РЕЙСБРУК

Библиотека благочестия.

Издано и переплетено с изяществом, цена 3 шиллинга 6 пенсов за том.

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ. КЛЮЧ К МОГИЛЕ. Книга для скорбящих. У. РОБЕРТСОН НИКОЛЛ, магистр искусств, доктор права.

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ. MEMORANDA SACRA. Профессор Дж. РЕНДЕЛ ХАРРИС, магистр искусств, член Клэр-колледжа, Кембридж.

ИЗДАНИЕ ГЕНЕРАЛА ГОРДОНА. ХРИСТОС МИСТИЧЕСКИЙ. ДЖОЗЕФ ХОЛЛ, доктор богословия, епископ Нориджа. Переиздано с пометками генерала Гордона из оригинального экземпляра, которым он пользовался, с введением о его богословии преподобного Г. КАРРУТЕРСА УИЛСОНА, магистра искусств.

Лондон: HODDER AND STOUGHTON.

РЕЙСБРУК И МИСТИКИ

С ИЗБРАННЫМИ ОТРЫВКАМИ ИЗ РЕЙСБРУКА

МОРИС МЕТЕРЛИНК

ПЕРЕВОД ДЖЕЙН Т. СТОДДАРТ

Лондон HODDER AND STOUGHTON 27 PATERNOSTER ROW

MDCCCXCIV

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Ниже представлен авторизованный перевод эссе, предпосланного Морисом Метерлинком к книге «Украшение духовного брака» Рейсбрука Досточтимого (L’Ornement des Noces Spirituelles, de Ruysbroeck L’Admirable, Traduit du Flamand par Maurice Maeterlinck), опубликованной в 1891 году Полем Лакомблезом в Брюсселе. Я добавила избранные отрывки из собственных трудов Рейсбрука.

CONTENTS

 PAGE
M. Maeterlinck’s Introduction to his
Translation of
 “The Adornment of
the Spiritual Marriage”—
  I1
II29
Selected Passages from
 “The Adornment of the Spiritual Marriage”
On the Kingdom of the Soul 122
Christ the Sun of the Soul 126
The Lesson from the Bee 129
The Dew of Mid-day 130
The Lesson from the Ant 132
What shall the Forsaken do? 134
The Setting of the Eternal Sun 137
The Nature of God 138
The Divine Generosity 139
Christ the Lover of all Men 141
How Christ gave Himself to us in the Sacrament 142
The Soul’s Hunger for God 147
The Labour and Rest of Love 150
The Christian Life 151
The Coming of the Bridegroom 152

ВВЕДЕНИЕ МОРИСА МЕТЕРЛИНКА К ЕГО ПЕРЕВОДУ «УКРАШЕНИЯ ДУХОВНОГО БРАКА»

I

Многие произведения более совершенны по форме, чем эта книга Рейсбрука Досточтимого. Многие мистики — среди прочих Сведенборг и Новалис — обладают более мощным влиянием и более актуальны. Весьма вероятно, что его сочинения лишь изредка могут отвечать запросам сегодняшнего дня. Если взглянуть на него с другой стороны, я знаю немногих авторов, столь же неуклюжих. Время от времени он пускается в странные ребячества, и первые двадцать глав «Украшения духовного брака», хотя, возможно, и являются необходимой подготовкой к последующему, содержат не более чем мягкие и благочестивые общие места. Внешне, по крайней мере, у него нет ни порядка, ни школьной логики. Он полон повторов и порой, кажется, противоречит сам себе. Он являет невежество ребенка наряду с мудростью того, кто мог бы вернуться из мертвых. Над его запутанным синтаксисом я не раз трудился в поте лица. Он вводит образ и забывает о нем. Есть некоторые его образы, которые разум не в силах постичь, и этот феномен, столь необычный для честного труда, можно объяснить лишь его неловкостью или необычайной поспешностью. Он почти не знает приемов языка и может говорить лишь о невыразимом. Он почти полностью лишен навыков, искусных методов и ресурсов философской мысли и вынужден размышлять лишь о немыслимом. Когда он говорит о своем маленьком монастырском садике, он едва ли может рассказать нам достаточно о том, что там происходит; на эту тему он пишет как ребенок. Он берется учить нас тому, что происходит в природе Бога, и пишет страницы, которые не смог бы написать Платон. Повсюду мы находим гротескное несоответствие между его знанием и невежеством, его способностями и желанием. Не ждите литературного произведения; вы увидите лишь конвульсивный полет орла, головокружительный, слепой и раненый, над заснеженными вершинами. Добавлю еще слово в качестве дружеского предостережения. Мне довелось читать книги, которые обычно считаются глубокомысленными: например, «Ученики в Саисе» и «Фрагменты» Новалиса; «Биографию литературу» и «Друга» Сэмюэла Тейлора Кольриджа; «Тимей» Платона; «Эннеады» Плотина; «О божественных именах» Дионисия Ареопагита; «Аврору» великого немецкого мистика Якоба Бёме, с которым у нашего автора есть не одна точка соприкосновения. Я не берусь утверждать, что труды Рейсбрука более глубокомысленны, чем эти сочинения; но их заумность прощается менее охотно, поскольку здесь мы имеем дело с неизвестным писателем, к которому у нас нет предварительного доверия. Я счел необходимым дать честное предупреждение праздным людям на пороге этого храма без архитектуры; ибо этот перевод был предпринят лишь ради удовольствия нескольких платоников. Я полагаю, что те, кто не жил в тесном общении с Платоном и неоплатониками Александрии, не продвинутся далеко в его чтении. Им покажется, что они входят в пустоту; они почувствуют, будто непрерывно падают в бездонную пропасть между черными и скользкими скалами. В этой книге нет обычного света или воздуха; как духовная обитель она будет невыносима для тех, кто пришел неподготовленным. Не входите сюда из литературного любопытства; здесь почти нет изящных безделушек, и ботаник в поисках прекрасных образов найдет здесь не больше цветов, чем на полярных льдах. Я говорю им, что это бескрайняя пустыня, где они умрут от жажды. Они найдут здесь очень мало фраз, которыми можно манипулировать и восхищаться на манер литературных критиков; ничего, кроме струй пламени или глыб льда. Не ищите роз в Исландии. Какой-нибудь цветок, возможно, еще задержится между двумя айсбергами — и действительно, здесь встречаются странные вспышки, неизвестные выражения, неслыханные аналогии, но они не окупят время, потерянное на то, чтобы зайти так далеко ради них. Прежде чем войти сюда, нужно находиться в философском состоянии, столь отличном от нашего обычного, как состояние бодрствования от сна. Порфирий в своих «Принципах теории умопостигаемого», кажется мне, написал предостережение, которое вполне могло бы стоять в начале этой книги: «Нашим разумом мы говорим многое о начале, которое выше разума. Но эти вещи постигаются гораздо лучше отсутствием мысли, нежели мыслью. С этой идеей происходит то же, что и с идеей сна, о которой мы говорим до определенного момента в состоянии бодрствования, но знание и восприятие которой мы можем обрести, лишь заснув. Подобное познается лишь подобным, и условие всякого познания состоит в том, чтобы субъект стал подобен объекту».

Повторюсь, крайне трудно понять подобные вещи без подготовки; и я верю, что, несмотря на наши подготовительные штудии, большая часть этого мистицизма покажется нам чисто теоретической, и что большинство этих опытов сверхъестественной психологии будут доступны нам лишь в качестве зрителей. Философское воображение — это способность, которая развивается очень медленно. Мы здесь, внезапно, на границах человеческой мысли и глубоко внутри полярного круга разума. Здесь странно холодно; здесь странно темно; и все же вокруг свет и пламя. Но для тех, кто приходит, не тренируя свой ум к этим новым восприятиям, этот свет и эти пламена так же темны и холодны, как нарисованные образы. Мы имеем дело с самой точной из наук. Нам предстоит исследовать самые суровые и наименее пригодные для жизни мысы божественного «Познай самого себя»; и полуночное солнце висит над бурным морем, где психология человека смешивается с психологией Бога. Мы должны постоянно помнить, что имеем дело с очень глубокой наукой, а не со сном. Сны не единодушны; сны не имеют корней; в то время как сияющий цветок божественной метафизики, который здесь расцвел в полную силу, имеет свои таинственные корни в Персии и Индии, в Египте и Греции. И все же он кажется бессознательным, как цветок, и ничего не знает о своих корнях. К несчастью, нам почти невозможно поставить себя в положение души, которая без усилий зачала эту науку; мы не можем воспринять ее ab intra и воспроизвести в себе. Нам не хватает того, что Эмерсон назвал бы той же «центральной спонтанностью»; мы больше не можем преобразовывать эти идеи в свою собственную субстанцию; максимум, что мы можем сделать, — это принять к сведению, извне, те колоссальные опыты, которые доступны лишь очень немногим душам за все время существования планетарной системы. «Недозволенно, — говорит Плотин, — вопрошать о происхождении этой интуитивной науки, как если бы она зависела от места и движения; ибо она не приближается отсюда и не отправляется оттуда, чтобы направиться куда-то еще, но она появляется или не появляется. Поэтому мы не должны преследовать ее, чтобы обнаружить ее тайные источники, но ждать в тишине, пока она внезапно не воссияет над нами, подготавливая себя к священному зрелищу, как глаз терпеливо ждет восхода солнца». И в другом месте он добавляет: «Не воображением и не разумом, который сам обязан черпать свои принципы извне, представляем мы себе умопостигаемые вещи (то есть высшие из всех), но скорее нашей способностью созерцать их, способностью, которая позволяет нам говорить о них здесь, внизу. Мы видим их поэтому, пробуждая в себе, здесь, на земле, те же силы, которые нам придется пробудить, когда мы будем в мире чистого разума. Мы подобны человеку, который, достигнув вершины скалы, воспринимает глазами объекты, невидимые для тех, кто не совершил восхождение вместе с ним».

Но хотя все существа, от камня и растения до человека, являются созерцаниями, это бессознательные созерцания; и очень трудно вновь открыть в себе некое воспоминание о прежней деятельности этой мертвой способности. В этом отношении мы напоминаем глаз в неоплатоническом образе. «Он отворачивается от света, чтобы увидеть тьму, и самим этим действием перестает видеть; ибо он не может видеть тьму со светом, и все же без него он не видит вовсе; и так, не видя, он видит тьму, насколько способен ее видеть».

Я знаю суждение, которое большинство людей вынесет об этой книге. Они сочтут ее трудом заблуждающегося монаха, бледного отшельника, затворника, одурманенного постом и изнуренного лихорадкой. Они примут ее за дикий, темный сон, прорезанный яркими вспышками молний, — не более того. Таково общее представление, которое люди формируют о мистиках; и они слишком часто забывают, что лишь они одни являются обладателями уверенности. Если верно, как было сказано, что каждый человек — Шекспир в своих снах, мы могли бы спросить, не является ли каждый человек в этой жизни нечленораздельным мистиком, в тысячу раз более трансцендентным, чем те, кто ограничил себя узами слов. Разве глаз влюбленного или матери, например, не в тысячу раз более заумен, более непроницаем и более мистичен, чем эта книга, которая, в конце концов, бедна и легко объяснима, как и все книги, ибо это лишь мертвые тайны, чей горизонт никогда не будет возрожден? Если мы не понимаем этого, возможно, причина в том, что мы больше ничего не понимаем. Но, возвращаясь к нашему автору, немногие без труда признают, что, будучи вовсе не обезумевшим от голода, одиночества и лихорадки, этот монах обладал, напротив, одним из самых мудрых, самых точных и самых тонких философских умов, которые когда-либо существовали. Он жил, говорят нам, в своей хижине в Грёнендале, посреди Суаньского леса. Это было начало одного из самых диких столетий средневековья — четырнадцатого. Он не знал греческого, а возможно, и латыни. Он был одинок и беден; и все же, в глубине этого темного брабантского леса его ум, невежественный и простой, каким он был, принимает, совершенно бессознательно, ослепительные солнечные лучи со всех одиноких, таинственных вершин человеческой мысли. Он знает, хотя и не осознает этого, платонизм Греции, суфизм Персии, брахманизм Индии и буддизм Тибета; и его чудесное невежество вновь открывает мудрость погребенных веков и предвидит знание веков еще не рожденных. Я мог бы процитировать целые страницы Платона, Плотина, Порфирия, зендских книг, гностиков и Каббалы, почти вдохновенная субстанция которых содержится в нетронутом виде в сочинениях этого смиренного фламандского священника. [1] Мы находим странные совпадения и тревожные согласия. Мы находим большее, ибо он, кажется, временами с точностью предвосхищал труд большинства своих неизвестных предшественников. Подобно тому как Плотин начинает свой суровый путь на перекрестке, где Платон, испугавшись, остановился и преклонил колени, так мы могли бы сказать, что Рейсбрук пробудился от сна в несколько столетий; не, конечно, от того же рода мысли (ибо этот род мысли никогда не спит), но от того же рода языка, что и тот, который уснул на горах, где Плотин оставил его, ослепленный этим пламенем света и с руками перед глазами, словно в присутствии огромного пожара.

Но органический метод их мысли различается странно. Платон и Плотин — прежде всего князья в сфере диалектики. Они достигают мистицизма через науку рассуждения. Они используют дискурсивные способности своего ума и, кажется, не доверяют своим интуитивным или созерцательным способностям. Рассуждение созерцает себя в зеркале рассуждения и стремится оставаться безразличным к любому другому отражению. Оно продолжает свой путь, как река пресной воды посреди моря, с предчувствием скорого поглощения. У нашего автора мы находим, напротив, привычки азиатской мысли; интуитивная способность царит одна над дискурсивным очищением идей с помощью слов. Оковы сна спали. Стало ли от этого менее уверенно? Никто не может сказать. Зеркало человеческого интеллекта совершенно неизвестно в этой книге, но есть другое зеркало, более темное и глубокое, которое мы прячем в самых сокровенных глубинах нашего существа; никакая деталь не может быть видна отчетливо, и слова не удержатся на его поверхности; интеллект разбил бы его, если бы мог хоть на мгновение бросить на него отражение своего сугубо светского света; но время от времени там видно нечто иное. Душа ли это? Сам ли Бог? И то, и другое сразу? Мы никогда не узнаем; однако эти почти невидимые явления — единственные настоящие правители жизни даже самых неверующих среди нас. Здесь вы не заметите ничего, кроме темных отражений на зеркале, и, поскольку его сокровищница неисчерпаема, эти отражения не похожи ни на что, что мы испытывали в себе, но, несмотря ни на что, они обладают поразительной достоверностью. И вот почему я не знаю ничего более ужасающего, чем эта честная книга. Нет психологической идеи, нет метафизического опыта, нет мистической интуиции, какими бы заумными, глубокими и удивительными они ни были, которые невозможно было бы воспроизвести при необходимости и заставить на мгновение ожить в нас, чтобы мы могли удостовериться в их человеческой идентичности; но здесь, на земле, мы подобны слепому отцу, который больше не может вспомнить лица своих детей. Ни одна из этих мыслей не имеет детского или братского облика мысли этой земли; мы, кажется, утратили наш опыт Бога, и все же все уверяет нас, что мы не вошли в дом снов. Должны ли мы воскликнуть вместе с Новалисом, что прошло время, когда Дух Божий был постижим, и что божественный смысл мира навсегда утрачен? Что в старину все вещи были проявлениями Духа, но что теперь мы видим лишь безжизненные отражения, которых не понимаем, и живем целиком на плодах лучших времен?

Я полагаю, мы должны смиренно признать, что ключ к этой книге не найти на общих путях человеческого разума. Этот ключ не предназначен для того, чтобы открывать земные двери, и мы должны заслужить его, удалившись как можно дальше от земли. Одного проводника, правда, мы все еще можем встретить на этих одиноких перекрестках, который может указать последние вехи к этим таинственным островам огня, этим Исландиям абстракции и любви. Этот проводник — Плотин, который пытался проанализировать с помощью человеческого интеллекта божественную способность, которая здесь правит бал. Он испытывал те же экстазы (как мы говорим словом, которое ничего не объясняет), которые по своей сути являются лишь началом полного открытия нашего существа; и посреди их смятения и тьмы он ни на мгновение не закрывал вопрошающий глаз психолога, который стремится объяснить себе самые ненормальные феномены своей души. Он подобен последнему выносному сооружению пирса, с которого мы можем понять нечто о волнах и горизонте этого тусклого моря. Он пытается распространить пути обычного интеллекта в самое сердце этих пустынь, и вот почему мы должны постоянно возвращаться к нему, ибо он — единственный аналитический мистик. Ради тех, кто может соблазниться предпринять это колоссальное путешествие, я привожу здесь одну из страниц, на которой он попытался объяснить организм этой божественной способности интроспекции:—

«В интуиции интеллекта, — говорит он, — умопостигаемые объекты воспринимаются интеллектом посредством света, который Первый изливает на них, и, видя эти объекты, он видит на самом деле умопостигаемый свет. Но, поскольку он обращает свое внимание на объекты, на которые падает свет, он не воспринимает с какой-либо точностью начало, которое просвещает их, тогда как если, напротив, он забывает объекты, которые видит, чтобы созерцать лишь яркость, которая делает их видимыми, он видит сам свет и начало света. Но интеллект никогда не может созерцать умопостигаемый свет вне себя. Он тогда напоминает глаз, который, не созерцая внешний или чуждый свет, и даже прежде чем он его воспринял, внезапно поражается яркостью, которая принадлежит ему самому, или лучом, который исходит из него самого и является ему посреди тьмы: точно так же, когда глаз, чтобы не видеть других объектов, закрывает веки и черпает свет из самого себя, или когда, прижатый рукой, он воспринимает свет, который имеет в себе. Тогда, хотя и не видя ничего внешнего, он все же видит; он видит даже больше, чем в любое другое время, ибо он видит свет. Другие объекты, которые он видел прежде, хотя они и были светящимися, не были самим светом. Так, когда интеллект в некоторой степени закрывает свой глаз для других объектов и концентрирует его на себе, тогда, не видя ничего, он все же видит, не чуждый свет, который сияет в чуждых формах, но свой собственный свет, который внезапно сияет внутри чистым сиянием».

И еще он говорит: «Душа, которая изучает Бога, должна сформировать идею о Том, Кого она стремится познать; осознавая, более того, к какому величию она желает приобщиться, и будучи убежденной, что найдет блаженство в этом союзе, она должна погрузиться в глубины божественности, пока, вместо того чтобы созерцать себя или умопостигаемый мир, она сама не станет объектом созерцания и не засияет яркостью концепций, которые имеют свой источник наверху».

Здесь почти все, что человеческая мудрость может нам сказать; почти все, что мог выразить князь трансцендентных метафизиков; что касается других объяснений, мы должны найти их в себе, в глубинах, где всякое объяснение исчезает в своем выражении. Ибо не только на небе и на земле, но прежде всего в нас самих есть больше вещей, чем могут вместить все философии; и как только мы перестаем быть обязанными формулировать тайны внутри нас, мы становимся глубже всего, что было написано, и больше всего, что существует.

Я перевел эту книгу, таким образом, исключительно потому, что верю, что сочинения мистиков — самые чистые алмазы в огромной сокровищнице человечества. Перевод, конечно, очень легко может оказаться бесполезным, ибо опыт, кажется, доказывает, что не имеет значения, происходит ли тайна воплощения мысли во тьме или в свете; достаточно того, что она произошла. Но как бы то ни было, истины мистицизма имеют странную привилегию перед обычными истинами; они не могут ни состариться, ни умереть. Нет такой истины, которая не сошла бы однажды утром на этот мир, прекрасная в силе и юности, покрытая свежей и чудесной росой, которая лежит на вещах еще не высказанных: сегодня вы можете пройти через лазареты человеческой души, где все мысли приходят день за днем умирать, и вы не найдете там ни одной мистической мысли. Они обладают иммунитетом ангелов Сведенборга, которые прогрессируют постоянно к весне своей юности, так что старейшие ангелы кажутся самыми молодыми; и приходят ли они из Индии, из Греции или с Севера, у них нет ни страны, ни даты, и где бы мы их ни встретили, они спокойны и реальны, как Сам Бог. Произведение стареет в точном соответствии со своим антимистицизмом; и вот почему эта книга не имеет даты. Я знаю, что она необычайно темна, но я верю, что искренний и честный автор никогда не бывает темным в вечном смысле этого слова, потому что он всегда понимает себя, и таким образом, который бесконечно превосходит все, что он говорит. Только искусственные идеи возникают в настоящей тьме и процветают исключительно в литературные эпохи и в неискренности самосознательных веков, когда мысль писателя беднее его выражения. В первом случае мы имеем богатую тень леса; во втором — мрак пещеры, в которой могут расти лишь мрачные паразиты. Мы должны принять во внимание тот неизвестный мир, который фразы нашего автора должны были просветить через бедные двойные роговые пластинки слов и мыслей. Слова, как было сказано, были изобретены для обычных нужд жизни, и они несчастны, беспокойны и так же сбиты с толку, как нищие вокруг трона, когда время от времени какая-нибудь королевская душа ведет их в другое место. И, с другой стороны, является ли мысль когда-либо точным образом той неизвестной вещи, которая дала ей рождение? Не видим ли мы в ней всегда тень конфликта, подобного конфликту Иакова с ангелом, запутанного пропорционально росту души и ангела? «Горе нам, — говорит Карлейль, — если у нас нет в себе ничего, кроме того, что мы можем выразить и показать другим». Я знаю, что на этих страницах лежит тень, отброшенная объектами, которые мы не помним, чтобы видели. Монах не останавливается, чтобы объяснить нам их использование, и мы узнаем их, лишь когда увидим сами объекты по ту сторону этой жизни; но тем временем он заставил нас посмотреть вдаль, и это немало. Я знаю, кроме того, что многие из его фраз плавают почти как прозрачные сосульки на бесцветном море тишины, но все же они существуют; они были отделены от вод, и этого достаточно. Я осознаю, наконец, что странные растения, которые он культивировал на высоких вершинах духа, окружены облаками их собственных, но эти облака раздражают лишь наблюдателей снизу. Те, у кого хватает мужества подняться, видят, что это сама атмосфера этих растений, единственная атмосфера, в которой они могут расцвести в тени небытия. Ибо это растительность столь тонкая, что ее едва можно отличить от тишины, из которой она черпала свои соки и в которую, кажется, готова раствориться. Все это произведение, более того, подобно увеличительному стеклу, повернутому на тьму и тишину; и иногда мы не сразу различаем очертания идей, которые все еще пропитаны ими. Это невидимые вещи, которые время от времени появляются, и для их распознавания, очевидно, требуется некоторое внимание. Эта книга не слишком далека от нас; вероятно, она в самом центре нашей человечности; это мы, напротив, слишком далеки от книги; и если она кажется нам обескураживающей, как пустыня, если запустение божественной любви в ней кажется ужасным, а жажда на ее вершинах невыносимой, то не потому, что книга слишком древняя, а потому, что мы сами, возможно, стары, печальны и лишены мужества, как седовласые люди в присутствии ребенка. Плотин, великий языческий мистик, вероятно, прав, когда говорит тем, кто жалуется, что ничего не видит на высотах интроспекции: «Мы должны сначала сделать орган зрения аналогичным и подобным объекту, который он должен созерцать. Глаз никогда не воспринял бы солнце, если бы сначала не принял форму солнца; так же и душа никогда не смогла бы увидеть красоту, если бы сначала не стала прекрасной сама; и все люди должны начать с того, чтобы сделать себя прекрасными и божественными, чтобы они могли получить видение прекрасного и божественности».

II

Жизнь Яна ван Рейсбрука, как и жизнь большинства великих мыслителей этого мира, — это целиком внутренняя жизнь. Он сам говорил: «У меня нет забот вовне». Почти все его биографы, Сурий среди прочих, писали почти через два столетия после его смерти, и их труд кажется сильно перемешанным с легендами. Они показывают нам святого отшельника, молчаливого, невежественного, удивительно смиренного, удивительно доброго, который имел обыкновение творить чудеса, не ведая о том. Деревья, под которыми он молился, были озарены ореолом; колокола голландского монастыря звонили без рук в день его смерти. Его тело, когда его эксгумировали через пять лет после того, как его душа покинула его, было найдено в состоянии идеальной сохранности, и от него исходили чудесные ароматы, которые исцеляли больных, привозимых из соседних деревень. Нескольких строк будет достаточно, чтобы привести факты, которые, несомненно, аутентичны. Он родился в 1274 году в Рейсбруке, маленькой деревне между Халле и Брюсселем. Сначала он был священником в церкви Святой Гудулы; затем, по совету отшельника Ламберта, он покинул брабантский город и удалился в Грёнендаль (Зеленая Долина) в Суаньском лесу, в окрестностях Брюсселя. Святые сподвижники вскоре присоединились к нему там, и вместе с ними он основал аббатство Грёнендаль, руины которого можно видеть по сей день. Привлеченные странной славой его теософии и его сверхъестественными видениями, паломники из Германии и Голландии, среди них доминиканец Ян Таулер и Герхард Гроот, приходили в это уединение, чтобы посетить смиренного старика, и уходили, преисполненные восхищения, память о котором до сих пор сохраняется в их сочинениях. Он умер, согласно Necrologium Monasterii Viridis Vallis, 2 декабря 1381 года, и современники дали ему титул «Досточтимый» (L’Admirable).

Это был век мистиков и период мрачных войн в Брабанте и Фландрии, бурных ночей крови и молитв при диких правлениях трех Иоаннов, битв, простиравшихся в самый лес, где молились святые. Святой Бонавентура и святой Фома Аквинский только что умерли, и Фома Кемпийский собирался изучать Бога в том зеркале абсолюта, которое вдохновенный фламандец оставил в глубинах Зеленой Долины; в то время как сначала Жан де Брюгге, а затем Ван Эйки, Рогир ван дер Вейден, Хуго ван дер Гус, Дирк Баутс и Ганс Мемлинг должны были населить образами одинокое Слово отшельника.

Вот список сочинений Рейсбрука, сумма которых очень велика. «Книга двенадцати бегинок»; «Зеркало вечного спасения»; «Книга духовной скинии»; «Сверкающий камень»; «Книга высшей истины»; «Книга семи ступеней духовной любви»; «Книга семи замков»; «Книга царства Возлюбленного»; «Книга четырех искушений»; «Книга двенадцати добродетелей»; «Книга христианской веры» и «Украшение духовного брака». Есть, кроме того, семь писем, два гимна и молитва, которым Сурий дал такие названия: Epistolae septem utiles, Cantiones duæ admodum spirituales и Oratio perbrevis sed pia valde, оригинальные тексты которых я не смог обнаружить ни в одной из фламандских рукописей.

Несколько лет назад большая часть этих сочинений была отредактирована с величайшей тщательностью обществом фламандских библиофилов — De Maetschappij der Vlaemsche Bibliophilen — и большая часть этого перевода была сделана с превосходного текста этого издания.

Я не возьмусь давать здесь анализ этих различных работ; такой анализ был бы трудным, монотонным и бесполезным. Все книги нашего автора трактуют исключительно об одной и той же науке: теософии, свойственной Рейсбруку, детальном изучении интроверсии и интроспекции души, созерцании Бога превыше всех подобий и образов, и драме божественной любви на необитаемых вершинах духа. Поэтому я ограничусь тем, что приведу несколько характерных отрывков из каждого из этих сочинений.

«Книга двенадцати бегинок» в латинском переводе Сурия озаглавлена De vera contemplatione, opus præclarum, variis divinis institutionibus, eo quo Spiritus Sanctus suggessit ordine descriptis, exuberans. Это название объясняет более точно природу труда, но его нет ни в одной из ранних рукописей. Истина в том, что Рейсбрук, следуя обычаю своего века, редко давал название своим сочинениям, и названия, под которыми они известны сейчас, так же как и маргинальные рубрики глав, по-видимому, были интерполированы переписчиками. В издании Maetschappij der Vlaemsche Bibliophilen мы находим собранными под названием Dat boec van den twaelf beghinen, прежде всего тот трактат о созерцательной жизни, упомянутый Сурием, затем своего рода руководство по символической астрологии и, наконец, некоторые мысли о страстях и смерти Господа нашего Иисуса Христа. Три работы отделены друг от друга с большей или меньшей отчетливостью, и Рейсбрук явно фиксирует место, где он оставляет созерцательную жизнь, которая есть Сам Бог, и которую Он дарует тем, кто отрекся от себя и последовал за Его Духом туда, где, в вечной славе, Он радуется в Себе и в Своих избранных.

Первые восемь глав этой книги написаны в необычных и очень красивых стихах, и сквозь их образы, на темном фоне сущностной любви, как сквозь окна горящего монастыря, мерцают постоянно яркие духовные пламена, а также застывшие печали, не похожие на те, что у Вийона или Верлена.

Вот некоторые из этих стихов:—

“Contemplation is a science without mode,

Above human reason remaining evermore;

Unto our reason can it not come down,

Neither above it can reason ever rise.

Its enlightened freedom is a noble mirror,

Wherein the eternal splendour of God doth shine.

This modeless freedom hath no manner of its own,

And before it all the works of reason pale;

This modeless freedom is not God Himself,

But it is the light by which we see Him.

Those who move in this freedom unrestrained

In the light of God,

See vast prospects stretching out within them.

This modeless freedom is more high than reason,

Yet not without reason;

All things beholdeth it without surprise—

Surprise is far beneath it

The life of contemplation is without surprise:

It sees, but knows not what is seen,

Above all things is it, and neither this nor that.”

Впоследствии поэт, осознавая, что его стихи становятся слишком темными, стоя, как он стоит, на пороге вечного знания, говорит внезапно и очень просто—

“Now must I cease from versing

And speak of contemplation clearly.”

С этого момента он использует странную прозу, темную, как страшная пустота, в которую он вглядывается, напоминающую тот свирепый холод, который царит над всеми нашими образами, с синими огнями, вспыхивающими над черными морозами абстракции. И когда он спускается на мгновение в регионы подобий, он касается лишь самых отдаленных, самых тонких и самых неизвестных; он любит, к тому же, такие вещи, как зеркала, отражения, хрусталь, фонтаны, зажигательные стекла, водные растения, драгоценные камни, раскаленное железо, голод, жажду, огонь, рыбу, звезды и все, что помогает ему наделить свои идеи видимыми формами — формами, простертыми в присутствии любви на этих ясных вершинах души — и придать отчетливость тем неслыханным истинам, которые он спокойно открывает. Излишне говорить больше, ибо вы вскоре достигнете порога того духовного брака и оттуда узрите тихую бурю радости, достигающую самого вечного сердца Бога. Одним словом, этот человек, более чем кто-либо другой, приблизился к созерцанию мысли такой, какой она будет после смерти, и показал слабый отблеск ее богатых ростков будущего, посреди непостижимого истечения Святой Троицы. Я верю, что это работа, которую мы, возможно, будем помнить где-то еще и всегда. Вы увидите также, что самые поразительные вспышки святой Терезы едва ли отличимы от вершины тех неосвещенных, бесцветных и лишенных воздуха ледников, на которые мы восходим с ним «вне удивления и эмоций, выше разума и добродетелей», в темной симфонии созерцания.

Я привожу отрывок из книги: De altero veræ contemplationis modo:—

«После этого приходит другой способ созерцания.

«Те, кто возвысил себя в абсолютную чистоту своих духов любовью и почтением, которые они питают к Богу, стоят в Его присутствии с открытыми и нескрытыми лицами. И от великолепия Отца прямой свет сияет на те духи, в которых мысль обнажена и свободна от подобий, возвышена над чувствами, над подобиями, над разумом и без разума, в возвышенной чистоте духа.

«Этот свет не есть Бог, но является посредником между видящей мыслью и Богом. Это световой луч от Бога или от Духа Отца. В нем Бог показывает Себя непосредственно, не согласно различию и способу Своих лиц, но в простоте Своей природы и Своей субстанции; и в нем также Дух Отца говорит в мысли, возвышенной, обнаженной и без подобия: „Узри Меня, как Я зрю тебя“. В то же время острота чистых глаз открывается, когда прямое сияние Отца падает на них, и они созерцают великолепие Отца — то есть субстанцию или природу Бога в непосредственном видении, выше разума и без различия.

«Эта яркость и это проявление Бога дают созерцательному духу реальное знание видения Бога, насколько оно может быть доступно в этом смертном состоянии. Чтобы вы поняли меня ясно, я дам вам образ из чувств. Когда вы стоите в ослепительном сиянии солнца и отвращаете свои глаза от всякого цвета, от внимания и различения всех различных вещей, которые солнце освещает, если тогда вы просто следуете своими глазами за яркостью лучей, которые исходят от солнца, вы будете приведены к самой сущности солнца; и так же, если вы следуете прямым видением за ослепительными лучами, которые струятся от великолепия Бога, они приведут вас к источнику вашего творения, и там вы не найдете ничего иного, кроме Бога одного».

Я перехожу теперь ко второй из перечисленных выше работ. «Зеркало вечного спасения» (Die Spieghel der Ewigher Salicheit) есть, как и все сочинения мистика, изучение радостей интроверсии, или возвращения человека в самого себя, пока он не придет в соприкосновение с Богом. Оно было послано досточтимым доктором и выдающимся созерцателем Зеленой Долины «Дорогой сестре Маргарите ван Меербеке из монастыря клариссинок в Брюсселе, в год Господень 1359». В некоторых рукописях работа озаглавлена «Книга таинств», и это действительно поэма евхаристической любви, выше всех различий и посреди ослепляющего истечения Бога, где душа, кажется, стряхивает пыльцу со своей сущности и обладает вечным предзнанием. Здесь, как и везде, нам понадобилось бы, чтобы осознать хотя бы слегка эти ужасы любви, язык, который обладает внутренней всемогущественностью языков, почти незапамятных. Фламандский диалект обладает этой всемогущественностью, и возможно, что несколько его слов до сих пор содержат образы, датируемые ледниковыми эпохами. Наш автор, таким образом, имел в своем распоряжении один из самых старых способов речи, в котором слова — действительно лампы позади идей, в то время как у нас идеи должны давать свет словам. Я также склонен верить, что каждый язык думает всегда больше, чем человек, даже человек гениальный, который использует его и который является лишь его сердцем на время, и что это причина, почему невежественный монах, подобный этому таинственному Рейсбруку, был способен, собрав свои скудные силы в молитвах столько веков назад, написать труды, которые едва ли соответствуют нашим чувствам в настоящий день. Я перевожу из этой книги следующий фрагмент:—

«Смотри теперь, здесь должны уступить наш разум и все определенные действия; ибо наши силы становятся простыми в любви, и молчат, и склоняются низко перед проявлением Отца; ибо проявление Отца возвышает душу над разумом, в обнаженность без подобий. Там душа проста, чиста и опустошена от всего, и в этой чистой пустоте Отец показывает Свою божественную яркость. В эту яркость не могут войти ни разум, ни чувства, наблюдение или различение. Все эти вещи должны оставаться под ней, ибо эта неизмеримая яркость ослепляет глаза духа, так что их веки должны закрыться под ее непостижимым сиянием. Но обнаженный глаз, выше разума и в самых сокровенных глубинах интеллекта, всегда открыт и созерцает и рассматривает обнаженным видением тот свет тем светом самим. Там мы имеем глаз к глазу, стекло к стеклу, образ к образу. Через эти три вещи мы подобны Богу и соединены с Ним. Ибо это видение, которое поражает наш обнаженный глаз, есть живое зеркало, которое Бог создал по Своему образу. Его образ есть Его божественная яркость, и ею Он наполнил до краев зеркало нашей души, так что никакая другая яркость и никакой другой образ не могут войти туда. Но эта яркость не есть посредник между Богом и нами; ибо это вещь, которую мы видим, а также свет, которым мы видим, но не наш глаз, который видит. Ибо хотя образ Божий находится без посредника в зеркале нашей души и соединен с Ним, все же образ не есть зеркало, ибо Бог не становится тварью. Но союз образа с зеркалом столь велик и столь благороден, что душа называется зеркалом Бога.

«Далее, тот самый образ Божий, который мы получили и который мы носим в наших душах, есть Сын Божий, вечное зеркало божественной мудрости, в котором мы все пребываем и постоянно отражаемся. Однако мы не есть мудрость Бога, иначе мы создали бы самих себя, что невозможно и является внушением, отдающим ересью. Ибо что бы мы ни были и что бы мы ни имели, мы получили все от Бога, а не от самих себя. И хотя эта возвышенность есть столь великая мысль для нашей души, все же она скрыта от грешника и от многих праведников. И все, что мы можем знать светом природы, неполно, безвкусно и без эмоций, ибо мы не можем созерцать Бога или найти Его царствующим в наших душах без Его помощи и благодати, и без усердного упражнения себя в Его любви».

«Книга духовной скинии» (Dat boec van den Gheesteleken Tabernacule). In Tabernaculum Mosis et ad id pertinentia commentaria, ubi multa etiam Exodi, Levitici, Numerorum mysteria, divino spiritu explicantur, как описывает ее Сурий, есть самая длинная работа отшельника и содержит странную, наивную и произвольную интерпретацию символов ковчега завета и жертвоприношений древнего закона. Я приведу несколько обильных отрывков из этой работы, ибо она показывает интересный и братский аспект его фламандской души; и художественная тонкость, с которой он трудится, чтобы прояснить свои эмблемы, так же как и его забавный и детский восторг от определенных эффектов цвета и фигур, напоминает нам время от времени его чудесных современников кёльнской школы, старых мечтательных художников, мастера Вильгельма и Лохнера, и великолепную череду безымянных мечтателей, которые в землях, далеких от его, придали фиксированную форму почти сверхъестественным отражениям духовных радостей того и следующего столетия, которые прошли так близко к Богу и так далеко от земли.

Вот что он говорит относительно приношения бедных, как заповедано в иудейском законе:—

«И они (голуби) должны держаться возле потоков и возле чистых вод, так что если какая-либо птица летит вниз, чтобы схватить их или причинить им какой-либо вред, они могут распознать ее по ее отражению в воде и остерегаться ее. Чистая вода — это Священное Писание, жизни святых и милосердие Божие. Мы будем отражать себя в них, когда мы искушаемы, и так никто не сможет причинить нам вред. Эти голуби имеют любящую природу, и молодые голуби часто рождаются от них, ибо всякий раз, когда во славу Божию и для нашего собственного счастья мы думаем о грехе с презрением и ненавистью, а о добродетели с любовью, мы рождаем молодых голубей — то есть новые добродетели».

В следующих отрывках он изображает, с помощью этих же голубей, приношение святого Павла:—

«И наш Господь ответил, что Его благодати должно быть достаточно для него, ибо добродетель совершенствуется в слабости искушений. Когда он понял это, он принес этих двух голубей в руки нашего Господа. Ибо он отрекся от себя и добровольно стал бедным, и склонил шеи своих голубей (то есть свои желания) под руки Господа нашего Иисуса Христа и Святой Церкви. И Христос сломал шеи и крылья голубей, и тогда он стал неспособен желать или лететь к какому-либо желанию, кроме того, которое было волей Божией. И тогда Христос поместил голову (то есть волю, которая была мертва и бессильна) под сломанные крылья, и тогда голуби были готовы быть поглощенными; и так святой апостол говорит: „Потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова“».

Рассмотрим далее необычайную интерпретацию духовных цветов, вышитых на завесах скинии:—

«На этих четырех завесах разных цветов Господь повелел Веселиилу и Аголиаву выткать и вышить иглой множество украшений. Так и наша послушная воля и наш разум поместят на этих четырех цветах различные украшения добродетелей. На белом цвете невинности мы поместим красные розы, вечно противясь всему, что есть зло. Таким образом мы сохраняем чистоту и распинаем собственную природу, и эти красные розы с их сладким ароматом очень прекрасны на белом цвете. Далее, на невинности мы вышьем подсолнухи, под которыми мы подразумеваем послушание; ибо когда солнце восходит на востоке, подсолнух открывается навстречу его лучам и всегда жадно поворачивается к солнцу, вплоть до его заката на западе; а ночью он закрывается, скрывает свои цвета и ожидает возвращения солнца. Так и мы откроем свои сердца через послушание навстречу озарению благодати Божией, и смиренно и жадно будем следовать этой благодати, пока чувствуем тепло любви. А когда свет благодати перестает пробуждать свежие чувства, и мы чувствуем тепло любви лишь немного или не чувствуем его вовсе, тогда наступает ночь, когда мы должны закрыть свое сердце для всего, что может его искусить; и так мы заключим в себе золотой цвет любви, ожидая новой зари с ее новой яркостью и свежими чувствами; и таким образом мы всегда сохраним невинность в ее первозданном блеске. На синем цвете, который подобен небосводу, мы вышьем птиц с разнообразным оперением; иными словами, мы будем держать в уме, с ясным наблюдением, жизни и деяния святых, которые многообразны. Эти деяния — их разнообразное оперение, столь грациозное и прекрасное, и им они украсили себя и воспарили на небо. Это птицы, за которыми мы должны наблюдать с вниманием; если мы подобны им в их оперении, мы последуем за ними к их вечному покою. На пурпурном цвете (то есть фиолетовом или кроваво-красном, означающем щедрость) мы поместим водяные лилии, и они символизируют свободное обладание всеми сокровищами Божьими. Ибо мы замечаем четыре вещи в водяной лилии. Она держится всегда над водой и имеет четыре зеленых листа между воздухом и водой; и она укоренена в земле, а сверху открыта солнцу; и она является лекарством для тех, кто в лихорадке. Так и мы можем, через щедрость и свободу духа, обладать волнами всех богатств Божьих. И между этим свободным обладанием нашим духом и волнами щедрых даров Божьих у нас будут зеленые листья — то есть искреннее размышление о том, как вечная щедрость Божья изливается с вечно новыми дарами людям, и мы будем также размышлять о том, как дары даруются с различением, согласно природе возлюбленных, которые их получают, и как конечная причина всех даров — это щедрое истечение божественной любви; а более непосредственная причина — мудрость и щедрость в человеческих созданиях, что делает их подобными Богу. Ибо никто не может знать богатство даров Божьих, кроме мудрого и щедрого человека, который из сокровищ Божьих может мудро и щедро давать всем созданиям. Так мы украсим щедрость, и тогда мы будем укоренены в почве всех даров — то есть в Святом Духе, как водяная лилия укоренена глубоко под водой. И мы откроем свои сердца в воздухе наверху, навстречу истине и навстречу солнцу праведности. И таким образом мы являемся лекарством для всего мира; ибо щедрое сердце, которое обладает сокровищами Божьими, должно наполнять, утешать, освежать и охлаждать всех тех, кто скорбит. И именно так пурпурный цвет украшен красным цветом — то есть горящей любовью. На нем мы поместим яркие звезды, под которыми я подразумеваю благочестивую и набожную молитву о благе нашего ближнего, а также благоговейное и тайное общение между Богом и нами. Это звезды, которые освещают своей яркостью царства небесные и земные, и они делают нас внутренне светоносными и плодоносящими, и закрепляют нас на небосводе вечной жизни.»

Далее я переведу всю «главу о рыбах» с ее удивительными аналогиями:—

«Вот почему символический закон повелел евреям есть чистую рыбу, у которой были чешуя и плавники; а всякая другая рыба была нечистой и была запрещена законом. Этим мы понимаем, что наша внутренняя жизнь должна иметь одеяние из добродетелей, а наши внутренние молитвы должны быть покрыты применением нашего разума, точно так же, как рыба одета и украшена своей чешуей. И наша любящая сила должна двигаться четырьмя различными способами:—в победе над нашей собственной волей, в любви к Богу, в желании противиться нашей собственной природе и в стремлении обрести добродетели. Это четыре плавника, между которыми наша внутренняя жизнь должна плавать, как рыбы, в воде божественной благодати. У рыбы есть, кроме того, посреди тела прямой плавник, который остается неподвижным во всех ее движениях. Так и наши внутренние чувства, твердо центрированные, должны быть пусты от всего и без личных предпочтений; иными словами, мы должны позволить Богу действовать в нас и во всем, как на небе, так и на земле. Четвертая чешуйка уравновешивает нас в милосердии Божьем и в истинном божественном мире. И так наша молитва имеет плавники и чешую и становится для нас чистым питанием, которое угодно Богу. Но чешуя, которая одевает и украшает наши внутренние упражнения, должна быть четырех цветов, ибо у некоторых рыб серая чешуя, у других красная, у третьих зеленая, а у иных — белая. Серая чешуя учит нас, что образы, которыми мы облекаем наши молитвы, должны быть смиренными; иными словами, мы должны думать о своих грехах, о своем недостатке добродетели, о смирении Господа нашего Иисуса Христа и Его матери, и обо всем, что может унизить и смирить нас, и мы будем любить бедность и презрение, и быть неизвестными и презираемыми всеми. Это серый цвет, который очень прекрасен в очах Божьих.

«Далее, мы облечем наши молитвы в красную чешую — то есть мы будем помнить, что Сын Божий отдал Свою жизнь из любви к нам, и мы будем хранить Его страсти в своей памяти, как славное зеркало перед нашими внутренними очами, чтобы мы могли помнить Его любовь и утешаться во всех своих скорбях. И мы будем также думать о многих мучениях мучеников, которые своими страданиями последовали за нашим Господом в вечную жизнь. Это красная чешуя, хорошо расставленная в порядке, и она является восхитительным одеянием для наших внутренних эмоций.

«Затем, опять же, мы украсим свои тайные мысли зеленой чешуей. Я имею в виду, что мы будем усердно размышлять о благородных жизнях исповедников и святых, помня, как они презирали мир и какими чудесными трудами и сколь разнообразными путями они чтили и служили Богу. Зеленый — это цвет, который привлекает и радует любящие сердца и желающие очи. Давайте же пошевелим своими плавниками и последуем за святыми, подражая их добрым делам изо всех наших сил.

«Опять же, мы облечем наше внутреннее упражнение в белую чешую; иными словами, мы будем отражаться в чистоте девственниц и будем наблюдать, как они сражались и как они победили плоть и кровь, под чем подразумевается склонность природы. Вот почему они носят венец из золота и следуют за Агнцем, который есть Христос, с новыми песнями, которые никто не споет, кроме тех, кто сохранил целомудрие в душе и теле. Но если мы потеряли чистоту, мы все еще можем обрести невинность и облечься в другие добродетели, и так мы можем достичь дня суда, сияя ярче солнца, и обладать славой Божьей через бесконечную вечность. Таким образом, значит, мы покроем нашу внутреннюю молитву четырьмя видами чешуи, и каждый вид будет иметь активные плавники доброй воли; то есть мы должны желать исполнить в добрых делах то, что мы понимаем своим разумом. Так наше духовное питание будет чистым; ибо знание и мудрость без добродетельной жизни подобны чешуе без плавников; а практические добродетели без размышления — это плавники без чешуи; и поэтому мы должны знать, любить и практиковать добродетели, чтобы наша жизнь была чистой; и тогда мы будем питаться чистой рыбой, у которой есть чешуя и плавники.»

Далее я привожу следующий отрывок:—

«Далее, каждая лампада имела золотую вазу, полную воды, в которой гасился огонь, снятый с фитилей. Этим мы учимся, что каждый дар требует от нашего ума желания ко всякой кардинальной добродетели — желания столь простого, что мы можем чувствовать в себе томление любви к единению с Богом. Мы наблюдаем это в Иисусе Христе, который является нашим зеркалом во всем; ибо в каждой добродетели, которую Он практиковал, Он преуспевал столь любяще, что страстно искал единения со Своим Отцом. И мы соединим все наши томления в том любящем томлении, которое Он чувствовал к Своему Отцу во всех кардинальных добродетелях. Ибо наши любящие томления — это наши золотые вазы, полные воды — то есть истины и праведности — мы погрузим в них наши горящие фитили, то есть акты всех добродетелей, которые мы практиковали; мы погрузим их и погасим, вверяя себя Его праведности и соединяясь с Его обожаемыми заслугами; без этого фитиль всех наших добродетелей дымил бы и имел бы дурной запах перед Богом и перед всеми Его святыми.»

В другом месте он исследует двенадцать драгоценных камней нагрудника и видит в них отражения вечных символов, а также неожиданные, точные и наводящие на размышления аналогии. Посмотрим, не так ли это.

«В лучах солнца топаз превосходит блеском все драгоценные камни; и точно так же человечество нашего Господа Иисуса Христа превосходит славой и величием всех святых и всех ангелов из-за Его единения с вечным Отцом. И в этом единении отражение Божественного Солнца столь ясно и славно, что оно притягивает и отражает в своей ясности все очи святых и ангелов в непосредственном видении, а также очи праведников, которым открывается его блеск. Так же и топаз притягивает и отражает в себе очи тех, кто созерцает его, из-за его великой ясности. Но если бы вы разрезали топаз, он бы потемнел, в то время как если вы оставите его в естественном состоянии, он останется ясным. И так же, если вы будете исследовать и пытаться проникнуть в блеск вечного Слова, этот блеск потемнеет, и вы потеряете его. Но оставьте его таким, какой он есть, и следуйте за ним с усердным взором и с самоотречением, и он даст вам свет.»

Рассмотрим далее любопытные соответствия, которые он обнаружил в других драгоценных камнях:—

«В этой статье мы сравниваем Христа с благородным сапфиром, которых бывает два вида. Первый — желтый с оттенками пурпура и кажется смешанным с золотым порошком; другой — небесно-голубой, и в лучах солнца он испускает горящий блеск, и сквозь него нельзя увидеть. И мы находим все это в нашем Господе, в этой пятой статье символа веры. Ибо когда Его благородная душа вознеслась на небо, Его тело лежало во гробе — желтое из-за ухода души; пурпурное из-за Его кровоточащих ран; и смешанное с золотым порошком, потому что Он был соединен с божественной природой. И Его душа сошла в ад, синяя, как небо, так что все Его друзья радовались и веселились в Его блеске; и в Его воскресении блеск становится столь великим и столь мощным, как в теле, так и в душе, через озарение Божественного Солнца, что он мечет молнии и горящие лучи, и воспламеняет любовью все, к чему прикасается. И никто не может видеть сквозь этот благородный сапфир, Христа, потому что в Его божественной природе есть глубина непостижимая.»

Я опускаю аметист, «из которого, кажется, истекают красные розы», и в качестве заключительного отрывка из этой работы я переведу последние три символа: хризолита, изумруда и яшмы.

Прежде всего, хризолит:—

«Общение святых и прощение грехов достигаются волнами ночи — то есть двумя таинствами Святой Церкви, крещением и покаянием. Это волны, которые верой омывают ту ночь тьмы, грех. И Бог поклялся, еще со времен Авраама, что Он отдаст Себя нам и станет нашим близким другом, и из-за Своей всеобъемлющей и переполняющей любви Он пожелал омыть нас в Своей крови. И чтобы мы могли верить без сомнения в клятву, которой Он поклялся Самим Собой, Он запечатлел ее Своей собственной смертью и отдал заслуги Своей смерти всем людям в Святой Церкви для отпущения грехов, а святым — для украшения их славы. Этот драгоценный камень, хризолит, символизирует для нас ту статью символа веры: «общение святых, прощение грехов», ибо он подобен волнам моря, полупрозрачный и зеленый, и, более того, он имеет отблески золота. И точно так же все святые и праведники полупрозрачны благодатью или славой, и они зелены от своей святой жизни, и они мерцают золотом божественной любви, которая светит сквозь них. И эти три украшения общи всем святым и всем праведникам, ибо они — сокровище святых церквей, здесь и в вечной жизни. И все, кто покаянием удалил от себя цвет Красного моря — то есть греховную жизнь — подобны хризолиту.

«Вы должны знать, что это море красное из-за своей страны и цвета своего дна. Оно находится между Иерихоном и Сигором. Иерихон означает «луну», а Сигор — зверя, который ослепляет разум. Между луной непостоянства и склонностью разума к зверю всегда есть Красное море — то есть нечистая жизнь. Ни одно существо не может жить в Красном море, и все, что в нем не живет, идет ко дну; и вот почему оно называется Мертвым морем, потому что в нем нет движения, и оно подобно битуму или смоле, потому что оно захватывает и убивает все, что входит в него, и таким образом оно очень близко напоминает грех, который захватывает человека и предает его духовной смерти перед Богом, и погружает его в ад.»

Посмотрим, наконец, как он применяет изумруд и яшму к третьей и шестой статьям Апостольского символа веры:—

«В этой статье мы сравниваем с Сыном Божьим тот прекрасный камень, который называется изумрудом, и который столь зелен, что ни листья, ни трава, ни что-либо другое зеленое не может сравниться с его зеленью. И он наполняет и питает своей зеленью очи тех, кто созерцает его. Теперь, когда вечное Слово Отца стало человеком, тогда был увиден самый зеленый цвет, когда-либо известный на земле. Это единение природ столь зелено, столь прекрасно и столь радостно, что никакой другой цвет не может сравниться с ним; и поэтому в святом видении оно наполнило и напитало очи тех людей, которые приготовили себя к его восприятию. Нет ничего более прекрасного и более приятного для глаза, чем изумруд, когда он был огранен и отполирован, и все, что он отражает, может быть узнано и увидено, как в зеркале. И поэтому, если мы подробно исследуем божественное бытие Того, Кто принял нашу природу из-за Своей любви к нам, мы должны восхищаться, и мы не можем достаточно восхвалить его возвышенность. И когда мы размышляем о том, как Он стал человеком, мы должны стыдиться самих себя, помня Его смирение, и мы не можем достаточно глубоко унизить себя. И когда мы помним, каков был Его мотив в том, чтобы стать человеком, мы не можем достаточно радоваться или любить Его так, как Он того заслуживает.

«Тремя этими способами мы будем созерцать с жадным желанием, и мы будем полировать и любяще исследовать Христа, наш благородный изумруд; и, делая так, мы не найдем ничего более приятного для очей нашего разума, ничего более привлекательного, ибо мы найдем Его отраженным в нас, и мы найдем себя отзвучащими в Нем через Его благодать и добродетельную жизнь, и так мы отвернемся от земных вещей и будем держать это зеркало всегда перед нашими очами.

«В другой статье мы сравниваем Христа с благородной яшмой, которая имеет зеленый цвет, очень приятный для глаза; и она почти равна изумруду в своей зелени. И так мы сравниваем ее с вознесением нашего Господа, Который был зелен и прекрасен в очах апостолов, и столь приятен, что они никогда не могли забыть Его в течение всей своей жизни. И мы по праву будем иметь тот же опыт; мы будем размышлять о том, что благородный изумруд, вечное Слово, сошел в нашу природу из-за Своей любви к нам, с переполняющей зеленью, и мы будем радоваться этому превыше всего, ибо это видение полно благодати. Мы далее будем размышлять о том, что славная яшма, под которой я подразумеваю нашего Господа Иисуса, вознеслась на небо, нося нашу природу, и восседает одесную Отца, и приготовила для нас состояние славы — Аминь.»

Далее идет «Книга двенадцати добродетелей», которую Лаврентий Сурий озаглавливает более точно «Tractatus de præcipuis quibusdam virtutibus». В ней отшельник из Грёнендаля, кажется, приложил яростное усилие, чтобы открыть свои телесные очи, и все его мысли переплетены с простотой божественных детей, в зеленых и синих лучах смирения и милосердия, в то время как его проза, которая обычно вполне безлична, оживлена здесь различными советами и практическими вопросами.

Вот фрагмент о смирении:—

«Достичь самого низкого места — значит не иметь больше никакого желания ко злу; и поскольку у нас всегда есть какой-то грех, от которого нужно отказаться, пока мы в этой смертной жизни, мы никогда не достигаем самого низкого места, ибо умереть — значит достичь, не согласно чувствам, а в духовном парадоксе. И если бы кто-нибудь сказал, что быть погруженным в смирение — значит достичь самого низкого места, я бы не стал противоречить его мнению. Но мне кажется, что купаться в смирении — значит купаться в Боге, ибо Бог есть источник смирения, и Он на той же высоте и той же глубине выше и ниже всех мест. И между самоуничижением и достижением самого низкого места, на мой взгляд, есть разница. Ибо достичь самого низкого места — значит не иметь больше никакого желания ко злу, а испытывать самоуничижение — значит быть погруженным в смирение, и это самоаннигиляция в Боге и смерть в Боге. Теперь, у нас всегда есть что-то, от чего нужно отказаться, пока мы живем, а не иметь больше ничего, от чего нужно отказаться, — значит достичь самого низкого места. Вот почему мы не можем достичь самого низкого места. Ибо какой человек был когда-либо столь смиренным, что не мог бы быть еще более смиренным? и кто когда-либо любил столь пылко, что не мог бы любить еще более пылко? Кроме Христа, безусловно, никто. И поэтому давайте никогда не будем удовлетворены, пока находимся в этой умирающей жизни, ибо мы всегда можем стать более смиренными, чем мы есть сегодня. Это самая радостная мысль, что у нас есть столь великий и добрый Бог, что мы никогда не можем воздать Ему достаточного почтения и хвалы. Да, даже если бы каждый отдельный человек мог давать каждое мгновение то, что дается всеми людьми и всеми ангелами. Но если мы погрузимся в смирение, этого достаточно, и мы угождаем Богу Им Самим, ибо в этом погружении мы — одна жизнь в Нем, не согласно природе, а будучи омыты в смирении, потому что через смирение мы спустились ниже нашего творения и мы втекли в Бога, Который есть источник смирения. И там нам ничего не недостает, ибо мы вне себя и в Боге, и нет ни давания, ни получения, ни чего-либо, что можно было бы назвать «там», ибо это ни «там», ни «здесь», но я не знаю где.»

Из той же книги я переписываю следующий отрывок об отрешенности от всех вещей:—

«Теперь, тот, кто нашел Бога таким образом царствующим в нем по Его благодати и кто пребывает в Боге выше меры своей человеческой силы, может оставаться нечувствительным к радости, к горю и к множеству творений. Ибо Бог сущностно присутствует в нем, и он более расположен к интроверсии, чем к экстраверсии; и эта сущность припоминается ему везде, где находится человек; и эта склонность и эта сущность никогда не забываются, если только человек намеренно не отвернется от Бога; и это он не сделает легко, ибо тот, кто испытал Бога таким образом, не может легко отвернуться от Него. Я не говорю, что это никогда не может случиться, ибо никто ни в чем не уверен в этой смертной жизни, кроме определенных откровений.

«Бог берет Своей божественной силой человека, которого Он сущностно наполнил Собой таким образом, и просвещает его во всем, ибо все полно для него божественного наслаждения; ибо тот, кто относит все к славе Божьей, наслаждается Богом во всем, и он видит в них образ Божий. Ибо он берет все из руки Божьей, благодарит Его и хвалит Его во всем, и Бог сияет всегда ярко перед ним, ибо он наблюдает за Богом с пристальным вниманием и никогда добровольно не отворачивается к никчемным вещам. И как только он видит, что повернулся к никчемным вещам, он тотчас отворачивается от них с великой горечью против самого себя, и оплакивает свою неверность Богу, и решает никогда больше не поворачиваться сознательно к никчемным вещам. Ибо все голо и пусто, в чем нет либо славы Божьей, либо блага нашего ближнего, либо нашего собственного спасения. Тот, кто так следит за собой, все меньше и меньше отвлекается, ибо его друг часто присутствует с ним, и это радует его превыше всего. Он подобен тому, кто испытывает жгучую жажду. В своей жажде он не делает ничего, кроме как пьет. Он может думать о многих других вещах, помимо жажды, которая его снедает; но что бы он ни делал, и кем бы он ни был, или о каком бы объекте он ни думал, образ питья не исчезает из его ума, пока он страдает от жажды. И чем дольше длится жажда, тем больше страдание человека. И точно так же с человеком, который любит что-либо столь страстно, что у него нет вкуса ни к чему другому, в то время как ничто действительно не трогает его сердце, кроме того, чем он занят и на чем сосредоточена его любовь. Где бы он ни был, с кем бы он ни оказался, ничто не удаляет от него то, что он столь пылко любит. И он видит во всех вещах образ возлюбленного объекта; и чем больше и мощнее его любовь, тем ярче этот образ присутствует перед ним. Он не ищет покоя и праздности, чтобы он мог наслаждаться им, ибо никакое отвлечение не мешает ему иметь образ возлюбленного, пребывающий всегда с ним.»

Взглянем далее на небольшую работу о «Христианской вере», которой Сурий дает заглавие «De fide et judicio, tractatulus insignis». Ее двадцать страниц образуют своего рода катехизис, великолепный в своей точности, из которого я беру следующий фрагмент о счастье избранных:—

«Мы будем созерцать своими внутренними очами зеркало мудрости Божьей, в котором будут сиять и озаряться все вещи, которые когда-либо существовали и которые могут радовать наши сердца. И мы будем слышать своими внешними ушами мелодию и сладкие песни святых и ангелов, которые будут хвалить Бога в течение вечности. И своими внутренними ушами мы будем слышать врожденное Слово Отца; и в этом Слове мы получим все знание и всю истину. И возвышенный аромат Святого Духа пройдет перед нами, слаще всех бальзамов и драгоценных трав, которые когда-либо были; и этот аромат выведет нас из самих себя, навстречу вечной любви Божьей, и мы вкусим Его вечную благость, слаще всякого меда, и она напитает нас, и войдет в нашу душу и наше тело; и мы будем вечно алкать и жаждать ее, и из-за нашего голода и жажды эти наслаждения и это питание останутся с нами навсегда, вечно обновляемые; и это есть вечная жизнь.

«Мы будем поняты любовью и мы будем понимать любовью, и Бог будет обладать нами, а мы Им в единстве. Мы будем наслаждаться Богом и, соединенные с Ним, мы будем покоиться в блаженстве. И это неизмеримое наслаждение, в том сверхсущностном покое, есть конечный источник блаженства, ибо мы тогда поглощены удовлетворением сверх всякой возможности голода. Голод не может иметь в нем места, ибо здесь нет ничего, кроме единства; все любящие духи здесь уснут в сверхсущностной тьме, и тем не менее они будут жить и бодрствовать вечно в свете славы.»

Далее мы подходим к «Книге сверкающего камня», «De Calculo, sive de perfectione filiorum Dei, libellus admirabilis», как добавляет Сурий. Здесь предмет — таинственный камень, о котором Дух говорит в Апокалипсисе: Et dabo illi (vincenti) calculum candidum, et in calculo nomen novum scriptum, quod nemo scit nisi qui accepit (Откр. ii. 17). Этот камень, согласно монаху из Суаньского леса, есть символ Христа, данный только Его возлюбленным, и подобен пламени, которое изображает любовь вечного Слова. И затем снова у нас есть проблески тех темных теней любви, из которых вырываются непрерывные рыдания света, видимые в ужасных цветах через постепенные расширения созерцания и над странной зеленью несравненной радости. Давайте исследуем этот отрывок:—

«И отсюда следует третий пункт, то есть внутреннее упражнение выше разума и без ограничений; ибо то единение с Богом, которое каждый любящий дух обладал в любви, постоянно притягивает и влечет к самому внутреннему центру своей сущности божественные лица и все любящие духи; и все те, кто любит, чувствуют это притяжение, более или менее, согласно их любви и их святым упражнениям. И тот, кто хранит стражу над этим притяжением и тесно прилепляется к нему, не может впасть в смертный грех. Но созерцатель, который отрекся от своего собственного бытия и от всех прочих вещей, не испытывает выталкивающей силы, потому что он больше не обладает ничем, но пуст от всего; и поэтому он может всегда входить нагим и без образов в тайное место своего духа. Там он видит вечный свет открытым, и в этом свете он чувствует вечное томление к единению с Богом. И он сам чувствует постоянный огонь любви, который желает превыше всего быть единым с Богом. И чем больше он наблюдает за этим притяжением и тем томлением, тем острее он чувствует его; и чем больше он чувствует его, тем больше он желает быть единым с Богом, ибо он жаждет уплатить долг, который Бог призывает его уплатить. Это вечное томление к единению с Богом заставляет дух вечно пылать любовью; но поскольку дух непрерывно продолжает уплачивать свой долг, внутри него происходит постоянное потребление; ибо в освежении единства все духи утомляются в своем труде и чувствуют только поглощение всего в простое единство с Богом. Это простое единство может быть почувствовано и обладаемо никем, кроме тех, кто стоит перед необъятной яркостью и перед любовью, выше разума и без ограничений. В этом присутствии дух чувствует себя постоянно воспламененным любовью; и в этом пыле любви он не находит ни начала, ни конца. И он чувствует себя единым с тем горящим огнем любви. Дух остается всегда в огне в самом себе, ибо его любовь вечна, и он чувствует себя всегда поглощенным в любви; ибо он притягивается к освежению единения с Богом, в котором дух горит любовью. Если он наблюдает за собой, он находит различие и разницу между собой и Богом, но там, где он горит, он чист и не имеет различия, и вот почему он не чувствует ничего, кроме единства; ибо неизмеримое пламя божественной любви поглощает и проглатывает все, что оно окутало в своей сущности.

«И вы можете таким образом понять, что притягивающее единство Божье есть не что иное, как безграничная любовь, которая любяще влечет внутрь, в вечном наслаждении, Отца, Сына и всех, кто живет в любви. И мы желаем гореть и быть поглощенными в этой любви вечно, ибо в ней обретается блаженство всех духов. И поэтому мы все должны основывать свои жизни на бездонной пропасти; мы сможем таким образом спускаться вечно в любви и погружать себя за пределы самих себя в ее неизмеримые глубины; и той же любовью мы будем подниматься и выходить за пределы самих себя в ее непостижимую высоту, и мы будем блуждать в той неизмеримой любви, и она уведет нас в безграничный простор любви Божьей. И там будет поток и истечение за пределы самих себя, в неизвестном удовольствии божественной благости и богатств. Там будет вечное слияние и переливание, поглощение и сверхпоглощение нас самих в славе Божьей. Смотрите, как в каждом из этих сравнений я показал созерцательному уму его сущность и его внутренние упражнения. Но никто другой не может понять меня, ибо никто не может научить созерцанию своего ближнего. Но когда вечная истина открывается духу, он наставляется во всем, что необходимо.»

Я должен по справедливости перевести также многие странные вещи в главах vi., vii. и viii., которые имеют дело с «Разницей между наемниками и верными слугами Божьими», «Разницей между верными слугами и тайными друзьями Божьими» и «Разницей между тайными друзьями и скрытыми сынами Божьими». Здесь действительно кажется, как если бы анахорет из Зеленой Долины погрузился в вещи за пределами этого мира. Но, зайдя уже так далеко, я едва ли могу попытаться сделать это. Мне, однако, должно быть позволено привести следующий фрагмент, который будет последним из этой книги. Он странно прекрасен:—

«Поймите теперь, что это способ прогресса: в нашем движении к Богу мы должны нести свое бытие и все свои дела перед собой, как вечное приношение Богу; и в присутствии Божьем мы предадим себя и все свои дела, и, умирая в любви, мы пройдем за пределы всего творения в сверхсущностное царство Божье. Там мы будем обладать Богом в вечной смерти для самих себя. И вот почему Дух Божий говорит в книге Апокалипсиса: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе». По праву действительно Он называет их блаженными мертвыми, ибо они остаются постоянно мертвыми для самих себя и погруженными за пределы своей собственной природы в радующее единство Божье. И они умирают вечно заново в любви, через притягивающее освежение того же единства. Более того, божественный Дух говорит: «Они упокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними». В этом конечном существовании, где мы рождаемся от Бога в духовную и добродетельную жизнь, мы несем свои дела перед собой как приношение Богу; но в той безусловной жизни, где мы умираем заново в Боге, в жизнь вечного блаженства, наши добрые дела следуют за нами, ибо они — одна жизнь с нами. В нашем пути к Богу Бог пребывает внутри нас; но в нашей смерти для самих себя и для всех прочих вещей мы пребываем в Боге. Если у нас есть вера, надежда и любовь, мы получили Бога, и Он пребывает в нас со Своими милостями, и Он посылает нас как Своих верных слуг, чтобы соблюдать Его заповеди. И Он призывает нас как Своих таинственных друзей, и мы повинуемся Его советам. Но превыше всего, если мы желаем наслаждаться Богом или испытывать вечную жизнь внутри нас, мы должны подняться далеко над человеческим разумом и войти в Бога через веру; и там мы останемся чистыми, в покое и свободными от всех подобий, поднятыми любовью в открытую наготу мысли. Ибо когда в любви мы умираем для всех вещей, когда в неведении и неясности мы умираем для всякого замечания мира, мы созидаемся и реформируемся вечным Словом, которое есть образ Отца. И в покое нашего духа мы получаем непостижимый блеск, который окутывает и проникает нас, точно так же, как воздух проникается яркостью солнца. И этот блеск — просто безграничное видение и безграничное созерцание. Что мы есть, то мы созерцаем; и что мы созерцаем, то мы есть; ибо наша мысль, наша жизнь и наша сущность тесно соединены с той истиной, которая есть Бог, и подняты вместе с ней. И вот почему в этом чистом видении мы — одна жизнь и один дух с Богом; и это то, что я называю созерцательной жизнью. Соединяясь тесно с Богом через любовь, мы выбираем лучшую часть; но когда мы так созерцаем Бога в сверхсущности, мы обладаем Им всецело. Это созерцание соединено с беспрепятственной внутренней молитвой, то есть с жизнью, в которой земные вещи разрушены; ибо когда мы выходим вне самих себя во тьму и в неограниченную свободу, чистый луч яркости Божьей сияет вечно на нас; мы закреплены в луче, и он влечет нас из самих себя в нашу сверхсущность, пока мы не будем переполнены любовью. И это переполнение любовью всегда сопровождается и следует за свободным внутренним упражнением любви. Ибо любовь не может быть праздной; она жаждет через знание и вкус войти в необъятные богатства, которые пребывают в ее самом внутреннем сердце; и ее голод неутолим. Быть всегда принимающим в этой бессильности — значит плыть против течения. Мы не можем ни оставить, ни взять, обойтись без или получить, говорить или молчать, ибо это выше разума и интеллекта и выше всех сотворенных существ. И поэтому мы не можем ни достичь, ни преследовать его; но мы будем смотреть внутрь, и там мы почувствуем, что Дух Божий ведет нас и влечет нас в этом нетерпении любви. Мы будем смотреть вверх, и там мы почувствуем, что Дух Божий влечет нас из самих себя и что мы потеряны в Нем — то есть в сверхсущностной любви, с которой мы едины и которой мы обладаем глубже и шире, чем всеми другими вещами.

«Это обладание есть чистое и глубокое наслаждение всем добрым и вечной жизнью; и мы поглощены в этом наслаждении, выше разума и без разума, в глубоком спокойствии Божества, которое никогда больше не будет потревожено. Только через опыт мы можем знать, что это правда. Ибо как это есть, или кто, или в каком месте, или что, ни разум, ни внутреннее упражнение не могут сказать нам, и именно по этой причине наше внутреннее упражнение, которое следует, должно оставаться без образа или предела. Ибо мы не можем ни постичь, ни понять непостижимое благо, которым мы обладаем и наслаждаемся; ни нашими внутренними упражнениями мы не можем выйти из самих себя, чтобы войти в него. И поэтому мы бедны в самих себе, но богаты в Боге; голодны и жаждущи в самих себе, насыщены и полны вина в Боге; труждающиеся в самих себе, в Боге наслаждающиеся совершенным покоем. И так мы останемся в течение вечности. Ибо без упражнений любви мы никогда не можем обладать Богом, и тот, кто чувствует или думает иначе, обманут. И так мы живем всецело в Боге, обладая нашим блаженством, и мы живем всецело в самих себе, упражняя наши души в любви к Богу; и хотя мы живем всецело в Боге и всецело в самих себе, все же это лишь одна жизнь, которая имеет двоякие и противоположные ощущения. Ибо богатство и бедность, голод и сытость, труд и праздность, эти вещи абсолютно противоположны друг другу. Тем не менее, в этом состоит благородство нашей природы, сейчас и вечно, ибо невозможно, чтобы мы стали Богом или потеряли нашу сотворенную сущность. Но если мы останемся всецело в самих себе, отделенные от Бога, мы будем несчастны и не спасены; и поэтому мы должны чувствовать себя живущими всецело в Боге и всецело в самих себе, и между этими двумя ощущениями мы не найдем ничего, кроме благодати Божьей и упражнений нашей любви. Ибо с высоты нашего высшего ощущения блеск Божий сияет на нас, и он учит нас истине и побуждает нас ко всем добродетелям в вечную любовь Божью. Без перерыва мы следуем за этим блеском к источнику, из которого он истекает, и там мы чувствуем, что наши духи обнажены от всех вещей и омыты за пределами мысли о восстании в чистом и бесконечном океане любви. Если бы мы оставались там постоянно, с чистым видением, мы бы никогда не потеряли этот опыт, ибо наше погружение в наслаждение Богом было бы без перерыва, если бы мы вышли из самих себя и были поглощены в любви, так обладая Богом. Ибо если, переполненные любовью и потерянные для самих себя, мы являемся обладателями Бога, Бог наш, а мы Его, и мы погружаемся далеко за пределы нашей глубины, вечно и безвозвратно имея Бога как своего собственного. Это погружение в любовь становится привычкой нашего бытия, и поэтому оно происходит, пока мы спим и пока мы бодрствуем, знаем ли мы это или не знаем. И таким образом оно не заслуживает никакой другой похвалы; но оно поддерживает нас в обладании Богом и всем тем добром, которое мы получили из Его рук. Оно подобно потокам, которые без паузы и без возвращения текут непрерывно в море, поскольку это то место, к которому они принадлежат. И поэтому, если мы обладаем одним лишь Богом, погружение нашего бытия через привычную любовь всегда, и без возврата, течет в непостижимую эмоцию, которой мы обладаем и которая принадлежит нам. Если бы мы были всегда чисты и если бы мы всегда созерцали с той же прямотой видения, мы имели бы такое чувство, как это. Теперь, это погружение в любовь выше всех добродетелей и выше всех практик любви. Ибо это просто вечный выход из самих себя, через ясное предвидение, в измененное состояние, к которому мы склоняемся из самих себя, как к нашему блаженству. Ибо мы чувствуем себя вечно влекомыми вне самих себя и навстречу другому. И это самое тайное и самое скрытое различие, которое мы можем испытать между Богом и самими собой, и выше него нет больше никакого различия. Тем не менее, наш разум остается с открытыми очами во тьме — то есть в бесконечном неведении — и в той тьме безграничный блеск остается тайным и скрытым от нас, ибо присутствие его необъятности ослепляет наш разум. Но он окутывает нас своей чистотой и преображает нас своей сущностью, и так мы созидаемся из нашей личности и преображаемся, пока, переполненные любовью, мы не обладаем нашим блаженством и не становимся едины с Богом.»

Взглянем далее на «Книгу семи ступеней лестницы любви» (называемую Сурием «De Septem Gradibus amoris, libellus optimus»), в которой приор Грёнендаля изучает семь добродетелей, ведущих от интроверсии к пределам поглощения. Это кажется мне одной из самых прекрасных работ святого, чьи работы все странны и прекрасны. Я должен был бы перевести из нее некоторые довольно необычные отрывки; среди прочих, тот, в котором он обсуждает четыре мелодии неба; но места не хватает, и это введение уже слишком длинное. Я ограничусь тем, что приведу следующую страницу:—

«Святой Дух взывает в нас громким голосом и без слов: «Люби любовь, которая любит тебя вечно». Его взывание — это внутренний контакт с нашим духом. Этот голос страшнее бури. Вспышки, которые он мечет, открывают нам небо и показывают нам свет вечной истины. Жар его контакта и его любви столь велик, что он едва не поглощает нас целиком. В своем контакте с нашим духом он взывает без перерыва: «Уплати свой долг; люби любовь, которая любила тебя от всей вечности». Отсюда возникает великое внутреннее нетерпение, а также неограниченная покорность. Ибо чем больше мы любим, тем больше мы желаем любить; и чем больше мы уплачиваем из того, что требует любовь, тем больше становится наш долг перед любовью. Любовь не молчит, но взывает постоянно: «Люби ты любовь». Этот конфликт неизвестен чуждым чувствам. Любить и наслаждаться — это трудиться и страдать. Бог живет в нас Своей благодатью. Он учит нас, Он советует нам, Он повелевает нам любить. Мы живем в Нем выше всякой благодати и выше наших собственных дел, страдая и наслаждаясь. В нас пребывают любовь, знание, созерцание и обладание, и, выше них, наслаждение. Наш труд — любить Бога; наше наслаждение — принимать объятия любви.

«Между любовью и наслаждением есть различие, точно так же, как между Богом и Его благодатью. Мы духи, когда мы держимся крепко за любовь, но когда Он отнимает у нас наш дух и переделывает нас Своим собственным духом, тогда мы — наслаждение. Дух Божий выдыхает нас навстречу любви и добрым делам, и он вдыхает нас в покой и наслаждение; и это есть вечная жизнь, точно так же, как мы выдыхаем воздух, который в нас, и вдыхаем свежий воздух; и в этом состоит наша смертная жизнь и природа. И хотя наш дух может быть восхищен и его силы ослабевают в наслаждении и в блаженстве, он всегда обновляется в благодати, в милосердии и в добродетелях. И поэтому то, что я люблю, — это входить в спокойное наслаждение, выходить в добрых делах и оставаться всегда соединенным с Духом Божьим. Точно так же, как мы открываем очи тела, видим и закрываем их снова, так быстро, что мы едва замечаем, что сделали, точно так же мы умираем в Боге, мы живем вне Бога и мы остаемся всегда едины с Ним.»

Далее у нас есть «Книга семи замков», называемая Лаврентием Сурием «De Septem Custodiis, Opusculum longe piissimum». Она не без сходства с «Замком души» Святой Терезы Авильской, у которой также семь обителей, дверью которых является молитва. Отшельник из Суаньского леса посылает эту работу, вместе с «Зеркалом вечного спасения», «Святой Кларе, Маргарите ван Меербеке, из монастыря в Брюсселе», и поэтому советы, которых он касается в прологе, имеют легкую ноту жалостливой печали. Например, он учит ее, каким образом она должна подходить к окну монастырской гостиной, закрывая от своих очей лицо человека; и говорит о радости боли и заботе о больных, с бледными советами для больничной палаты. Затем возникают семь духовных замков Святой Клары, двери которых закрыты божественной благодатью и не должны больше открываться, чтобы смотреть на улицы сердца. Давайте услышим, что следует далее, все еще на тему любви:—

«И любящая душа не может отдать себя всецело Богу, ни совершенно принять Бога, ибо все, что она получает, — лишь малая вещь по сравнению с тем, чего ей недостает, и она считает это ничем в своем жадном волнении. И поэтому она встревожена и впадает в нетерпение и в сильную страсть любви; ибо она не может ни обойтись без Бога, ни иметь Его, достичь Его глубины или Его высоты, следовать за Ним или оставить Его. И это буря и духовная язва, о которой я говорил; ибо никакой язык не может описать многие бури и волнения, которые возникают с двух сторон любви. Ибо любовь делает человека то горячим, то холодным; то смелым, то робким; то радостным, то печальным; она приносит ему страх, надежду, отчаяние, слезы, жалобы, песни, хвалы и такие вещи без числа. Таковы страдания тех, кто живет в страсти любви; и все же это самая духовная и самая полезная жизнь, которую человек может прожить, каждый согласно своей собственной способности. Но где метод человека терпит неудачу и не может достичь ничего выше, там начинается метод Бога; где человек, своими страданиями, своей любовью и своими неудовлетворенными желаниями, переплетает себя с Богом и не может быть соединен с Ним, тогда Дух нашего Господа приходит как яростный огонь, который жжет, и поглощает, и проглатывает все вещи в себе, так что человек забывает свои внутренние упражнения и забывает самого себя и чувствует точно так же, как если бы он был одним духом и одной любовью с Богом. Здесь наши чувства и все наши силы безмолвны, и они успокоены и удовлетворены, ибо источник божественной благости и богатства перелился через все, и каждый получил больше, чем может желать.

«Далее идет третий метод, который мы приписываем нашему небесному Отцу — тот, в котором Он опустошает память от форм и образов и поднимает нашу нагую мысль к конечному источнику, который есть Он Сам. Там человек закреплен твердо в своем начале, которое есть Бог, и соединен с Ним. И там ему дается сила и свобода работать внутренне и внешне посредством всех добродетелей. И он получает знание и понимание во всех упражнениях, которые согласно разуму. И он учится, как принимать внутреннюю работу Бога и преображение божественных методов, которые выше разума, точно так же, как мы уже сказали. И выше всех божественных пределов он будет понимать той же безграничной интуицией безграничную сущность Бога, чье бытие без ограничений. Ибо нельзя выразить это словами, ни делами, ни методами, ни знаками, ни подобиями, но оно проявляет себя спонтанно простой интуиции чистой и нагой мысли.»

«Но мы можем расставить на пути знаки и подобия, которые подготавливают человека к созерцанию Царствия Божия, и вы должны представить эту сущность как сияние беспредельного огня, в котором все безмолвно поглощается — как красный и неподвижный пожар. Так обстоит дело и с покоем сущностной любви, которая есть наслаждение Богом и всеми святыми, превыше всех ограничений, превыше всех дел и всех добродетелей. Эта любовь — волна, беспредельная и умиротворенная, богатств и радостей, в которой все святые поглощены вместе с Богом в безграничном наслаждении. И эта радость дика и одинока, подобно странствию, ибо у нее нет ни предела, ни дороги, ни пути, ни покоя, ни меры, ни конца, ни начала, ни чего-либо, что можно было бы показать или выразить словами. И это чистое блаженство всех нас, эта божественная сущность и наша сверхсущность, превыше разума и без разума. Если мы желаем испытать ее, наш дух должен выйти в нее, превыше нашей сотворенной сущности, к тому вечному центру, в котором все наши линии начинаются и заканчиваются. И в этом центре эти линии теряют свое имя и всякое различие, и соединяются с этим центром, и становятся тем же единством, что и сам центр; и тем не менее в самих себе они всегда остаются сходящимися линиями».

«Смотрите же, как мы будем таким образом всегда оставаться тем, что мы есть в нашей сотворенной сущности, и все же через восхождение нашего духа мы будем постоянно переходить в нашу сверхсущность. В ней мы будем превыше самих себя, ниже самих себя, за пределами нашей широты, за пределами нашей долготы, в вечном странствии, не имеющем возврата».

Я мало скажу о небольшом сочинении под названием «Четыре искушения», в котором рассматриваются весьма тонкие опасности, угрожающие созерцательному уму, причем самая грозная из них — квиетизм. За исключением некоторых открытий в неведомой психологии молитвы, эта работа, которая, как я уже сказал, очень коротка, не представляет для наших душ какой-либо исключительно высокой вершины.

Другое небольшое сочинение, примерно такого же объема — то есть около двадцати страниц, — называется «Книга о высшей истине», или, согласно Сурию, «Самуил». Он добавляет: «Qui alias de alta contemplatione dicitur, verius autem apologice quorumdam sancti hujus viri dictorum sublimium inscribi possit». Но эта книга настолько чудесна, что нужно было бы перевести ее целиком. В настоящее время я не буду делать из нее извлечений, поскольку мы не можем разделить ее так же, как не можем разделить ту сущность, чье вечное истечение проявляется в ее единственном и грозном зеркале.

Поэтому я перехожу к «Книге о Царстве Любящих», самому странному и самому абстрактному произведению мудреца из Грёнендаля, посреди которого душа простирается и наполняется ужасом в духовной пустоте, которая, несомненно, является нормальной и которая для ума, не следующего за ней, подобна некоему темному стеклянному колоколу, в котором нет ни воздуха, ни образа, ни чего-либо, что можно было бы точно постичь, кроме непрерывных звезд в вечных пространствах.

Работа основана на том стихе из Книги Премудрости: «Justum deduxit per vias rectas et ostendit illi regnum Dei», и включает в себя три богословские добродетели и семь даров Святого Духа. Я приступаю к переводу немедленно и более полно, чем когда-либо.

Давайте сначала взглянем на этот отрывок о пустынях бытия:—

«Поскольку душа человека сотворена из ничего, которое Бог взял из ниоткуда, человек последовал за этим ничто, которое есть нигде, и вышел из своего «я» в странствия, погрузившись в простую сущность Бога, как в свой собственный конечный источник; и он умер в Боге. Умереть в Боге — значит быть блаженным; и для каждого, согласно его заслугам, это влечет за собой большую разницу как в благодати, так и в славе. Это блаженство — понимать Бога и быть понятым Богом в радостном единстве божественных лиц, и истечь через это единство в сверхсущность Бога. Теперь это единство приносит радость, когда мы смотрим внутрь, и приносит плоды в нашей внешней жизни, и так течет источник единства; то есть Отец рождает Сына, вечную истину, которая есть образ Отца, в котором Он видит Себя и все вещи. Этот образ есть жизнь и причина всех тварей, ибо в этом образе есть все, согласно божественному способу бытия; и этим образом все вещи совершенно сотворены, и все вещи мудро управляются по этой модели; и согласно этому образу все отделено для своей цели, насколько это возможно для Бога; ибо каждая тварь получила средства для достижения блаженства. Но разумная тварь не является образом Отца согласно истечению своего сотворенного способа бытия, ибо это истечение исходит постольку, поскольку она является тварью, и именно поэтому она наслаждается и любит с мерой в свете благодати или славы. Ибо никто не обладает божественной природой активно согласно божественному способу, кроме самих божественных лиц, поскольку ни одна тварь не может действовать согласно бесконечному способу, ибо если бы она действовала так, она была бы Богом, а не тварью».

«Своим собственным образом Бог сотворил Свои твари подобными Себе по их природе, и в тех, кто обратился к Нему, Он сделал подобие еще большим — выше природы в свете благодати или славы, каждый согласно той способности, которую он имеет в силу состояния своей души или своих заслуг. Теперь все те, кто чувствует это внутреннее прикосновение, кто обладает просвещенным разумом и жаждой любви, и кому была открыта бесконечная свобода любви, входят в радостное созерцание в сверхсущности Бога. Более того, Бог соединяется со Своей сущностью радостным образом и созерцает ту самую сущность, которой Он наслаждается. Согласно способу наслаждения, божественный свет постоянно меркнет в бесконечной сущности; но в созерцании и в пристальном и твердом взгляде видение не может быть омрачено, ибо мы будем вечно созерцать то, чем наслаждаемся. Те, для кого свет постоянно меркнет, — это те, кто почивает в наслаждениях, посреди тех диких пустынь, где Бог обладает Собой в вечной радости; там свет тускнеет в покое и в бесконечности возвышенной сущности. Там Бог — Свой собственный престол, и все те, кто обладает Богом в благодати и в славе в этой степени, суть престолы и скинии Бога, и они умерли в Боге в вечном покое».

«Из этой смерти возникает сверхсущностная жизнь — то есть жизнь созерцания — и здесь начинается дар разумения. Ибо Бог, Который непрестанно созерцает ту самую сущность, которой Он наслаждается, и Который дарует нетерпение любви тем, кого Он делает подобными Себе, дает также покой и наслаждение тем, кто соединен с Ним. Но там, где есть единство бытия и полное погружение, там больше нет даяния или принятия. И поскольку Он дарует просвещенный разум тем, кого Он делает подобными Себе, Он также дает безграничное великолепие тем, кто соединен с Ним. Это безграничное великолепие есть образ Отца. Мы сотворены по этому образу, и мы способны соединиться с ним в величии, более высоком, чем престолы, если только мы будем созерцать, превыше нашей собственной человеческой слабости, славный лик Отца — иными словами, возвышенную природу божества. Теперь это непостижимое великолепие есть общий дар всем духам, которые радуются в благодати и в славе. Оно таким образом струится для всех, подобно сиянию солнца, и все же те, кто принимает его, не все одинаково просвещены. Солнце светит яснее сквозь стекло, чем сквозь камень, яснее сквозь хрусталь, чем сквозь стекло, и каждый драгоценный камень сияет и показывает свою красоту, свою силу и свой цвет в свете солнца. Так же и каждый человек просвещен как в благодати, так и в славе, в зависимости от того, насколько он способен принять столь возвышенный дар; но тот, кто наиболее просвещен в благодати, все же имеет меньше, чем тот, кто наименее просвещен в славе. Тем не менее свет славы не является посредником между душой и этим безграничным великолепием, но наше духовное состояние, наше земное положение и наша непостоянность тревожат нас, и поэтому мы должны обретать заслуги, которые те, кто пребывает в славе, не нуждаются обретать».

«Это возвышенное великолепие есть простое созерцание Отца и всех тех, кто взирает и радуется, и пристально смотрит в одном направлении посредством непостижимого света, каждый в той мере, в какой свет дарован ему. Ибо этот неизмеримый свет непрестанно сияет во все наши мысли; но человек, который живет здесь, в этом земном состоянии, часто переполнен образами, так что он не всегда активно и твердо созерцает сверхсущность Бога посредством этого света. Но, принимая этот дар, он фактически обладает им, и он может созерцать, когда пожелает. Поскольку свет, которым мы созерцаем, безграничен, а то, что мы созерцаем, — непостижимой глубины, одно никогда не может достичь другого; но этот пристальный взгляд нашего созерцания остается вечно обращенным к бесконечному, в радостном присутствии возвышенного Величия, где Отец, Своей вечной мудростью, пристально взирает в глубины Своего собственного бесконечного бытия».

Значительная часть этой книги о «Царстве Любящих» написана в необычных стихах. Трехстрочный и захватывающе монотонный ритм чем-то напоминает «Stabat Mater», только третья строка каждой строфы воспроизводит одну и ту же рифму на протяжении всей работы и опирается на абстрактную идею, из которой две предыдущие строки поднимаются, подобно цветам-близнецам неясности и беспокойства. Мы можем представить эту пустую музыку, плывущую сквозь духовные сны дев Мемлинга, в то время как их тайные чувства, их лица и их маленькие руки — все соединяется в экстазе; но, к несчастью, перевод не может передать ее вкус тьмы и хлеба, пропитанного ночью, ни уловить образ сияющего от слез мрака, льда, смешанного с огнем, угнетения без надежды, которые мы чувствуем на протяжении всей работы. Поэтому я переведу лишь одно из этих темных стихотворений, темой которого является «Дар разумения».

“He who seeks that gift to light him

Must rise beyond his nature,

To the highest height of being.

Brightness without measure

There shall he perceive it

In primal purity.

Through his soul will flow

The light of heavenly truth,

And he in it shall vanish.

That universal radiance

Enlightens the pure-hearted

According to their merits.

Then can they behold

With gaze that knows no limit

The very face of joy.

For ever shall we gaze on

That which we there enjoy

And lose ourselves in vision.

Far off has gone the Lover;

We turn our eyes for ever

Towards the blessed vision.

Yet has he reached the goal

And the lover has the loved one

In the lonely realm of union.

So shall we thus remain

And ever strive to follow

To that wondrous depth divine.”

Я хотел бы перевести многие другие отрывки из этого замечательного тома; но я закончу переводом главы под названием «О даре сладостной мудрости»:—

«Седьмой божественный дар — это дар сладостной мудрости. Он даруется на высочайшей вершине интроверсии, и он проникает в разум и волю по мере того, как они обращены к абсолютному. Этот вкус не имеет источника и не имеет меры, и он течет изнутри наружу, и поглощает тело и душу (пропорционально их соответствующей способности к его принятию) вплоть до самого сокровенного чувства — то есть вплоть до физического ощущения. Другие чувства, такие как зрение и слух, находят свое удовольствие вовне, в чудесах, которые Бог сотворил для Своей славы и для нужд людей. Этот непостижимый вкус, превыше ума и в широком просторе души, не имеет меры, и это Святой Дух, непостижимая любовь Бога. В низших областях, чем дух, ощущение ограничено. Но поскольку его силы присущи ему, они подавляют все. Теперь вечный Отец украсил созерцательный дух радостью в единстве, и активным и пассивным постижением, в котором теряется «я», и дух таким образом становится престолом и покоем Бога; и Сын, вечная Истина, украсил созерцательный разум Своим собственным сиянием, чтобы он мог созерцать лик радости. И теперь Святой Дух желает украсить созерцательную волю и присущее единство ее сил, чтобы душа могла вкусить, познать и почувствовать, как велик Бог. Этот вкус настолько обширен, что душе кажется, будто небо, земля и все, что в них, должны раствориться и погрузиться в ничто перед его безграничной сладостью. Эти наслаждения — выше и ниже, внутри и снаружи, и полностью окутали и насытили царство души. Тогда интеллект созерцает чистый источник, из которого истекают все эти наслаждения. Это пробуждает внимание просвещенного разума. Он хорошо знает, однако, что неспособен познать эти невообразимые наслаждения, ибо он наблюдает посредством сотворенного света, в то время как эта радость полностью лишена меры. Поэтому разум терпит неудачу в своем внимании; но интеллект, который преображен этим безграничным великолепием, непрестанно созерцает непостижимую радость блаженства».

Остается теперь сказать слово о различных переводах работ Рейсбрука. Двадцать лет назад Эрнест Элло, который вместе с Вилье де Лиль-Аданом и Стефаном Малларме является величайшим французским мистиком нашего времени, опубликовал небольшой том, в котором он собрал под заголовками, выбранными по большей части по его прихоти, различные отрывки нашего автора, переведенные с латинского перевода, сделанного в XVI веке Лоренцием Сурием, картезианским монахом из Кельна. Этот перевод Сурия, благородный и тонкий в своей латыни, со строгой и достойной восхищения тщательностью передает смысл оригинала; но со своей чрезмерной тревожностью, многословием и слабостью он напоминает, если противопоставить ему грубые краски оригинального фламандского языка, какой-то далекий образ, видимый сквозь запятнанные стекла. Когда его автор использует одно слово, Сурий обычно употребляет два или три, и даже тогда, все еще оставаясь неудовлетворенным, он очень часто перефразирует еще раз то, что уже перевел полностью. Отшельник издает крики любви настолько страстные, что они иногда почти похожи на богохульства; Сурий пугается, когда читает их, и записывает что-то другое. Бывают времена, когда старый отшельник смотрит вне себя и, говоря о Боге, ищет образы, взятые из сада, кухни или звезд. Сурий не всегда решается следовать за этими полетами, и он пытается ослабить смысл или льстит себе, что облагораживает его.

«Он ускользает от меня, как прогульщик»,

говорит одна из фламандских бегинок, говоря об Иисусе, а другие добавляют:—

“Christ and I keep house together,

He is mine, I His;

Night and day His love outwears me;

He my heart hath stolen;

In His mouth He holds me,

What care have I outside!”

В другом месте Бог говорит человеку:—

“I will be thy nourishment,

Thy host and thy cook.

My flesh was well roasted

On the cross for love of thee.

Shalt eat and drink with Me.”

Переводчик в ужасе и превращает эти поразительные полеты в бледные окольные выражения. Дикий и простой дух, обширная и дикая любовь оригинальной работы чаще всего исчезают в мудрой, правильной, обильной и монотонной монастырской фразеологии; верность смыслу при этом остается точной. Именно фрагменты этого перевода Эрнест Элло перевел в свою очередь, или, скорее, он собрал вместе в главах, составленных им самим, фразы, взятые из разных частей работы и обезображенные двойным переводом. Он таким образом сформировал своего рода антологию, достойную восхищения в своем роде, почти полностью последовательную; но в которой, несмотря на тщательные поиски, я не смог найти более трех или четырех отрывков, воспроизведенных целиком.

Что касается настоящего перевода, то его единственное достоинство — буквальная точность. Я, возможно, мог бы сделать его, если не более элегантным, то, по крайней мере, более читабельным и немного улучшить работу с точки зрения богословской и метафизической терминологии. Но мне показалось менее опасным и более лояльным ограничиться почти слепым дословным переводом. Я также сопротивлялся неизбежному искушению привнести неверные великолепия, ибо ум старого монаха постоянно касается странных красот, которые его рассудительность не пробуждает, и все его пути населены прекрасными спящими снами, чей сон его смирение не решается потревожить.

ИЗБРАННЫЕ ОТРЫВКИ ИЗ «УКРАШЕНИЯ ДУХОВНОГО БРАКА».

О Царстве Души

Тот, кто желает обрести и сохранить добродетель, украсит, займет и устроит свою душу подобно царству. Свободная воля — это король души. Он свободен по природе и еще более свободен по божественной милости. Он будет увенчан короной, называемой милосердием. Эту корону и это царство мы получим от Императора, Который есть Господь, Правитель и Царь царей, и мы будем владеть, управлять и поддерживать это царство во имя Его. Суверен, свободная воля, будет жить в высочайшем городе царства — то есть в сильных желаниях души. И он будет украшен одеянием из двух частей. Правая сторона одеяния будет добродетелью, которая называется силой, чтобы он мог быть сильным и могущественным, чтобы победить каждое препятствие и в конце концов пребывать на небесах во дворце великого Императора, склоняя свою увенчанную голову с любовью и страстной самоотдачей перед высшим и суверенным Царем. Это подобающее дело милосердия. Через него мы получаем корону. Через него мы украшаем корону, и через него мы поддерживаем и владеем царством во веки веков. Левая сторона одеяния будет кардинальной добродетелью, которая называется моральной силой. С ее помощью свободная воля, король, подавит всякую безнравственность и исполнит всякую добродетель, и будет иметь силу поддерживать свое царство до самой смерти.

Этот король выберет советников в своей стране, самых мудрых, каких только можно найти в земле. Это будут две божественные добродетели, знание и рассудительность, просвещенные благодатью Божьей. Они будут жить рядом с королем, во дворце, который называется силой разума души; но они будут облачены и украшены моральной добродетелью, которая называется воздержанием, чтобы король всегда мог действовать или воздерживаться от действий согласно их советам. Знанием мы очистим совесть от всех ее ошибок и украсим ее всякой добродетелью; а рассудительностью мы будем давать и брать, делать и оставлять не сделанным, говорить и молчать, поститься и есть, слушать и отвечать; и во всем мы будем действовать согласно знанию и рассудительности, облаченные в их моральную добродетель, которая называется воздержанием или умеренностью.

Этот король, свободная воля, также поставит в своем царстве судью, который будет называться справедливостью, божественной добродетелью, когда она исходит из любви; и это одна из высочайших моральных добродетелей. Этот судья будет жить в совести, в центре царства, в самых сильных страстях. И он будет украшен моральной добродетелью, которая называется благоразумием. Ибо справедливость не может быть совершенной. Этот судья, справедливость, будет путешествовать по царству с властью и силой короля, сопровождаемый мудростью совета и своим собственным благоразумием. Он будет продвигать и увольнять, судить и осуждать, убивать и оставлять в живых, калечить, ослеплять и возвращать зрение, возвышать и низвергать, организовывать, наказывать и карать каждый грех с совершенной справедливостью, и в конце концов уничтожит все пороки.

Народ этого царства — то есть все чистые душой — будет утвержден на страхе Божьем и в нем; они будут подчинены Богу во всех добродетелях, каждый согласно своей собственной способности. Тот, кто таким образом занял, украсил и отрегулировал царство своей души, вышел в любви и добродетели к Богу, самому себе и своему ближнему.

Христос — Солнце Души

Солнце светит на востоке, в центре мира, на горах; оно ускоряет лето в том регионе и создает хорошие плоды и крепкие вина, наполняя землю радостью. То же самое солнце светит на западе, на краях земли; там страна холоднее, и сила его жара меньше, тем не менее оно производит много отличных плодов; но вин там мало.

Те люди, которые живут на западе своего собственного бытия, остаются во внешних чувствах, и своими добрыми намерениями, своими добродетелями и своими внешними практиками, через благодать Божью, они производят обильные урожаи и добродетели различными способами, но они редко вкушают вино внутренней радости и духовного утешения.

Человек, который почувствует сияние Вечного Солнца, Которое есть Сам Христос, будет иметь ясное зрение и будет жить на горах востока, концентрируя все свои энергии и вознося свое сердце к Богу, свободный и беззаботный в отношении радости, печали и всех тварей. Там Христос, Солнце Правды, сияет на свободном и вознесенном сердце; и это те горы, которые я имею в виду. Христос, славное солнце и божественное сияние, сияет и просвещает и воспламеняет Своим внутренним пришествием и силой Своего Духа свободное сердце и все силы души.

Когда приближается лето и солнце поднимается выше в небесах, оно тянет влагу почвы через корни и ствол деревьев, пока она не достигает ветвей, и отсюда появляются листва, цветы и плоды. Так же, когда Христос, Вечное Солнце, восходит в наших сердцах, так что лето царит над их украшением добродетелей, Он посылает Свой свет и Свой огонь в нашу волю и влечет сердце от множества земных вещей, и создает единство и тесное общение, и заставляет сердце расти и зеленеть через внутреннюю любовь, и приносить цветы любящей преданности и плоды благодарности и привязанности, и сохраняет эти плоды в печали и смирении, которые мы чувствуем из-за нашего бессилия.

Урок пчелы

Наблюдайте за мудрой пчелой и сделайте ее своей моделью. Она живет в сообществе посреди своих товарищей, и она вылетает не во время бури, а когда погода спокойная и тихая и светит солнце; и она летит ко всем цветам, на которых может найти сладость. Она не останавливается ни на одном цветке, ни в его красоте, ни в его сладости, но она извлекает из каждой чашечки мед и воск — то есть сладость и субстанцию его яркости — и она несет их обратно в сообщество, в котором собраны все пчелы, чтобы мед и воск могли принести плоды.

Открытое сердце, на котором сияет Христос, Вечное Солнце, растет и процветает под Его лучами и течет всеми своими внутренними силами в радость и сладости.

Теперь мудрый человек будет действовать как пчела, и он будет вылетать, чтобы с осторожностью, интеллектом и благоразумием садиться на все дары и на всю сладость, которую он испытал, и на все добро, которое Бог сделал ему; и через лучи солнца и свое собственное внутреннее наблюдение он испытает множество утешений и благословений. И он не будет останавливаться ни на одном цветке из всех этих даров, но, обремененный благодарностью и хвалой, он полетит обратно к дому, в котором он жаждет жить и покоиться во веки веков с Богом.

Роса полудня

Иногда в эти жаркие дни выпадает медовая роса какой-то ложной сладости, которая пачкает плоды или полностью портит их. Она выпадает по большей части в полдень, при ярком солнечном свете, и ее крупные капли едва можно отличить от дождя. Точно так же есть некоторые люди, которые могут быть увлечены от своих внешних чувств каким-то сиянием, которое является даром врага. И это сияние окутывает и обволакивает их, и в этот момент они видят образы, ложь и многие виды истин, и голоса говорят с ними разными способами, и все это видится и принимается с большой радостью. И здесь иногда падают медовые капли ложной сладости, в которой человек услаждает себя. Тот, кто высоко ценит ее, получает большое количество, и поэтому человек часто травмируется, ибо если он считает истинными такие вещи, которые не имеют сходства с истиной, потому что они были показаны или преподаны ему, он впадает в заблуждение и плод добродетели теряется. Но те, кто поднялся по путям, которые я указал выше, хотя они действительно могут быть искушены тем духом и тем сиянием, распознают их и не получат никакого вреда.

Урок муравья

Я дам краткую притчу тем, кто живет в постоянных бурлениях любви, чтобы они могли переносить это расположение благородно и подобающе и могли достичь более высокой добродетели.

Есть маленькое насекомое, которое называется муравей; оно сильное и мудрое, и очень цепкое к жизни, и оно живет со своими собратьями в теплых и сухих почвах. Муравей работает летом и собирает пищу и зерно на зиму, и он раскалывает зерно, чтобы оно не стало гнилым или испорченным, и чтобы его можно было съесть, когда больше нечего будет найти. И он не делает странных путей, но все следуют одним и тем же путем, и, подождав до надлежащего времени, они становятся способными летать.

Так должны поступать и эти люди; они будут сильными, ожидая пришествия Христа, мудрыми против появления и вдохновения врага. Они не будут выбирать смерть, но они будут предпочитать только славу Божью и обретение новых добродетелей. Они будут жить в сообществе своего сердца и своих сил, и будут следовать приглашению и принуждению божественного единства. Они будут жить в богатых и теплых почвах, или, иными словами, в страстном жаре любви и в великом нетерпении. И они будут работать в течение лета этой жизни и будут собирать для вечности плоды добродетели. Эти они разделят на две части — одна часть означает, что они всегда будут желать высшей радости вечности; другая — что своим разумом они всегда будут сдерживать себя, насколько это возможно, и ждать времени, которое Бог назначил для них, и так плод добродетели будет сохранен в вечности. Они не будут следовать странными путями или любопытными методами, но через все бури они будут следовать путем любви, к месту, куда любовь направит их. И когда наступит назначенное время, и они пребудут во всех добродетелях, они будут пригодны созерцать Бога, и их крылья понесут их к Его тайне.

Что должен делать оставленный?

Он должен смиренно считать, что у него нет ничего своего, кроме его нищеты, и должен сказать со смирением и самоотречением те же слова, которые были сказаны святым Иовом: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно». И во всем он должен уступить свою собственную волю, говоря и думая в своем сердце: «Господи, я так же готов быть бедным и лишенным всех тех вещей, которых Ты лишил меня, как я был бы готов быть богатым, Господи, если бы такова была Твоя воля, и если бы в этом состоянии я мог способствовать Твоей славе. Не моя естественная воля должна быть исполнена, но Твоя воля и воля моего духа. Господи, я Твой, и я был бы Твоим так же радостно в аду, как и на небесах, если бы таким образом я мог продвинуть Твою славу. Так тогда, о Господи, исполни во мне благоволение Твоей воли». Из всех страданий и всех отречений человек извлечет для себя внутреннюю радость; он предаст себя в руки Божьи и будет радоваться страдать, способствуя славе Божьей. И если он пребудет на этом пути, он будет наслаждаться тайными удовольствиями, никогда не вкушенными ранее; ибо ничто так не радует любителя Бога, как чувство того, что он принадлежит своему Возлюбленному. И если он истинно поднялся до этой высоты на пути добродетелей, нет необходимости, чтобы он прошел через различные состояния, которые мы указали в предыдущих главах, ибо он чувствует в себе, в работе, в смиренном послушании, и в терпении и смирении, источник всякой добродетели. Этот метод поэтому имеет вечную уверенность.

В это время года солнце входит в знак Весов, ибо день и ночь равны, и свет и тьма равномерно сбалансированы. Точно так же для смиренной души Иисус Христос находится в знаке Весов; и дарует ли Он сладость или горечь, тьму или свет, какой бы природы ни был Его дар, человек сохраняет свое равновесие, и все вещи для него одно, за исключением греха, который был изгнан раз и навсегда. Когда все утешение было отозвано от этих смиренных, так что они верят, что потеряли все свои добродетели, и оставлены Богом и каждой тварью; тогда, если они знают, как пожинать различные плоды, зерно и вино созрели и готовы.

Закат Вечного Солнца

Когда пришло время Христу собрать и унести в вечное царство плоды всех добродетелей, которые когда-либо были и когда-либо будут практиковаться на земле, тогда Вечное Солнце начало заходить; ибо Он смирил Себя и отдал жизнь Своего тела в руки Своих врагов. И в Своем бедствии Он был неправильно понят и оставлен Своими друзьями, и все утешение, извне и изнутри, было отнято от Его человеческой природы, и она была переполнена нищетой и болью, презрением и тяжестью, и в ней Он оплатил весь долг, который справедливость требовала за грех. Он перенес эти вещи со смиренным терпением, и в этом смирении Он исполнил высочайшие задачи любви, и так Он получил и искупил наше вечное наследие. Так была украшена низшая часть Его благородного человечества, ибо в ней Он претерпел эту печаль за наши грехи. И вот почему Он называет Себя Спасителем мира; вот почему Он теперь знаменит и прославлен, возвеличен и восседает одесную Своего Отца, где Он царствует с властью. И каждая тварь на земле, на небесах и в аду постоянно преклоняет колено перед Его славным именем.

Природа Бога

Мы должны рассмотреть и исследовать возвышенную природу Бога: как она есть простота и чистота; высота, которую нельзя покорить, и глубина, которую нельзя измерить; широта без понимания и долгота без конца; грозное молчание и дикая пустыня; покой всех святых в единстве и в общей радости, которую Он разделяет со Своими святыми во веки веков.

Божественная щедрость

Непостижимое богатство и возвышенность и универсальность даров, которые истекают из божественной природы, пробуждают удивление в сердце человека, и прежде всего он удивляется универсальному присутствию Бога и Его дел, присутствию, которое выше всего, ибо он созерцает непостижимую сущность, которая есть общая радость Бога и всех святых. И он видит, что Божественные Лица посылают одно общее истечение в делах, в благодати и в славе, в природе и выше природы, во всех состояниях и во все времена, в людях и в прославленных святых, на небесах и на земле, во всех разумных тварях, и в тех, которые без разума или материальны, согласно заслугам, нуждам и восприимчивости каждого. И он видит сотворение неба и земли, солнца и луны, четырех стихий со всеми тварями, и ход небес, который является общим для всех. Бог, со всеми Своими дарами, является общим для всех, люди и ангелы — это общий дар, и душа со всеми ее способностями....

Когда человек таким образом рассматривает богатство и чудесную возвышенность божественной природы, и все многообразные дары, которые Он дарует и предлагает Своим тварям, изумление пробуждается в его духе при виде столь многообразного богатства и величия; при виде огромной верности Бога всем Своим тварям. Это вызывает странную радость духа и безграничное доверие к Богу, и эта внутренняя радость окружает и проникает все силы души в тайных местах духа.

Христос — Любитель всех людей

Подумайте о том, как Христос отдал Себя всем в совершенной верности. Его тайная и возвышенная молитва истекала к Его Отцу и была для общего блага всех, кто желает спасения. Иисус Христос был всем для всех людей в Своей любви, в Своем учении, в Своих упреках, в Своих утешениях и сладости, в Своих щедрых дарах, в Своем милостивом прощении. Его душа и Его тело, Его жизнь, Его смерть и Его служение были и есть для общего блага всех. Его таинство и Его дары — для всех. Христос не принимал ни пищи, ни питья, ни чего-либо, что было необходимо для Его тела, не думая об общем благе всех тех, кто будет спасен даже до последнего дня.

У Христа не было ничего своего, но все было общим, тело и душа, мать и ученики, туника и плащ. Он ел и пил за нас, Он жил и трудился за нас. Его труд, горе и нищета были действительно Его собственными, но благословения и добро, которые истекали из них, были общим достоянием всех. И слава Его заслуг будет достоянием всех во веки веков.

Как Христос отдал Себя нам в Таинстве

Есть особое благо, которое Христос в Святой Церкви оставил всем добрым: а именно, ту вечерю великого праздника Пасхи, которую Он установил, когда пришло время Ему оставить Свою печаль и идти к Отцу, после того как Он вкусил пасхального агнца со Своими учениками и древний закон был исполнен. В конце трапезы и праздника Он пожелал дать им особую пищу, которую Он давно желал дать. Таким образом Он хотел положить конец древнему закону и ввести новый, и поэтому Он взял хлеб в Свои священные руки и освятил Свое священное тело, а впоследствии и Свою кровь, и дал их всем Своим ученикам, и оставил их как общий дар всем праведным людям, для их вечного блага.

Этот дар и эта особая пища радуют и украшают все великие праздники и все банкеты на небесах и на земле. В этом даре Христос отдает Себя нам тремя способами: Он дает нам Свою плоть и Свою кровь и Свою телесную жизнь, прославленную и полную радостей и печалей; и Он дает нам Свой Дух, с его высшими способностями, полный славы и даров, истины и оправдывающей силы; и Он дает нам Свою личность, с божественным светом, который возвышает Его Дух и духи всех просвещенных существ в возвышенное единство и радость Бога.

Христос желает, чтобы мы помнили Его всякий раз, когда мы освящаем, предлагаем и принимаем Его тело. Подумайте теперь, каким образом мы будем помнить Его. Мы будем наблюдать и исследовать, как Христос склоняется к нам, любящей привязанностью, великими желаниями, нежной радостью и теплым влиянием, переходящим в нашу телесную природу. Ибо Он дает нам то, что Он получил от нашего человечества, Свою плоть, Свою кровь и Свою телесную природу. Мы будем точно так же наблюдать и исследовать то драгоценное тело, истерзанное, изборожденное и израненное любовью из-за Его верности к нам. Так мы будем украшены и напитаны в низшей части нашей человеческой природы. В этом возвышенном даре Таинства Он также дает нам Свой Дух, полный славы, и более богатые дары добродетелей и неизреченные милости милосердия и доброты.

Ими мы напитаны, украшены и просвещены в единстве нашего духа и в наших высших силах, потому что Христос со всеми Своими богатствами живет внутри нас.

В таинстве алтаря Он далее дарует нам Свою возвышенную личность и Свой непостижимый свет. Через это мы соединены и преданы Отцу, и Отец принимает Своих избранных детей одновременно со Своим единородным Сыном, и так мы достигаем нашего божественного наследия и нашего вечного блаженства.

Если человек усердно обдумал эти вещи, он встретит Христа таким же образом, каким Христос приходит к нему. Он восстанет, чтобы принять Христа с жадной радостью в своем сердце, своих желаниях, своей любви и всех своих силах. И именно так принимает Сам Христос. Эта радость не может быть слишком великой, ибо наша природа принимает Его природу, прославленное человечество Христа, полное радости и заслуг. Поэтому я желаю, чтобы, принимая таким образом, человек как бы растворился и истек через свои желания, свои радости и свои удовольствия, ибо он принимает самого прекрасного, самого милостивого и самого доброго из сынов человеческих и становится с Ним одно. В этом соединении и этой радости великие наслаждения часто приходят к людям, и многие таинственные и тайные чудеса божественных сокровищ проявляются и открываются. Когда при таком принятии человек размышляет о мучении и страданиях этого драгоценного тела Христа, которое он вкушает, иногда в него входит преданность настолько любящая и сострадание настолько острое, что он желает быть пригвожденным со Христом к древу Креста и пролить кровь своего сердца в честь Христа. И он припадает к ранам и к открытому сердцу Христа, своего Спасителя. В таких упражнениях откровения и великие блага часто приходили к людям.

Голод души по Богу

Здесь начинается вечный голод, который никогда больше не будет утолен. Это томление и внутреннее стремление нашей способности любви и нашего сотворенного духа к несотворенному благу. И поскольку дух желает радости и приглашен и принужден Богом вкусить ее, он всегда жаждет осознать радость. Узрите же начало вечного стремления и вечных усилий, в то время как наше бессилие также вечно. Это беднейшие из всех людей, ибо они жадны и алчны, и они никогда не могут быть удовлетворены. Что бы они ни ели или пили, им никогда не бывает достаточно, ибо этот голод длится постоянно. Ибо сотворенный сосуд не может вместить несотворенное благо, и отсюда та постоянная борьба голодной души и ее слабость, которая поглощена Богом. Здесь есть великие банкеты пищи и питья, о которых никто не знает, кроме того, кто вкушает их; но полное удовлетворение радости — это пища, которой всегда не хватает, и поэтому голод постоянно возобновляется. Тем не менее потоки меда текут в пределах досягаемости, полные всех наслаждений, ибо дух вкушает эти удовольствия всеми вообразимыми способами, но всегда согласно своей тварной природе и ниже Бога, и вот почему голод и нетерпение не имеют конца. Если бы Бог даровал этому человеку все дары, которыми обладают все святые, и все, что Он может предложить, но отказал бы в Себе, открытая жадность его духа все еще была бы голодной и неудовлетворенной. Эмоция и внутреннее прикосновение к Богу — вот объяснение нашего голода и нашего стремления; ибо Дух Божий преследует наш дух, и чем ближе контакт, тем больше голод и стремление. Это жизнь любви в ее высшем развитии, превыше разума и выше всякого понимания; ибо в такой любви разум не может ни дать, ни отнять, ибо наша любовь соприкасается с божественной любовью. И я думаю, что как только эта точка будет достигнута, больше не будет отделения от Бога. Контакт Бога с нами, пока мы чувствуем его, и наши собственные любящие усилия — оба сотворены и имеют природу твари, и поэтому они могут расти и увеличиваться все дни нашей жизни.

Труд и покой любви

В один единственный момент и в то же время любовь трудится и покоится в своем возлюбленном. И одно укрепляется другим; ибо чем выше любовь, тем больше покой, и чем больше покой, тем ближе любовь; ибо одно живет в другом, и тот, кто не любит, не покоится, как и тот, кто не покоится, не знает ничего о любви. Существуют, тем не менее, некоторые праведные люди, которые верят, что они ни любят, ни покоятся в Боге. Но эта мысль сама по себе исходит из любви, и поскольку их желание любить больше, чем их способность, поэтому им кажется, что они бессильны любить. И в этом труде они вкушают любовь и покой, ибо никто, кроме смиренного, пассивного и просвещенного человека, не может понять, как можно покоиться и также наслаждаться.

Христианская жизнь

Он (верующий) голоден и жаждет, ибо он видит пищу ангелов и питье небес. Он усердно трудится в любви, ибо он созерцает свой покой. Он паломник, и он видит свое отечество. Он стремится в любви к победе, ибо он видит свою корону. Утешение, мир, радость, красота и богатство, и все, что может желать сердце, показаны разуму, который просвещен видеть Бога в духовных подобиях и без меры или предела.... Те, кто не обладает в то же время силой покоя и действия и не упражняется в обоих, не получили этой праведности справедливых.

Пришествие Жениха

Что это за вечное пришествие нашего Жениха? Это новое рождение и новое озарение, которые происходят без перерыва; ибо источник, из которого струится сияние и который сам есть сияние, жив и плодороден; и поэтому проявление вечного света возобновляется без перерыва в тайных глубинах духа.... И пришествие Жениха настолько быстро, что Он всегда приходит, и что Он живет внутри нас со Своими непостижимыми богатствами, и что Он возвращается всегда заново в Лице, с таким новым сиянием, что кажется, будто Он никогда не приходил раньше. Ибо Его пришествие заключено за всяким пределом времени, в вечном «Сейчас»; и Он всегда принимается с новыми желаниями и новым наслаждением. Узрите, радости и удовольствия, которые этот Жених приносит с Собой при Своем пришествии, безграничны и не имеют предела, ибо они суть Он Сам. И вот почему очи духа, которыми любящая душа созерцает своего Жениха, открыты так широко, что они никогда больше не закроются. Ибо созерцание и пристальный взгляд духа вечны в тайном проявлении Бога. И постижение духа открыто так широко, когда он ждет появления Жениха, что сам дух становится обширным, как то, что он постигает. И так Бог созерцается и понимается Богом, в Котором обретается все наше блаженство.

КОНЕЦ

Отпечатано Р. и Р. Кларк, Эдинбург.

Библиотека благочестия.

Красиво отпечатано и переплетено, цена 3 шиллинга 6 пенсов за каждый том, в ткани.

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ. КЛЮЧ К МОГИЛЕ. Книга для скорбящих. Автор: У. РОБЕРТСОН НИКОЛЛ, магистр искусств, доктор права.

«Этот том представляет собой сборник кратких, но содержательных глав, написанных на приятном, простом английском языке, который полон утешения и нежно падает в сердце читателя. Мы даем книге нашу теплую рекомендацию и верим, что у нее есть миссия утешения для обремененных душ». — «Нью-Йорк Индепендент».

«Доктор Робертсон Николл создал уникальную, изысканную и весьма назидательную книгу. Мы глубоко впечатлены тонким и глубоким духовным прозрением, проявленным на каждой странице этого прекрасного маленького тома. Многие знакомые отрывки из Библии сияют новым, неожиданным и бессмертным светом. Трудно понять, что цитировать из тома, столь полного восхитительных и запоминающихся отрывков. Это прежде всего книга, которую стоит вложить в руки утонченных, чувствительных, ученых и набожных людей, когда они чувствуют ужасное давление величайшей утраты». — «Методист Таймс».

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ. MEMORANDA SACRA. Автор: профессор Дж. РЕНДЕЛ ХАРРИС, магистр искусств, член Клэр-колледжа, Кембридж.

«Два дара, оба высочайшего уровня, чудесно объединены в профессоре Ренделе Харрисе, и здесь мы имеем зрелые плоды одного из них, в самом восхитительном вкусе и самом полезном питании. Невозможно рецензировать такую книгу, как эта. Слова о ней не говорят нам, что это такое. И подборка слов из нее не передаст и наполовину ее невыразимого аромата». — «Экспозитори Таймс».

ИЗДАНИЕ ГЕНЕРАЛА ГОРДОНА. ХРИСТОС МИСТИЧЕСКИЙ. Автор: ДЖОЗЕФ ХОЛЛ, доктор богословия, епископ Нориджа. Перепечатано с пометками генерала Гордона из оригинального экземпляра, использованного им, и с введением в его богословие преподобного Г. КАРРУТЕРСА УИЛСОНА, магистра искусств.

«Книга, которая так высоко ценилась столь романтичным и героическим христианином, как генерал Гордон, обязательно вызовет широкое любопытство. Это издание не только напечатано с его экземпляра, но и показывает отрывки, которые он отметил для особого рассмотрения. Сам трактат достоин того места, которое он занимал в его уважении. Введение мистера Уилсона вполне уместно, и мы не можем не чувствовать, что издатели оказали хорошую услугу, включив эту работу в свою Библиотеку благочестия». — «Баптист Мэгэзин».

«Трактат Холла сам по себе является отличным примером лучшего вида духовной литературы, и его оценке современным читателем будет способствовать то, что его священные учения и призывы составляли часть духовной пищи английского героя и святого девятнадцатого века». — «Крисчен Уорлд».

Лондон: ХОДДЕР И СТОУТОН.

СНОСКА:

[1] Я приведу только один пример, который является элементарным в обоих смыслах этого слова. Рейсбрук различает три вида жизни — активную жизнь, внутреннюю жизнь и сверхсущностную жизнь. Гностики различают дух, душу и материальную жизнь и делят людей на три класса — пневматики или духовные люди, психики или душевные люди и гилики или материальные люди. Плотин также различает душу, интеллект, разумную душу и животную природу. Зогар различает дух, душу и жизнь чувств, и в обеих системах, как и у Рейсбрука, отношение трех принципов объясняется процессом, который имеет природу излучения; затем теория божественной встречи, Бог, приходящий в нас изнутри наружу, мы, идущие к Нему снаружи внутрь и т. д. Ср. также 5-ю Эннеаду и т. д. и т. д.

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА:

Очевидные опечатки были исправлены.

Изображение обложки для этой электронной книги было создано транскриптором и передано в общественное достояние.