

Орнитер. — Эти удивительные маленькие птицы, как я был свидетелем, ходят под водой. Я часто наблюдал, как они бегают под поверхностью по бокам потоков и проходят между камнями. Я заключаю, что они были тогда в процессе поиска или питания личинками.

Халиус. — Я полагаю так, и я надеюсь, что Орнитер подстрелит одну, чтобы дать нам возможность исследовать содержимое их желудков и узнать с уверенностью природу их пищи.

Физикус. — Голец [8] — это очень красивая и превосходная рыба, и, конечно, является хищной рыбой. Разве он не является объектом спорта для рыболова?

Халиус. — Они обычно обитают в глубоких прохладных озерах и редко встречаются на поверхности до поздней осени. Когда они на поверхности, однако, они берут либо мушку, либо гольяна. Я знал некоторых, пойманных обоими этими способами; и сам ловил гольца, даже летом, в одном из тех красивых, маленьких, глубоких озер в Верхнем Тироле, возле Нацерейта; но это было там, где прохладный поток входил с горы; и рыба не выпрыгивала, а заглатывала искусственную мушку под водой. Голец всегда по своей окраске очень блестящая рыба, но в разных странах есть много разновидностей в оттенке. Я не помню, чтобы когда-либо видел более красивую рыбу, чем те из Аусзее, которые, когда в идеальной форме, имеют нижние плавники и брюхо самого яркого киноварного цвета, с белой линией на внешней стороне грудных, брюшных, анальных и нижней части хвостового плавника, и с киноварными пятнами, окруженными ярким оливковым оттенком боков и спины: спинной плавник у гольца имеет 11 шипов, грудной 14, брюшной 9, анальный 10 и хвостовой 20. Я рыбачил на них во многих озерах, без успеха, как в Англии, так и в Шотландии, а также среди Альп; и мне сказали, что единственный верный способ поймать их — это опустить леску с пулей и крючком, имеющим прикрепленного живого гольяна, в глубокую воду, которую они обычно населяют; и таким же образом, я не сомневаюсь, можно было бы поймать umbla, или ombre chevalier.

Поэтес. — Мне никогда не случалось видеть эту рыбу.

Халиус. — Она очень похожа на гольца по форме, но без пятен и имеет белое и серебристое брюхо. На столе ее мясо режется белым или кремового цвета, и она чрезвычайно похожа на гольца по вкусу. 11 февраля 1827 года мне принесли одну из озера Бурже, в Савойе; говорили, что она маленькая для этой рыбы; она была 15 дюймов в длину и 7½ в окружности. В спинном плавнике было 12 шипов, в грудном 9, в брюшном 8, в анальном 11 и в хвостовом 24.

Поэтес. — Встречается ли он в этой стране?

Халиус. — Судя по некоторым описаниям, которые я слышал о видах Salmo, обитающих в озерах Маун-Зее, Траун-Зее и Леопольдштадт-Зее, думаю, что да. Блох утверждает, что он свойственен только Женевскому озеру и озеру Невшатель, но то, что я только что сказал, должно убедить вас в неточности этого утверждения, так как я полагаю, что эта рыба водится и в других глубоких водоемах подобного типа в Альпах. Это рыба, близкородственная гольцу, сходная с ним как по форме, так и по повадкам.

Физикус. — Вы упомянули среди рыб к обеду лаверета: я никогда раньше не слышал об этой рыбе.

Халиус. — В Англии эта рыба известна под названием шелли, или пресноводная сельдь; в Уэльсе — под названием гиниад; в Ирландии — под названием поллан; а в Шотландии — под названием венгис. По цвету она больше всего похожа на хариуса, но с более широкой и крупной чешуей: она обычна для больших озер большинства альпийских стран и известна в Женеве под названием ферра; и я полагаю, что Salmo ceruleus, или вартманн Блоха, или ганг-фиш Констанцского озера, исходя из сравнения, которое я провел с феррой, является разновидностью той же самой рыбы. Иногда она достигает веса в 2 фунта; а в совершенно свежем виде, хорошо поджаренная или отваренная, это чрезвычайно вкусная рыба, и по консистенции мяса она напоминает хариуса. Мне показалось, что количество лучей в плавниках лаверета из разных озер варьируется. Один экземпляр, принесенный мне из Цюрихского озера, длиной 13 дюймов и обхватом 8 дюймов, имел 12 лучей в спинном плавнике, 15 в грудных, 11 в брюшных, 13 в анальном и 18 в хвостовом. Ганг-фиш из Констанцского озера, который был более синего цвета, но, я думаю, определенно является лишь разновидностью той же рыбы, имел длину 7¾ дюйма и обхват 4 дюйма, 12 лучей в спинном плавнике, 15 в грудных, 11 в брюшных, 12 в анальном и 18 в хвостовом. Лаверет из Траун-Зее имел 12 лучей в спинном плавнике, 17 в грудных, 13 в брюшных, 12 в анальном и 24 в хвостовом. Экземпляр из Хальштадт-Зее был более крупной и широкой рыбой, но не отличался от лаверета из Траун-Зее, за исключением того, что в хвосте было на два луча меньше.

Поэтес. — Ловят ли эту рыбу когда-нибудь на удочку?

Халиус. — Полагаю, что только сетями. Она питается растительностью; и в желудках тех, что я вскрывал, я никогда не находил ни мушек, ни мелкой рыбешки.

ЗА СТОЛОМ.

Орнитер. — Теперь, когда хучо приготовлен и лежит на одном столе с другими видами Salmo, я отчетливо вижу его особенности; и, в дополнение к тем, что вы упомянули, мне кажется, что у него более мощная верхняя челюсть и более выраженный костный выступ под глазницей.

Халиус. — Это так; и вы найдете схожую черту у щуки и окуня, и, полагаю, у большинства хищных рыб; и ее назначение, по-видимому, состоит в укреплении точки опоры рычага, на котором движется нижняя челюсть, чтобы обеспечить большую силу всему мышечному аппарату, с помощью которого рыба хватает свою добычу.

Поэтес. — Значит, эти рыбы аналогичны хищным животным семейства кошачьих, у которых эта часть головы чрезвычайно развита; и именно здесь краниологи или френологи определяют орган мужества: не служит ли эта обширная цепь аналогий аргументом в пользу этого долго обсуждаемого и в целом непопулярного учения?

Физикус. — На мой взгляд, она, как и большинство фактов, приведенных для доказательства истинности взглядов Галля и Шпурцгейма, при тщательном и детальном рассмотрении служит скорее аргументом против.

Поэтес. — Каким образом?

Физикус. — У этих хищных и плотоядных животных строение головы должно быть связано с функциями челюстей, точно так же, как строение лопатки должно быть связано с использованием передней лапы, которая, будучи предназначенной для удара и захвата когтями, должна иметь мощную опору и сильный костный аппарат в плече, который с таким же успехом можно было бы назвать органом мужества, как и выступ под лобной костью: но у этих животных нет в большей степени того, что у человека называют мужеством, чем того, что называют разумом: они противостоят опасности, когда голодны, но почти всегда бегут, когда их аппетит удовлетворен: курица, защищающая своих цыплят от сильной собаки, или бойцовый петух, сражающийся за самку, или робкий олень во время спаривания, проявляют это качество ничуть не меньше, чем самый свирепый королевский тигр. Мужество — это результат сильных страстей или сильных мотивов; а у человека оно обычно проистекает из любви к славе или страха перед позором; и мне кажется совершенно абсурдной идея связывать его с органом, который предназначен лишь для того, чтобы помогать хищным повадкам и пережевыванию пищи плотоядным животным.

Халиус. — Я согласен с Физикусом в этом взгляде на предмет. Однажды я слышал, как один физиолог с некоторой репутацией выводил аргумент в пользу краниологии из формы черепа бобра, которого он назвал конструктивным животным, и утверждал, что нечто подобное есть в черепах выдающихся архитекторов: но череп бобра устроен так, что он может использовать свои челюсти для перегрызания деревьев, из которых строит свою плотину; и если бы эта аналогия была верной, архитектор должен был бы несомненно использовать свои зубы для той же цели; и хотя я знал выдающихся людей, которые имели привычку использовать ножи для резки мебели с каким-то нервным беспокойством рук, я не припомню, чтобы слышал о том, чтобы зубы использовались таким же образом; и я думаю, было бы столь же правильно искать архитектурный или конструктивный орган в противоположной части тела — хвосте, так как бобр использует эту часть более изобретательно, чем даже свой рот. Скажите, Поэтес, не замечали ли вы каких-либо особых выступов в нижней части тела у кого-либо из наших выдающихся архитекторов?

Поэтес. — Я не краниолог; но я хотел бы, чтобы учение опровергалось фактами, а не насмешками; и я, безусловно, видел некоторые примечательные примеры, которые были в пользу этой системы.

Халиус. — Мой опыт говорит об обратном; и однажды я видел, как выдающийся краниолог ошибся в вопросе, который он считал наиболее решенным. Ему показали двух детей, один из которых обладал большими математическими способностями, а другой — необычайным музыкальным вкусом. С величайшей уверенностью он вынес суждение и ошибся. Мне показалось, что, пока он осматривал две головы, он напевал мелодию, которая, будучи фальшивой, не нашла отклика у музыкального ребенка, но каким-то образом пришлась по душе математически одаренному.

Орнитер. — Этот хучо — очень хорошая рыба, и, признаться, я могу похвалить все разновидности лососевых на столе, которые я до сих пор пробовал.

Физикус. — Среди них я предпочитаю гольца, который, по-моему, даже лучше, чем лучший свежий лосось, который я когда-либо пробовал.

Поэтес. — Этот голец удивительно красный и жирный; я поражаюсь его жирности: он из Грундтль-Зее, высокогорного альпийского озера, покрытого льдом более полугода: какую пищу может находить рыба в такой чистой и холодной воде?

Халиус. — В этом озере водятся гольяны и мелкие голавли; а мухи, которые летают над ним летом, осенью, зимой и весной были водными личинками; и обычно там бывает большое количество мелких моллюсков, которые живут в более глубоких частях этого водоема; так что голец может находить пищу даже зимой; а холод, или покой, к которому он ведет, по-видимому, благоприятствует развитию или сохранению жира. Большинство полярных животных (например, кит, лось, тюлень и белый медведь) нагружены этим веществом; а лососи Северного Ледовитого океана примечательны своим количеством жира: говорят, что те, которые поднимаются в реки России из Белого моря, жирнее и лучше тех, что выловлены в реках, впадающих в Балтийское море.

Орнитер. — Я согласен с Физикусом в его похвале гольцу: мы обязаны вам за отличное угощение.

Халиус. — В Линце, на Дунае, я мог бы предложить вам рыбный обед другого рода, который мог бы понравиться вам как разнообразие. Четыре вида окуня, зеркальный карп и сом; все это хорошая рыба, и мне жаль, что у нас в Англии ее нет, где, я не сомневаюсь, она могла бы легко акклиматизироваться и стала бы прекрасным дополнением к столу во внутренних графствах. С тех пор как Англия стала протестантской, разведением пресноводной рыбы стали сильно пренебрегать. Налим, который уже водится в некоторых притоках Трента и является превосходной рыбой, мог бы быть расселен без особых трудностей; и нет ничего проще, чем акклиматизировать зеркального карпа и сома; и я не вижу причин, почему судак и цингель не могли бы прижиться в некоторых наших чистых озерах и прудах, изобилующих сорной рыбой. Надеюсь, новое Зоологическое общество предпримет что-то в этом роде; и это будет лучшей целью, чем ввоз хищных птиц и зверей — хотя я не имею ничего против любого источника разумного развлечения или философского любопытства.

Поэтес. — Рыбный обед, подобный тому, что вы только что описали, в сочетании с тем, которым мы наслаждались сегодня, мог бы, я думаю, стать интересной экспериментальной лекцией по естественной истории. Аналогии различных видов и родов рыб, столь отчетливые по форме их органов, также заметны во внешнем виде и вкусе их мяса. Лосось и голец могут рассматриваться как родовые типы Salmo. Через форель, которая иногда имеет красное, а иногда белое мясо, они связаны с хариусом и хучо. Через хариуса форель связана с лаверетом, а через лаверета род Salmo связан с родом карповых. Голец непосредственно связан с хариусом и лаверетом через умблу. Через морскую форель лосось связан с форелью, а через хучо — с семействами щуковых и окуневых.

Халиус. — Мы устроим такой обед в Англии и с его помощью проследим аналогии морских и пресноводных рыб. Но время нашего расставания почти пришло. Давайте выпьем по бокалу этого старого дунайского вина за нашу следующую счастливую встречу и пойдем бросим последний взгляд на водопад Траун, пока готовятся наши экипажи.

[Они идут к скале над водопадом Траун.]

Халиус. — Смотрите, водопад сейчас необычайно красив; река выше окрашена заходящим солнцем, и сияние розового света на верхнем потоке прекрасно и удивительно контрастирует с оттенками водопада внизу. Видели ли вы когда-нибудь что-то столь же прекрасное?

Поэтес. — Освещение прекрасно; но я, безусловно, видел более удачное сочетание черт в водопаде Велино в Терни, хотя вода там не прозрачна; но даже при этом недостатке он, безусловно, является самым совершенным из европейских водопадов. Этот каскад Трауна, хотя и не такой высокий, как в Терни, и не такой большой, как Шаффхаузенский, тем не менее, благодаря своей идеальной чистоте и гармонии окружающих объектов, занимает высокое место по живописному эффекту среди водопадов Европы; и удивительная прозрачность его бледно-зеленой воды придает ему особое очарование в моих глазах, усиленное сейчас светом пылающего западного неба; и оттенки радуги в его брызгах не ярче, чем в его потоке и пене.

Орнитер. — Мы следовали за этой водой по меньшей мере тридцать миль, и везде, где мы ее видели, она всегда проявляла одни и те же свойства чистоты и быстроты — зеленого потока и белой пены; и мы проследили ее от снежных гор Штирии до равнин Верхней Австрии, где она служит для очистки более темного Дуная. Как же так, что она сохранила свою прозрачность, хотя так много ее притоков были мутными либо от грозы, либо от внезапного таяния снегов?

Халиус. — Причина этого — три небольших озера и два более крупных, которые, по сути, являются ее резервуарами. Грундтль-Зее питает ее основной поток, а это озеро питается двумя другими — Теплиц-Зее и Ланген-Зее; и притоки, которые соединяются у Аусзее, из Альтен-Аусзее и Оден-Зее, хотя один из них синий, а другой желтый, все же в сочетании дают оттенок, который почти такой же, как у потока из Грундтль-Зее, и который река сохраняет на всем своем протяжении. Тем не менее, я видел даже эту реку очень мутной, но только на части ее течения, ниже Ишля. Однажды я был в том месте, когда ночная гроза смыла дорожную пыль в реку, и она была чрезвычайно мутной от Ишля до Траун-Зее. Это окрасило верхнюю часть этого большого озера; но, несмотря на это, река выходила из нижней его части совершенно чистой, и я ловил там рыбу на мушку, что при впадении в озеро было совершенно невозможно.

Поэтес. — Вы, Халиус, безусловно, задумывались о причинах, вызывающих цвета вод. Потоки нашего собственного острова имеют совсем другой цвет, чем эти горные реки, и почему один и тот же элемент или вещество должно принимать такое разнообразие оттенков?

Халиус. — Я, безусловно, часто размышлял на эту тему и сделал некоторые наблюдения и один эксперимент в связи с этим. Я с удовольствием выскажу вам свое мнение, и, насколько мне известно, они не были представлены ни в одной из работ о свойствах воды или о ее рассмотрении как химического элемента. Чистейшая вода, с которой мы знакомы, — это, несомненно, та, что выпадает из атмосферы. Соприкасаясь только с воздухом, она не может содержать ничего, кроме того, что получает из атмосферы, и она дистиллируется без риска тех примесей, которые могут существовать в сосудах, используемых при искусственной операции. Мы не можем хорошо исследовать воду, выпадающую из атмосферы в виде дождя, не собирая ее в сосуды, а любой искусственный контакт дает большее или меньшее загрязнение; но в снеге, растопленном солнечными лучами, который выпал на ледники, сами сформированные из замерзшего снега, воду можно считать находящейся в состоянии наибольшей чистоты. Замерзание изгоняет из воды как соли, так и воздух, независимо от того, существуют ли они внизу или образовались в атмосфере; а в высоких и необитаемых регионах ледников вряд ли могут быть какие-либо вещества для загрязнения. Удаленные от животной и растительной жизни, они стоят даже выше минерального царства; и хотя бывают случаи, когда простейшие виды растительности (типа грибков или плесени) встречаются даже на снегах, это редкое явление; и красный снег, который вызывается ими, является необычным, а не обычным явлением вблизи полюса и на самых высоких горах земного шара. Исследовав воду, образовавшуюся из растаявшего снега на ледниках в разных частях Альп, и всегда находя ее одного и того же качества, я буду считать ее чистой водой и опишу ее свойства. Ее цвет, когда она имеет некоторую глубину или когда через ее массу смотрят, ярко-синий; и, в зависимости от большей или меньшей глубины вещества, она имеет больше или меньше этого цвета: поскольку ее безвкусие и другие физические качества в данный момент не являются предметом вашего исследования, я не буду на них останавливаться. В целом, при исследовании озер и масс воды в высоких горах их цвет имеет тот же яркий лазурный оттенок. И капитан Парри утверждает, что вода на полярном льду имеет такой же прекрасный оттенок. Когда в озерах растут растения, цвет становится ближе к морской зелени, а по мере увеличения количества пропитки от их разложения — зеленее, желтовато-зеленый, и, наконец, когда растительного экстракта много — как в странах, где встречается торф — желтый и даже коричневый. Упоминая примеры, Женевское озеро, питаемое источниками (особенно верхним Роной), образованными из тающего снега, синее; и Рона вытекает из него, окрашенная в глубочайшую лазурь, и частично сохраняет этот цвет, пока не соединяется с Соной, которая придает ей более зеленый оттенок. Моратское озеро, напротив, которое питается из более низменной местности и из менее чистых источников, травянисто-зеленое. И есть показательный пример в некоторых небольших озерах, питаемых из того же источника, на дороге из Инсбрука в Штутгарт, которые я наблюдал в 1815 году (насколько я помню) между Назарайтом и Рейти. Самое высокое озеро, питаемое талыми снегами в марте, когда я его видел, было ярко-синим. Оно разряжалось небольшим потоком в другое, в которое было надуто зимним штормом или попало по другой причине множество больших сосен: в этом озере цвет был сине-зеленым. В третьем озере, в котором были не только сосны и их ветви, но и другие разлагающиеся растительные остатки, оно имело оттенок выцветшей травянисто-зеленой травы; и эти изменения произошли на пространстве не более мили в длину. Эти наблюдения я сделал в 1815 году: вернувшись на то же место двенадцать лет спустя, в августе и сентябре, я обнаружил, что характер озер полностью изменился. Сосновый лес, смытый во второе озеро, исчез; большое количество камней и гравия, смытых потоками или оторванных лавиной, заняло их место: не было заметной разницы в оттенке в двух верхних озерах; но нижнее, где все еще было некоторое количество растительного вещества, казалось, обладало более зеленым оттенком. Тот же принцип применим к шотландским и ирландским рекам, которые, когда они поднимаются или вытекают из чистых скалистых источников, синие или сине-зеленые; а когда питаются из торфяных болот или аллювиальных стран — желтые, янтарные или коричневые — даже после того, как они отложили часть своих примесей в больших озерах. Иногда, хотя и редко, минеральные пропитки придают цвет воде: небольшие потоки иногда бывают зелеными или желтыми от железистых отложений. Известковые вещества редко влияют на их цвет, но часто на их прозрачность при осаждении, как это происходит с Велино в Терни и Анио в Тиволи; но я сомневаюсь, что чистые солевые вещества, которые сами по себе белые, когда-либо меняют оттенок воды.

Орнитер. — От чего тогда зависит оттенок океана, который сам дал название цвету?

Халиус. — Я думаю, вероятно, от растительного вещества и, возможно, частично от двух элементарных принципов, йода и брома, которые он, безусловно, содержит, хотя это, возможно, результаты разложившихся морских растений. Они придают желтый оттенок при растворении в мельчайших долях в воде, и это, смешанное с синим цветом чистой воды, вызвало бы морскую зелень. Много лет назад, находясь на Мер-де-Глас, я провел эксперимент на эту тему. Я бросил небольшое количество йода, вещества, тогда недавно открытого, в один из тех глубоких синих бассейнов воды, которые так часты на этом леднике, и, рассеивая его по мере растворения палкой, я увидел, как вода изменилась сначала в морской зеленый цвет, затем в травянисто-зеленый и, наконец, в желтовато-зеленый: я, однако, не привожу это как доказательство, а только как факт, благоприятный для моей догадки.

Поэтес. — Мне кажется, это подтверждает ваш взгляд на предмет, что снег и лед, которые являются просто чистой кристаллизованной водой, всегда синие, если смотреть на них в проходящем свете. Я часто восхищался глубокой лазурью в трещинах в массах снега в суровые зимы и тем же цветом в ледниках Швейцарии, особенно у арки, где вытекает Арв, в долине Шамони. Мы благодарим вас за вашу иллюстрацию.

Халиус. — В ответ я прошу вас сделать еще несколько замечаний об этом грандиозном водопаде. Вы только что сказали, что предпочитаете водопад Велино по живописному эффекту любому другому водопаду, который вы видели; однако это маленькая река по сравнению даже с Трауном и ничто по сравнению с Готой, Рейном или, прежде всего, Гломменом.

Поэтес. — Размер — это лишь относительное понятие: я предпочитаю водопад Велино, потому что его части находятся в гармонии. Он демонстрирует всю силу и мощь стихии в своем быстром и стремительном спуске, и вы чувствуете, что даже человек был бы ничем в его волнах и был бы разбит вдребезги его силой. Вся сцена сразу охватывается глазом, и эффект почти так же величествен, как у Гломмена, где река по крайней мере в сто раз больше; ибо Гломмен падает, так сказать, из целой долины на гору гранита, и если вы не видите гигантских сосен Норвегии, пятьдесят или шестьдесят футов высотой, уносимых им и плавающих в его водоворотах, как соломинки, у вас нет представления о его величине и силе: и все же, я думаю, рассматривая его во всех отношениях, это самый внушающий трепет водопад, который я видел, так же как водопад Велино — самый совершенный и красивый. Я не уверен, что не должен поставить водопад Гота выше Рейнского, как по разнообразию эффекта, так и по красоте; и река, на мой взгляд, такая же большая, а цвет воды такой же красивый.

Халиус. — Но наши лошади готовы, и время расставания настало. Я верю, что мы все счастливо встретимся в Англии зимой. Я сделал вас бездельниками дома и за границей, но, надеюсь, не без цели; и, верю, вы признаете, что время, потраченное на нахлыстовую рыбалку, не было потрачено зря. Самый важный принцип в жизни, возможно, — это иметь занятие — по возможности полезное, а во всяком случае невинное. И сцены, которыми вы наслаждались, — размышления, к которым они привели, и упражнения, в которых мы предавались, были, я уверен, очень полезны для тела и, надеюсь, для ума. Я всегда находил особый эффект от такого образа жизни; казалось, он возвращал меня к ранним временам и чувствам и создавал вновь надежды и счастье юных дней.

Физикус. — Я чувствовал нечто похожее на то, что вы описали, и если бы я был убежден, что при культивировании этого развлечения эти чувства будут усиливаться, я бы посвятил себя ему со страстью; но, боюсь, в моем случае это невозможно. Ах! если бы я мог вернуть хоть что-то из той свежести ума, которой я обладал в двадцать пять лет и которая, подобно росе утренней зари, покрывала все предметы и питала все, что росло, и в которой они были прекраснее, чем даже при полуденном солнце, — что бы я не отдал! — Все, что я приобрел в активной и не бесполезной жизни. Как хорошо я помню ту восхитительную пору, когда, полный сил, я искал силу в других; и сила была сочувствием, а сочувствие — силой; — когда мертвые и неизвестные, великие люди других эпох и далеких мест становились силой воображения моими спутниками и друзьями; — когда каждый голос казался голосом хвалы и любви; когда каждый цветок имел цвет и аромат розы; и каждая ветка или растение казались либо лавром поэта, либо гражданским дубом, — которые, казалось, предлагали себя в качестве венков, чтобы украсить мой пульсирующий лоб. Но, увы! этого не может быть; и даже вы не можете иметь две весны в жизни — хотя я не сомневаюсь, что у вас бывают рыбацкие дни, в которые возвращаются чувства юности, и что ваша осень имеет более весенний характер, чем моя.

Поэтес. — Я не думаю, что у Халиуса когда-либо была какая-то пора, кроме вечной и мягкой весны; ибо тона его ума всегда были столь спокойны, он был так мало опален солнцем и так мало потрясен ветрами, что, я думаю, его можно сравнить с тем вечнозеленым климатом, о котором слагали легенды Геспериды, где одни и те же деревья приносили одновременно почки, листья, цветы и плоды.

Халиус. — Нет, друзья мои! пощадите меня немного, пощадите мои седые волосы. Я, возможно, не злоупотреблял своей юностью так сильно, как некоторые из моих друзей, но все вещи, которые вы знали, я знал; и если я не был так сильно опален страстями, от которых страдали так много моих знакомых, я обязан этим скорее постоянной занятости в трудоемкой профессии и усилиям, вызванным надеждами, нуждами и желаниями растущей семьи, чем каким-либо моим собственным заслугам, моральным или конституционным. Своим здоровьем я могу благодарить своих предков, после Бога, и я не растратил то, что было так щедро дано; и хотя я не ожидаю, подобно нашему архипатриарху Уолтону, дожить до девяноста лет и более, все же я надеюсь, пока я могу наслаждаться в весенний день теплом и светом солнечных лучей, продолжать посещать потоки — следуя примеру нашего покойного достопочтенного друга, президента Королевской академии, в компании с которым, когда он был восьмидесятилетним старцем, я забрасывал мушку, ловил форель и наслаждался восхитительным днем рыбалки и светского общения на тенистых зеленых лугах у ярких чистых потоков Уондла.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ.

(О пар, стр. 75.)

Автор, предполагая, что пар может быть получен в результате скрещивания речной форели и морской форели, не намерен придавать этому предположению какое-либо значение. Рыба настолько мало отличается от обыкновенной форели, что можно усомниться, не заслуживает ли она больше определения разновидности, чем вида. Во многих реках на континенте автор видел небольшую форель с оливковыми или коричневыми отметинами, как у британского пара; и друг сообщает ему, что ловил рыбу того же вида в потоках, связанных с Женевским озером. В реках, впадающих в Дунай, эта мелкая рыба очень распространена; но, насколько он помнит, их отметины бледные, или желтовато-коричневые, или оливковые, а не темные или синие, как у нашего пара. Лосось не принадлежит ни к одному из этих мест, но хучо обитает в притоках Дуная. Снетков, или молодь Salmo hucho, морской форели и озерной форели, всех отличает однородный темный цвет спины и серебристая белизна брюшка. Он не помнит, чтобы видел каких-либо полосатых или пар-разновидностей форели в реках, в которых был только один вид или разновидность крупного Salmo. Пятнистый цвет кожи, думает он, является самым сильным аргументом в пользу того, что эта маленькая рыбка происходит от скрещивания двух разновидностей или рас, что может быть правдой, и при этом рыба может быть способна к размножению и приобретению этого характера особой разновидности; и он предполагает, что разные виды пар могут быть получены путем скрещивания морской форели, хучо, озерной форели с речной форелью, или, возможно, лосося, и это объяснило бы их большое количество и различные оттенки отметин на их боках. Если хучо, как он полагает, обычно нерестится поздно зимой, он может иногда встречать форель, нерестящуюся в то же время. Он видел лосося и форель в Твиде в схожем состоянии зрелости в один и тот же период; и в 1816 году он помнит, что поймал крупную самку лосося, у которой период деторождения затянулся до марта.

(О scolaphax, стр. 124.)

Я скажу несколько слов о сородичах этой птицы (дупеля) и о трех разновидностях, гораздо более известных в Европе. Вальдшнеп питается без разбора дождевыми червями, мелкими жуками и различными видами личинок, а его желудок иногда содержит семена, которые, как я подозреваю, были подобраны при рытье среди экскрементов скота; однако желудок этой птицы имеет нечто от характера мышечного желудка, хотя и не в такой степени, как у коростеля, который я находил наполовину заполненным семенами трав и даже содержащим зерно, смешанное с майскими жуками, дождевыми червями, кузнечиками и гусеницами. Вальдшнеп, я полагаю, размножается обычно только в высоких северных широтах, однако в Англии есть леса, особенно один в Сассексе, недалеко от границ Гэмпшира, в котором, как говорят, всегда можно найти одну или две пары этих птиц летом. Я подозреваю, что эти вальдшнепы — потомство птиц, которые образовали пары для перелета, но, будучи задержаны несчастным случаем, случившимся с одной из них, остались и вырастили выводок в Англии, и у молодых особей, вероятно, инстинкты изменились из-за обстоятельств их рождения в Англии и нахождения в месте, хорошо обеспеченном пищей. Не исключено, что они также вырастили молодых, и привычка оставаться стала наследственной. Нет сомнений, что вальдшнепы очень постоянны в своих местных привязанностях; вальдшнепы, которые сохранялись в определенном лесу в течение зимы, всегда возвращаются в него, если это возможно, в следующем сезоне. Многие вальдшнепы размножаются в Норвегии и Швеции в больших, обширных и влажных сосновых лесах, заполненных болотами и топями, которые покрывают эти дикие страны, но, вероятно, еще большее число размножается дальше на север, в Лапландии, Финляндии, России и Сибири. Я полагаю, это басня, что они когда-либо habitually выращивают своих молодых в высоких альпийских или горных странах центральных или южных частей Европы. Эти страны, действительно, летом очень мало приспособлены для их питания; они не могут рыть там, где сухо или морозно, а ледник, как и засушливый песок или скала, одинаково не подходят для их обитания. Они покидают север с первыми заморозками и медленно путешествуют на юг, пока не доберутся до своих привычных зимних квартир; они обычно не совершают быстрого путешествия, а перелетают из леса в лес, отдыхая и питаясь в пути: они предпочитают для своих мест обитания леса рядом с болотами или топями; они прячутся под густыми кустами днем и вылетают кормиться в сумерках вечера. Лавр или падуб — излюбленное место для их отдыха: густые и лакированные листья этих деревьев предотвращают излучение тепла от почвы, и они меньше подвержены охлаждающему влиянию чистого неба, поэтому они обеспечивают теплое место для вальдшнепа. Вальдшнепы обычно начинают лететь на север с первым приближением весны, и их перелеты, как правило, длиннее, а отдых короче в этот сезон, чем осенью.

Осенью они гонимы с севера на юг нехваткой пищи, и они останавливаются везде, где могут найти пропитание. Весной к этому добавляется влияние другого мощного инстинкта — полового чувства. Они мигрируют парами и проходят как можно быстрее к месту, где они, вероятно, найдут пищу и вырастят своих молодых, и о котором старые птицы уже имели опыт прошлых лет. Почти никакие вальдшнепы не зимуют ни в одной части Германии. Во Франции их встречается немного, особенно в южных провинциях, а также в Нормандии и Бретани. Леса Англии, особенно западной и южной, всегда содержат определенное количество вальдшнепов, но их гораздо больше во влажной почве и более теплом климате Ирландии; но в лесах южной Италии и Греции, рядом с болотами, они гораздо более многочисленны; и они распространяются в количествах по греческим островам, Малой Азии и северной Африке.

Бекас — одна из наиболее широко распространенных птиц, принадлежащих Европе. Он питается почти всеми видами червей или личинок, и, как я уже говорил, его желудок иногда содержит семена и рис; он предпочитает для размножения страну, холодную летом; но везде, где много проточной воды и больших болот, эта птица почти наверняка будет найдена. Ее гнездо очень неискусно, яйца крупные, и молодые особи вскоре достигают огромных размеров, часто еще до того, как могут летать, становясь крупнее своих родителей. Обычно в гнезде бывает два птенца, но я видел и трех. Старые птицы чрезвычайно привязаны к своему потомству, и если кто-то приближается к гнезду, они издают громкий барабанящий звук над головой, как будто чтобы отвлечь внимание злоумышленника. Несколько бекасов всегда размножаются на болотах Англии и Шотландии, но гораздо большее число удаляется для этой цели на Гебриды и Оркнейские острова. В вереске, окружающем небольшое озеро на острове Хой, на Оркнейских островах, я нашел в августе 1817 года гнезда десяти или двенадцати пар бекасов. Я охотился на тетеревов, и моя собака постоянно делала стойку на них, и, поскольку в гнезде иногда было три птенца и две старые птицы, запах был очень сильным. Из-за случайности сезона эти бекасы вылупились очень поздно, ибо обычно они летают до середины июля; но в этом году, даже 15 августа, было много молодых бекасов, у которых еще не было маховых перьев. Бекасы обычно самые жирные в морозную погоду, что, я полагаю, объясняется тем, что в такую погоду они обитают только у теплых источников, где много червей, и они не желают покидать эти места, так что у них много пищи и покоя, оба обстоятельства благоприятны для жира. В сырую, открытую погоду они часто вынуждены совершать длинные перелеты, и их пища более распределена. Гаршнеп питается более мелкими насекомыми, чем бекас: мелкие белые личинки, такие как те, что встречаются на черных болотах, — его любимая пища, но я обычно находил семена в его желудке, однажды семена конопли, и всегда гравий. Я не знаю, где размножается гаршнеп, но подозреваю, что далеко на севере. Я никогда не видел их гнезд или молодых особей в Германии, Франции, Венгрии, Иллирии или на Британских островах. Обыкновенный бекас размножается в больших количествах на обширных болотах Венгрии и Иллирии; но я не думаю, что гаршнеп размножается там, ибо даже в июле и августе, с первой очень сухой погодой, многие бекасы, вместе с утками и чирками, прилетают на болота на юге Иллирии, но гаршнеп всегда позже в своем пролете, позже даже, чем дупель или вальдшнеп. В 1828 году в дренажных канавах около Лайбаха, в Иллирии, обыкновенных бекасов видели в середине июля. Первые дупели появились в первую неделю сентября, когда также видели вальдшнепов; первый гаршнеп не появлялся до трех недель позже 29 сентября. В Копенгагене мне сообщили, что гаршнеп определенно размножается в Зеландии, и я видел гнездо с яйцами, как говорили, с острова Сандхольм, напротив Копенгагена, и я не сомневаюсь, что эта птица и дупель иногда устраивают свои гнезда на болотах Гольштейна и Ганновера. Отличный спортсмен и хороший наблюдатель сообщил мне, что в большом королевском заказнике, или болотном заповеднике, около Ганновера, он имел визуальные доказательства того, что дупели были выращены там из гнезда; но эти птицы требуют уединения и полного покоя, и, поскольку их пища своеобразна, они требуют большой площади болотистого луга. Их желудок самый тонкий среди птиц племени scolopax, и, как я уже говорил, их пища, по-видимому, полностью состоит из личинок tibulæ или родственных мух.

1. Из «Дон Жуана», Песнь XII, строфа CVI.

“And Angling, too, that solitary vice,

Whatever Isaac Walton sings or says:

The quaint old cruel coxcomb in his gullet

Should have a hook and a small trout to pull it.”

2. «Друг», стр. 303, С. Т. Кольридж.

3. Я знал человека, который рыбачил с ним в Мертоне, на Уондле. Надеюсь, это обстоятельство будет упомянуто в следующем издании той самой изысканной и трогательной «Жизни нашего Героя», написанной Лауреатом, — бессмертного памятника, воздвигнутого Гением Доблести.

4. Я знал, что количество лучей в грудных плавниках различно у разных разновидностей форели; я видел их 12, 13 и 14: но анальный плавник всегда, я полагаю, содержит 11 лучей, спинной — 12 или 13, брюшной — 9, а хвостовой — 21. Самая маленькая ручьевая форель, при хорошем и обильном кормлении, будет увеличиваться в садках до четырех или пяти фунтов весом, но никогда не достигает размера или характеристик озерной форели.

Мистер Тонкин из Полгарона поместил несколько маленьких речных форелей, 2½ дюйма длиной, в недавно сделанный пруд. Он выловил некоторых из них на второй год, и они были более 12 дюймов в длину; на третий год он выловил одну, которая была 16 дюймов; а на четвертый год — одну в 25 дюймов: это было в 1734 году. («Обзор Корнуолла» Кэрью, стр. 87. Издание лорда де Данстанвиля.)

5. По пище и остаткам пищи, найденным в желудке дупеля, я думаю, я установил, что ему требуется вид червя, который не встречается зимой даже в умеренных климатах Европы; и что он питается иначе, чем бекас. Безусловно, их нет после конца октября ни в Иллирии, ни в Италии; и я полагаю, то же самое можно сказать о конце мая, что касается их летней миграции или их миграции для размножения. Я вскрыл желудки по меньшей мере дюжины этих птиц, и их содержимое всегда было одного и того же вида: длинные тонкие белые шестиногие личинки или их кожицы, разных размеров, от размера личинки лошадиной мухи до втрое более длинной. Я полагаю, все эти насекомые были личинками tibulæ разных видов. В желудке обыкновенного бекаса, который сильнее и больше, я обычно находил дождевых червей, а часто семена, рис и гравий. Я предполагаю, что в умеренных климатах Европы большинство водных личинок, которыми питается дупель, превращаются в мух в конце весны и осенью, что, вероятно, ограничивает период их миграции. В 1827 году дупель прошел через Италию и Иллирию между 15 марта и 6 мая. Я слышал о первых в Равенне 17 марта, и я застрелил двух около Лайбаха 5 мая; но хотя я постоянно искал их в течение двух недель после этого, я больше не нашел ни одного. В этом году они вернулись с севера рано; и я видел некоторых на болотах Иллирии 19 августа. В 1828 году они были позже в своем весеннем пролете, а также в своем возвращении. Я находил их в Иллирии в течение мая, вплоть до 17-го числа, в который я застрелил трех, и они не появлялись вновь до начала сентября. Я нашел одного 3-го, трех 4-го, и двадцать были застрелены 7-го.

Поскольку эта птица редко встречается в Англии, я упомяну ее особенности. Она более чем на треть крупнее обыкновенного бекаса и имеет грудь, покрытую серыми перьями. Ее клюв короче, чем у бекаса; старые особи имеют перья почти чисто белого цвета в своих хвостах, и, когда они расправляют их при взлете, их легко отличить по этой черте от бекаса; но у молодых птиц, которых я видел в августе, эта черта отсутствовала. Они обычно очень жирные, особенно молодые птицы; их вес варьируется от шести до девяти унций; но даже самые жирные редко бывают более семи с половиной унций; и хотя я убил более сотни, я могу сказать только о полудюжине, которые весили более восьми с половиной унций. Весной они обычно встречаются парами, самка несколько крупнее и имеет более бледную грудь: осенью они одиноки. Они предпочитают влажные луга болотам или большим глубоким топям. Они обычно лежат плотнее, чем бекасы, и редко летают далеко. Их полет прямой, как у гаршнепа, и их легко застрелить.

Внимание к миграциям птиц могло бы, я не сомневаюсь, привести к важным указаниям относительно характера и изменений погоды и сезонов. Поздняя миграция дупеля в этом году (1828) кажется, была указанием на сырое и позднее лето на севере Европы. Но формирование мнений на основе фактов такого рода требует много знаний и осторожности. Совершенство личинок tibulæ, которыми питается этот бекас, зависит от ряда обстоятельств: температуры прошлого года; периода, когда были отложены яйца; тепла воды, когда они были отложены, и количества осадков с тех пор. Миграция дупеля — это только одно звено в большой цепи причин и следствий, все связанные и простирающиеся от Африки до Сибири.

6. Lax — тевтонское слово для лосося.

7. Я могу упомянуть один примечательный случай в качестве исключения, который недавно произошел со мной, 21 мая 1828 года. Я рыбачил в Саве, между Вохайном и Вельдесом, в некоторых глубоких, чистых, ярко-зеленых омутах. Я поймал пять или шесть хариусов от 15 до 17 дюймов длиной, у всех из которых были пиявки около хвоста; они были красиво окрашены и, вероятно, получили этих паразитических животных после своего нереста, когда они отдыхали. Конечно, это было время, когда они были в худшем состоянии, так как они только начинали восстанавливаться после процесса размножения. В это время они часто поднимались к мушке и отказывались от нее, но на воде еще не было крупных мух. Пиявка была маленьким зеленовато-темным червем, около дюйма или полутора дюймов длиной, похожим на обычную пиявку по форме и цвету.

8. Sälmling у немцев.

9. Бенджамин Уэст.

Transcriber’s Notes

Некоторые предполагаемые опечатки были исправлены, включая нормализацию пунктуации и капитализации. Непоследовательное написание и дефисы оставлены как в оригинале, если не указано иное. В оригинальной книге некоторые дроби были напечатаны в форме 1 1-2, а другие в форме 1½. Все они были нормализованы к форме 1½. Неверный номер страницы в Оглавлении был изменен. Дальнейшие исправления перечислены ниже.

p. x hy -> by

p. 33 he May-fly -> the May-fly

p. 35 this river it -> this river is

p. 43 knats -> gnats

p. 62 autumual -> autumnal

p. 63 antumn -> autumn

p. 63 tepemrature -> temperature

p. 65 Wandel -> Wandle

p. 80 as it mere -> as it were

p. 135 lttle -> little

p. 137 thar -> that

p. 147 Kilmornack -> Kilmarnock

p. 150 youself -> yourself

p. 161 Phyicus -> Physicus

p. 162 orign -> origin

p. 168 eggs cannot produced -> eggs cannot produce

p. 173 I thing -> I think

p. 185 porends -> portends

p. 187 sea-guls -> sea-gulls

p. 192 comfort’s -> comforts

p. 193 seemes -> seems

p. 196 graying -> grayling

p. 197 Noric -> Nordic

p. 218 abtruse -> abstruse

p. 226 the all of water -> the fall of water

p. 231 accquainted -> acquainted

p. 231 were the eggs are hatched -> where the eggs are hatched

p. 232 purpose of of -> purpose of

p. 253 pursue their pray -> pursue their prey

p. 253 Kliengraben -> Kleingraben

p. 258 carniverous -> carnivorous

p. 260 Daunbe -> Danube

p. 262 pply -> apply

p. 267 immagined -> imagined

p. 272 flyfishing -> fly-fishing

p. 279 coarest -> coarsest

p. 286 vermillion -> vermilion

p. 293 morse -> moose

p. 303 picturesqe -> picturesque

p. 307 consitutional -> constitutional

p. 310 wood cocks -> woodcocks

The Project Gutenberg eBook of SALMONIA