ЖИЗНЬ РОМАНИ

DŌSHA.

ЖИЗНЬ РОМАНИ

ПЕРЕЖИТОЕ И УВИДЕННОЕ ЗА МНОГИЕ ГОДЫ ДРУЖЕСКОГО ОБЩЕНИЯ С ЦЫГАНАМИ. АВТОР: ФРЭНК КАТТРИСС. ИЛЛЮСТРИРОВАНО БОЛЬШИМ КОЛИЧЕСТВОМ УНИКАЛЬНЫХ ФОТОГРАФИЙ И ДРУГИХ СНИМКОВ АВТОРА. MILLS & BOON LIMITED, РУПЕРТ-СТРИТ, 49, ЛОНДОН, W.

Впервые опубликовано в 1915 году

ПРЕДИСЛОВИЕ

Любопытно, что в наши дни, когда мало кто готов без вопросов принимать на веру — будь то фантастические или иные — ненаучные утверждения о природных объектах или сверхъестественных явлениях, многие устаревшие, вводящие в заблуждение рассказы о цыганах и о том, что они якобы делают — хотя на самом деле это не так, — по-прежнему безоговорочно принимаются на веру подавляющим большинством мыслящих людей. Решение этой загадки, возможно, следует искать в одном или нескольких из следующих предположений, а может быть — в той или иной степени — во всех сразу:

В том, что широкая неосведомленность о подлинном характере романи и жизни цыган объясняется нехваткой достоверной информации и вымышленным характером большей части того, что было написано на эту тему.

В том, что большинство авторов стремились удовлетворить общественный интерес к этой теме с помощью всегда доступного вымысла, поскольку подозрительное, скрытное и зачастую неприступное отношение цыган, как правило, затрудняет получение материала из жизни.

В том, что преобладающее неприязненное отношение нецыган в целом, и многих из тех, кто хотел бы подойти к цыганам в литературных целях в частности, вызывает у них ответную реакцию и усиливает напряженность ситуации.

Слухам в вопросах, касающихся цыган, даже если они исходят из предположительно надежных источников, нельзя доверять полностью. Если человек не живет среди них и как один из них, не ходит свободно туда-сюда, не видит и не слышит все сам, понимая при этом большую часть того, что может быть сказано на языке романи, сленге и английском — лингвистическом конгломерате, который можно услышать только среди этих людей, — его рассказы будут иметь мало ценности для описания аспектов жизни романи.

Сколько правды, если она вообще есть, в неизменном утверждении цыган о том, что во мне самом есть немалая доля настоящего романи, я сказать не могу; однако нет никаких сомнений в их убежденности в этом, как и в том, что их упорство в данном вопросе, в сочетании с моей приспособляемостью к их образу жизни и использованием их языка (который, должен признаться, кажется мне языком, на котором я мог говорить в прошлой жизни), послужили настоящим «сезам, откройся», открыв мне путь в самый тесный круг дружбы и позволив мне, не нарушая верности им, правдиво описать обычаи и стороны их жизни, которые остаются вне поля зрения горджио, или нецыган.

Хотя некоторые могут посчитать, что включение некоторого количества вымысла добавило бы блеска моему повествованию, я религиозно воздерживался от внесения подобных дополнений, чувствуя, что работа, поскольку она является откровением малоизвестных аспектов жизни романи, в таких условиях потеряла бы всю свою ценность.

Фрэнк Каттрисс.

Глоссарий большинства слов романи и жаргонизмов, которые было целесообразно использовать в этой работе, вместе с английскими эквивалентами, находится в конце книги.

Примечание: Следует четко понимать, что ни один из описанных в этой книге случаев не должен восприниматься как относящийся или намекающий каким-либо образом на каких-либо живущих людей, и что фотографии не должны рассматриваться как имеющие какую-либо связь с каким-либо конкретным описанным случаем.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

DōshaFrontispiece

Articles of Daily LifeTo face page    6

An OctogenarianTo”opage”     24

«В этом холодном и пустом мире», и т. д.
To”opage”     28

Double Tent. WinterTo”opage”     32

Single Tent. SummerTo”opage”     34

Gypsy Tent, Showing InteriorTo”opage”     38

Gypsy Tent, Showing ConstructionTo”opage”     44

“Shoshoi”To”opage”     53

Mrs. BeshaleyTo”opage”     66

WinterTo”opage”     82

DōshaTo”opage”     89

DōshaTo”opage”     90

“Adroit the Line of Palmistry to
Trace”To”opage”     92

JewelleryTo”opage”   112

Styles of HairdressingTo”opage”   117

A “Romanichal”To”opage”   118

Italian CapTo”opage”   120

“Maiden Meditation”To”opage”   122

Method of Carrying Baby and BasketTo”opage”   124

Carrying Child on HipTo”opage”   126

“You Like Me the Best”To”opage”   128

Around the Camp FireTo”opage”   140

Types of Living-WagonTo”opage”   150

Caravan Showing FireplaceTo”opage”   152

A Good Type of CaravanTo”opage”   154

The Maker of Toy ChairsTo”opage”   161

The True “Pateran”To”opage”   168

Camp of Clothes-Peg MakersTo”opage”   170

“To Me Men are What They Are”To”opage”   173

“It’s a Merry Life”To”opage”   189

“Dolce far Niente”To”opage”   196

“The Weaker Sex?”To”opage”   198

“Beaux Yeux”To”opage”   200

“When the Heart is Young”To”opage”   202

“Passing Gleams of Restless Mirth”To”opage”   204

The Post-Prandial Half-HourTo”opage”   206

“Tatchey Romanies”To”opage”   208

“Dui Kushti Kaulo Yocks”To”opage”   212

“Mande’s Gry”To”opage”   218

A “Rinkeny Chi”To”opage”   220

“No Place Like Home”To”opage”   222

“Life’s Eventide”To”opage”   230

Home-made ArticlesTo”opage”   262

Bunching “Daffies”To”opage”   266

The “Dark Room”To”opage”   268

Off to the “Oppin”To”opage”   274

ЖИЗНЬ РОМАНИ

ГЛАВА I

Термины «цыган» и «бродяга» многими считаются синонимами. Однако это отнюдь не так, ибо, хотя цыган могут принимать и иногда принимают за бродяг, настоящий профессиональный бродяга и Tachey Romany, или настоящий цыган, имеют очень мало общего.

Бродягу, пожалуй, можно описать как человека, в котором доминируют ранние инстинкты нашей расы — инстинкты, которые у каждого из нас находятся лишь чуть ниже налета цивилизации, — ибо мы знаем, что в младенчестве человеческого рода человек был вынужден вести кочевой, беспокойный и хищнический образ жизни, движимый обстоятельствами скитаться в поисках пищи, и, как в случае с растениями, которые были улучшены — окультурены, если хотите, — всегда есть тенденция к возвращению в первобытное состояние, так и каждого цивилизованного человека природа более или менее настойчиво побуждает пренебрегать условностями общества, жить на открытом воздухе и странствовать.

Мы можем тогда считать, что профессиональный бродяга демонстрирует этот инстинкт в сочетании с отвращением к честному труду. Такие люди иногда отходят от путей своего рода и принимают образ жизни цыган, и, живя в таких условиях, они в некоторых районах называются «хамперами». Иногда эти хамперы вступают в браки с цыганами, перенимают их образ жизни и усваивают многие их обычаи и части их языка, в результате чего их потомство проявляет многие истинные характеристики романи. Иногда таких цыган-полукровок называют «диддекоями», но этот термин также слышишь, когда его небрежно применяют к настоящим цыганам. Я слышал его чаще всего от жителей Гэмпшира, а иногда и от самих цыган. Один человек однажды сказал мне: «Я не старый диддекой, как моя жена; я родился в доме, а она всегда была путешествующей леди».

Среди обитателей фургонов или палаток трудно сказать, кто из них более интересен, так как владельцев фургонов часто можно встретить разбивающими лагерь в палатках — возможно, пока фургон находится в ремонте или потому, что он не может вместить всю семью. Опять же, семья на время перейдет к «жизни под брезентом», а позже мы можем увидеть их расположенными в фургоне, поэтому будет лучше не проводить никаких обидных сравнений, а относиться к обоим типам обитателей беспристрастно. Для исследователя жизнь, которую ведут постоянные обитатели палаток, будет более привлекательной, так как многие из них не общались с внешним миром в той же степени, что и их собратья из фургонов, и поэтому они в некоторых отношениях более интересны, и мы можем получить от них гораздо лучшее представление о первобытных жилищах и общих условиях, в которых большинство цыган жили в течение тех столетий скитаний как в Индии, так и после их эмиграции. О многих их странствиях история молчит, но некоторые факты выделяются с особой силой, ибо историки рассказывают, как в 1414 году они появились в Германии и Франции группами, зарабатывая на жизнь гаданием.

Группы их отправились в Персию в качестве музыкантов, другие занимались различными ремеслами и рассеялись по всей Европе. Их появление в Англии датируется примерно 1480 годом.

Мы читаем, что персидский монарх Бехрам Гур получил от индийского царя 12 000 музыкантов обоих полов, которые были известны как «лури» или «лули», и в этой записи о том, что предположительно является первой эмиграцией цыган, термин «лури» идентичен тому, под которым цыгане известны в Персии сегодня. Продолжая тему, мы отмечаем утверждение старых писателей, что «между аль-Мансурой и Мокрау воды Инда образовали болота, границы которых населены некоторыми индийскими племенами, называемыми зотт, они являются настоящими кочевниками, живущими в хижинах, как берберы». Нам говорят далее, что в арабском словаре аль-Камус встречается такая запись: «Зотт, арабизированное от джатт, народ индийского происхождения». Зотт, кстати, это имя, под которым цыгане известны арабам.

Много места можно было бы, конечно, посвятить описанию жизни этих людей после их ухода из Индии до прибытия на наши берега, но это долгая и часто печальная история. Можно было бы также написать книгу об «Искусствах и уловках, используемых при преследовании цыган», так как во всех странах — не исключая нашу собственную — они подвергались самому бесчеловечному обращению, и все, кто обладает хоть малейшей искрой христианского милосердия, должны стыдиться многих своих соотечественников. В наши дни наши методы отличаются, это правда, но стали ли мы в душе более терпимыми, чем наши предки? Разве мы до сих пор не гоняем романы чала и романы чи от изгороди к изгороди? Единственная передышка — когда им разрешают на короткое время разбить лагерь на земле, известной им как «Kekkeno mush’s poov», или нам как «ничейная земля», иначе говоря, общинная земля. И полицейский, и сторож, кажется, считают их паразитами и с радостью обращались бы с ними как с таковыми. Редко — как кажется — они стремятся получить действительно достоверную информацию о них, в то время как сторож, демонстрируя невежество и фанатизм, обычно связанные с его должностью, и сочетая это с желанием быть на хорошем счету у своего работодателя, заходит даже так далеко, что дает ложные показания против них. Такие случаи доходили до моего сведения, и я думаю, вряд ли стоит удивляться, если сторож или должностное лицо такого толка получит наглядный урок того, к чему приводят его действия, от того, кого он оклеветал.

Цыган никогда не забывает ни доброты, ни преднамеренной обиды.

Сторож — это, или должен быть, человек, пользующийся доверием, и хотя он может одаривать своих друзей дичью, подстреленной в поместье своего хозяина, и пользоваться в почти любой степени этим любопытным термином — «приработок», — настолько велики его честность и внимание к своему работодателю, что он готов подтвердить — под присягой, если потребуется, — что он обнаружил цыган в акте браконьерства в поместье милорда в тот самый момент, когда он и его собратья-сторожа или приятели пили за здоровье кого угодно, только не самих себя, в местном «отеле». В суде сам судья, вероятно, является землевладельцем и охотником, и склонен принимать утверждение любого, кого он считает заслуживающим доверия, а цыган, которого он может считать «рожденным во грехе», вероятно, будет отправлен есть тюремный хлеб.

Я не выступаю в защиту цыган и не утверждаю, что они лучше или хуже других, и не закрываю глаза на тот факт, что обращение, которому, как я знаю, они подвергаются, нельзя оправдать ни с точки зрения христианского милосердия, ни с точки зрения любви нормального англичанина к честной игре.

Можно ли тогда удивляться, что цыган молчалив, труден в общении, подозрителен ко всем людям?

1.Lamp for Oil.
10, 15, 17.Simple Kettle Supports.

2, 3.Lamps for Candles.
11, 12, 13.Knives for Wood-working.

4.Kettle Crane (old Cornish).
14.Stand for Fire Tray.

5, 6, 8, 9.Crane Heads.
16.Iron Tripod.

7.Crane designed to carry both Kettle and Cooking Pot.
18, 19.Framework of Tents.

20, 21.Elevation and Plan of Tent.

22.Frying-pan.

Возвращаясь немного назад, мы обнаруживаем, что должны отдать должное Генриху VIII за издание первого акта преследования против цыган, Мария и Елизавета последовали его примеру, и, наконец, даже смертная казнь была предписана как средство избавления от них.

В наши дни несколько трудно осознать, что раньше, из-за того, что народ или класс не был понят, те, кто был у власти, должны были, без всякой другой причины, стать одержимыми безумной идеей их уничтожения.

Во Франции при Людовике XIII и Людовике XIV некоторые из цыган были вырезаны, другие едва спаслись, в то время как в 1633 году Филипп IV, по-видимому, запретил им использовать свой собственный язык, а в 1745 году был издан указ, предписывающий предавать смерти всех бродячих цыган.

К счастью, это не могло быть выполнено буквально. И все же, при всем этом преследовании, прошлом и настоящем, цыган, когда его действительно узнают и понимают, — один из лучших друзей. «Да, это веселая жизнь и много забавы», — сказал мне один из них недавно.

Я, однако, не хочу создать впечатление, что он вечно счастливое существо. Никто не может быть более переменчивым: в одну минуту он может сотрясаться от смеха, в следующую — быть глубоко подавленным. Его темперамент во многом напоминает изменчивость природы: солнечный свет в один момент, в следующий — потемневшее небо. В цыгане также много детского, он как ребенок, который почему-то так и не вырос полностью, не то чтобы он был по-детски наивен, отнюдь нет, но долгий контакт с цыганами и близкое изучение цыганского характера представляют их мне как людей, которые в полной мере движимы всеми страстями и эмоциями здорового, естественного человека, и все же никогда по-настоящему не теряют связи с детством.

Вы каиренгро, или живущий в доме, который навещает его? Тогда он редко будет проявлять свою хитрость — а во всех искусствах, относящихся к его ремеслу или ремеслам, он обычно удивительно ловок — он думает, что вы «jal a moskeying», то есть идете шпионить, чего он, пожалуй, не любит больше всего, если не считать того, что его увидит горджио или нецыган во время еды. Он может разговаривать с вами, он может быть очень интересным, но он может одновременно прощупывать ваше сердце и разум, и пока вы долго и удовлетворительно не пройдете его пристальную, проницательную проверку, он не будет считать вас никем иным, как обычным горджио или язычником, но если вы можете разговаривать на его собственном языке — языке романи, который он так любит, но никогда или редко демонстрирует перед незнакомцем — и он убедится в ваших добрых намерениях благодаря долгому знакомству, только тогда он откроется и проявит себя, и даст, так сказать, свою печать дружбы, пригласив вас разделить трапезу с его семьей; действительно, он, скорее всего, будет сражаться за вас или поделится с вами последним пенни, если потребуется, и тогда вы поймете, что при всей сложности его характера, внутри скрывается теплое сердце и щедрый нрав.

Многие находятся в невыгодном положении из-за того, что не умеют читать или писать. У меня на примете есть знакомый романи, который ведет хороший бизнес, но вынужден полагаться на помощь друзей, чтобы заказывать товары и оплачивать свои счета. Однажды он пришел ко мне и спросил, не могу ли я написать для него еще одно письмо, добавив, почти как будто говоря сам с собой: «На этот раз это любовное письмо».

«Что ж», — сказал я, после того как были добыты ручка и бумага, — «пожалуйста, начинайте». На мгновение или две он, казалось, погрузился в раздумья и заколебался, как будто не зная, с чего начать. Я предложил идею, и он сразу сказал: «Да! Запишите это». Лед был сломан, и дело пошло отлично, он стоял ко мне спиной и диктовал. Письмо было написано на смеси английского (своего рода) и романи — poggado jib, или ломаный язык, как его называют. Пожалуй, более любопытного camipen-lil (любовного письма) никогда не было написано. Поскольку он был совершенно неграмотен, я подписал его имя — он, по сути, почти забыл, как оно пишется. Сделав это, я вполне естественно предположил, что моя задача выполнена, но нет, он пожелал, чтобы все свободное пространство было заполнено крестиками. «Для чего они?» — спросил я простодушно. «О, она поймет», — ответил он. «Добавьте еще, пожалуйста».

Поэтому я ставил крестики, большие и маленькие, везде, где их можно было втиснуть, пока он не остался доволен, но я искренне надеюсь, что его романы чи не пыталась их сосчитать. Можно почти представить, как она делает попытку: «Yeck, dui, trin, stor, pantsch, sho», и, не дойдя до «dui trins ta yeck» и «dui stors», бросает это занятие как непосильное для нее.

Многие цыгане, конечно, умеют писать, но они получают мало образования в обычном смысле этого слова, и я слышал, как цыгане говорят, что не любят, когда их мальчики и девочки сидят рядом с кучей детей горджио в школе. Однако впереди лучшие времена, ибо школьный учитель уже в пути, и среди них есть работники, в частности Миссия Армии Церкви, чьи самоотверженные люди учат детей алфавиту, элементарной арифметике и т. д., вместе с такими простыми христианскими истинами, которые они могут усвоить, ибо в детях заключается их надежда. Аспект работы Миссии, который не виден прохожему, — это тактичная, внимательная помощь, оказываемая во времена бедствия. Цыган, независимо от своего статуса, обладает определенной гордостью и не станет, если сможет этого избежать, обращаться к чиновнику по оказанию помощи; работники Миссии, однако, с не менее острым пониманием человеческой природы, возможно, имеют более сочувствующее сердце, что позволяет им находить реальные случаи нужды, когда они помогают в меру своих способностей, часто тогда, когда такая помощь действительно должна исходить от чиновника по оказанию помощи.

К сожалению, многие писатели не проводят различия между хороди (низшими, бродячими изгоями) и романы чалами (настоящими цыганами). В газетах появлялись язвительные письма, осуждающие всех цыган и других кочевников как неисправимых мошенников и предлагающие методы четырнадцатого века для их устранения. Один писатель — я не буду осквернять слово, называя его человеком — сказал, что ему все равно, что с ними станет, лишь бы они не приближались к нему, — поразительно некрасивый пример существующей нетерпимости.

Однако не моя цель и не моя задача отвечать непосредственно на газетные письма эгоистичных и фарисейских людей, а скорее показать цыганский характер и говорить о цыгане так, как я его нашел и знаю, не лучше, не хуже; унести читателя в воображении вместе со мной, увидеть их за работой, посидеть у костра, послушать их причудливые народные сказки, мудрые изречения и веселые шутки, и попытаться сделать хоть немного, чтобы смягчить эффект невежественной или мстительной доктрины тех, кто из поколения в поколение учил молодых, что термины «цыган», «бродяга» и «вагабонд» более или менее похожи, означая все самое развращенное и подлое. В тех немногих случаях, когда в дальнейшей жизни удавалось познакомиться с цыганским характером, эта идея, конечно, сильно менялась или вовсе рассеивалась, в то время как близкое и сочувственное изучение народа романи неизменно приводило к желанию простить их недостатки или, по крайней мере, считать их незначительными по сравнению со столь многим, что заслуживает похвалы.

Не один раз моя одежда — пропитанная древесным дымом цыганского костра — выдавала знакомым тот факт, что я был среди народа романи, и давала повод для насмешливых замечаний по поводу «шатров нечестивых», но, как гласит старая пословица, «хорошо смеется тот, кто смеется последним», и действительно приятно иметь возможность позже в жизни вызывать в памяти приятные картины своих друзей, сидящих, как они были, вокруг костра.

Одна из многих подобных сцен глубоко запечатлелась в моей памяти: я был в лагере друга-романи, и мы обсудили ранний ужин из повенгро (картофеля) и соли, запив его чаем, когда кто-то предложил спеть. Возможно, есть мелодии слаще, чем песни на романи, в исполнении чи, но я их еще не слышал. В языке есть сладость и определенная дикая привлекательность, хорошо подходящая для поэзии музыки, и цыгане — страстные любители красивых звуков. Стихотворение, прочитанное им на испанском, радует их слух, они, возможно, не понимают ни слова, но ценят ритм. Их язык также чем-то напоминает этот язык. Я, однако, отвлекаюсь:

У костра в тот вечер наш разговор, после песни или двух, был в основном на языке романи и о нем. Один рассказывал какой-то случай, другой подхватывал нить, и так далее, в то время как свет огня играл на их лицах. Шум легкого ветра над головой казался созвучным странности сцены, и в то же время проходило зрелище одного из самых прекрасных летних закатов, каждая сливающаяся сцена имела свою славу, дублированную на отражающей поверхности реки, которая, извиваясь и петляя в своем течении, скользила и незаметно исчезала в пурпурной дымке, вся сцена менялась ежеминутно, но с таким спокойствием, которое, «двигаясь, казалось спящим», пока не прошла через почти неземное великолепие послесвечения в прохладные звездные глубины летней ночи.

В оправдание — пожалуй, мне следует сказать объяснение — поведения тех, кто думает недобро или обращается сурово с цыганами из принципа, я предполагаю, что они ни по-настоящему не знают, ни не пытаются понять их; более того, вероятность того, что они лично получат какие-либо такие знания о них, которые возникают из опыта того рода, который я пытался описать, очень мала; действительно, настолько они подозрительны и неприступны — главным образом потому, что мы как народ сделали их такими, — что если бы кто-то решил завести с ними знакомство, с самыми лучшими намерениями, годы, вероятно, прошли бы, прежде чем его приветствовали бы как настоящего приятеля (брата), и только тогда он понял бы их или оценил их взгляд на вещи.

Лично я находил их, как компаньонов, скрупулезно честными; однако в отношении фермеров и землевладельцев, которые, как известно, не любят цыган, это мнение, возможно, нуждается в некоторой небольшой корректировке, но здесь опять же следует попытаться увидеть вещи с точки зрения цыган. Они, как правило, не считают браконьерство неправильным, утверждая, что с ними плохо обращаются искусственные законы, что кролики были предоставлены для пропитания человека, и что для цыгана не более грешно поймать кролика, чтобы спасти свою семью от голода, чем для другого человека переехать его на автомобиле, и справедливости ради по отношению к цыганам надо сказать, что они, вероятно, браконьерствуют меньше, чем средний деревенский рабочий.

Кстати, об их идеях честности, друг говорит мне, что много лет назад семья цыган разбила лагерь недалеко от города ——, и его отец дал им разрешение брать всю воду, которая им нужна, из колодца на его земле. Во время долгого пребывания семьи в этой местности он не потерял ни одного пенни из-за их грабежей, несмотря на то, что вокруг исчезали цыплята и другой домашний скот — уходили из дома, так сказать, и забывали вернуться. По-видимому, не было никаких реальных доказательств того, что цыгане были замешаны, но животные исчезали в то время, когда цыгане были там разбиты лагерем.

Нельзя слишком высоко отзываться о таких чертах их характера, как любовь к своим детям и взаимная помощь. Когда приходит неудача, они склоняются перед неизбежным, принимая его с философией, невозможной для многих из нас. Когда времена хорошие, в горшке есть баранина, а «пятнистый осел», пудинги из сала, украшают праздничный стол, и за это он благодарен, но когда его удача отворачивается, он немного затягивает пояс и с нетерпением ждет завтрашнего дня — его удача может повернуться, кто знает?

Велик, действительно, контраст между любящим роскошь, состоятельным человеком города наших дней и этими людьми романи, народом, который почти не изменился с тех пор, как они покинули Индию сотни лет назад. Наш прогресс в искусстве и науке почти не коснулся их, они все еще сохраняют свой язык и многие свои старые обычаи, в то время как этнографический исследователь легко различит преобладающий восточный тип черт лица. Многие из них приступают к своей повседневной задаче почти так же, как и их ранние предки, которые жили в таком же типе палатки. Даже маленькие подвесные лампы, которые мы видим иногда в палатках, имеют дизайн, который стар как мир, и сегодня индус использует именно такую лампу. В настоящем цыгане есть много первобытного, а также много того, что является в высшей степени захватывающим, и если бы мы могли представить его без его архаичного, музыкального языка, он все равно был бы гораздо более интересной и четко очерченной личностью, чем средний горджио или нецыган, и читатель обнаружит, что мы обязаны цыгану больше, чем принято считать.

Пожалуй, не более убедительное доказательство их индийского происхождения можно привести, чем следующий короткий словарь слов романи, выбранный, чтобы показать их сходство с хиндустани и санскритом. Можно утверждать, что язык содержит слова, заимствованные у других народов или источников. Фрагменты других языков, естественно, просочились, но в этом отношении англичанин вряд ли является тем человеком, который может критиковать.

ROMANY.ENGLISH.SANSCRIT AND

HINDUSTANI.
Ana.Bring.S. Ani.
Aok.The eye.H. Awk.
Ava.Yes.S. Eva.
Bal.Hair.S. Bala. H. Bal.
Bata.A bee.S. Pata.
Bebee.Aunt.H. Beebe.
Bokht.Luck.S. Bhāgya.
Boro.Great.H. Bura.
Bori-pawnee.Ocean.H. Bura-panee.
Bute.Much.H. Būt.
Can.The sun.H. Khan.
Chik.Earth, dirt.H. Chikkar.
Choom.To kiss.S. Chumb.
Chore.Thief.H. Chor.
Choro.Poor.H. Shor.
Churi.Knife.H. Churi.
Coco.Uncle.H. Caucau.
Dad.Father.H. Dada.
Dand.Tooth.S. Danta.
Devel.God.S. Deva.
Divvus.Day.S. Divasa.
Dur.Far.S. Dur.
Gare.To hide.S. Ghar.
Gono.A sack.H. Gon.
Gry.A horse.H. Ghora or Gorra.
Jib.To live.S. Jiv.
Kaun. An ear.S. Karna.
Kaulo.Black.S. Kala.
Ker.A house.S. Griha, H. Gurr.
Lang. Lame.S. Lang.
Lon.Salt.H. Lon.
Mang.To beg.H. Mangna.
Manushi.Woman.S. Manushi.
Mui. Mouth.H. Mu.
Mutchee.Fish.H. Muchee.
Nok.Nose.H. Nakh, or Nak.
Peero.Foot.H. Parow.
Pi.To drink.S. Piva.
Pukker.To speak.H. Pukar.
Puro. Old.S. Purā.
Putsi.Purse.S. Putā.
Rawnie.Lady.H. Ranee.
Rup.Silver.H. Rupee.
Sik.The taste.H. Tschik.
Siva.To sew.S. Siv.
Sonnikey.Gold.H. Suna.
Sutta.Sleep.H. Sutta.
Yokki.Clever.S. Yoga.

В следующем списке числительных приведены слова для семи и восьми, но в наши дни немногие цыгане используют их, многие их забыли.

Вместо efta, или семь, они говорят Dui trins ta yeck, а для octo, восемь, используется Dui stors, для девяти — Dui stors ta yeck, что означает соответственно дважды три и один, дважды четыре, и дважды четыре и один.

ROMANY.ENGLISH.HINDUSTANI.
Yeck.One.Ek.
Dui.Two.Du.
Trin.Three.Tin.
Stor.Four.Tschar.
Pantsch.Five.Pansch.
Tschowe.Six.Tscho.
Efta.Seven.Hefta.
Ochto.Eight.Aute.
Des.Ten.Des.
Bis.Twenty.Bjs.

ГЛАВА II

Недавно, посещая лагерь романи, я нашел так много старых друзей, которых хотел увидеть снова и от которых было трудно — не обидев — оторваться, что работа моего пера безнадежно отставала, и я решил посвятить два или три часа однажды днем задаче письма. Выбрав место под изгородью, которое, казалось, предлагало достаточную уединенность и довольно удобное сиденье, я принялся за работу с решимостью исписать много бумаги.

Я был так занят в течение значительного времени — и находился в муках выпрямления особенно упрямого абзаца, когда подошел человек и бросился на траву рядом со мной с манерой, призванной дать понять, что он готов поговорить. Он начал разговор, как и большинство романи, спросив время, затем он поинтересовался, нет ли у меня такой вещи, как «люцифер» (спичка) при себе. Закурив ужасно зловонную и сильно почерневшую короткую трубку, он сделал восклицательное замечание по поводу комара, который сел на тыльную сторону его руки. Нет необходимости повторять то, что он сказал, но это не имело никакого сходства с романи.

Таким образом, как бы расчистив палубу для действий, он ждал, казалось, имея что сказать, когда я захочу послушать. Я до сих пор хорошо использовал день, и, хотя многое оставалось для меня сделать, я не мог следовать своей обычной практике заводить новых друзей-романи, когда это возможно, если я буду держать голову зарытой в свои бумаги, поэтому, сложив свои заметки, я сел немного ближе к своему спутнику, и после нескольких случайных замечаний и мнений относительно перспектив на фрукты и хмель, он сказал, что хочет, чтобы я написал для него письмо, так как он сам не может этого сделать. «Вы пор-енгро, как мне сказали, и написали много лил (писем) для народа романи», — сказал он, несколько вопросительно. «Это правда», — ответил я, и, достав лист бумаги, я писал под его диктовку. Это было не так интересно, как camipen-lil, или любовное письмо, так как оно относилось только к некоторым новым «искрам», как называют алмазы, используемые при сверлении фарфора, которые он хотел, чтобы ему прислали, и для которых он приобрел почтовый перевод, который я должным образом заполнил и перечеркнул.

Во время написания этого заказа женщина медленно подошла к нам, позже подошли две молодые женщины. Маленькая группа стояла на почтительном расстоянии, пока задача не была завершена, когда они подошли ближе и сели по-турецки, или, скорее, я должен сказать, по-цыгански, каждая из молодых женщин достала сигарету, а старшая женщина — глиняную трубку внушительной емкости. Когда все закурили, одна сказала мне:

«Вы говорите на романи?» Получив мой ответ в утвердительной форме, она сказала несколько резко:

«Кто вас научил? Вы каиренгро, не так ли?»

«Почему вы так думаете?» — спросил я. На это она не дала никакого ответа, казалось, не услышав вопроса, но после того, как пристально посмотрела на меня довольно значительное время, она спросила:

«Почему вы не возьмете фургон и не поедете с нами? Вам должно быть надоело останавливаться в одном месте».

Я признался, что так оно и есть.

«Тогда почему вы остаетесь под крышей?»

Здесь старшая женщина присоединилась со словами:

«Я сама родилась снаружи, я мать семнадцати детей, и, дай Бог, я умру снаружи, ну, я задыхаюсь в доме, в доме нет воздуха — вы никогда не получаете воздуха в доме!»

«Посмотрите на бледные лица тех, кто живет в них», — сказала одна из молодых женщин, — «но вы», — продолжала она, поворачиваясь ко мне, — «один из темных».

«Это, возможно, удача для меня», — заметил я.

«Да, это так», — был ответ, — «все романы чи ненавидят бледное лицо, по крайней мере все, кроме глупых».

«Но», — сказал я, — «если бы я приобрел фургон и путешествовал с вами, я не уверен, что чувствовал бы себя в полной безопасности, ибо мы могли бы иногда не соглашаться и, возможно, драться, в каком случае я бы вышел плохо, ибо та небольшая драка, которую я веду, — это пером и чернилами, и я не мастер ни в перчатках, ни в кулаках».

«Безопасность!» — воскликнул мужчина, — «вы были бы в безопасности, аб-со-лютно, никто бы не дрался, не захотел бы драться с вами во всяком случае; что касается меня, я мог бы поссориться с вами, но если бы вы отказались пожать мне руку в следующую минуту, я бы сказал, что вы мне не приятель».

AN OCTOGENARIAN.

Мы можем отметить мимоходом, что эта часть нашего свободного и легкого разговора, которая записана дословно, как она происходила, удачно иллюстрирует следующее среди черт, которые выделяются в характере романи:

Обладание своего рода ясновидением, которое позволяет им быстро и точно «оценить» симпатии случайного знакомого.

Их инстинктивная неприязнь и недоверие к светлым или бледным людям.

Их товарищество и готовность отвечать взаимностью на доброту.

Их быстрота в восстановлении после недопониманий и вспышек гнева, хотя они никогда не забывают преднамеренную обиду или несправедливость.

Вскоре разговор переключился на тему свадеб.

«Некоторые из наших людей собираются «пожениться» через неделю или две в той церкви вон там», — сказала одна из женщин, — «но вы знаете, мы не все женимся у священника, что бы умные люди ни говорили об этом. Многие чал и чи женятся по-старому, по-римски».

«И как это?» — спросил я, добавив: «Просто между собой, я полагаю?»

«Auvli», — ответила она, — «вы берете меня за руку, — вот так», — сопровождая действие словом, она вложила свою руку в мою, — «и», — продолжала она, — «вы говорите мне, что всегда будете настоящим мужем, а я говорю, что буду настоящей женой для вас».

«Так это и есть ромипен (брак)», — сказал я, — «и вы считаете его обязательным?»

«Всегда, прала (брат)», — ответила она внушительно.

«Предположим, мужчина не думал, что это так, и оставил вас?» — рискнул я.

«Тем хуже для него», — ответила она, — «ибо всякий раз, когда кто-то из моих людей видел его, они бы сбили его с ног дубинкой».

«Это цыганский закон?»

«Это цыганский закон, прала».

Серьезная манера и убедительный тон, с которым все это было сказано, не оставляли сомнений в том, что неписаные законы романи действительно ощущаются ими как более священные и обязательные, чем закон страны — первые соблюдаются из-за унаследованного уважения к ним или мистической преданности племенным традициям, в то время как последний, по-видимому, вызывает уважение только из-за стоящей за ним физической силы.

Цыганская свадьба обычно сопровождается гулянкой в качестве празднования, и, к сожалению, некоторые из компании подражают горджио на подобных мероприятиях, доходя до состояния, далекого от трезвости. Такое поведение, даже если оно простительно в этих случаях, конечно, постыдно, но, чтобы быть вполне справедливым по отношению к цыгану, я должен сказать, что его поведение в этих обстоятельствах кажется менее скотским, чем поведение многих нецыган, которые открыто презирают его.

«Вы женаты?» — спросила меня одна из девушек.

«Нет», — ответил я.

«Ну, вам не о чем беспокоиться», — сказала она с дерзкой улыбкой.

Недалеко от нашей группы был лагерь, который весь день казался пустынным, если не считать ребенка или двух, оставленных «на страже».

Теперь из него доносились звуки шипящего на сковороде мяса, в то время как поднимались облака древесного дыма и веселый голос позвал:

«Присоединитесь к нам? — вы желанный гость».

Соответственно, мы подошли к жилым фургонам и палаткам и обнаружили нескольких женщин, занятых подготовкой к вечерней трапезе; одна ловко управлялась со сковородой, другая следила за огнем, и так далее.

Меня пригласили разделить трапезу с семьей, чьим домом была палатка. Из еды были хлеб и джем, немецкая колбаса и хлеб, а также миски с чаем. Поскольку я был гостем, мне предложили в качестве сиденья утюг для ремонта обуви, на который положили кусок мешковины, чтобы смягчить его нежелательные качества. Я полагаю, потребовались бы годы практики, чтобы позволить кому-то сидеть с какой-либо степенью комфорта на утюге для ремонта обуви, но я решил извлечь из этого лучшее и выглядеть так, как будто мне это нравится и я всю жизнь сидел только на обувных утюгах. Однако испарения от кокса из костра поблизости оказались почти слишком сильными для меня, и я был в опасности упасть со своего ненадежного насеста. Мои друзья, очевидно, заметили это, так как сделали для меня более устойчивое сиденье, перевернув пустое ведро и покрыв дно старым пальто в качестве подушки.

“There is in all this cold and hollow world

No fount of deep, strong, deathless love,

Save that within a mother’s heart.”

Mrs. Hemans.

Почти у каждого есть какое-то воспоминание о коричневых палатках цыганского братства, которые, через большие или меньшие промежутки времени, можно увидеть разбросанными здесь и там на общинных землях. Сравнительно немногие, однако, имеют какое-либо близкое знакомство даже с внешним видом этих первобытных жилищ, и еще меньше имеют какое-либо представление об устройстве интерьера. Во многих беднейших палатках цыган южной Англии действительно нет никакого устройства, на самом деле, там почти «ничего нет», как кто-то с оттенком патетической шутливости описал их состояние, но палатка, в которой я теперь оказался, принадлежала семье настоящих романи и несколько отличалась от тех, что были у более бедных обитателей палаток.

Огонь — чьи испарения сначала доставили мне неприятности — содержался в круглом и довольно глубоком железном поддоне диаметром около пятнадцати дюймов, который удерживался от прямого контакта с землей, будучи поддерживаемым на трех старых кирпичах; над огнем чайник был подвешен с помощью kekauvisky saster — часто называемого краном — железного держателя для чайника.

Ссылка на нашу иллюстрацию на странице 38 позволит с первого взгляда получить представление об общем устройстве. В конце, наиболее удаленном от огня, были кровати, перед которыми, и поднятый на четыре или пять дюймов от пола, был своего рода диван, состоящий из соломы, ровно уложенной и покрытой тканями, остальная часть пространства пола была голой землей. Перед кроватями были повешены занавески, придавая интерьеру нечто восточное.

Было также несколько подушек, которые видели много службы, но, тем не менее, были чистыми, кроме которых практически ничего не было, кроме обычного ящика для хранения фарфора и еды, и все же это было, и было в течение более двадцати лет, жилищем этих людей романи, честных людей, которые много работали — часто за скудное пропитание — но которые, тем не менее, вырастили большую семью здоровых детей, не обращаясь за благотворительностью. И они были горды, тоже, хвастаясь длинной линией гордых предков.

Это заставило меня задуматься, и пока я сидел там, эти мысли проходили через мой разум:

«Если гордость за свое происхождение оправдана, разве у этих людей нет гораздо более здравых причин для такой гордости, чем у тех, кто хвастается тем, что «прибыл с Завоевателем»?» Действительно правда, что их предки романи не были в числе головорезов, которые сопровождали исторического Вильгельма Нормандского, но они происходят из народа, у которого была история, литература и язык, когда этот джентльмен сделал свой дебют.

Как и их близкие родственники, индусы наших дней, многие из цыган не умеют ни читать, ни писать, но обычно наш друг романи имеет здравый ум в здоровом теле, и когда он указывает — как он вполне может — на пятна на нашей цивилизации и притворство в нашей религии, я не удивляюсь тяжелой работе тех добрых душ среди нас, которые стремятся привить дух Христа в умы тех, кого мир называет изгоями, и все же выражается удивление, что прогресс наших миссий среди этих людей медленный. Насколько душераздирающей является эта работа, знают только те, кто ею занимается. Но довольно морализаторства. Я должен поторопиться, иначе мои друзья сочтут меня скучным.

После еды чайник нужно было снова наполнить и нагреть воду для общего мытья и уборки, и я услышал, как молодая девушка приказывает своему младшему брату —

«Поставь воду на огонь, дурак, и не забудь добавить соды», что, конечно, означало — «Поставь воду на огонь и добавь немного соды». Впоследствии мать проинструктировала его «почистить ножи на земле», и он принялся за это, используя твердый земляной пол в качестве доски для ножей, при этом я заметил, что он разумно выбрал миниатюрный холмик, на котором тер лезвия, чтобы его костяшки пальцев не подвергались тому же процессу очистки, что и ножи, которые в конечном итоге были убраны совершенно чистыми, если они и не получили высокого блеска.

Работа на день — которая в данном случае заключалась в сборе клубники — была окончена, и время перед сном короталось рассказами о дороге, общине и лесе, а также историями о сторожах, полиции и других пугалах кочевой жизни. Когда мой спутник считал, что набросок поможет его повествованию, он делал грубый рисунок на твердой земле — дороги или другого предмета — обугленным концом палки, и я обнаружил, что он таким же образом вел простые счета, связанные со своей работой.

Повернувшись к огню, я заметил своему другу:

«В наши дни редко встретишь треногу, я полагаю, их больше не используют?»

«Ну», — сказал он, — «теперь, когда вы упомянули об этом, я не думаю, что видел больше двух или трех за эти годы. Одну я видел на ярмарке пони в Нью-Форесте, и я верю, что видел одну или две в Кенте, но настоящие старые подлинные, скорее всего, были бы ценными сейчас, так же как старые медные чайники».

DOUBLE TENT. WINTER.

«Я знаю кого-то», — продолжал он, — «у кого была очень старая, на самом деле она была слишком старой, чтобы ее использовать, но она принесла немало денег, она была вся ручной ковки, заметьте. Я бы не продал ее, если бы она была моей, но женщина, у которой она была, была в нужде, и вы не думаете ни о чем, когда вы голодны, кроме удовлетворения своего живота, и там были дети, которые хотели хлеба тоже».

«Но», — добавил он ретроспективно, — «сейчас почти все используют кран».

Мытье посуды было закончено, и кровати были застелены, я видел, что мои друзья скоро уйдут спать; поэтому я пожелал им спокойной ночи и направился домой. Когда я проходил мимо палатки, мимо фургона, раздавались веселые голоса:

«Спокойной ночи, кто это?»

«Пор-енгро», — сказал я.

«Все в порядке», — был ответ, — «спокойной ночи вам».

Поднимаясь на небольшой холм по пути, я остановился на секунду и оглянулся. В тусклой дали мерцали огни здесь и там, и я размышлял, что через несколько минут все обитатели будут спать, возможно, даже не ожидая посторонних — вьючные животные и betie juggals tuley the wardoes, те милые маленькие беспородные собаки под фургонами, которых никогда не найдешь спящими.

Снова я повернул лицо к дому, чувствуя себя физически очень усталым, в то время как мысленно я был активно занят перебиранием событий дня и пересмотром, к чести моих цыганских знакомых, самопожертвований, свидетелем которых я был, и маленьких добрых дел, которые я видел, как они совершали друг для друга, иногда даже под маской грубого поведения и резких слов, но нельзя было ошибиться в любви, которую они питают к детям. Это всегда впечатляло меня как одна из хороших черт в несколько сложном характере цыган, и та, которая вполне может стереть множество грехов. Одна из их женщин однажды сказала мне:

«Я не могла видеть, как они нуждаются. Люди говорят, что брать цыплят и кроликов неправильно, но если бы я знала, что получу за это шесть месяцев, и я могла бы удержать детей от голода, я бы достала им еду и отсидела свои шесть месяцев».

Разговор о еде напоминает о домашней утвари и приспособлениях, и краткое описание тех, что обычно используются среди цыган, живущих в палатках, здесь будет уместно. Будет очевидно, что поскольку эти люди — настоящие кочевники, такие товары и имущество, которые они носят с собой, должны быть легко переносимыми, а также незаменимыми.

SINGLE TENT. SUMMER.

Владелец фургона, конечно, способен нести больше, и часто является человеком с некоторыми средствами, но средство передвижения обитателя палатки — если он вообще обладает чем-то, кроме мускулов своей семьи — состоит из лошади и телеги, или иногда только из транспортного средства, едва заслуживающего названия телеги, и облезлого осла, чья шерсть напоминает сильно изъеденный молью коврик; мы воздержимся, однако, от сравнения цыганского «осла» с его хорошо накормленными и лоснящимися родственниками с морского побережья.

Одним из важнейших предметов домашнего обихода — и потому используемым повсеместно — является кран или подставка для чайника, kekauvisky saster; kekauvi означает «чайник», а saster на языке романи означает «железо», что вполне объясняет это любопытное название. Он используется не только для чайника, но и для подвешивания над огнем неизменного пирри, или котла. По сути, эти краны одинаковы, но можно встретить множество моделей, каждая из которых стоит от шиллинга до полукроны. Один из них, который я видел много раз, имеет конец, оформленный в виде гадюки, другие совсем простые, с набалдашником, а у третьих на небольшом расстоянии от кончика есть шарик. По толщине они варьируются от пяти восьмых дюйма до дюйма или около того в диаметре, а в длину составляют около трех футов шести дюймов; обычно они круглые в сечении, но иногда встречаются и квадратные. Их используют, втыкая прямой конец в землю под углом, который позволяет подвесить сосуд на крюк прямо над центром огня. В самой простой форме конец крана, втыкаемый в землю, просто заострен, но встречаются и другие, имеющие прямоугольное утолщение, которое также заострено; обе формы используются также путем втыкания или ввинчивания для проделывания отверстий в твердой почве, чтобы вставить колышки для палатки.

Интересно отметить, что, согласно информации, предоставленной человеком, долгое время прожившим в Индии, индусы, наиболее близкие к нашим цыганам, не используют кран, а вместо него применяют камни или куски сырого дерева, полные сока, располагая их так, чтобы глиняный сосуд для готовки опирался на них. В последнем случае приготовление пищи завершается до того, как деревянные опоры прогорают.

Некоторые краны очень старые; упомянутый нами кран в виде змеи — как раз такой случай: он был сделан в Корнуолле около века назад, и с тех пор им постоянно пользуется одна и та же семья.

Следующими по важности предметами являются чайник и котел, причем чайник, пожалуй, занимает первое место, так как даже самая бедная семья, которая не может похвастаться котлом, неизменно будет иметь чайник.

Иногда он бывает медным, но поскольку никто не тратит время на лишнюю чистку этой утвари, ее состав можно определить только после активного использования перочинного ножа. Котел почти всегда сделан из железа, имеет овальную форму и довольно вместителен.

Каждый член семьи, за исключением маленьких детей, обычно обеспечен ножом, вилкой и ложкой — в некотором роде, — но если вилка или ложка, или и то и другое, отсутствуют, что случается нередко, то, по-видимому, не возникает никаких трудностей с тем, чтобы донести любую пищу до рта с помощью ножа. Разумеется, следует иметь в виду, что эти наблюдения относятся к жителям палаток, поскольку их собратья, живущие в вардо, как правило, лучше обеспечены предметами домашнего обихода. Таз или два, несколько тарелок, ведро для воды и иногда бутылка для питьевой воды — даже цыгану легче пить из бутылки, чем из ведра — вот и весь список, хотя иногда можно найти одну-две лишние кастрюли, сковороду и одно или несколько блюд. Сковорода для подвешивания на кран, которую мы однажды обнаружили, проиллюстрирована.

Есть несколько причин, по которым цыгане, как правило, не разводят костер прямо на земле. Самая очевидная из них, пожалуй, заключается в том, что их метод предотвращает выжигание дерна, что, по крайней мере в некоторых районах, вызвало бы неприятности, а свободный проход воздуха под огнем в некоторой степени способствует горению. Кроме того, это позволяет за несколько секунд перенести огонь и все принадлежности под укрытие, если внезапная перемена погоды делает это целесообразным; более того, легко стереть следы недавней стоянки. Для разведения огня используется листовое железо — очень часто в виде старого подноса для чая; он устанавливается на куски железного прута, грубо согнутые в форме цифры 7, длинные концы которых немного вбиты в землю.

У некоторых есть для этой цели железная подставка, форма которой показана на рис. 14, на которой в точках a, b, c видны небольшие выступы или возвышения, цель которых, по-видимому, состоит в том, чтобы свести к минимуму контакт между подносом и подставкой с целью сохранения тепла.

GYPSY TENT, SHOWING INTERIOR.

Прежде чем оставить тему огня и его принадлежностей, необходимо сказать несколько слов о методах, принятых теми, кому не посчастливилось иметь кран.

Самое простое приспособление, которое я видел, состояло лишь из части довольно прямой ветки дерева, один конец которой был воткнут в землю под углом — по типу крана, а к другому концу был прикреплен проволочный крюк, который подозрительно напоминал часть забора из колючей проволоки. Другая из этих подставок для чайника вполне могла быть спроектирована первобытным человеком: две ветки с развилками были воткнуты в землю на расстоянии двух-трех футов друг от друга, а в развилках на верхних концах лежала другая палка, на которой было два или три грубо сделанных крюка. Еще одно, даже менее амбициозное приспособление состояло из двух грубых палок, воткнутых в землю так же, как описано выше, но, поскольку у них не было развилок, горизонтальная палка была привязана веревкой и проволокой и снабжена обычными крюками для чайника.

Хотя в большинстве палаток есть ящик, в котором хранятся продукты и бьющиеся предметы, все же часто можно увидеть буханку или буханки хлеба в открытой корзине или иным образом подверженные воздействию солнца и ветра; в таких условиях он быстро становится сухим, как пресловутая щепка, но голод и хорошие зубы меняют все представления о том, что съедобно. Я видел, как дети пожирали такой хлеб с аппетитом и рвением, которым позавидовал бы любой гурман.

Однако я надеюсь позже сказать кое-что о еде и приготовлении пищи на обочине.

Поскольку большинство цыган ложатся спать в сумерках или как только наступает ночь, понятно, что для освещения их палаток делается мало, и, как и следовало ожидать, то, что есть, примитивно: лампа обычно состоит из небольшой чаши, поддерживаемой согнутой проволокой, заканчивающейся петлей или крючком для подвешивания к колышкам палатки. Используется тяжелое масло, например, сурепное, а фитиль поддерживается согнутой проволокой. В этих лампах также используются свечи, но я видел в употреблении лампы, сделанные специально для них.

Палаточные жилища цыган очень похожи друг на друга и, за редким исключением, имеют простую арочную форму, которая, вероятно, была характерна для них с самых ранних времен: однако близкое знакомство с ними выявит определенные различия или модификации, которые, возможно, свойственны членам определенной семьи или племени. Я не хочу сказать, что у разных племен есть какие-то очень явные различия в палатках, тем не менее, в некоторых отношениях они, вероятно, будут отличаться достаточно, чтобы человек, хорошо знакомый с этими людьми, мог почти с уверенностью сказать, какие семьи живут в определенных палатках. Изменения также вносятся в соответствии с меняющимися временами года и различиями в местах стоянок. Летом в основном используется одиночная палатка, зимой почти все, у кого достаточно материала, делают двойную палатку простым способом: ставят две одиночные в ряд, лицом к лицу на небольшом расстоянии друг от друга, пространство между ними заполняется несколькими длинными прутьями, воткнутыми в землю под углом, приближающимся к изгибу палаток с обеих сторон, и покрывается одеялами, закрепленными на месте, чтобы соединить две палатки; а поскольку верхние концы прутьев свободны и не покрыты, они обеспечивают комбинацию вентиляционной шахты и дымохода, причем огонь всегда разводится прямо под отверстием. В целом это устройство имеет некоторое сходство с вигвамом краснокожих.

Конструкция одной из палаток — дело довольно простое, и хотя веревки или подобные растяжки не используются, еще не придумали палатки, которая оказалась бы более надежной в суровую погоду, более комфортной в любую погоду для обитателя, более «просторной» для своего размера или менее дорогой в изготовлении; в то же время цыганскую палатку можно очень быстро установить или разобрать, и она упаковывается в небольшой объем.

Многочисленные достоинства этих простых сооружений, возможно, будут легче осознаны, если описать конструкцию одной из них и проследить ее от начала до конца.

Первое, что необходимо, — это кусок ясеня или дуба — предпочтительно первого, так как он менее склонен к раскалыванию, — длиной около пяти футов, шириной три дюйма и толщиной полтора дюйма. В нем следует просверлить серию из пяти пар отверстий диаметром три четверти дюйма. Цыган сделал бы это, выжигая отверстия заостренным концом крана, доведенным докрасна.

Затем возьмите двенадцать или тринадцать зеленых прутьев лещины или ясеня длиной около пяти футов шести дюймов, заострите концы десяти из них так, чтобы они плотно входили в только что описанный коньковый брус, после чего другие концы прутьев нужно вставить в отверстия в земле, заранее сделанные на нужном расстоянии с помощью крана, так что путем «кроминга» или сгибания прутьев, по пять с каждой стороны в форме арки, они прочно удерживаются на месте коньковым брусом, в который они входят. Каркас палатки теперь будет готов, за исключением двух или трех прутьев, образующих каркас торца — эти прутья, кстати, могут быть несколько длиннее, чем боковые, — их следует воткнуть в отверстия в земле на подходящем расстоянии, согнуть над первым или ближайшим из арочных прутьев и просунуть под следующий, тем самым завершая каркас.

Когда у владельца палатки есть выбор материала для покрытия, обычно выбирают коричневое одеяло, так как оно почти не пропускает дождевую воду, оно определенно теплое зимой, а в виде старых армейских одеял довольно дешевое; оно закрепляется на месте с помощью шампуров, подковных гвоздей, шипов терновника или деревянных колышков, которые были прожарены в жире, что делает их водонепроницаемыми и легкими для вставки.

Однако слишком часто неимущий «гиппо» вынужден довольствоваться всем, что может достать, чтобы защититься от ветра, дождя и снега, и нередко можно встретить такие материалы, как куски брезента, парусины, старые ковры, изношенные непромокаемые или другие предметы одежды, вместе с остатками разнообразных тканей, первоначальное назначение которых невозможно даже угадать. В одиночной палатке есть куски одеяла, которые днем откидываются в сторону, а ночью опускаются, чтобы закрыть вход и выполнять функции двери.

В бурную погоду защитный лист из брезента или одеяла, называемый «лу», устанавливается с наветренной стороны огня; в случае двойной палатки такой «лу» образуется покрытием с любой стороны центральной части, когда она остается закрытой с наветренной стороны, в то время как другая открыта, как это чаще всего бывает осенью и в мягкую зимнюю погоду. Палатки сильно различаются по размеру, но приблизительные размеры одиночной палатки таковы:

От трех футов шести дюймов до шести футов в длину, пять футов шесть дюймов в ширину и от трех до четырех футов в высоту, в то время как двойная палатка может быть около пяти футов шести дюймов в ширину, тринадцати-четырнадцати футов в длину и четырех футов в высоту.

Цыгане, как правило, не используют подстилку, но умудряются оставаться довольно сухими и без нее. Для постели они часто используют папоротник или верхушки вереска, которые иногда покрывают мешковиной или кусками брезента, в другое время они используют мешок, неплотно набитый сеном или соломой, и нередко они спят, не имея между собой и голой землей ничего, кроме таких свободных тряпок или соломы, которые им удалось собрать.

GYPSY TENT SHOWING CONSTRUCTION.

Те, кто привык к какой-то кровати — в общепринятом смысле этого слова, — не сочтут это заманчивым; тем не менее, хотя соблазнительную природу нескольких тряпок в качестве постели на земле вполне можно игнорировать, папоротник, вереск, сено и т. д. используются этими людьми с изрядной долей удовлетворения и своего рода первобытного комфорта.

Оценивая термин «комфорт» в его применении к цыганской жизни, нельзя забывать, что это слово имеет относительное значение, и что цыган воспитывается в скудных условиях и тем самым становится невосприимчивым к мелким неприятностям и жалобам, которые ежедневно преследуют жизнь избалованных — не можем ли мы правильно сказать, ультрацивилизованных — людей, ибо цыган ведет здоровую жизнь на свежем воздухе, с солнцем, ветром и дождем в качестве своих ближайших спутников, не заботясь о завтрашнем дне, в результате чего он редко бывает серьезно нездоров или не в форме — цитируя слова индийского цыгана моему знакомому:

«Цыгане болеют только один раз» — общее утверждение, которое, по-видимому, так же применимо к нашим английским рома, как и к их индусским собратьям.

ГЛАВА III

«Хотя мы путешествуем по всему миру в поисках прекрасного, мы должны взять его с собой, иначе мы его не найдем». — Эмерсон.

ДО СИХ ПОР наставление «Ищите, и обрящете», по-видимому, истолковывалось большинством тех, кто претендовал на то, чтобы дать представление о жизни рома, с недобрым намерением дискредитировать цыган, предполагая, конечно, что представленные ими словесные картины описывают их впечатления, а не являются украденными идеями, поданными заново.

Это кажущееся недоброжелательным наблюдение оправдано тем фактом, что оправданно подозрительное отношение цыган во всех, за немногими примечательными исключениями, случаях держало горджио на расстоянии, и можно с уверенностью сделать вывод, что никакое истинное описание или оценка жизни и характера рома невозможны, кроме как в результате признанной дружбы с этими людьми.

Непривлекательные черты существуют в каждом сообществе — цыганском или ином — и, к сожалению, возможно, для репутации цыган, их недоступность в большинстве случаев требовала использования писателем-горджио «узкоугольного» зрения (используя фотографическое сравнение), неизбежным результатом чего стало то, что их непривлекательные качества вырисовываются на переднем плане, и на них фокусируется внимание, в то время как реальная картина на заднем плане стирается или становится неразличимой.

Многие из народа рома не умеют читать, что в сочетании с их образом жизни ставит их в крайне невыгодное положение в отношении выражения своих идей по многим темам, но то, что они ценят прекрасное в природе, имеют грубую философию и твердые мнения о справедливости, можно почерпнуть из следующих инцидентов и разговорных анекдотов, которые я привожу с разговорными выражениями дословно.

Однажды вечером, когда заходящее солнце превращало западный горизонт в панораму удивительного смешения цветов, я наткнулся на молодую цыганку, стоявшую на небольшом возвышении и, очевидно, наблюдавшую за великолепным небом. Как раз когда я подошел к ней, мимо по дороге пронеслось моторное транспортное средство. Цыганка повернулась, чтобы посмотреть на пассажиров в очках, и, заметив меня, выпалила —

«Как вы думаете, на кого они похожи?» — в то время как ее губа изогнулась, и на ее лице появилось выражение сильного презрения к современным мужчине и женщине в машине, которые проносились сквозь пространство, поднимая облака пыли и оставляя после себя, как в буквальном, так и в переносном смысле, неприятный осадок. Снова повернувшись к великолепной небесной картине, она заметила, как будто она была другой женщиной:

«Скажи, разве не прекрасно!»

Я выразил свое согласие с ней в оценке прекрасного зрелища, но вскоре перешел к более мирским делам, спросив, не видела ли она какую-либо ветвь семьи Вардомескро, ибо если они, как я предполагал, находятся поблизости, я намеревался посетить лагерь. Она ответила, что, по ее мнению, они, должно быть, уехали до того, как она пришла на это место вчера вечером. Однако я поискал вокруг в надежде найти какой-нибудь знак, который позволил бы мне узнать их местонахождение. Вскоре я нашел то, что можно назвать их уведомлением о смене адреса, но поскольку расположение палок и листьев было в некоторой степени нарушено — предположительно каким-то бродячим животным, — его было немного трудно расшифровать, тем не менее, этого было достаточно, чтобы указать, что они ушли примерно на две мили на север.

Поскольку было уже слишком поздно отправляться в путь, я решил отложить свой визит до завтра, которое, судя по слоистым облакам вокруг заходящего солнца, должно было быть хорошим.

Утром, приготовив несколько бутербродов на случай, если я не смогу найти своих друзей, я отправился в ту местность, где рассчитывал их найти. Не заметив никаких признаков их присутствия, я сел и стал внимательно прислушиваться, так как много раз находил лагерь по шуму играющих детей, звуку рубки или ломания дров для костра и так далее, но теперь ничто не нарушало тишину, чтобы направить меня; поэтому я пришел к выводу, что они снова ушли, но так как я не нашел место их последней стоянки, у меня было мало надежды выследить их, и я уже подумывал о возвращении, когда менее чем в ста ярдах я увидел члена семьи, которую искал, — молодую женщину, которой было даровано имя Синфай Вардомескро, известную горджио как мисс Купер. Она сообщила мне, что остальные члены семьи ушли, но могут вернуться в любую минуту, что она как раз собирается принести ведро воды и вернется в лагерь через несколько минут. Затем она пошла за водой, а я направился к палаткам, местоположение которых она указала. Добравшись до лагеря, я нашел место на старом ящике и, ожидая событий, не имел ничего другого, кроме как думать.

Поскольку цыгане были у меня в мыслях, я испытал чувство, близкое к зависти, размышляя: «правда, наука была для них бессмысленным словом, литература — таким же термином без значения, существование искусств, мануфактур и торговли едва осознавалось ими, и все же — разве они не наслаждались большей свободой, чем я, — разве они не избегали забот, волнений и тревог, которые были неотделимы от состояния респектабельности, так называемой, — они никогда даже не слышали о миссис Гранди, — они» — но здесь мои размышления были прерваны прибытием Синфай с водой.

«Ты что-нибудь понимаешь в готовке?» — спросила она.

«Откуда мне?» — сказал я; «до настоящего времени это было не совсем по моей части».

«Тогда», — парировала она, — «тебе лучше начать учиться прямо сейчас».

«Хорошо», — сказал я, смеясь. — «Что в меню?»

«Не знаю, о чем ты говоришь», — был ответ; «но нам нужно сначала приготовить немного картошки — вот тебе нож».

Взяв предложенный нож, я принялся за чистку картофеля. Синфай, наблюдая за моей работой, одобрительно заметила: «Не так уж плохо для начала — мы скоро сделаем из тебя настоящего рома».

Занятый таким образом в качестве помощника дамы, я спросил свою наставницу: «Где сегодня твоя мать, Синфай, она гадает?»

«Тсс!» — ответила она, — «не говори так громко, какой-нибудь мужик может услышать, что ты говоришь. Нам приходится быть осторожными в наши дни, полиция на нас давит — гадание уже не то, что раньше; одно время мы неплохо на этом зарабатывали — но да ладно! не стоит об этом беспокоиться. Скажи, Рай, тебе никогда не гадали?»

«Да, мисс —— гадала», — признался я.

«О, она в этом ничего не смыслит», — сказала Синфай, фыркнув; «гадать всегда должен темный человек. Это дар, понимаешь, и горджио, которые не могут этого делать, конечно, говорят, что это ужасно грешно и должно быть прекращено. Ты веришь в это?» — спросила она с насмешливым выражением лица.

«Я едва ли знаю», — ответил я, несколько уклончиво.

«Ты согласишься, что мы знаем о некоторых людях больше, чем они думают, полагаю?» — спросила она.

«Да, конечно», — сказал я.

«Ну, тогда», — добавила Синфай доверительным тоном, — «гадание — это просто рассказ им того, что мы знаем. Знаешь, в первый раз, когда я увидела тебя, еще до того, как ты сказал полдюжины слов, я знала, из какого ты графства — я путешествовала тем путем, понимаешь, и когда ты пришел в наш лагерь в первый раз и сел, я сказала себе: «Это не первый раз, когда он сидит у цыганского костра». И я была права, не так ли?» Я признал, что это так.

«Ну», — продолжила она, — «если бы я гадала тебе, я бы сказала тебе это и, конечно, заставила бы тебя заплатить за это».

«Деньги, по-видимому, совершенно необходимы», — заметил я.

«Ну», — сказала она, — «ты же знаешь, мы должны как-то жить», — добавив с веселым блеском в глазах, — «но я погадаю тебе бесплатно, если хочешь».

«Кстати, кто, по-твоему, мог в таком месте, как это, подслушать мой вопрос о гадании?» — спросил я.

“SHOSHOI.”

«Никогда не знаешь», — ответила она, — «но я знала людей, которым следовало бы заниматься чем-то получше, они подкрадывались и лежали, прячась в кустах, чтобы услышать, о чем мы, рома, разговариваем, но наши уши лучше их, поэтому мы знаем, что они слушают, и говорим ради их выгоды».

«Почему вы не говорите на языке романи, чтобы они не могли понять?» — спросил я.

«Потому что мы хотим, чтобы дураки понимали», — ответила она.

«Чтобы вы могли разыграть их», — добавил я.

«Вот именно», — беззастенчиво согласилась она; «если они надеются застать нас врасплох, они ошибаются. Поэтому мы договариваемся, что собираемся ловить кроликов в определенном месте. Человек в кустах слышит это, уходит и лежит в засаде, ожидая нас. Куда мы идем? Ну, конечно, другим путем, и тогда у нас есть кролик — но разговоры — это все хорошо, мой Рай, но мы еще не разожгли огонь, а чайник должен уже кипеть; у тебя есть огонь?»

Она собрала несколько кусков бумаги и несколько палок и попыталась разжечь огонь, но все было бесполезно, материал был сырым.

«Черт возьми!» — воскликнула моя спутница; «дрянной материал для разведения огня — я промокла насквозь на днях, добывая его. Разве я простудилась? благослови тебя, нет; я бы не знала, что делать с простудой, если бы она у меня была».

Я поздравил ее с иммунитетом.

«Повезло!» — повторила она довольно печально, — «мне; посмотри на этот огонь, он просто выкуривает тебя», — затем довольно вкрадчиво добавила:

«Теперь, когда у тебя все получилось с картошкой, может, попробуешь свои силы в том, чтобы заставить его гореть», — в то же время кивая в сторону огня, который, конечно, ужасно дымил, но казался очень не желающим гореть, как хотелось.

«Ну», — сказал я, возможно, довольно нелюбезно, — «полагаю, я могу сделать это, чем сидеть и смотреть на тебя».

«О, я не против, чтобы на меня смотрели», — ответила Синфай, — «но ты мог бы помочь с огнем в то же время — просто посмотри, что я делаю, и если ты сделаешь несколько таких же, мы быстро его разожжем».

Тут она взяла кусок сухой ели из старого ящика и отколола от него щепку; ее она ловко нарезала с одного конца почти до другого серией листовидных стружек вокруг него, и таким образом, что каждая стружка оставалась прикрепленной к палке. Вместе мы приготовили несколько таких и сложили их в коническую кучу, причем у каждой отсоединенный конец стружек был направлен вниз, и была поднесена спичка.

«Попался!» — воскликнула Синфай в своей импульсивной манере, когда мы подкармливали пламя, сначала маленькими веточками, затем кусками побольше, и хотя было избыточное количество едкого дыма, у нас также был веселый, потрескивающий огонь.

Чайник был наполнен и повешен на кран, картофель был нарезан толстыми ломтиками и поставлен готовиться с мясом на сковороде. Кастрюля была наполовину наполнена водой в ожидании копченой пикши, которую, как ожидалось, принесет отец Вардомескро.

«Слушай!» — сказала Синфай, — «папа идет», — и, хотя в тот момент я не слышал ничего, что указывало бы на приближение какого-либо живого существа, прошествие нескольких минут доказало превосходную остроту ее слуха, ибо я начал улавливать — сначала очень неясно — отрывки любимой песни старика, «Бедный старый Джо».

«А! вот и он», — добавила Синфай, когда он приблизился; «он всегда счастлив». В данном случае, однако, счастье имело некоторое отношение к недавно выпитому освежающему напитку.

Достав из кармана пальто небольшой сверток, он протянул его ей, говоря —

«Вот, держи, хорошая рыбка. Я не смог достать никакой пикши, кроме филе, и эта маленькая порция стоила мне четырнадцати пенсов, плюс копченая сельдь для меня самого».

Повернувшись ко мне, он продолжил —

«Я не выношу пикшу, знаешь ли, но копченая сельдь, хорошо прокопченная, с большим количеством хлеба и масла, вот что я люблю».

В этот момент появилась «хозяйка», неся большую корзину, в которой находились — помимо нескольких мелочей из кружев и ниток, шерсти для штопки, шнурков для обуви и катушек с нитками — несколько буханок хлеба и другие съедобные припасы.

Следует упомянуть, кстати, о лицензии разносчика, которая, аккуратно сложенная в конверт, всегда оставалась в корзине на случай, если потребуется или будет целесообразно продемонстрировать, что ее единственным средством к существованию была торговля кружевами и другими мелкими товарами.

Нет сомнений, что гадание приносило больше всего денег.

Мужчина собирался сесть, чтобы приступить к еде, когда его жена — заметив грязное состояние его рук — в решительной манере сказала ему, что он не должен «садиться к чаю с такими руками».

Посмотрев в мою сторону и приняв вид, очевидно, предназначенный для того, чтобы выглядеть как извинение за вспышку жены, мужчина заметил —

«Разве она не абсурдна теперь, когда ее старик вернулся домой».

Я заметил, что, тем не менее, он послушно вымыл руки, но сделал слабую попытку утвердить свое положение главы семейства за счет щенка, который только что примостился на его кровати, воскликнув, когда он его выгнал —

«Убирайся, ты слышишь, я не хочу никаких блох в своей постели — никогда не держал собаку в своей палатке и не собираюсь; убирайся».

В этом лагере, однако, как и во многих других, правила женщина.

Даже короткое знакомство почти с любым из этих странников покажет, что они обладают целым запасом юмора и нередко делают причудливые, банальные или юмористические намеки, иногда даже очень забавные замечания, и, по-видимому, совершенно не осознают этого, и семья, с которой я сейчас братался, не была исключением.

После еды, когда младшие дети были уложены спать, разговор коснулся ряда тем, варьирующихся от воровства до аэропланов, и от личной чистоплотности до катастроф на море — ибо цыган, по-видимому, не способен концентрировать свое внимание на сколько-нибудь долгое время, а переходит от темы к теме.

Разговаривая с ними, не стоит удивляться, если разговор принимает всевозможные повороты. То, что цыган неспособен рассматривать вопросы с точки зрения, отличной от своей собственной, должно считаться неизбежным результатом его отчужденности.

После того как было сделано некоторое упоминание о различиях между «мое» и «твое», мать сказала —

«Знаешь, что бы я сделала, если бы мой ребенок начал просить или что-то стащил? Да я бы посадила его в тюрьму на три недели и кормила хлебом и водой, это правда — я не лгунья, хотя и сижу здесь, — и я не выношу грязных детей», — продолжила она. — «Чистота — это половина святости, говорят, а сейчас можно купить большой кусок мыла за пенни, и я могу сказать тебе, Рай, мои дети тоже не грязнули».

Тот факт, что палатки были в приличном состоянии, а дети выглядели довольно хорошо одетыми и обутыми, не ускользнул от моего внимания, в то время как еда, которую только что съели, была более роскошной, чем я ожидал, и я сделал какое-то замечание по этому поводу.

«Да, слава Богу!» — был несомненно искренний ответ мужчины. — «Я работал почти все время последние четыре месяца, не так ли, мать? — но мы знаем, что такое иметь пустоту внутри, и потому что нам приходится привыкать к чувству голодного желудка, это не значит, что нам это нравится. Знаешь, Рай, много раз я ложился спать на час или два днем, когда не мог найти работу, чтобы забыть, что я голоден».

В этот момент жена обратилась ко мне, предлагая совет —

«Никогда не приближайся к ——; она плохая, ты узнаешь ее где угодно, если встретишь, потому что у нее рот как лошадиный хомут. Она из тех, кто вечно болтается, никому от нее толку нет; кроме того, у нее ужасный характер; что касается меня, знаешь, я могла бы держать себя в руках семь лет; черт возьми, ты неуклюжий», — это было сказано на одном дыхании ее ребенку, который, по-видимому, встал с постели, чтобы попить воды, и опрокинул банку; затем она сразу же продолжила говорить, как будто никакого прерывания не произошло, и болтала с одной темы на другую почти без перерыва —

«Мой муж умеет читать, знаешь, и ему дали газету, в которой было написано все о том, как затонула большая лодка — почти все утонули, там говорилось, и люди, и все остальные».

«Я верю, что мир стал слишком полон людей, и это способ Всевышнего проредить их. Господи, спаси нас всех, разве не ужасно думать о них всех живых, таких же, как ты и я, а потом ——!»

«Да, мой Рай, эта страна достаточно хороша для меня. Голод ждет следующей зимой некоторых из нас, смею сказать — но ведь люди могут голодать и в Канаде».

«Знаешь, когда мы сидели здесь на прошлой неделе, один из этих аэропланов пролетел почти над нами, прямо там наверху — я не верю в эти вещи — если бы нам было суждено летать, я уверена, Всевышний дал бы нам по паре крыльев каждому».

Так ее язык продолжал работать. Наконец она спросила —

«Ты инвалид на левую руку? Почему ты держишь ее так?»

Этот любопытно сформулированный вопрос был вызван положением, в котором я держал руку, чтобы облегчить боль, вызванную ношением тяжелой камеры в течение нескольких дней странствий.

Тяжелые тучи собирались уже некоторое время, и дождь казался неизбежным, теперь он забарабанил так, что обещал ливень.

«Заходи в палатку», — сказала моя хозяйка, — «здесь нет ползающих гадов — бродяги их приносят, мы нет».

Она едва закончила говорить, как энергично почесала голову.

«Да!» — воскликнула она, заметив мою попытку подавить улыбку.

«Это комары!»

«Дорди!» — воскликнула она, когда мы оказались под укрытием. — «Ты слышал это? Это звучало как гром; надеюсь, его не будет, это предвещает смерть, знаешь; у нас был ужасный шторм в ночь перед тем, как умер малыш миссис Бешали».

Услышав шаги, миссис Вардомескро приложила один глаз к маленькому отверстию в одеяле палатки, затем сказала —

«Подвинься там, Билл, она идет сюда».

Немного подвинувшись, мы освободили место для еще одного человека, и должен признаться, я был очень рад познакомиться с миссис Бешали, ибо она была одной из самых приятных, в дополнение к тому, что была одной из самых красивых женщин рома, которых я встречал. Ей, казалось, было от двадцати пяти до тридцати лет; она не носила шляпы, но ее волосы — которые были интенсивно черными — были заплетены довольно искусно, косы, свисающие над ушами, проходили вокруг затылка в стиле, шутливо называемом «узор дверного молотка». Тем не менее, это ей шло. В ушах у нее были золотые серьги любопытного полумесячного дизайна, а на шее — четыре ряда крупных красных бус. Она была одета в черное, так как была в трауре по своему маленькому сыну.

После того как миссис Вардомескро представила меня ей как «друга, который понимает, что говорят на романи», все приняли участие в разговоре. Большая часть того, что было сказано, имела бы мало общего интереса, но в следующем упоминании, сделанном новоприбывшей о своей недавней утрате, есть пафос, который нельзя пропустить, и который является бессознательным, хотя и желанным опровержением обвинений в бесстрастности и безразличии цыган к благополучию своих детей. Также можно получить поучительный взгляд на аспект жизни рома, который редко, если вообще когда-либо, выставляется напоказ перед горджио.

«Мой маленький мальчик, который умер», — сказала миссис Бешали, — «был серьезным маленьким парнем, он говорил как взрослый и останавливал старших детей, когда они дразнили птиц или любых животных, говоря: «нельзя этого делать, нельзя этого делать». Дорогой маленький человечек, он был слишком хорош, поэтому — ему пришлось оставить нас».

Молча наши симпатии обратились к скорбящей матери, которая, как будто не замечая нашего присутствия, продолжала — рассуждая вслух —

“Mande’s chavo’s lelled oprey,

He’s jalled to the praio tem,

Yeck divvus I shall dick leste,

Though the poov he’ll dick kek komi.”

 

My child is taken above,

He’s gone to the children’s home,

One day I will see my love,

Though the earth no more he’ll roam.

Можно было видеть, что эта беда все еще тяжело лежала на ней, и что она находила меланхолическое удовлетворение в разговорах о малыше, который так много значил для нее.

«Знаешь», — сказала она, очнувшись от своего временного оцепенения, — «я чувствовала, что не могу оставаться одна в своем вардо, пока бушевал шторм, но я думаю, мне пора возвращаться».

Пожелав мне спокойной ночи, она протянула руку, говоря —

«Мой муж будет дома завтра, он хотел бы поговорить с тобой; придешь попить с нами чаю? это не много, что мы можем предложить, но тому, что есть, ты вполне рад. Спокойной ночи всем вам».

Когда удаляющиеся шаги больше не были слышны, миссис Вардомескро заметила —

«В мире еще осталось несколько хороших людей, и она одна из них, и все же это случилось с ней. Но Всевышний знает лучше».

Шторм практически закончился, я вышел из палатки на открытый воздух, обнаружив, что воздух восхитительно прохладный и освежающий, и, поскольку становилось поздно, я попрощался со своими друзьями — «и так домой», как так причудливо выражается старый дневникописец.

На следующий вечер я разыскал вардо, занятый мистером и миссис Бешали, среди нескольких, стоявших на том же поле. У них был один из самых удобных — не говоря уже о роскошных — вардо, в которые я когда-либо входил; однако, поскольку погода была великолепно ясной, чай, как обычно, пили снаружи.

Разговор этого человека очень заинтересовал меня, и хотя временами он выражался несколько странно, он отнюдь не был невеждой.

«Слушай сюда», — сказал он, — «некоторые люди не любят нас, цыган, на самом деле многие люди боятся нас, и, возможно, это даже лучше для нас и для них самих, что это так. Я считаю, что горджио тщеславны, они скажут вам, что их образ жизни в домах — лучший, но мы очень хорошо знаем, что наш путь — лучший, и чтобы доказать это, позвольте мне спросить вас, почему врачи отправляют людей на то, что они называют лечением на свежем воздухе? Почему они отправляют сотни и тысячи детей в деревню каждый год из Лондона? Благослови меня! вы можете почти видеть, как они растут и загорают. Почему они делают это, если их путь — лучший?»

«И просто подумайте также, сколько состоятельных людей завели вардо в последнее время и оборудовали их как отели, чтобы они могли играть в цыган. Готов поспорить на yeck posh korauna против вашего shohaury, что они не знают, как chin a ran, ни как scrape a poovengro, а потом они возвращаются домой к своим друзьям и говорят: «Мы были цыганами, и это восхитительно». О, да, Рай, я знаю, как они говорят — и они говорят: «На самом деле это совсем недорого, можно нанять фургон за пять или шесть фунтов в неделю, и если экономить, то выходит почти даром». Повар следит за всей едой для них, потом у них есть конюх, чтобы ухаживать за лошадью, другой человек, чтобы открывать газету и так далее. Некоторые из них платят за это, конечно, но я смею сказать, некоторые нет, как говорит старая песня —

“A Rye and a Rawnie

Jall’d yeck divvus

To jib the Romany jibben,

They chor’d a rinkeny vardo

For which they both were stardo

This bis bershor ta dui.”

Будучи очень заинтересованным в получении портрета миссис Бешали, я спросил ее мужа, не будет ли он возражать, если я сфотографирую ее.

«Нисколько», — был его сердечный ответ. — «Я бы сам хотел иметь один, но боюсь, вы не заставите ее согласиться на это».

Поэтому, когда она появилась в следующий раз, я высказал свою просьбу.

«Нет!» — ответила она, вежливо, но очень твердо. — «Я бы не позволила сфотографировать себя ни за какие деньги — мой брат однажды хотел, чтобы я это сделала, но я не согласилась, а потом он предложил мне золотой соверен, если я позволю, но я не согласилась, и никогда не соглашусь. Ты не умеешь рисовать?» — спросила она, и, получив мой утвердительный ответ, добавила —

«Ты можешь нарисовать мой портрет в любое время, но я не буду фотографироваться, если буду знать об этом».

Считая это большой уступкой и опасаясь, что разрешение может быть отозвано, я сделал свой рабочий набросок на месте.

Я не мог тогда, и не могу сейчас, понять разницу в эффекте на модель между тем, чтобы портрет был сфотографирован или нарисован. В том, что для нее существовало какое-то тонкое различие, которое она, вероятно, не могла, и уж точно не стала бы объяснять, нет никаких сомнений, и я могу лишь предположить, что фотохимическое действие было для нее тайной, и что, подсознательно или неопределенным образом, оно рассматривалось как способное лишить ее какой-то части ее психической сущности.

MRS. BESHALEY.

Испытание закончилось, мистер Бешали подхватил нить нашего более раннего разговора и продолжил —

«Ну, среди нас есть хорошие и плохие люди, так же как и среди других, но цыгане всегда имели плохую репутацию среди горджио — можно почти подумать, что цыгане все плохие, а все горджио хорошие», — добавил он, смеясь. — «Я знаю одного горджио», — продолжил он, — «который сказал: «Увезите всех цыган куда-нибудь, мне все равно, куда они отправятся, лишь бы они не приближались ко мне», — но заметьте, этот самый человек читает уроки в церкви».

Такие, как он, первыми бы ворчали, если бы клубника подорожала на несколько пенсов за корзину.

«Что бы делали фруктоводы, хмелеводы и бог знает кто еще без нас?»

«Может ли фермер держать весь год работников, которые помогают в горячий сезон? Нет! вы знаете так же хорошо, как и я, что это не окупилось бы ему».

«У нас есть то, что мы называем нашими «маршрутами», знаете ли — одно время мы занимаемся посадкой и чисткой картофеля, потом едем в клубничную страну, затем идем на сенокос и сбор полевого гороха».

«Я рассказал вам, чем мы зарабатываем на жизнь», — продолжил он; «могу я спросить вас, чем занимаетесь вы?»

«Ну», — ответил я, — «я тот, кого ваши люди называют por-engro, и я полагаю, это правильно».

— И вы пишете книжицу о нас? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я, — по крайней мере, надеюсь это сделать.

— А мне говорят, вы ходите среди нас в одиночку; ну надо же, некоторые не чувствовали бы себя в безопасности.

— Похоже, мне действительно следует считать вас дурной компанией, — заметил я, смеясь.

— Так оно и есть, по крайней мере, именно это говорят нам люди, которые читают нам нотации ради нашего же блага, — ответил он, подмигнув мне.

— Много ли «сахара» вы зашибаете на своем деле? — спросил он с явным интересом.

— Совсем немного, — ответил я, — думаю, на сборе клубники я заработал бы больше.

На это он ничего не ответил, лишь неодобрительно покачал головой, видя, что я его подкалываю.

— Ну, — продолжал он, — вы же знаете, что горджио говорят, будто цыган — ленивый бездельник, и если он вообще работает, то лишь по какой-то случайности. Но вы были среди нас и знаете, что это не так: как в сезон мы порой начинаем в четыре утра и работаем весь день до семи или восьми вечера. Некоторые думают, что сбор клубники — легкая работа, но пусть попробуют те, кто так считает; пусть поработают под палящим солнцем день за днем, пока глаза не начнут слезиться, как это часто бывает у нас. Я знал многих, кому приходилось бросать работу, потому что глаза были в таком плохом состоянии, — и они бы тоже обнаружили, что нет работы более изнурительной для спины, чем сбор клубники час за часом.

— Можете вставить это в свою книжицу, и, возможно, кто-то из тех, кто ее прочтет, станет лучше о нас думать.

— Конечно, одни сезоны лучше других, — продолжал он, — в этом году некоторым из наших придется туго, мороз в любом случае «подпортил» цветение. Некоторое время назад цветы выглядели прекрасно, но однажды ночью ударил мороз, и после этого у многих из них появились «синяки» — тут он задумчиво затянулся трубкой и добавил: — Клубника не любит их так же, как и мы. Многие поля мороз почти не затронул, но я знаю одну семью, которая проехала много миль и потратила почти все, что у них было, чтобы добраться сюда, а до сих пор они едва ли проработали три дня, тогда как мы на своем поле работаем уже две недели. Полагаю, следующей зимой им придется несладко, если только они не преуспеют на хмелевых плантациях, что маловероятно, ведь за сбор хмеля, как вы знаете, платят не так хорошо, как за сбор фруктов.

— Увидимся ли мы там? — спросил он, имея в виду район сбора хмеля.

— Надеюсь туда попасть, — ответил я.

— Есть еще много вещей, которые мы не обсудили, — добавил он, — и, как говаривала моя старая мать, когда люди начинают обсуждать дела Египта или язык романи, им следует начинать рано утром.

— Ну, приятного вам пути и удачи, надеюсь, вы благополучно доберетесь домой, — таково было прощальное приветствие мистера Бешали, сопровождавшееся напоминанием о втором воскресенье сентября, когда начнется сбор хмеля, — ведь мы не считаем вас занудным горджио, по праву вы должны были бы быть странником.

Под эхо этого комплимента — одного из самых высоких, которые можно сделать горджио в цыганском таборе, — я отправился домой и недалеко от лагеря столкнулся с Вардомескро, направлявшимися к своей палатке.

Мужчина снова наказал мне: «увидимся на хмелевых плантациях», а старуха добавила:

— Вы получите удовольствие, я уверена; просто погуляйте и пофотографируйте; господи, это легкая работа, если такая вообще бывает, но, полагаю, я не смогла бы делать вашу работу, а вы — мою. Кто-то добывает хлеб одним способом, кто-то другим, не так ли? Когда приедете, не могли бы вы привезти еще одну фотографию Вены? На днях дождь лил так сильно, что вода текла в один конец палатки и вытекала из другого, и, к сожалению, она совсем испортила ту, что вы нам дали.

— Я буду рад дать вам другую, — ответил я, — и обязательно привезу ее с собой.

Обильно поблагодарив меня, старик добавил: — А я дам вам грибов, вы же знаете, я не из неблагодарных, и если бы у тех, кто говорит, что мы такие, не было никого, кто заступился бы за них и сказал доброе слово, то, возможно, они были бы другими, не такими, как сейчас.

— Сказать доброе слово за нас иногда было бы совсем несложно, Всевышний знает, но нет, они всегда на стороне денег; неважно, что делает человек, если у него есть деньги, ему всегда помогут. Но, Рай, послушайте, как вы думаете, могут ли такие люди быть по-настоящему счастливы со всеми своими деньгами? Я — нет. Я только что читал о человеке, который застрелил свою жену, потому что она была ему неверна, и у них было много денег, как там говорилось, но, по-моему, если двое людей действительно любят друг друга, ничто другое не имеет значения; можно купить дом, можно купить землю, но любовь за деньги не купишь. У человека может не быть рубашки на спине, но когда любовь «бродит» внутри него, он обязательно будет счастлив. Мы с моей миссис женаты уже более сорока лет, и чем старше мы становимся, тем больше любим друг друга; Бог на небесах, и Он знает, что так и должно быть, и моя миссис всегда была мне верна; если бы она была неверна, я люблю ее так сильно, что мог бы убить ее — да, мог бы, а потом умереть как мужчина и встретить ее на той стороне.

— Моя дочь Види, знаете ли, помолвлена с..., и он говорит, что любит даже туфли, которые она носит. Не раз ему приходилось драться за нее, и не всегда он выходил победителем, но все же я уважаю его за это, ибо он не может вынести, чтобы кто-то говорил что-то против нее.

— Она все равно дразнит его, и глупо с ее стороны так делать — я говорю ей, что однажды она получит «тато йек» (горячую), но она только смеется и говорит: «О, господи, вокруг еще полно молодых парней». Но нельзя же нацепить старые головы на молодые плечи, не так ли?

По-видимому, осознав, что его язык развязался, старик извиняющимся тоном добавил:

— Боюсь, мы вас немного задержали, но как только мы по-настоящему начинаем, неизвестно, когда остановимся.

— Доброй ночи. Не забудьте про «сбор хмеля».

ГЛАВА IV

Тот факт, что почти все настоящие цыгане имеют две фамилии — одну, под которой их знают горджио, и другую, под которой их знают все истинные цыгане, — будет, если не уделить этому должного внимания, несколько озадачивать тех, чьи познания о цыганах весьма поверхностны. На первый взгляд, такое устройство кажется не имеющим никаких преимуществ, но при рассмотрении становится очевидным, что для замкнутого, подозрительного и подозреваемого народа способность общаться — не только на языке страны, в которой они живут, но и на языке, который практически неизвестен за пределами их собственной расы, — скорее всего, сослужит им добрую службу, особенно если имена в тайном языке не имеют сходства с их эквивалентами в языке страны; и нельзя сомневаться, что многие опасные ситуации были разрешены, и многие люди избежали наказания — заслуженного или иного — просто потому, что предупреждение или другая своевременная информация были переданы на тайном языке тем, кого это касалось.

Следующий случай был рассказан мне главным участником-цыганом:

Один веселый «муш» (полицейский) «загреб» его однажды, когда он был с родственниками. Желая предупредить определенную цыганскую семью об этом происшествии и дать им информацию, которая заставила бы их насторожиться, и будучи вынужденным в этих обстоятельствах говорить открыто, он сказал на языке романи своему брату, который был рядом, все, что было необходимо для его цели, включая, конечно, фамилию семьи. Это ничего не сказало полицейскому, который был явно озадачен, когда грубо сказал своему задержанному: «Ну, молодой человек, нам не нужен ваш воровской жаргон», — замечание, которое вместо того, чтобы впечатлить слушателей его проницательностью, как, очевидно, предполагалось, сообщило им, что он совершенно не знает языка романи, и, более того, что он недостаточно умен, чтобы скрыть знание о своем невежестве; если бы, однако, офицер мог услышать даже английскую фамилию замешанной семьи, его подозрения были бы немедленно возбуждены, но он едва успел исчезнуть с места происшествия, как ребенок был отправлен сломя голову с сообщением в лагерь этой семьи.

К слову, можно заметить, что цыганские дети необычайно сообразительны в делах такого рода. Когда нужно передать важную новость, слова «Plastra lesti» (беги к нему), обращенные к ним родителями, заставляют их мчаться, как зайцы, и очень острыми должны быть глаза или уши сельского полицейского, который увидит или услышит что-либо о детях до того, как их сообщение будет доставлено, ибо они будут бежать босиком с внутренней стороны живой изгороди, лежать, скрываясь в траве, срезать путь здесь, другой там, через ручей или что угодно еще, если такой путь сэкономит время и позволит им быстро и тайно добраться до места назначения.

Вернемся к вопросу о двух именах:

Стоит отметить, что обычно на язык романи переводится только фамилия; например, Фецента Купер по-английски в цыганском языке будет Фецента Вардомескро, Клара Стэнли будет Клара Бешали и так далее.

Приведенные ниже фамилии являются одними из самых известных среди основных цыганских семей:

Барни, Стэнли, Смит, Пидгли, Купер, Хьюз, Уэллс, Ли, Шоу, Дейтон, Сондерс, Ловелл, Уайт, Эйрс, Лаверседж, Рикман, Бразил, Булл, Чурен, Доу, Феннер, Харрис, Бакленд, Лэки, Лэмб, Шерред, Блэк, Уиллетт, Тейлор, Босуэл, Босуэлл, Аллен, Кэрью, Корри, Гловер, Бакли, Босвил, Лаверидж, Джеймс.

Шотландские фамилии:

Янг, Ратвен, Блайт, Флеки, Гордон, Фаа.

Многие из имен очень любопытны, что подтверждается следующими списками, которые, конечно, могли бы быть значительно расширены, но приведенные имена указывают на широко различающиеся источники, к которым обращаются цыгане:

Мужские: Пануэль, Сильвестр, Вестер, Джоби, Сонер, Юри, Джаспер, Самсон, Бендиго, Ноэль, Дэниел, Либерти, Фридом, Ноа, Нельсон, Фрэнни, Родни, Ларри.

Женские: Синфай, Фенелла, Шури, Лора, Айви, Мона, Фецента, Види, Доша, Рона, Рауни, Зилла, Леандер.

Можно заметить, что одно или два имеют библейское происхождение, для источника некоторых других мы должны обратиться к стране происхождения цыган и так далее. Хотя глубокое изучение происхождения имен выходит за рамки настоящей работы, несколько предположений о возможном происхождении одного или двух из них могут оказаться небезынтересными.

Возьмем, к примеру, не совсем неприятное имя Доша; что оно означает? Вероятно, оно происходит от цыганского слова Dusta или Dosta, означающего «много» или «достаточно», или же оно может иметь некоторую связь с Dosh — «зло». Опять же, Рона очень близко напоминает хиндустанское слово Ronā — «плакать», и вполне возможно, что оно было впервые дано как имя при обстоятельствах, которые давали повод для слез. Имя Шури также почти идентично цыганскому слову churi — «нож», и возможно, что ножи могли иметь какое-то отношение к первому использованию этого имени, так же как и фамилии Чурен.

Несомненно, многие признанные имена или части имен среди цыган являются результатом стойкости прозвищ; так, неуклюжего или жадного человека могут называть baulo (свинья), вспыльчивого, раздражительного парня — hotchi (еж), и такие прозвища со временем сливаются с настоящими именами или в некоторых случаях вытесняют их.

Цыгане утверждают, что люди благородного происхождения, носящие те же фамилии, что и они, получили эти имена в первую очередь от цыган, и возможность того, что все наоборот, по-видимому, никогда не приходит им в голову.

Они могут, однако, справедливо обвинить горджио в присвоении и довольно широком использовании в качестве жаргонных выражений нескольких слов из их языка; например, цыганское слово «chavo» было изменено на «shaver» и широко используется для обозначения ребенка; часто используются «pal», означающее «брат», «mush» — «мужчина». Обратившись к современному словарю за значением слова «chum», мы находим его определение как «близкий друг, этимология неизвестна». Теперь, поскольку цыганское слово «choom» означает «поцелуй», а санскритское «chumb» имеет то же значение и, возможно, несколько ближе к нашему слову, будет неразумно считать наше слово «chum» заимствованным из языка романи и являющимся термином для друга, которого целуют.

Цыган обычно гордится своей фамилией и, далеко не ропща на Провидение за то, что оно определило ему цыганскую долю, наделяет эту роль определенным достоинством, которое ему помогает поддерживать неприязнь к горджио; на самом деле, я знаю не одну семью романи, члены которой считают унизительным выполнять работу «на заказ». Следующий случай очень хорошо описывает их отношение в этом отношении:

Одна дама, знавшая, что я много лет общаюсь с цыганами, пришла ко мне в большой беде и объяснила, что заказала дюжину корзин цыгану по имени У. Х., и хотя он знал, что они срочно нужны ей для базара, он не поставил ни одной — она считала его очень глупым, что он отказался от работы, которая принесла бы двенадцать шиллингов, но факт оставался фактом: корзин не было, и она пришла ко мне в поисках решения проблемы. Я попытался объяснить ситуацию, не обидев ее, но истинная причина, по которой человек отказался выполнять работу, заключалась в том, что дама, имевшая несколько завышенное представление о своем социальном положении и общей значимости, приказала этому человеку — который считал себя, по крайней мере в некотором отношении, ее выше — выполнить работу; она, несомненно, дала заказ с самыми лучшими намерениями, но, очевидно, проницательность цыгана показала ему, что она — дама — чувствовала, что унижает себя, общаясь с ним, изгоем, и, отдавая ей должное за некоторое желание сделать добро, он решил дать выход своей уязвленной гордости, плюнув на землю в ее сторону после того, как она ушла.

Некоторое время спустя мне понадобились две или три такие корзины в качестве подарков, поэтому я разыскал того же У. Х. и спросил, не будет ли он так любезен сделать несколько для меня, в то же время сказав ему, что он может делать их, когда ему будет угодно, и приносить по мере готовности, результатом чего стало то, что я получил несколько корзин за одну неделю, а позже мне пришлось сказать ему остановиться, иначе у меня было бы больше корзин, чем друзей.

Эти маленькие инциденты — сами по себе достаточно простые — проливают много света на определенный аспект отношений романи и горджио. У цыгана есть свои унаследованные склонности и отвращения, а также традиционные обычаи; поскольку они оставались практически неизменными на протяжении веков, по меньшей мере неразумно ожидать, что он внезапно изменится и будет соответствовать стандартам мышления и действий, установленным теми, к кому он относится с антипатией. Закону страны он вынужден подчиняться, но все попытки загнать его в социальные или коммерческие формы современной цивилизации можно сравнить с попыткой втиснуть высокоэластичное вещество в ограниченное пространство: оно останется там только под давлением, устранение которого может привести к тому, что оно вылетит в лицо своему потенциальному «формовщику».

Цыган, как и все другие подданные королевства, не имеет иного выбора, кроме как подчиняться закону страны, и до тех пор, пока законы, которые особенно затрагивают его, справедливы, так и должно быть; к сожалению, однако, представляется, что исполнение этих законов — возможно, мне следует сказать, прямое применение их к цыганской жизни — во многих случаях оставлено на усмотрение чиновников, которые ненавидят этот народ, имеют преувеличенное представление о своей должности и поэтому с удовольствием исполняют букву закона, а не проявляют такую милость, которую закон мог бы позволить, или, по крайней мере, такую, которой требует человечность.

Один ужасно холодный зимний день застал меня в лагере моих цыганских друзей, где я ожидал услышать обычные звуки веселья, но в этот раз над местом, казалось, царила странная тишина, которую я не мог понять.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Да, — сказал один. — У миссис С. умирает малыш; она расположилась лагерем прямо там, под защитой тех кустов — сходите туда, я уверен, она будет рада вас видеть.

WINTER.

Последовав совету, я направился в указанном направлении, чувствуя, однако, что в данных обстоятельствах миссионер был бы полезнее. Дойдя до палатки, я был приглашен войти, так как внутри было «комфортнее».

Правда, под пологом палатки, где горел небольшой огонь, пронизывающий ветер был не таким кусачим, но — «комфортнее!» — только подумайте! Какое эластичное понятие «комфорт», если его можно применить к таким условиям, в то время как спальня зимой с термометром на 45°–50° по Фаренгейту будет описана как «ужасно холодная и некомфортная». Поистине, мир таков, каким мы его делаем. Попробуйте на мгновение представить себе эту сцену:

В дальнем конце палатки, на постели из сушеного папоротника и старой одежды, лежала маленькая девочка, ее бледное, но милое личико говорило о том, что конец борьбы, в которой она проигрывала, был уже близок, и было слишком очевидно, что маленькая страдалица в последний раз появилась у лагерного костра, где она, как и многие другие, любила слушать старинные песни или живые мелодии, извлекаемые из древней скрипки ее братом, который называл себя «бошоменгро».

Когда я сидел с родителями в дымной палатке, мне казалось невозможным, что ребенок доживет до завтрашнего дня. Но что с того! Закон не мог иметь ничего общего с умирающими детьми, мирно или иначе, ибо разве он не постановил, что цыганам разрешается разбивать лагерь только в определенных местах и только на очень короткое время, прежде чем их потребуют двигаться дальше. На следующее утро на месте появился смотритель, и хотя время, разрешенное законом, едва истекло, и обстоятельства были ему объяснены, он властно приказал свернуть лагерь.

Не могло быть никакой ошибки относительно его отношения к этому вопросу: «закон уполномочил его заставить этих жалких людей двигаться дальше, и он не собирался упускать работу, которая доставит ему удовольствие, нет, не он; какая разница, если этот отпрыск умрет, это всего лишь цыганский ребенок».

Хотя это был сезон размокшей земли и жалящего дождя, палатку пришлось перенести, чтобы разбить ее в другом месте, а тем временем маленькая обитательница ушла за пределы власти и мелкой тирании черствых смотрителей.

А что же смотритель?

На данный момент мы должны довольствоваться заверением, что — «Что посеет человек, то и пожнет».

Конечно, смотрители бывают разные, многие из них — очень хорошие ребята, добросовестно выполняющие свою работу, помнящие о золотом правиле, и пусть я буду далек от того, чтобы сказать что-либо, что может быть истолковано как пренебрежение к ним в целом, но я не могу, по справедливости к моим цыганским друзьям, воздержаться от представления правдивой словесной картины оригинала записанного инцидента:

Это существо, которое якобы благодарит Бога за то, что оно не такое, как другие люди, которое с помощью тщательно демонстрируемой святости, искусного планирования и подлой скрытной работы умудряется сохранять хорошее мнение начальства, которое не видит и не хочет верить в его двуличность, хотя цыгане без исключения знают вне всяких сомнений, что его жизнь — это ткань из мошенничеств; и дичь, ради которой они иногда рискуют своей свободой, а не голодной смертью, постоянно незаконно добывается им и распродается оптом.

Едва ли возможно, чтобы цыган в своем худшем проявлении был столь презренным существом.

Цыган заявляет, что ненавидит горджио, и неудивительно, если он живет в соответствии со своим заявлением; однако приятно обнаружить, что у него есть теплый уголок в сердце для страдающего человечества за пределами его собственной расы. Некоторые цыгане, хорошо известные мне, которые в плане мирских благ практически ничего не имеют и временами остаются без самого необходимого, подружились с мальчиком, которого нашли в лохмотьях и в плачевном состоянии голода и грязи. Они накормили и вымыли мальчика, одели его, внеся вклад — один пальто, другой старую пару брюк и так далее, держали его некоторое время, пока он не стал выглядеть прилично, а затем сделали все возможное, чтобы дать ему старт в жизни, найдя для него работу. Истинное исполнение повеления: «Давайте, не ожидая ничего взамен».

Даже случайное знакомство с романи покажет тот факт, что, как и их восточные родственники, цыганские женщины и девушки очень любят наряды и личные украшения, и многих из них можно встретить в ценных серьгах, кольцах и других ювелирных изделиях. Один старый писатель, я замечаю, решительно осуждает эту практику среди них и пытается обосновать свои замечания, цитируя увещевание апостола Петра:

«Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде».

Давайте посмотрим на это дело справедливо. Мы можем предположить, что цыгане получают определенное удовольствие от ношения таких нарядов и украшений, какие могут себе позволить, и мы можем смело отдать им должное за то, что они получают их честно; действительно, большинство их ювелирных изделий являются семейными реликвиями и, конечно, ценятся гораздо выше их внутренней стоимости. Кто тогда имеет хоть какое-то право вмешиваться в их использование этих вещей или диктовать, должны они или не должны их носить?

Цыганка также укладывает волосы определенным образом, потому что так укладывали свои предки, потому что она также прекрасно знает, что ей идет; более того, у нее нет ни малейшего желания одеваться или выглядеть как горджио, и предлагать цыганке перенять обычаи язычников в этих отношениях — не что иное, как оскорбление.

Настоящие цыгане — самая замкнутая раса, но было много межрасовых браков с язычниками, и даже на одной ярмарке или другом цыганском собрании проницательный наблюдатель вскоре обнаружит почти столько же социальных слоев, сколько в нецыганском сообществе, и несколько степеней расового смешения; на вершине шкалы — романи с интересной личностью, внизу — хороди, «низкие, бродячие изгорои» с малой долей или без цыганской крови в жилах, чьи волосы описывались как напоминающие материал, из которого делают дешевые швабры, а привычки — отвратительно грязные. К несчастью для репутации настоящего цыгана, многие люди, которые не сочли нужным вникнуть в этот вопрос, не знают, что эти различия существуют, и, следовательно, классифицируют всех вместе как «цыган». Язык хороди — это конгломерат романи, плохого английского и сленга, сильно отличающийся от «нежного романи» настоящего цыгана.

Я сказал, что цыгане замкнуты — это особенно заметно в том, как язык романи хранится ими в секрете. Он почти никогда не демонстрируется, хотя иногда может использоваться на публике по стратегическим причинам; даже знание его будет отрицаться ими при допросе тем, кто кажется любопытным; тем не менее, на нем говорят, мало или много, тысячи людей в Англии сегодня.

Любопытный, но неоспоримый факт, что среди настоящих цыган, как и среди полукровок романи, восточные характеристики — черные волосы, темные глаза, смуглая кожа, своеобразный склад черт лица и гибкое тело — обычно гораздо более заметны у женщин, чем у мужчин, у девочек, чем у мальчиков.

Хороший тип английской цыганской девушки — Доша (см. фронтиспис), чей портрет демонстрирует все эти особенности наиболее отчетливо; лицевой угол, посадка головы, даже угол наклона тела и, можно почти сказать, «посадка» одежды — восточные.

“DŌSHA.”

Есть также что-то необычайно мистическое в глазах, и не требуется большого напряжения воображения, чтобы позволить себе приписать их обладательнице оккультные силы. Прямота и неподвижность взгляда таковы, что преследуют человека и позволяют понять, как веками цыган считали наделенными странными дарами. В настоящее время такая вера в значительной степени высмеивается — по крайней мере, внешне, — но пока мы, жители Запада, не достигнем гораздо больших знаний, чем обладаем сейчас, о телепатии, гипнозе и смежных науках, будет лучше, если мы сдержим наш догматизм и полностью воздержимся от насмешек в оккультных вопросах. Не обязательно следует полагаться на такие цыганские искусства, как гадание, но, с другой стороны, нельзя отрицать, что в этом и в их подразумеваемой способности к ясновидению есть нечто фундаментальное, чего мы не понимаем.

Практика гадания осуждается как языческая, и оскорбления обрушиваются как на цыганку, которая делает вид, что читает будущее, так и на суеверного человека, которого обманывают. Однобокость публики в этом вопросе была бы забавной, если бы не совершенно иной взгляд цыган на эти вещи.

Я ни на мгновение не призываю к возвращению к старому порядку, который позволял мошенникам обирать всех подряд, но с цыганской точки зрения кажется едва ли честной «игрой», когда на афишах церковного базара разрешается размещать объявление о том, что нанята «настоящая цыганская прорицательница» или хиромант, который будет читать будущее и т. д. за шесть пенсов, полкроны или что-то еще с человека в пользу фонда, что приводит к тому, что импровизированная палатка или пещера цыганки имеет целый поток посетителей, которые «не верят в такие вещи, но это же на такую благую цель, дорогая», и фонд в конечном итоге выигрывает на значительную сумму, к удовлетворению преподобного руководителя, который может быть также мировым судьей и вершителем правосудия, и вполне возможно, что на следующий день он может счесть своим долгом помочь в искоренении мошенничества с гаданием и может отправить цыганку в тюрьму за то, что она делает — с лучшим на то оправданием — то самое, что он поощрял, и он, более того, вероятно, прочтет проповедь Мэри Джейн, которая была достаточно глупа, чтобы вложить серебро в руку цыганки в надежде узнать что-то о будущем, которое скрыто как от священника, так и от горничной.

“DŌSHA.”

Хотя гадание сейчас незаконно в этой стране, оно все еще практикуется sub rosa (втайне). Однако до сравнительно недавнего времени это была довольно прибыльная профессия для адептов, и не один третьесортный исполнитель печально признавался мне, что в старые добрые времена «мы неплохо зарабатывали гаданием».

Одной из самых знаменитых успешных гадалок недавнего времени была, пожалуй, Люси Ли, которая занималась своей профессией более двадцати шести лет. Ее деловой штаб находился в Devil’s Dyke, недалеко от Брайтона. Однако она не проживала там постоянно, а — по крайней мере в последнее время — ежедневно ездила в Брайтон и обратно в небольшой карете. Она, вероятно, накопила значительную сумму денег, ибо в дополнение к многочисленным людям ранга и известности, которых она могла насчитать среди своей клиентуры, Devil’s Dyke ежегодно посещали тысячи людей, значительная часть которых, несомненно, оставляла серебро в руке прорицательницы — в ортодоксальной манере. О ее оракульных заявлениях у меня нет личных знаний. Если я правильно помню, в последний раз, когда я ее видел, на ней был плащ ярко-красного цвета с белой каймой, черное шелковое или атласное платье, белый фартук и на голове красный платок. Она утверждала, что прошлые события в жизни человека, так же как и будущее, начертаны на руке; она также гадала с помощью карт. Цыгане — очень внимательные наблюдатели, и те гадалки среди них, которые претендуют на нечто большее, чем просто догадки, несомненно, находят тщательное изучение лица столь же показательным, как и изучение руки; более того, они не упускают возможности пристально вглядеться в выдающие глаза человека, ищущего информацию, и, следовательно, способны сделать определенные выводы, на которых основывают свои проницательные догадки, и, поскольку они могут быть высказаны в двусмысленных терминах, они часто достаточно близки к фактам, чтобы впечатлить или удовлетворить просителя.

Цыгане всегда были склонны извлекать выгоду из простодушия, предосудительных слабостей и алчности части человечества.

“Adroit the line of palmistry to trace.”

xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxLeyden

Мошенничество с доверием в самых разных формах в прошлом практиковалось ими с немалым успехом, причем домашняя прислуга была, пожалуй, их особыми жертвами, но состоятельные люди отнюдь не избежали их уловок. Трюк, имеющий бесчисленные варианты и который в былые времена имел очень долгий и успешный успех — возможно, он продолжается и сейчас, — разыгрывался над теми, кто верил, что цыгане обладают мистическими силами; он состоял в том, что суеверного простака убеждали поверить, что сумма денег, вложенная в пакет и переданная цыганке для того, чтобы она за небольшую плату проговорила над ним определенные непонятные слова, удвоится в количестве и стоимости через определенное время после того, как она будет возвращена владельцу и спрятана в соответствии с указаниями цыганки. Пожалуй, вряд ли стоит добавлять, что цыганка либо давала инструкции по сокрытию денег в месте, доступном для нее самой, либо она приобретала их путем изъятия или подмены, прежде чем вернуть пакет доверчивому владельцу, результат в любом случае был тем же — цыганка получала деньги и ее нельзя было найти, когда наступала дата, назначенная для завершения заклинания.

Существуют многочисленные отчеты о подобных мошенничествах, многие, возможно, имеют под собой некоторую основу в фактах, в то время как другие могут быть отнесены к намеренно искаженным фактам или к фабрикациям, специально разработанным для разжигания неприязни к цыганам или для оправдания, насколько это возможно, тиранических мер, принятых для их истребления.

Оглядываясь назад на суровое обращение, которому подвергались цыгане в прежние времена, можно представить подспудный страх, который побуждал к этому, страх, порожденный суеверными верованиями того времени и поддерживаемый странным внешним видом, замкнутыми привычками, странными обычаями и тайным языком романи — элементами, которые даже по сей день учитываются против них невежественными и суеверными людьми. Поэтому трудно, если не невозможно, найти беспристрастные отчеты о цыганских преступлениях или мелких мошенничествах почти в любой период их истории.

Вообще говоря, термин «цыгане» в газетных репортажах о полицейских делах является неправильным, так как замешанные лица — в основном хороди, которые, за очень редким исключением, не имеют кровного родства с народом романи, и у них нет много общего, кроме сходства в образе жизни. Несоответствие особенно заметно у соответствующих женщин, ибо женщины романи всегда славились своими красивыми чертами лица, и в случаях, когда мать не обладает обычной правильностью и красотой черт, ее дети часто бывают чрезвычайно хорошенькими; мы, однако, не можем сказать того же о хороди, ибо, цитируя описание их известным писателем, — «их цвет лица, когда он не скрыт грязью, скорее светлый, чем темный, что доказывает, что их происхождение — низкое, свиноподобные саксы, а не нежные романи». Написанное много лет назад, это верно и сегодня, и именно эти люди в основном приносят дискредитацию цыганскому имени. Иногда среди этих людей я видел семьи, на которых было наложено незавидное прозвище Hinditymengre, или «грязные люди» — это ирландские бродяги, но, как и Джордж Борроу, я не вижу, чтобы они были грязнее хороди в целом, на самом деле я едва ли могу представить, что это возможно. На самом деле нет никакой необходимости в таких грязных привычках, так как у них есть те же возможности для омовений и равные условия для общей чистоты, что и у романи.

Цыгане — страстные любители музыки и обладают удивительно цепкой памятью; некоторые из них — особенно венгры — достигли известности как композиторы, и в нашей собственной стране можно найти действительно хороших исполнителей романи на скрипке, арфе, корнете и т. д., хотя из-за отсутствия образования цыганская музыка чаще относится к разряду деревенских балов или танцевальных площадок.

Гений танца, по-видимому, унаследован «романи чи» (цыганской девушкой), так как большинство девушек, даже самые маленькие дети, наслаждаются им, в то время как многие молодые женщины являются самыми грациозными исполнительницами «поэзии движения» и не только культивируют искусство как источник дохода, но и в своем избытке здоровья и духа, по-видимому, предаются ему из-за чистой неспособности сдержаться; конечно, некоторые из их танцев кажутся такими, которые может исполнить только цыганка с ее телосложением и темпераментом, но в этом отношении пальма первенства, вероятно, была бы отдана цыганам Испании.

Гибкий телом и ловкий конечностями — это цыган, но это серьезная ошибка — и та, которую совершили многие благожелательные люди, — полагать, что у него нет силы духа и что он легко приспособится к формам и условиям жизни, которые диаметрально противоположны тем, в которых он был воспитан и которые веками характеризовали его расу.

Он самостоятелен, находчив, универсален, но его темперамент не пластичен, и попытки побудить цыган порвать со своим образом жизни, жить в домах и стать тем, что можно назвать нормальными гражданами — хотя и сделанные с самыми лучшими намерениями, — либо провалились полностью, либо преуспели только в том, чтобы испортить одного-двух приличных цыган, добавив их к нашему трущобному населению.

Лондонец любит виды, запахи и звуки города — открытая дорога, пустоши и леса для него запустение; «романи чал» (цыганский парень) задыхается среди домов, задыхается под крышей, суета и шумы города отвлекают его, его запахи — как яд, и он с невыразимым облегчением поворачивается к лесной поляне, открытой пустоши — сама его природа требует их — они его дыхание жизни.

«Но, — спорит наш филантроп, — он со временем привыкнет к городу или деревне, и, конечно, это было бы для его конечного блага?»

Было бы?

Я могу вернуться к этой теме позже, а пока следующие факты, косвенно отвечающие на вопрос, наводят на размышления:

Те, кто практически ничего не знает о цыганском характере, уверены в возможности постепенно отучить их от кочевой жизни и побудить их осесть в коттедже и повседневном существовании респектабельного рабочего или ремесленника.

С другой стороны:

Те, кто получил глубокое знание расы путем долгого и дружеского общения с ее людьми и, следовательно, способны видеть и чувствовать вместе с ними и понимать их врожденную любовь к жизни в свободе в контакте с Природой, не могут отделить идею святотатства от любой мысли об «улучшении» до исчезновения всего того, что для цыгана действительно имеет значение.

В некоторых частях континента цыганские дети ходят голыми несколько лет, но в нашей собственной стране — возможно, отчасти из-за изменчивости климата — одежда почти всегда носится, но часто она самого скудного описания. Я видел детей, бегающих босиком по снегу, их тела были защищены только одним тонким предметом одежды, но поскольку они подвергаются такому спартанскому обращению с младенчества, они, по-видимому, не страдают так, как страдали бы жители домов в подобных условиях.

Много изобретательности иногда проявляется беднейшими семьями в адаптации для собственного использования одежды, которая была им подарена.

Следующий инцидент, участники которого мне хорошо известны, является забавным примером:

Один джентльмен отдал пару своих брюк цыгану. Неделю или около того спустя, гуляя, он увидел маленького цыганского мальчика, идущего к нему, и «было что-то», сказал он, рассказывая мне об этом случае, «очень знакомое в одежде этого мальчика, что поначалу меня сильно озадачило, но потом, когда мальчик подошел ближе, я увидел, что он сделал полный костюм из моих старых брюк; немного было отрезано от штанин, карманы были вывернуты наизнанку, а концы разрезаны, так что, влезая в одежду и просовывая руки через карманы — как рукава, — он получил своего рода комбинированный костюм, брюки и куртку в одном; он уменьшил отверстие сверху, завязав кусочки веревки от пуговицы к пуговице, и чтобы завершить одежду и отделить то, что я, возможно, могу назвать блузочной частью от брючной, он завязал кусок шнура вокруг своей талии». Теперь мальчик был маленьким и худым, а джентльмен, которому принадлежали брюки, был несколько внушительных пропорций, поэтому внешний вид мальчика, излишне добавлять, был более нелепым, чем можно описать, напоминая рассказ, приведенный Цыганом Смитом о своей первой паре брюк, что вызвало вопросы о том, идет он или приходит, в какое время взлетает воздушный шар и так далее.

Изобретательность другого типа была проявлена цыганом, который хотел присутствовать на похоронах родственника и сделал это поводом для того, чтобы одолжить у домовладельца моего знакомого пару черных брюк, чтобы носить их во время церемонии; его предлог желания одолжить брюки, и только на один день, показал дипломата, ибо он должен был быть уверен, что если он сможет только получить брюки, владелец не будет беспокоить его, чтобы вернуть их.

Цыгане не забывают актов доброты к своим людям, они также не неблагодарны, но часто будут пытаться сделать какой-то небольшой возврат за симпатическую помощь, оказанную им. В связи с этим я отмечаю как любопытный психологический факт, что они иногда будут воровать, чтобы преподнести доходы от кражи благодетелю, как осязаемое доказательство благодарности.

Однажды молодой парень предложил мне несколько прекрасных слив в обмен на небольшую услугу, которую я оказал, причем все обстоятельства указывали на то, что он украл фрукты для этой цели по пути ко мне.

Мы можем тогда принять, что воровство у горджио считается простительным проступком — пустяковым делом, но неспособность проявить должное признание оказанных услуг считается «низким» поведением и недостойным уважающего себя цыгана.

В области научных изобретений кажется, что цыган вряд ли станет ярким светилом, но то, что он, тем не менее, обладает значительной изобретательностью в определенных направлениях, показано тем, что он находит хорошее применение, казалось бы, бесполезному природному материалу в производстве полезных, декоративных и любопытных предметов, и его мозг также довольно плодотворен в плане уловок, которые время от времени приносят несколько пенсов. Одна из таких уловок — проявляющая значительную проницательность и некоторое знание домашней экономики со стороны ее создателя — была доведена до моего наблюдения маленьким цыганским мальчиком, спрашивающим, не буду ли я «пожалуйста, купить один?», в то же время открывая крышку старой коробки из-под шоколада и обнажая взору ряд странно сформированных, плоских пирожных, слегка различающихся по размеру, каждое из которых было около полутора дюймов на один дюйм и полдюйма в толщину, все они были любопытно прожилками или мраморными в серовато-коричневых и коричневых тонах и издавали довольно приятный запах. Сначала я был сильно озадачен их составом и не получил большой помощи от информации, предложенной мальчиком, что они были для «keepin’ the morf away an’ takin’ iney mole outcher close». Это, переведенное на английский, читалось бы — «отпугивание моли и удаление пятен ржавчины с вашей одежды». Краткий осмотр содержимого коробки позволил мне разглядеть мошенничество.

Маленькие пирожные были приготовлены путем отламывания выступающих кусков от глубоко бороздчатой коры сосны, они были обструганы и скошены ножом до тех пор, пока узор, образованный слоями, не стал достаточно выраженным, а затем сглажены наждачной бумагой, так что если бы кто-то не коснулся их, он мог бы легко принять их за пестрые куски мыла; несколько капель аромата — вероятно, сбрызнутых из пенни-бутылочки синтетической «Eau de Lavande» — завершили процесс производства. Я могу добавить, что, поскольку мальчику не были предоставлены инструкции по применению, он не мог сказать, сколько пенни потребуется, чтобы удержать «morf» (моль) от заданного пространства, ни как долго продлится заклинание; что касается «iney mole» (пятен ржавчины), можно было бы ожидать усиления, а не уменьшения пятна от использования такого искоренителя.

Большинство моих читателей, вероятно, видели или, возможно, имеют у себя примеры изделий из дерева или других материалов, которые были собраны внутри стеклянных шаров или бутылок с водой, причем все это было пропущено внутрь и собрано через сравнительно узкое горлышко или другое отверстие.

Такие поделки во все времена были любимы моряками, но иногда встречаются и цыгане, которые изготавливают этот вид «украшений».

Два примера, которые я видел, напоминают мне еще об одном случае цыганской смекалки. Однажды утром ко мне в дом зашел цыганский мальчик лет тринадцати с несколькими бутылками воды, в которых также находились образцы деревянных изделий на продажу; это были своего рода символические изображения Голгофы, где в каждой бутылке находился один высокий и два более коротких креста, два копья сзади, молоток и три гвоздя спереди — все это было вырезано из дерева и вставлено в крестообразное основание, также сделанное из ели, причем три креста были украшены любимой угловой насечкой, напоминающей работу перочинным ножом, с которой обычно начинает любой мальчишка.

За каждую бутылку с содержимым просили шесть пенсов.

Я купил одну из них и думал, что больше не увижу этого мальчишку, но после обеда он появился с другой бутылкой, точно такой же, как те, что он приносил ранее, за исключением того, что между двумя копьями была приделана лестница. Он сказал, что она гораздо лучше тех, что он приносил утром, и добавил, что, поскольку я уже купил одну, он отдаст мне ее за девять пенсов. Хотя я не оценил оказанную мне «любезность», я совершил вторую покупку.

Заметьте, что мальчик не принес лучший товар первым, иначе он, безусловно, продал бы только одну штуку за девять пенсов, вместо того чтобы сбыть две за пятнадцать; также он не предложил условия обмена худшего товара на лучший, а просто продал второй.

Производство именно такого рода изделий не является обычным занятием цыган, и возможно, поскольку эта семья приехала из окрестностей Кардиффа, что именно эта местность, наряду с периодическими контактами с моряками, подсказала им это как способ борьбы за существование.

Еще один способ заработать «честную» копейку, к которому время от времени прибегают как цыгане, так и бродяги, — это изготовление искусственных цветов из репы. Репу обычно можно достать довольно легко, и умелый мастер, ловко орудуя перочинным ножом, превращает ее в весьма привлекательные и действительно обманчиво похожие имитации цветов.

Я не уверен, ставится ли цель имитировать какой-то конкретный вид, но те, что обычно производятся, можно описать как нечто среднее между белой кувшинкой и розой; эти цветы обычно оставляют «просто из репы», но я видел их забрызганными малиновым цветом или иногда полностью окрашенными кошенилью или анилиновым раствором.

Цветок обычно предлагается в виде бутоньерки или букета, при этом в качестве стебля вставляется веточка и добавляется несколько листьев; любимыми являются лавр и туя, так как их всегда можно «прихватить» по пути; более того, запах туи нейтрализует любой овощной запах самого цветка.

Значительная часть товаров, которыми в настоящее время торгуют цыгане, разъезжая в вардо, не является цыганского производства, так как жестяная посуда машинного изготовления и другие товары приносят большую прибыль; однако отдельные торговцы, живущие в палатках, все еще возят с собой довольно разнообразные изделия собственного изготовления, такие как прищепки, игрушки, травяные коврики и корзины, шампуры для мяса, проволочные корзины для цветов и т. д.

Недавно я был на сельской ярмарке, которая привлекла обычных цыган — владельцев аттракционов, торговых палаток и тому подобного, и среди них я разговорился с пожилым мужчиной лет шестидесяти-семидесяти. Он был человеком с интеллектом выше среднего для своего круга и одно время был бродячим фотографом.

«Да, — сказал он в ответ на мой вопрос, — одно время я неплохо зарабатывал фотографией, но сейчас этим много не сделаешь. У меня в вардо до сих пор лежат камеры, объективы и прочее, но я ими никогда не пользуюсь».

«Но ведь в зимние месяцы с развлечениями затишье, не так ли?» — поинтересовался я.

«Да, — ответил он, — летом мы едва успеваем заработать столько, чтобы продержаться зиму, но знаете, — продолжал он доверительным тоном, — на этом можно хорошо жить, и многие из наших могли бы, если бы только взялись за дело. Я уже слишком стар, чтобы начинать все сначала, но любой человек с жилым фургоном, который умеет лудить, чинить мебель и клепать фарфор, может немного фотографировать, когда представится случай, и не воротит нос от случайных подработок, вроде замены шнуров в оконных рамах, починки керосиновых ламп и тому подобного, и путешествует по глухим местам, которые вы называете отдаленными районами, — такой человек обеспечил бы себе хороший заработок круглый год. Поймите, это была бы тяжелая жизнь — хотя вряд ли тяжелее, чем та, что у некоторых из нас сейчас, — но она приносила бы доход, и многие цыгане обладают способностями для этого, только они этого не делают».

В первые дни фотографии прибытия «Фотографического вардо», или, иначе говоря, «Салона», для его периодической стоянки в деревне или городе с нетерпением ждали как единственной возможности «сделать портрет», которая, возможно, выпадала раз в несколько месяцев. Безусловно, в некоторых внутренних графствах, а возможно, и в других, единственными профессиональными портретными фотографами, работавшими по доступным ценам, были цыганские операторы-владельцы этих передвижных фотосалонов, и они делали превосходную работу. У меня есть семейные портреты, сделанные более полувека назад этими цыганскими художниками, которые посрамили бы аналогичные работы десятилетней давности.

Один из них, сделанный в 1858 году на стекле, зачерненном с обратной стороны, вставленный в так называемую «рамку с паспарту» и помещенный в известный футляр из дерева, обитый плюшем, находится в состоянии, абсолютно свежем и безупречном, как в день съемки, и был работой типичного Настоящего цыгана, человека прекрасного телосложения и красивых черт лица, который путешествовал по Хартфордширу и соседним графствам.

Еще одно произведение цыганского мастера — портрет, сделанный в 1864 году человеком, путешествовавшим по Бедфордширу, Кембриджширу и т. д. Это портрет-визитка на старой альбуминовой бумаге, первоклассная работа, чьи насыщенные пурпурные тона так же свежи и ярки, как будто только что закончены.

Несомненно, сегодня существует множество бережно хранимых портретов — все, что осталось, чтобы вспомнить черты любимых людей, — которые являются работой цыганских художников, путешествовавших по стране в те времена, когда фотография была еще молода и существовало мало других возможностей получить фотографические портреты.

ГЛАВА V

Не считая случайных упоминаний, у меня до сих пор не было повода говорить что-либо о цыганских украшениях или личных аксессуарах, но поскольку эти темы тесно связаны с жизнью романи и во многих отношениях являются примечательной характеристикой этого народа, они требуют большего, чем просто беглого упоминания.

Цыгане, несомненно, унаследовали от своих восточных предков любовь к ювелирным изделиям, ярко окрашенным тканям и использованию различных видов украшений для своего облика, и, как и все восточные народы, они не только имеют эту склонность, но и обладают способностью использовать эти вещи самым художественным образом — возможно, было бы не ошибкой назвать это инстинктом, ибо они, кажется, так же неспособны делать это иначе, как неспособны двигаться или позировать без изящества.

Серьги, бусы и прическа — вот три вещи, которые оставят самое неизгладимое впечатление в памяти после случайной встречи с женщинами и девушками романи.

Серьги носят очень часто, и как объект изучения они весьма интересны — многие из них очень старые, передававшиеся из поколения в поколение, другие имеют причудливый дизайн, удивительно массивны или иным образом поразительны на вид.

Однажды я разговорился с женщиной романи, на которой были довольно любопытные крупные золотые серьги, и когда я заметил, что они выглядят как качественная работа, она любезно сняла их с ушей и вложила мне в руку, чтобы я мог рассмотреть их ближе и оценить их вес. Не было никаких сомнений, что это, как она и сказала, старая индийская работа.

Подавляющее большинство из них имеют форму полумесяца, состоящую либо из одного полумесяца, либо из комбинации полумесяцев. Мне не удалось обнаружить причину пристрастия к этому дизайну, но, поскольку цыгане считают многие вещи «счастливыми», а другие «несчастливыми», вполне вероятно, что эта форма приобрела среди них репутацию приносящей удачу. Некоторые ранние египетские серьги имели такую форму, и полумесяц также используется как религиозный символ, но истинное происхождение его использования неясно; однако следующий рассказ является остроумным и интересным, если не точным. Мы читаем:

«Этот символ Османской империи (полумесяц) очень древен, как видно из нескольких медалей, и берет свое начало от события, описанного Стефаном Географом, уроженцем Византия. Он рассказывает нам, что Филипп, отец Александра Македонского, столкнувшись с огромными трудностями при осаде этого города, приказал рабочим в очень темную ночь подкопать стены, чтобы его войска могли войти в город незамеченными; но, к счастью для осажденных, появившаяся луна обнаружила замысел, который, соответственно, провалился».

«В знак признательности за это избавление, — говорит он, — византийцы воздвигли статую Диане, и таким образом полумесяц стал их символом».

Следующее интересное упоминание о прокалывании ушей можно найти в Исходе XXI, 5, 6:

«А если раб скажет: люблю господина моего, жену мою и детей моих, не пойду на волю, — то господин его пусть приведет его пред богов и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно».

При таких обстоятельствах прокалывание уха явно указывало на рабство, и было высказано предположение, что вставка колец предназначалась для того, чтобы отверстия не зарастали, дабы их ценность как видимого знака рабства была постоянной; состояние дел, которое, безусловно, не подразумевается привычкой к серьгам у современных цыган.

В предыдущей главе упоминалось о преследовании цыган Генрихом VIII, и мы видим, что его законы, касающиеся одежды, принятые в 1532 году, не были направлены на то, чтобы сделать жизнь людей с их наклонностями более сносной.

«Ювелирные изделия любого рода были запрещены ниже определенного ранга, в то время как простым людям не разрешалось носить даже серебряную пуговицу или какое-либо украшение, кроме знака службы». Однако все законы, регулирующие одежду, были отменены статутом в первый год правления Якова I.

В восточных странах носят гораздо более крупные серьги, чем принято у нас, но даже в этой стране — хотя популярны различные сравнительно небольшие модели, от простого круга из золотой проволоки до изысканных серебряных или золотых подвесок — в ушах женщин романи иногда можно увидеть очень крупные. Следующим после простого круга в шкале украшений является простой полумесяц (рис. 1) или небольшая простая подвеска, затем серьги, представляющие собой комбинацию двух или более полумесяцев (рис. 2), или полумесяцев и различных подвесок, различные композитные конструкции, и, наконец, очень длинные и более или менее сложные модели с висячими подвесками, многие из которых выглядят гораздо более эффектно, чем сложны по дизайну. Самые большие серьги, которые я когда-либо видел, носила смуглая женщина романи; они были серебряными и состояли в основном из длинных угловатых подвесок длиной от трех до четырех дюймов, которые, конечно, были полыми, а единственной попыткой украшения была вдавленная панель на каждой из граней (рис. 3); они были настолько длинными, что едва не касались плеч женщины, а ее тонкие черты лица, темная кожа и черные волосы в сочетании с этими экзотическими серебряными украшениями создавали ансамбль, одновременно поразительный и художественный.

JEWELLERY.

Многие маленькие девочки носят серьги, в основном серебряные, но иногда и золотые; дизайн, показанный на рис. 4, является любимым как у взрослых, так и у детей; однако оригиналы, представленные на иллюстрации, были золотыми и их носил ребенок. Рис. 5 состоял из камня бриллиантовой огранки, поддерживающего янтарную подвеску довольно причудливого вида, но восточной или бирмингемской работы — сказать не могу; то, что показано на рис. 6, состояло из малахита и серебра.

Остальные иллюстрации говорят сами за себя, возможно, за исключением рис. 7, которые были, несомненно, ценными и прекрасно выполнены из полированного и матового желтого золота.

Почти все женщины — будь то юные или взрослые — носят ожерелья того или иного рода, их любовь к бусам доходит почти до страсти; но с бусами, как и в других цыганских делах, существует своего рода мода или предпочтение определенных форм и цветов. Очень часто, хотя и не всегда, носимые бусы черного или красного цвета — кстати, два «счастливых» цвета. Форма, которой отдается наибольшее предпочтение, — это, пожалуй, форма каури (рис. 8), и, по-видимому, есть основания полагать, что одно время каури могли использоваться таким образом, постепенно уступая место кораллам или камням, обточенным так, чтобы грубо имитировать их. Используемые бусы сильно различаются по размеру: от одной восьмой дюйма в длину и такого же диаметра до дюйма или более в длину и трех четвертей дюйма в диаметре.

Если бы можно было проследить эти нити бус через все их превращения во времени и пространстве, то обнаружилось бы, что немало из них за последние двадцать или тридцать лет вышли из того места рождения столь многих «подлинных» индусских, египетских и подобных изделий, места, известного цыганам как Кауло гав (Черный город), иначе говоря, Бирмингема, в то время как другие, как можно было бы обнаружить, бережно хранились и передавались из поколения в поколение одной и той же семьей почти с того времени, как они были изготовлены на Дальнем Востоке; действительно, после тщательного изучения некоторых из этих старых бус нужно совсем немного воображения, чтобы представить мысленному взору индуса, сидящего у своего примитивного токарного станка и превращающего кораллы, камень или дерево в такие вот бусы.

Иногда бусы в ожерелье красиво градуированы или иным образом регулярно варьируются по размеру; опять же, их можно увидеть без какого-либо порядка или расположения, как будто они составлены из частей нескольких ожерелий. Единственное правило, которое мне удалось обнаружить относительно количества нитей или рядов бус, которые носят, заключается в том, что каждая носит все, что у нее есть, — если достаточно только для одной нити, этого достаточно; если ей посчастливилось иметь достаточно для трех, четырех или шести рядов, то она носит все из них, но два или три ряда встречаются чаще.

Женщины-цыганки имеют своеобразные и художественные стили прически, волос у них обычно в изобилии, и я знал не одного романы чала, который гордился своими блестящими черными локонами, но в наши дни, вероятно, было бы трудно найти таких. Некоторые мужчины предпочитают стиль с челкой, другие отращивают «кудри», как у сельского рабочего, но довольно часто молодые люди и подростки коротко стригутся — «так чище в теплую погоду», — сказал мне один из них; «моя жена всегда стрижет меня машинкой для стрижки лошадей, она делает это с тех пор, как мы поженились».

«Нет, неправда, — вставила жена, — я делаю это маленькой машинкой».

«Ну, — парировал он, — они почти одинаковые».

В цыганском таборе обычно есть один из мужчин, который умеет обращаться с ножницами и бритвой; естественно, его услуги предпочитаются общиной услугам профессионального парикмахера. Воскресенье — день, когда цирюльник табора занят, и по довольно очевидным причинам: во-первых, он не работает — то есть не занимается своим обычным делом; во-вторых, в воскресенье обычно почти все находятся у своих вардо или палаток.

Пожалуй, никогда не высказывалось более нелепых утверждений, чем те, что касаются привычек цыган; одно из них сообщает своим читателям, что цыгане затемняют свои волосы до черного цвета с помощью «тонкого использования определенных трав», но умалчивает, почему цыганские женщины — чьи волосы от природы настолько черные и блестящие, насколько это возможно, — должны желать или пытаться затемнить их с помощью применения абсурдных препаратов.

Женщины гордятся своими волосами и тратят немало времени на уход за ними. Однажды я спросил одну из них, как ей удается поддерживать свои волосы в таком идеальном состоянии.

«Если вы не спешите уходить, я покажу вам», — ответила она.

Ребенок был немедленно отправлен с ведром к ближайшему роднику за водой; тем временем женщина распустила свои волосы из множества крошечных косичек, и, когда она сидела на земле, они упали вокруг нее черным каскадом и были такой длины, что лежали на земле; затем она приступила к тщательному смачиванию волос простым способом: держа голову над ведром и работая щеткой, которую время от времени окунала в воду.

STYLES OF HAIR-DRESSING.

После того как она частично высушила волосы полотенцем, она позволила ветерку поиграть в них; затем в них тщательно втерли жир, а излишки впоследствии удалили расчесыванием и т. д. Для этой цели используется любой жир, но в данном случае я видел, как применяли обычный мясной сок, а не «ежиный жир», который, по утверждению писателей, так превосходен и якобы используется цыганами.

Это подводит нас к делу плетения кос, и должен признаться, что эта часть процедуры стала для меня откровением из-за быстроты, с которой она была выполнена, напоминая мне некоторых цыганских девушек, которых я однажды видел за плетением соломенных корзин; не было никакой секретности или уловок, их пальцы двигались, и работа росла, но движения были настолько быстрыми, что за процессом невозможно было уследить. Она сделала пять кос, которые начинались возле каждого уха и сходились за головой в серию «дверных молотков», не говоря уже о нескольких более мелких; сделав это, она объявила о своем намерении предстать перед моей камерой; я бы гораздо больше предпочел, чтобы она повернулась ко мне — если использовать ирландизм — затылком, чтобы дать читателю лучшее представление об этих чудесных косах, чем это возможно сделать пером простого мужчины; однако на Таблице 15 можно найти фотографии стилей причесок, все из которых были сделаны у членов романи, или, как некоторые предпочитают называть себя, странствующего братства.

Предмет одежды, который нельзя упускать из виду, — это шейный платок. Его используют как мужчины, так и женщины, и он сочетает в себе функции пользы и украшения; иногда они сделаны из шелка ярких цветов, чаще, однако, они состоят из менее дорогого материала, но не менее ослепительны по цвету, ибо в вопросе шейных и носовых платков цыган обычно дает полную волю своей любви к цвету, и не стоит удивляться, если он расцветет по воскресеньям во всем великолепии ярко-алого или желтого платка, который оживлен или украшен, в зависимости от случая, пятнами контрастного цвета или белыми пятнами размером с шиллинг, но справедливости ради стоит сказать, что большинство носимых ими платков менее ужасны в своей агрессивности.

A “ROMANCHAL”

Шелковый платок иногда носят как шаль женщины, и в случае, если солнечные лучи становятся невыносимо жаркими, его оборачивают вокруг головы в стиле, который они не без основания называют «итальянской шапочкой». Я однажды собирался сфотографировать девушку романи, когда ее спутница, которая оказалась очень бойкой цыганкой, присвоила мою бархатную ткань для фокусировки и тут же сделала себе из нее итальянскую шапочку. Я с тех пор жалею, что не обошелся без ткани и не сфотографировал ее в этом импровизированном головном уборе.

У некоторых девушек и молодых женщин есть милая привычка носить цветы в волосах — когда цветы недоступны, используются небольшие веточки листвы, — тем самым напоминая об аналогичном обычае туземцев Таити, которые, однако, идут на шаг дальше и носят цветок, вставленный в небольшое отверстие в каждом ухе, в дополнение к тем, что в волосах.

Примечательным фактом является то, что всякий раз, когда женщины романи покупают ювелирные изделия, почти всегда выбираются предметы отчетливо восточного дизайна или имеющие восточный или причудливый вид.

Броши, которые являются прекрасными образцами скульптуры камеи, иногда можно увидеть на них, и, поскольку это в основном итальянские изделия, они могли быть приобретены во время пребывания в этой стране; но более вероятно, что они были куплены в Англии, так как одно время они пользовались большим спросом и многие тысячи их были импортированы.

Некоторые черты цыганской одежды напоминают одежду лондонского уличного торговца, большая шляпа с «пером» — предмет желаний как цыганки Фенеллы, так и торговки Харриет; однако, что касается одежды цыгана-мужчины, мало что можно сказать, кроме того, что уличный торговец больше любит показную роскошь, чем наш современный цыган; даже цыган еще несколько лет назад, в своем полном облачении из серебряных пуговиц, был одет скромно по сравнению с варварским жемчужным нарядом уличного торговца. Что касается головных уборов, романы чал обычно предпочитает кепку или шляпу с мягкими полями, хотя большую соломенную шляпу с высокой тульей иногда можно встретить у торговцев лошадьми и детей. Таким образом, среди народа романи любовь к нарядам и показной роскоши, по-видимому, является исключительной привилегией цыганки. Я видел серебряные ручки зонтов, оправленные и носимые ими как броши, полкроны в качестве брошей, чтобы удерживать завязку фартука, кости, которые считаются счастливыми, оправленные в серебро и носимые на груди, и так далее. Один из первых вопросов, который задают друг другу при осмотре ювелирных изделий, — «Это серебро?»

ITALIAN CAP.

Поскольку многие из этих людей не умеют ни читать, ни писать, очевидно, что большинство их расчетов производится иначе, чем чеками: цыгана, по правде говоря, можно назвать предприятием, работающим за наличные. Не так много лет назад членов определенного племени, которые были торговцами лошадьми, можно было увидеть на конных ярмарках и тому подобном, и хотя любой из них прекрасно знал, как выторговать выгодную сделку, он не платил никчемным чеком, а доставал кошелек, по-видимому, сделанный из старого чулка, и из его содержимого в сто или сто пятьдесят фунтов стерлингов расплачивался за свои покупки на месте, золотом. Конечно, возможно, что с прогрессом цивилизации цыгане теперь осознали возможности кредитной системы, и что, возможно, могут найтись те, кто знает, как оплатить свои долги фальшивыми банкнотами или чеками, которые не будут обналичены; но, насколько я могу судить, старый добрый стиль оплаты монетой на месте сохраняется.

Женщины обычно носят свои деньги при себе, монеты завязаны в кусок ткани, к которому прикреплена веревка; они повязывают ее вокруг шеи, деньги висят на несколько дюймов ниже подбородка под одеждой; ключ от вардо иногда подвешивается таким же образом.

В способе ношения своих детей женщины напоминают кафров и другие народы, которые носят своих младенцев на бедре.

Цыганка обычно использует широкую, бесконечную полосу ковра или аналогичной прочной ткани, которая перекидывается через одно плечо — обычно правое, — образуя своего рода карман для ребенка, который покоится на левом бедре и получает дополнительную поддержку от левой руки; таким образом, правая рука свободна, чтобы нести корзину или использоваться другими способами.

Это нелегкая задача для женщины — это ношение, многие мили в день, тяжелого ребенка на одной руке и большой корзины, полной различных предметов, на другой — и все же это делается многими цыганскими женщинами изо дня в день, и редко, действительно, бывает какое-либо реальное выражение или проявление страдания, кроме немого призыва меланхоличного лица.

Когда цыганские дети достаточно подрастают, чтобы сидеть прямо, их часто носят сидящими верхом на бедре матери, которая удерживает их в нужном положении и поддерживает одной рукой, точно так же, как женщины кафров.

“MAIDEN MEDITATION.”

Фотография позволяет нам — как ничто другое — сохранить правдивые и постоянные записи черт лица и мимолетных выражений наших ближних — и не последними среди таких фотографий являются снимки счастливого детства. Впервые я увидел оригинал одной из моих любимых картин — озорную, счастливую маленькую цыганку с иллюстрации на странице 128 — она играла на зеленой дорожке с кучей ребят, многие из которых были похожи на нее, в то время как другие были совсем дегенеративного типа; один или двое из них, действительно, пытались залезть в мои карманы, пока другие отвлекали мое внимание; однако справедливости ради по отношению к детям стоит сказать, что это делалось по наущению взрослых, которые кричали из палатки по другую сторону живой изгороди —

«Chiv tuti’s vast adrey the Rye’s putsi» (Сунь свою руку в карман господина).

Мой ответ — «Mande jinned what you penned» (Я понял, что вы сказали) — по-видимому, удивил их.

«Так ты понял, да?» — спросила одна из женщин, и тут же она посмотрела как бы сквозь меня, приняв выражение, которое можно описать только обычным примечанием редактора к сварливым корреспондентам:—

«Эта дискуссия должна быть закрыта».

Позже в тот же день, когда мы познакомились поближе, эта веселая малышка, которая держалась в стороне, пока другие были заняты моими карманами, подошла ко мне и, вложив свою руку в мою, сказала —

«Меня зовут ——, я нравлюсь тебе больше всех».

Я признался, что это так.

Кретинизм — согласно одному автору — распространен среди цыган. Я склонен думать, что если это утверждение основано на статистике, то они имели в виду Хороди, а не настоящих цыган, или, по крайней мере, что Хороди и романи не различались, когда собиралась статистика. Я жил и странствовал среди цыган наших южных графств много лет и до сих пор не нашел достаточных доказательств кретинизма, чтобы оправдать утверждение о его распространенности. Эти наблюдения относятся к смуглым, настоящим людям романи и к «пош та пош» — как цыгане называют полукровок романи, — а не к Хороди, которые, помимо своих бродячих привычек, имеют очень мало общего с настоящими цыганами.

Среди всех народов время от времени рождаются люди с деформациями; но доля таковых среди настоящих цыган, по-видимому, невелика, и хотя народ романи отличается быстротой, остроумием и умом, я не наблюдал — даже среди очень небольшой доли деформированных — чтобы идиотизм, зоб или другие характерные черты кретинизма существовали в какой-либо заметной степени.

METHOD OF CARRYING BABY AND BASKET.

Раньше существовал строгий закон романи, согласно которому ни один цыган не должен жениться вне своей расы, поэтому писатели-фантазеры, не имеющие или почти не имеющие внутреннего знания об этом народе, пришли к выводу, что цыгане должны обязательно страдать от кровнородственных браков. Это правда, что кузены романи иногда вступают в брак, но следует иметь в виду, что эти браки между кузенами происходят в гораздо большей степени среди остального нашего населения, и знание предмета в целом заставляет прийти к мнению, что кровнородственные браки не являются пропорционально более частыми среди цыган, чем среди англичан в целом.

Вполне естественно, что цыган предпочитает в качестве спутника жизни человека своей расы, и, поскольку было подсчитано, что в этой стране насчитывается от двадцати до двадцати пяти тысяч цыган, и фактом является то, что большинство цыган не вступают в брак с теми, кто связан с ними родством, даже отдаленно, можно лишь охарактеризовать любое принижение цыган в этом направлении как нехристианскую попытку разжечь общественные чувства против него.

Что касается обычая цыган вступать в брак только с представителями своей расы, то сейчас дела обстоят не совсем так, как раньше, хотя в некоторых племенах женитьба на нецыгане (Горджио) одного из его членов все еще достаточна, чтобы лишить нарушителя всякого близкого общения с остальной семьей, но в этом отношении наличие у пришельца значительной доли земных благ может многое изменить, ибо богатый нецыган не всегда так сильно презирается романи, как они хотели бы заставить нас поверить; в былые времена даже члены пэрства вели к алтарю смуглых невест из цыганского шатра.

Цвет кожи разных племен цыган сильно варьируется — от светло-оливкового до отчетливо орехово-коричневого. Я знаю одну семью, все члены которой «почти черные» в популярном смысле этого термина. Мне сообщили, что «последний из настоящих старых черных цыган» был похоронен на семейном кладбище под названием Маусхолд, недалеко от Нориджа, много лет назад. Если, однако, человек, упокоенный тогда, был более темного цвета кожи, чем члены нескольких семей, с которыми я знаком, то он или она, несомненно, были «черны», как сказали бы наши американские друзья.

Из тех «черных» цыган, о которых я упоминал, одна из семей может похвастаться тем, что еще несколько лет назад двое из них носили титулы Цыганского Короля и Королевы. К сожалению, эти звания не приносили никакого дохода, и приходится опасаться, что если бы Короля поймали с кроличьей сетью, мировой судья проявил бы так мало уважения к титулу, что наложил бы на его величество такое же наказание, как на обычного браконьера.

CARRYING CHILD ON HIP.

У меня сохранилось очень отчетливое воспоминание о моей первой встрече с этой семьей, ибо меня сопровождал друг, который, увидев их в лагере, заметил: «Они в любом случае черные, ты должен попытаться убедить их позировать для фотографии».

«Предположим, — сказал я, — ты проявишь свою дипломатию и посмотришь, что сможешь сделать, а я пока подожду здесь».

Ничуть не смутившись, он направился в лагерь и объяснил, что его друг хотел бы сфотографировать семью, с таким результатом:—

«Нет, мы не готовы, — приходите на следующей неделе, если хотите, — нас сегодня фотографировать не будут».

Вернувшись ко мне, мой друг доложил: «Ничего не вышло, они не позволят тебе это сделать, но, возможно, ты сможешь их убедить».

Вооружившись своей ручной камерой и самым вежливым романи, который я мог собрать, я перешел в наступление. Не прошло и нескольких минут, как мой товарищ подошел и был удивлен, обнаружив, что я готовлюсь их фотографировать, а «сезам», открывший их сердца, был — не бакшиш, — а, как читатель уже догадался, нежный язык романи. Мой спутник, который не знал языка, не добился бы их согласия, даже если бы спорил до наступления темноты.

Женщина задала мне пару хитроумных вопросов, таких, на которых споткнулся бы новичок в языке, но, к счастью, я раскусил эту уловку и сдал свой экзамен с отличием.

Я сделал пару снимков группы, после чего женщина подошла ко мне и сказала:

«У нас здесь были проповедники как раз перед тем, как вы подошли, но они не понимают цыганского языка, поэтому мы хотели бы, чтобы вы прочитали нам Молитву Господню на романи. Если вы это сделаете, я позову детей из другого лагеря; нас всего дюжина, но только двое умеют читать».

Конечно, я согласился, и после того, как обитатели соседней палатки присоединились к группе, все стояли молча и внимательно, пока я повторял слова, которые для обычного английского уха звучат так странно. На заключительных словах — Si covar ajaw — женщина сказала «Paracrow tuti» (Я благодарю вас).

“YOU LIKE ME THE BEST.”

Часто с тех пор я вспоминал этот случай, и мне приходило в голову, что христианские работники среди этих людей часто вынуждены признаваться, что после многих лет изнурительного труда мало или совсем не видно прогресса в их усилиях, но здесь есть некоторое указание на то, что доброе семя, посеянное в них, не всегда умирает, а может лежать в спячке, ожидая условий, которые будут способствовать его развитию.

Возможно, какой-нибудь циник обвинит этих цыган в лицемерии — в симуляции желания, которое он считает чуждым их природе, чтобы потом успешно попрошайничать. Боюсь, такое обвинение было бы несправедливым по отношению ко многим Хороди, но подавляющее большинство цыган сочло бы такое действие ниже своего достоинства.

Поскольку я не имел никакой связи с какой-либо религиозной организацией, работающей среди цыган, а общался с ними, помогал в их работе, жил и странствовал среди них, потому что мне нравятся эти люди, и поскольку они всегда относились ко мне с добротой, буквально как к одному из своих, у меня, вероятно, были возможности оценить результаты, которые недоступны самим работникам, и я считаю только что описанный случай типичным для отношения цыган, то есть они не совсем безразличны, но, прежде всего, народ романи желает сохранить свой собственный язык, и при прочих равных условиях кажется, что человек, который будет обладать наибольшей силой в том, чтобы заставить цыган обратиться к свету, будет тем, кто обладает глубоким знанием их и будет говорить и рассуждать с ними на их собственном языке.

Следует опасаться, однако, что в некоторых умах существует недостойное чувство, что молиться на цыганском языке было бы похоже на язычество или, по крайней мере, было бы нерелигиозно. Конечно, пора бы нашим взглядам немного расшириться.

Я видел, как цыгане играют в «орлянку», и много раз наблюдал за их играми в карты, в которые обычно играют исключительно ради удовольствия, которое они доставляют, используя в качестве фишек пуговицы или камни вместо денег. Цыган — каким бы злым его ни называли — не проигрывает много фунтов за ночь в бридж, рулетку или казино.

ГЛАВА VI

С незапамятных времен и по сей день сельские ярмарки были примечательными местами сбора цыган высокого и низкого сословия. В этой связи — даже без мимолетной мысли о принижении народа романи — невольно вспоминается отрывок:—

«Где будет труп, там соберутся орлы».

Ибо ярмарки, кажется, обладают определенным очарованием для цыган, помимо их признания таких институтов как возможностей для ведения бизнеса. Торговля лошадьми — это вид бизнеса, который часто выбирают те, у кого есть необходимый капитал, и они настолько хорошо квалифицированы как знатоки лошадей и настолько экспертны в искусстве представления животного потенциальному покупателю, чтобы оно казалось обладающим всеми желаемыми качествами, что «хитрый, как цыганский торговец лошадьми» вполне могло бы стать стандартным афоризмом.

Торговые палатки и аттракционы в руках владельцев романи, которые не нуждаются в обучении своему особому стилю ораторского искусства, а также различные формы развлечений также предлагаются «людьми Египта», большинство смуглых дочерей которых являются мастерицами в уловках, способствующих переходу монеты королевства в их руки.

На большинстве собраний такого рода можно найти хорошие типы романи, полукровок и неопределенных личностей, и это факт, достойный внимания, что обычно слышишь лучший и наиболее полный язык романи, на котором говорят лучшие типы этой расы, в то время как язык полукровок и метисов нередко представляет собой ужасный жаргон, сочетающий в себе язык романи в некотором роде, сленг и сквернословие, смешанные в разных пропорциях разными людьми и используемые с пренебрежением как к грамматике, так и к приличиям.

Возможно, этому не стоит удивляться, если принять во внимание условия, в которых проходит их ранняя жизнь, ибо низкие, неопределенные бродяги — от которых романи по большей части держатся в стороне — составляют значительную долю артистов на большинстве ярмарок и тому подобного и предоставляют школу для способных учеников подрастающего поколения, в которой они выпускаются со всеми нечестивыми достижениями этого класса.

Однако ярмарки меняются, как и все остальное в меняющемся мире. Я вспоминаю посещение ярмарки в северном Хартфордшире много лет назад, и краткое описание некоторых единиц в ее составе будет интересно в сравнении с сегодняшними. В данном конкретном случае народ романи был хорошо представлен, женщины у палаток и тиров были, как обычно, одеты в черное; в их ушах были золотые серьги, и почти все носили черные шляпы с украшениями из страусиных перьев. У одной палатки, которой управляла бойкая «египтянка», была большая латунная стрелка, вращающаяся в центре, как стрелка большого компаса; вокруг нее был разложен заманчивый ассортимент леденцов — той сладости, которую так любит молодежь, способная съесть ее даже после того, как «подсмотрела» процесс производства за вардо, — и это было устроено таким образом, что независимо от того, в каком направлении указывала стрелка, когда она останавливалась после того, как ее раскручивал ожидающий ребенок, владелица всегда могла проследить, чтобы она указывала на маленький кусочек леденца, так что спекулянт получал около фартинга стоимости в обмен на свой пенни; но давайте допустим благотворительное предположение, что это делалось для того, чтобы вызвать отвращение к азартным играм и подавить зарождающийся вкус к азартным играм. «Да, мой дорогой, — я могу представить, как слышу сейчас, как она говорит, — это совершенно честно, мы никогда не обманываем — ну, молодой человек, попробуй еще раз».

В наши дни эти полированные латунные стрелки редко или никогда не встречаются на прилавках со сладостями, ибо закон разобрался с этим делом.

В другой части ярмарки можно было услышать вдохновляющую музыку, которую выдавал хриплый старый орган, управляемый одноногим исполнителем, в то время как рядом была палатка, где небольшие пачки устаревших журналов предлагались по пенни или два пенса за пачку. Несколько позади этой палатки стоял торговец-коробейник, который время от времени пытался возродить общественное любопытство, играя на концертине, ударяя по подносу для чая или разбивая несколько тарелок. Дальше был человек, стоящий на перевернутом ящике, который пытался убедить свой небольшой круг слушателей поверить, что единственный прямой путь на небеса — это следование указаниям, данным в маленькой книге, — несколько экземпляров которой он предусмотрительно привез с собой — для продажи. Проходя между рядами палаток со сладостями, пряниками и игрушками, которыми управляли в основном смуглые черноволосые женщины, можно было увидеть ряд безделушек, таких, которые сегодня тщетно искать; но предметом, который сейчас можно было бы считать наиболее отчетливо отмечающим другую эпоху, были небольшие пачки игрушечных кнутов, продававшиеся по одному пенни за штуку, каждый кнут содержал достаточно настоящей гуттаперчи, чтобы сделать мяч для гольфа, и имел деревянный свисток на конце ручки.

Затем появились две женщины, одетые как Сестры Милосердия у крошечной палатки, продававшие вышитые изделия в пользу какого-то монастыря; среди их товаров выделялись мужские подтяжки такой великолепной расцветки, что заставили бы голого дикаря жаждать брюк, чтобы подтяжки такого великолепия могли быть адекватно продемонстрированы.

Рядом был наперсточник и мастер трюка с кошельком, но ему тоже законом запрещено заниматься своей бескорыстной профессией, и, вероятно, джентльмен, который стоял у палатки рядом с ним, уже давно был вынужден статутом перенаправить на какой-то другой канал свои труды на благо общества.

Вдоль полки прямо над головой человека были расставлены стеклянные банки с образцами в спирте. Они были подписаны на латыни, чтобы больше впечатлить деревенских жителей, которые были его лучшими клиентами. Образцы, претендующие на человеческое происхождение, в действительности были частями домашних животных, тщательно отобранными с учетом имитируемого организма, и все они описывались как извлеченные из человеческих пациентов с помощью чудесных лекарств, предлагаемых владельцем, чье великодушие — судя по его собственным заявлениям — было феноменальным. Один из образцов, который я очень хорошо помню, был заявлен как необычный солитер от клиента, в то время как на самом деле это была отбеленная кишка обычной курицы. Тем не менее, этот человек делал шумную торговлю, дань его «подвешенному языку».

Время от времени можно было услышать хриплый голос человека сомнительного вида, который расхаживал по ярмарке, объявляя, что «последнюю предсмертную речь и признание» преступника, казненного накануне в окружной тюрьме, можно купить за один пенни. К счастью, возможности такого рода больше не встречаются. Ушел также и услужливый человек, который так хотел позволить каждому «уколоть подвязку»; поэтому краткое описание процедуры может оказаться интересным:—

Во-первых, исполнитель достал очень длинный узкий кожаный ремешок; он сложил его вдвое так, чтобы образовался петлевой конец; затем он поставил его на ребро на землю и свернул остальную часть ремешка вокруг него, делая несколько других петель по мере продвижения; затем он пригласил прохожих уколоть длинной металлической булавкой, которую он предоставил, петлю, считающуюся сгибом ремешка. Необходимым условием было то, чтобы участник игры положил любую сумму, какую пожелает, и в случае, если булавка оставалась зацепленной в петле, когда ремешок разматывался демонстратором, он удваивал положенную сумму, общая сумма становилась собственностью участника; с другой стороны, если ремешок полностью выходил из булавки, то поставленная сумма переходила к манипулятору ремешком, который мог управлять трюком так, чтобы выигрывать или проигрывать по желанию.

Период, о котором я пишу, был временем старых «каруселей». До появления деревянных лошадок с «галопирующим» механизмом и использования электрического освещения нафталиновые лампы, освещавшие ярмарку по ночам, часто гасли, и тогда они лишь усиливали характерный запах ярмарки.

Такова, значит, та школа, в которой многие странники, чьи родители зарабатывают на жизнь на ярмарках, получают свои первые уроки; но к чести романи следует сказать, что, как правило, они не принимали участия в таких откровенно мошеннических предприятиях, как игра в наперстки, фокусы с кошельком и тому подобное, поскольку этими делишками в основном занимались кокни, которые проникают на все крупные ярмарки; на самом деле, единственное дело романи такого рода, которое я могу припомнить, — это латунная стрелка на прилавке женщины, торговавшей знаменитым «ярмарочным леденцом».

Несмотря на бесчисленные соблазны перенять образ жизни оседлого нецыгана, торговца, ремесленника, шулера или мошенника, традиционный уклад жизни романи оказался сильнее их; игра в наперстки и фокусы с кошельком остались в прошлом, время фокусников с кошельками и им подобных прошло; но те же типы романи по-прежнему встречаются на тех же ярмарках, зарабатывая на жизнь практически тем же способом, что и пятьдесят лет назад. Они хвастаются, что их народ никогда не вымрет — утверждение, которое, конечно, может доказать только время, — но несомненно, что различные писатели в течение последних ста лет говорили о них как о быстро исчезающей расе и утверждали, что они сольются с основным населением или будут поглощены им; однако приходится опасаться, что те, кто писал в таком духе, не слишком внимательно изучали этот народ, ибо, по правде говоря, едва ли есть больше оснований ожидать исчезновения романи как народа, чем того, что евреи утратят свои расовые характеристики, в то время как беспристрастное исследование этого вопроса, по-видимому, подтверждает мнение, что этот тип сохранится.

В этом отношении цыгана ни на минуту нельзя сравнивать с аборигенами Австралии или краснокожими, ибо, в то время как они постепенно, но верно истребляются пороками, перенятыми у белого человека, цыган до известной степени приспосабливается к обстоятельствам, но держится более или менее обособленно от «язычников» и почти не рискует стать настолько цивилизованным — если мы можем так выразиться, — чтобы хоть в какой-то мере утратить свою связь с цыганством или верность ему, и по сей день он опровергает прогнозы, отказываясь вымирать.

Большинство современных ярмарок собирают изрядное количество «египтян», как когда-то называли себя цыгане, и я часто встречал в своей местности тех, кого видел на подобных сборищах в других частях страны. На одной годовщине местной ярмарки, когда присутствовало немало моих знакомых нецыган, девушка-романи заметила меня, когда я прогуливался между прилавками, и, продев свою руку в мою, сказала:

«Пойдем со мной, мой Рай; я покажу тебе кое-что для фотографии», — и к явному изумлению тех моих друзей, чье поведение регулировалось правилами приличия миссис Гранди, меня проводили чуть дальше ярмарки, туда, где у канавы сидела старуха.

«Вот!» — воскликнула моя смуглая проводница. — «Она получится на хорошем снимке; она недолго на этом свете задержится, так что лучше тебе снять ее сейчас».

Рассказ о ярмарках напоминает мне случай, когда я навестил своих знакомых романи вечером накануне ярмарки. Была полная уверенность, что завтра соберется большая толпа, и на площадке расположилось довольно много цыганских семей. Работа на день была закончена, и уже почти стемнело, когда мы сидели вокруг костра. Пока мы болтали, в основном на языке романи, детишки, которых еще не уложили спать, явно посчитали, что старшие не должны монополизировать разговор, и поэтому засыпали меня градом вопросов, отчасти в надежде, что смогут поймать меня на ошибке:

«Что такое боккра?»

«Что такое чоккары?»

«Что такое тув?»

«Он, небось, не знает, что такое мулло мас, я думаю».

«А ты знаешь, что такое юггал, мой Рай?»

AROUND THE CAMP FIRE.

«Слушай, а что такое гав муш?»

«Скажи нам, что такое бауло».

«Ты ведь не знаешь, что такое хотчи, правда?»

И так далее, пока одна из женщин не была вынуждена их успокоить, чтобы ее могли услышать.

«Господи», — сказала она, — «я бы не отказалась от хотчи (ежа) сегодня вечером, а ты, Рай? Но, может, ты никогда их не пробовал».

Тут веселая, смеющаяся девушка с озорным блеском в глазах вмешалась, сказав:

«Дай я расскажу тебе, как их готовить.

...прежде всего, ты выдергиваешь все колючки по одной щипцами...»

«Не обращай на нее внимания», — перебила ее сестра, — «она тебя разыгрывает; мы ничего такого не делаем, мы всегда относим их ближайшему парикмахеру и бреем их».

Добродушные подшучивания такого рода составляли изрядную часть разговора в тот вечер, хотя время от времени беседа принимала более серьезный оборот. Тем временем один из малышей уснул на руках у матери, и она принялась укладывать его спать; однако в процессе он проснулся, и, когда я стоял у двери фургона, он внезапно сел в постели, крикнул мне: «Спокойной ночи, муш», — и так же внезапно свернулся калачиком, чтобы уснуть.

Когда женщина вернулась к костру, она показала мне Библию, которую, как она сказала, возила в фургоне более двадцати лет, но не могла прочитать в ней ни слова. Она также достала книгу под названием «Путеводитель путешественника», изданную ассоциацией книгонош; это, конечно, было для нее так же бесполезно, если только не находился кто-то, кто мог бы ей почитать.

«Если кто-то начнет ей читать», — сказал другой член компании, — «он устанет от этого дела раньше, чем она наслушается; да она всю ночь не спала бы, лишь бы ей читали книгу».

В связи с чтением письменных или печатных текстов цыганам мне не раз бросался в глаза один любопытный факт:

Те, кто не умеет читать, не видят ничего необычного в возможности записывать с помощью письменных или печатных знаков все звуки английского языка; но то, что можно написать что-то, что может быть сказано на языке романи, а затем прочитать это так, чтобы воспроизвести исходную речь, почти всегда вызывает удивление.

Я часто записывал джинглы, стишки или причудливые высказывания простым методом фонетической записи, и когда немного позже я читал вслух то, что написал, это вызывало немалое удивление.

«Разве это не чудо, что он может записать это на романи», — говорит та, кто не может написать даже собственное имя.

Нужен довольно острый слух и хорошая память, чтобы уловить и записать многие из стишков, которые слышишь, ибо цыгане обычно говорят быстро, а их рифмы и поговорки иногда звучат на поггадо джиб — странно смешанном или ломаном языке, требующем большой практики для достижения беглости.

Следующее можно считать хорошим примером этого жаргона, который не является ни правильным романи, ни английским:

“Mande went to poov the gry,

All around the stiggur sty,

Mush off to Mande,

I takes off my chuvvel,

I dels him in the per,

So ope me duvvel dancin’,

Mande cours well.”

Нет необходимости переводить этот джингл на английский, но он служит для передачи звучания этого любопытного языка, ибо я записал его фонетически, в точности как он был произнесен, и, как и многое из стихов, любимых бедуинами-арабами, этот образец скорее груб, чем изящен.

В тот же вечер я слышал, как девушка читала рифму, которая должна быть очень старой; она много раз печаталась и довольно хорошо известна исследователям романи; тем не менее, в наши дни ее редко услышишь, и я был рад узнать, что она не была утрачена, как многие старые цыганские стихи. Слова были следующими, и они отличаются лишь в одном отношении от тех, что были напечатаны: последнее слово произносится как «кош», а не «кост»:

“Can you rokkra Romany?

Can you play the bosh?

Can you jal adrey the staripen?

Can you chin the cosh?”

В этом подлинный смысл вопросов заключается не столько в их буквальном значении, сколько в их идиоматической интерпретации; вместо того чтобы вопросы были просто:

Can you speak the Romany?

Can you play the fiddle?

Can you go into the prison?

Can you cut the stick?

цыган понял бы их как означающие:

...Ты мастер языка романи?

Можешь ли ты постоять за себя в лав-чингарипен, или споре, на этом языке?

...Ты мастер игры на скрипке?

...Достаточно ли ты мужчина, чтобы «встретить музыку», выслушать свой приговор и отбыть свой срок, не дрогнув?

...Квалифицирован ли ты, чтобы зарабатывать на жизнь как цыган? Ибо если ты не можешь так или иначе «чин зе кош» (срубить палку) с пользой для дела, то никогда не добьешься успеха в дороге.

Язык романи не является исключением из правила, согласно которому идиомы — один из главных камней преткновения для изучающих чужие языки.

Вокруг нас, на ярмарочной площади, теперь мерцали, двигались и исчезали, появлялись снова, блуждали и гасли странные огни; костры то тут, то там вспыхивали на минуту, затухали, мерцали и оставляли после себя зарево, которое жутким образом тускло освещало фургоны, каркасы и груду приготовлений к завтрашним делам.

Время от времени кто-то пробирался в неверном свете, мужчина споткнулся о колышек в тени рядом со мной и выразил свои чувства привычным образом; один из компании вокруг нашего догорающего костра заметил, что «старого Ноя опять накрыло», другая, у которой, казалось, была своя философия и свой этический кодекс, мудро заметила:

«Ругательства были даны нам для использования, и я скажу так: мужчина или женщина, которые ругаются и не вкладывают в это ничего плохого, будут прощены, но не тот, кто лжет».

Здесь, возможно, стоит отметить, что у цыган часто считается допустимым, если не похвальным, лгать всех видов и размеров нецыганам, но цыган, который говорит «большую ложь» своим, — «конченый негодяй».

В один из периодов нашей истории считалось правильным и подобающим для всех джентльменов проклинать и ругаться, а также использовать всякого рода любопытные или живописно сформулированные богохульства; сегодня преобладающее представление о том, что составляет джентльмена, табуирует ненормативную лексику в любом виде, но случай, который я помню и который относится к этой теме, безусловно, не должен остаться незаписанным:

Старуха сказала моему другу, что ей нравится слышать, как ругается ее сын, так как он «всегда ругался так сердечно, что ей становилось по-настоящему хорошо». Вероятно, не каждый сможет взглянуть на это дело в том же свете.

В ту ночь перед ярмаркой я возобновил знакомство с рядом цыган, которых в последний раз видел в клубничном краю, и много говорилось о том, что произошло с тех пор, и о наших взаимных договоренностях встретиться снова в хмелевых садах, рассказ о чем был бы утомителен для обычного читателя, но следующие отрывки разговоров и записи из моего блокнота того времени не лишены интереса, поскольку они проливают своего рода свет на характер романи:

...Слова «дорогой» и «дорогуша» используются часто — «занеси эту дорогую маленькую птичку внутрь, она замерзает» (имея в виду щегла в клетке, висящей снаружи фургона).

...«Да, ужасно думать о дорогих маленьких детях, которые хотят есть» (имея в виду немецкие зверства в Бельгии).

...«Иди и заколдуй себя», — сказала девушка старшей родственнице во время короткой вспышки гнева; женщина, к которой это было обращено, повернулась ко мне и заметила:

«Разве это не ужасные слова, чтобы сказать кому-то, а, Рай? Она дьявол, вот кто она».

...Увидев фотографию девушек, занимающихся боксом, женщина заметила:

«Нет, мне не нравится видеть женщин, занимающихся боксом, это слишком по-мужски. Женщины должны быть женщинами, а мужчины — мужчинами, я так думаю».

...«Да, если бы у меня было больше денег, я бы купила велосипед. Я знаю, где есть хороший подержанный, который я могу купить за семь и шесть, но я не могу себе этого позволить».

...«Я считаю, некоторые газеты делают кучу денег, ведь я слышала сегодня утром об одном человеке, который покупает четыре газеты в день!»

Звук далекого церковного колокола, пробившего десять часов, был сигналом к прощальным приветствиям.

«Кушти рарде!»

«Кушти рарде, мой Рай!»

Четверть часа спустя ни один звук не нарушал тишину ярмарочной площади — затишье перед бурей, — ибо наутро все будет суета, шум и другие свидетельства решимости «преуспеть», пока есть возможность.

На утро после ярмарки, к десяти часам, не было видно ни следа фургона, палатки или цыган — иначе была бы взималась дополнительная арендная плата, — едва ли был виден хоть какой-то признак многочисленных костров, которые горели там накануне вечером, ибо большинство из них были разведены в больших железных корзинах, цилиндрических железных контейнерах высотой фута три или около того, или подобных емкостях, чтобы огонь не соприкасался с травой, иначе к арендной плате за землю был бы добавлен штраф за выжженную траву; один костер, который я заметил, был в оцинкованной ванне, приподнятой над землей на кирпичах.

Фургоны, или, как их часто называют цыгане, жилые повозки, — это весьма интересные сооружения; они сильно различаются по конструкции, сборке и оснащению и могут стоить от нескольких фунтов до нескольких сотен. Некоторые странствующие шоумены, по-видимому, не жалеют средств на общее «обустройство» своих домов, и хотя любовь к своего рода варварской роскоши не является редкостью, внутреннее убранство некоторых из лучших образцов этих передвижных домов является сложным и дорогостоящим, если не сказать дворцовым, и нужно отдать должное цыгану — состоятельному или нет, — что, строя свой дом по здравым принципам, которые являются результатом опыта, он преуспевает в решении проблемы дома на колесах, который удовлетворит все разумные или даже экстраординарные требования, гораздо лучше, чем дизайнеры некоторых туристических фургонов, которые иногда можно увидеть.

В былые времена использовались ослиные фургоны, многие из которых были немногим больше крытых телег, и сегодня подобные транспортные средства в слегка измененном виде можно увидеть запряженными лошадьми или пони, так как транспортные средства слишком громоздки и тяжелы, чтобы использовать осла в качестве тяглового животного. Я, однако, видел пони в оглоблях и осла, припряженного снаружи для помощи.

Простейшая форма того, что можно назвать типом крытого фургона, показана вторым фургоном спереди на иллюстрации. Верх или тент обычно съемный, так что владельцы могут использовать его как палатку, оставляя фургон свободным для обычных целей. Я знаю семью, владеющую фургоном такого типа, которая во время сбора фруктов берет подряд на перевозку к железной дороге с помощью фургона, в то время как тент привязывается к земле и используется как спальное помещение.

Мне посчастливилось получить на одной фотографии четыре разных класса жилых повозок. Тент простейшего типа состоит из арочных ребер, покрытых брезентом или парусиной, а тент самого переднего и в целом более солидного транспортного средства состоит из похожих ребер, которые покрыты узкими досками, а это, в свою очередь, покрыто окрашенной парусиной.

TYPES OF LIVING WAGON.

Большинство фургонов — это работа профессиональных строителей повозок, и они варьируются в соответствии с идеями клиента и суммой, которую он готов потратить. Иногда цыган строит свое жилище сам, и в таком случае обычно покупает ходовую часть и железные детали; большую часть деревянных деталей он получает уже распиленными, а большую часть декоративных работ, снятие фасок и так далее, выполняет ножом, в использовании которого он мастер.

Что касается внутреннего устройства, то, конечно, существует такая же или даже большая разница в стоимости и заботе, затраченных на разные фургоны, чем та, что видна в экстерьере, но при этом есть определенное сходство в расположении основных элементов. Когда входишь в повозку, камин обычно находится слева, и одна из главных причин этого заключается в том, что при движении и соблюдении правил дорожного движения дымоход, выступающий из крыши, не подвергается риску быть поврежденным или сломанным низкими ветвями придорожных деревьев и т. д. Устанавливаются небольшие обычные американские печи «Хостесс» или другие, но я помню, как видел в фургоне печь, которая состояла только из куска листового железа, согнутого в грубый цилиндр, сужающийся к дымоходу, причем в нижней части был вырезан кусок и прикреплена решетка. У семьи не было проблем с тем, чтобы не пустить зимний холод, так как эта довольно примитивная печь могла сжечь почти все, включая сам фургон, если за ним не следить. Почти всегда кровати расположены поперек фургона в дальнем конце, так что вес приходится на задние колеса; обычно они приподняты на некоторое расстояние от пола — открытое пространство под ними используется по-разному, иногда как спальное место для детей, в других случаях оно огорожено и имеет дверцы для использования в качестве шкафа. Можно найти простые или со стеклянными дверцами угловые шкафы, и в некоторых я видел хорошие образцы старого фарфора, подлинные вещи, а не репродукции, которые так часто можно увидеть в наши дни.

Несмотря на то, что эти вещи высоко ценятся и считаются владельцами семейными реликвиями, я знал случаи, когда ценные чашки и другие предметы использовались в повседневной жизни как обитателями фургонов, так и палаток, и смелым был бы тот дилер, который — по крайней мере в некоторых случаях — осмелился бы во второй раз попытаться торговаться за право владения.

«Какая жалость!» — восклицает ценитель.

CARAVAN, SHOWING FIREPLACE.

«Почему бы и нет?» — парирует цыган. — «Мои люди всегда много работали за все, что у них было, и я тоже. Если я люблю красивые формы и цвета старого фарфора, который принадлежал моим людям с незапамятных времен, это больше, чем сделали бы эти вельможи; им плевать на то, что в них красиво, они хотят их только для того, чтобы сказать: «У меня есть то, чего никто другой не может получить, и это стоило мне сотни фунтов». Цыган любит красоту формы, причудливость дизайна и богатство цвета, и если его мирских благ немного, у него все еще есть его лары и пенаты, и если использование их законным образом доставляет ему удовольствие, «почему», как он спрашивает, «он не должен этого делать?»

Для консервирующей окраски и внешней отделки фургона наиболее популярными цветами являются зеленый и желтый — предпочтение, которое, возможно, можно объяснить рефлекторным воздействием на разум преобладающих цветов в природе, которые они так хорошо знают и любят.

Цыгане хорошо знают, как торговаться; несмотря на это, или, возможно, именно благодаря этому, не всегда используется самая дешевая краска, так как владелец фургона заботится о долговечности блеска цвета. Я знаю случай, когда продавец красок предложил цыгану выбор лимонных красок по цене от четырех пенсов до полукроны за фунт, и хотя владелец фургона, казалось, был сильно озадачен вопросом о целесообразности использования дорогого товара, который по внешнему виду казался в точности таким же, как дешевый, он в итоге купил самый дорогой, так как ему объяснили, что он сохранит свой первоначальный блеск на долгие годы, в то время как низкие сорта, вероятно, выцветут через короткое время. Я не видел этот фургон после того, как его покрасили, но, полагаю, он был полностью самого яркого лимонного хрома, какой только можно было достать. Как я уже указывал, зеленый цвет предпочитают многие в качестве основного цвета для внешней стороны фургона, и по эффекту он обычно гораздо менее агрессивен.

Любовь романи к яркому цвету — это, в конце концов, лишь еще одна восточная черта, которая сохраняется, и при размышлении нельзя не проникнуться мыслью, что нелогично поносить вкус романичал как варварский и в то же время выбирать горчичный цвет для собственного автомобиля.

A GOOD TYPE OF CARAVAN.

ГЛАВА VII

В поисках «материала» я однажды прогуливался по дороге в своей местности, когда, как раз в тот момент, когда из-за поворота показался автомобиль, я почувствовал резкий рывок за рукав, и в то же мгновение меня закляли:

«Иди по этой стороне дороги; тогда, если они тебя собьют, ты получишь компенсацию».

Повернувшись лицом к дающему этот мудрый совет, я увидел, как и ожидал, одного из своих цыганских знакомых; в одной руке он нес рабочую сумку из камыша, а из кармана торчало горлышко маленькой вазы, которую он нес в свой лагерь, чтобы починить. Поскольку он был петуленгро, или лудильщиком, и я обычно видел его занятым такой работой, как ремонт кастрюль и сковородок, я спросил его по поводу ремонта фарфора; на это он сообщил мне, что «всегда немного занимался такого рода вещами», что это требует осторожности, но платит лучше, чем другая работа, и что в последнее время он занимался этим больше, чем чем-либо еще.

Пока мы плелись, я убедил его рассказать о себе и своей работе.

«Ах!» — сказал он. — «Я повидал немало странных людей в своих путешествиях; некоторые не подпускают меня к себе ни на дюйм, а другие позволяют мне везти их посуду домой, чтобы сделать ее; я заклепал почти все, от яичного фарфора до голландских плиток; некоторые вещи были твердыми, как кремень, а некоторые такими мягкими, что вытягивали «искру» из моего сверла и оставляли ее на дне отверстия, как терьера в кроличьей норе, и часто требуется столько уговоров, чтобы ее вытащить. Конечно, эти алмазные искры стоят не так уж много денег, но ведь нельзя же давать одну в придачу к трехпенсовой работе по клепке, правда? Есть старая миссис..., настоящая старая... она; знаешь, она заставляет меня сидеть на своей кухне, чтобы чинить ее огнеупорные блюда и тому подобное, а они твердые, как гранит; но из-за того, что их долго сверлить, она думает, что я делаю это нарочно, но чем больше у людей денег, тем меньше они, кажется, знают. Я не приближаюсь к ней, если могу этого избежать, но, конечно, нельзя сказать, что ты не будешь этого делать, когда они посылают за тобой. А вот мистер..., он другой, и без ошибки; он даст мне много работы, и он обычно роняет кусочек пирога или что-то в этом роде мне в карман, когда видит меня, но говорят, что такие умирают молодыми», — и, повернувшись ко мне, он подмигнул и добавил: — «потому что таких немного найдешь. Я однажды научил одного старика чинить свой собственный фарфор, но, держу пари, я заставил его заплатить за это; не то чтобы в этом было много смысла, но я догадался, что он больше не захочет меня видеть. Моя миссис так же хороша в клепке, как и я, и она делает много того, что я приношу домой. Ну, доброго дня тебе. Я сворачиваю сюда; может, будешь в этих краях еще до того, как пройдет много времени». Сказав это, он свернул в лес, предположительно в направлении своего лагеря.

Продолжая свой путь по большой дороге к тропинке, которая должна была привести меня в цыганский лагерь, что и было целью моей экскурсии, я едва успел закончить записи только что состоявшегося разговора, как встретил человека, который шел оттуда. Он нес довольно большой узел и спешил в сторону железнодорожной станции; он не остановился, но крикнул на ходу:

«Не могу сейчас остановиться, хочу отправить это поездом; вернусь через полчаса; моя миссис и брат в лагере, ты знаешь где».

Прибыв в лагерь, я обнаружил, что все заняты изготовлением искусственных цветов, и «миссис» сообщила мне, что у ее «мужа» есть контракт с оптовой фирмой, которая забирала все, что они могли сделать. Дети тоже были заняты этим, быстро и ловко орудуя ножом. Поскольку производство цветов того типа, которым они занимались, по-видимому, является местным, описание процесса будет интересно:

Цветы почти всегда типа хризантемы или маргаритки; используется зеленая древесина, отбираются куски с прямыми волокнами, так как сучки, конечно, создали бы проблемы, а отбраковка неподходящего материала не увеличивает заметно стоимость производства, когда цыган получает сырье бесплатно — или немногим больше. Во-первых, берется кусок дерева, скажем, шесть дюймов в длину и три четверти дюйма или меньше в диаметре, и с него счищается кора, затем палка держится так, чтобы нож при нарезке внешних лепестков двигался к оператору; они нарезаются шириной и длиной, которые были решены, причем степень, в которой они загибаются от ножа, зависит отчасти от природы дерева, а также от угла, под которым держится нож. После тщательной нарезки по всей окружности палки таким образом, подобные ряды или кольца нарезаются снова и снова, длина и ширина уменьшаются по мере приближения к центру, пока палка в точке, которая должна быть центром цветка, не становится настолько тонкой, что легко ломается или отходит совсем, оставляя искусственный цветок. Вариации формы цветка, от конической до плоской с загнутыми краями, могут быть сделаны путем придания ножу большего или меньшего поворота наружу, когда достигается основание каждого лепестка, тем самым сгибая его наружу и вниз. Цветы окончательно скрепляются проволокой, стебли обматываются зеленой бумагой и подготавливаются к продаже. У этих цыган есть остроумный, но простой метод окрашивания цветов; они погружают палки, из которых они должны быть вырезаны, — после того, как сначала избавились от коры, — в кипящий краситель, который они позволяют проникнуть в большей или меньшей степени, в зависимости от цели, и когда цветы вырезаны, они часто бывают красиво пестрыми и затененными, в то время как другие окрашены полностью.

После того как мужчина вернулся в лагерь, он дал мне некоторые интересные подробности их работы и сказал, что причина использования зеленой древесины заключается в том, что цветы сохраняют форму, приданную им при резке, если они сделаны из зеленого материала и оставлены сохнуть. Он также заявил, что им приходится максимально использовать дневной свет, так как работа при свечах была чрезвычайно утомительной для глаз; он сам одно время много работал при свечах, но обнаружил, что потеряет зрение, если будет продолжать в том же духе: он сказал, кроме того, что, сидя близко к работе, он мог в одиночку сделать и закончить гросс цветов за один день. В ходе нашего разговора на всевозможные темы было часто заметно, что — несмотря на отсутствие научных знаний — он очень интересовался всеми природными объектами. Он довольно подробно описал любопытное гнездо ос, которое он наблюдал, «размером примерно с мяч для крикета, висящее на кусте черники», и рассказал, как уж, который заполз в палатку, завладел рукавом его пальто, которое лежало на земле; он также говорил о крысах в клубничном краю и заявил, что его «миссис» однажды ночью разбудила крыса, грызущая ее волосы; в этом нисколько не стоит сомневаться, ибо в той же местности я однажды видел за один вечер, на пространстве в пятьдесят ярдов, не менее пяти больших крыс, бегущих через переулок к цыганским лагерям или от них, куда этих грызунов, вероятно, привлекали картофельные очистки, кусочки корок и другие пищевые отходы, валяющиеся вокруг.

THE MAKER OF TOY CHAIRS.

Этот человек также был изготовителем шампуров — эскунье-менгро, — но сказал, что спроса на них сейчас практически нет, так как металлические шампуры используются очень широко, и добавил, что, по правде говоря, он никогда не делает их сейчас, если только у него нет специального заказа на них.

«Ты ведь не видел сегодня матушку, правда?» — спросил он и, не дожидаясь моего ответа, добавил:

«Зайди к ее палатке, старушка делает стулья, и я уверен, она будет рада тебя видеть».

Хотя я был хорошо знаком со старухой, много раз болтал с ней и видел ее работу, мне никогда раньше не удавалось застать ее за изготовлением ее знаменитых стульев — приспособлений, кстати, которые, вероятно, вызвали бы смех или жалость у опытного мастера, но которые, тем не менее, были по-своему остроумны и были действительно удивительными произведениями для женщины, которая перешагнула отведенный срок жизни. Теперь она была передо мной, действительно делая эти вещи, — старушка с ее сильным и все еще красивым, добрым лицом романи, — и я почувствовал, как мой разум заработал быстро, представляя мне и разворачивая передо мной, словно во сне, панораму ее незапятнанного послужного списка долгих лет тяжелого труда — такого, который «общество» даже не может себе представить, — проводимого день за днем, месяц за месяцем, год за годом, чтобы заработать вместе с мужем достаточно, чтобы позволить им удержаться в жизни и вырастить своих детей; позже, работая в одиночку годами, чтобы содержать своего больного мужа, впоследствии достойно похоронив его, прожив свою жизнь, никогда не имея под рукой больше предметов первой необходимости, чем достаточно для ближайшего будущего, и никогда не имея больше, чем одеяло между ней и небом, пока не открылась картина, которую я теперь видел перед собой наяву — старуха, можно сказать, одной ногой в могиле, ее муж ушел в мир иной, а все ее дети выросли и живут отдельно; вот она, не заботясь о завтрашнем дне, работая так же весело, как и всегда, делая все возможное и оставляя остальное Богу, — одна из благородных женщин Природы.

Обретя полное сознание своего окружения, которое на мгновение стало туманным, я услышал ее ответ на мое приветствие:

«Да, довольно хорошо, мой Рай, спасибо, — во всяком случае, жаловаться не на что».

Мы поддерживали небрежный разговор, пока она продолжала свое занятие — изготовление детских и кукольных стульев, так что у меня была полная демонстрация процесса производства.

Во-первых, несколько свежесрезанных палок были очищены от коры и нарезаны на удобные куски на ее «верстаке», который состоял из деревянного столба диаметром три или четыре дюйма, вбитого в землю так, чтобы представлять плоский верх на удобной высоте для резки человеком, сидящим на земле рядом с ним. Решив, какого размера стул она собирается сделать, она отрезала один кусок дерева нужной длины для спинки и другой для передних ножек, чтобы использовать их в качестве шаблонов. Нарезав по ним несколько дюжин, она взяла палки поменьше и нарезала перекладины или штыри таким же образом; затем она заострила их с обоих концов и отложила в сторону. Ее следующей операцией было сверление спинки и передних ножек для вставки перекладин; это она выполнила с помощью большого шила; впоследствии она вставила заостренные куски в отверстия и плотно забила все это молотком. После этого она сплела волокно лыка поперек, чтобы сформировать сиденья, тем самым придав завершающий штрих маленьким стульям, которые, если и не были абсолютно симметричными, были достаточно привлекательными, чтобы заставить маленьких людей беспокоить своих старших, чтобы те купили их для размещения своих маленьких персон или своих кукол.

Нож, используемый большинством цыган для работы по дереву, обычно состоит из плоского и почти прямого лезвия с прочной рукояткой, но я иногда видел, как они используют ножи со слегка изогнутыми лезвиями того типа, который предпочитают кожевники или обойщики для резки напольных покрытий. Эти ножи не складываются, и для них часто делают грубые ножны; часто, однако, их просто заворачивают в два или три слоя бумаги для защиты.

Сфотографировав старушку, я отправился домой, намереваясь сделать довольно широкий крюк, чтобы пройти через еще одну цыганскую стоянку, полностью ожидая, что две семьи, или, по крайней мере, одна, будут дома. В этом меня ждало разочарование, ибо, добравшись до места, я обнаружил, что местность совершенно пустынна; тем не менее, мне повезло с выбором времени для визита, ибо это предоставило одну из лучших возможностей расшифровать тайные знаки романи.

Они — остро наблюдательный народ, особенно в отношении природных объектов, напоминая араба или краснокожего своей быстрой хваткой и выводами из обстоятельств, имеющих отношение к делу, и, в некоторой степени, аборигенов-следопытов в их остром обнаружении мельчайших количеств материи, которые чужды естественному порядку вещей в разных местностях, и они, как следствие, склонны быть несколько нетерпеливыми или презрительными в своем отношении к тем, кто ведет себя иначе; поэтому, с их точки зрения, ничто так отчетливо не клеймит человека как нецыгана, как тот факт, что он «туп в понимании» таких вещей.

Теперь я дам свое прочтение знаков, которые я обнаружил, и изложу, как я пришел к своим выводам, не с целью предоставить ключ ко всем таким цыганским знакам, а детализировав факты в данном случае, чтобы проиллюстрировать один из их методов общения.

После осмотра места стоянки я обнаружил, что отметил следующее в качестве своих выводов, и они впоследствии оказались совершенно верными:

...Две семьи разбили лагерь, но не пробыли там много дней.

...Они ушли этим утром между девятью и одиннадцатью часами.

...Две семьи ушли вместе.

...Они не пошли на свою обычную следующую стоянку, а сначала прошли некоторое расстояние по главной дороге.

...Все шли пешком, и было много детей.

Знаки, оставленные отдыхающими, известные цыганам как патрин или патеран, которые позволили мне сформировать эти мнения, были следующими:

Два куска дерева — один длинный, один короткий — были положены вместе V-образно; в центре была крышка от старой жестяной банки, в которую был помещен кусочек вереска, очень разветвленный, то есть ни один кусочек не был удален. Больший кусок дерева был расположен так, что он указывал прочь от главной дороги, но на некотором расстоянии от него был помещен другой кусок, который был сильно изогнут, и он указывал в направлении другой главной дороги, пересекающей ту, что была упомянута ранее.

Столько об описании самого патерана.

...Зола была выброшена с подноса для костра и была все еще сухой. Теперь, тем утром как раз перед девятью часами был дождь, поэтому семьи ушли после этого часа, позавтракав перед тем, как свернуть лагерь.

...Трава, где были палатки, была довольно зеленой и не такой болезненной на вид, как была бы, если бы постельные принадлежности и т. д. лежали на ней долго, поэтому они могли пробыть там всего день или два.

Это наблюдение можно было бы проверить осмотром отверстия, сделанного опорой для чайника, но это не было необходимо.

...Я прибыл на место около одиннадцати часов, приближаясь по дороге, которую они выбрали, и, так как я не встретил их, было очевидно, что они ушли между девятью и одиннадцатью часами.

...Изогнутая палка, лежащая отдельно от остальной композиции, указывала на то, что компания была пешей, ибо палка была бы прямой, если бы у семей был фургон.

...Кусочек вереска сказал мне, что было несколько детей — крышка от банки использовалась только для того, чтобы его не пропустили.

...Длинный и короткий куски дерева указывали на мужчин и женщин.

...Тот факт, что там были две семьи, был установлен при поиске отверстий, сделанных палатками.

Это описание патерана является современным и может рассматриваться как более или менее семейное дело, материалы, составляющие его, и способ их использования в значительной степени являются результатом частной договоренности и могут быть неверно истолкованы членами другого племени.

Настоящий патрин или патеран обычно состоит из листьев или травы, брошенных определенным образом у дороги, чтобы направлять цыган, следующих за основной группой, которая могла уйти вперед на несколько дней. Поскольку расположение отличается у разных семей, а изменение в расположении может повлиять на его значение, нецыган вряд ли получит много информации, если ему случится обнаружить патеран. В случае необходимости пересечения города или поселка используются модификации патрина, так что, несмотря на повороты, сделанные при переходе с одной стороны места на другую, отставший может найти точный маршрут и следовать безошибочно. Если несколько семей из разных местностей проходили бы через город примерно в одно и то же время, используя одни и те же дороги на части или на всем пути, цыган мог бы сказать, сколько семей прошло через определенную улицу и направление, которое они взяли, и опознал бы свой собственный семейный знак.

THE TRUE “PATERAN.

В связи с этими методами взаимообщения важное место занимает разумное наблюдение за природными объектами, что, как я уже заявлял, является цыганской характеристикой; например, возьмем простейшую форму патрина — горсти травы, брошенные у дороги или тропы через определенные промежутки, — последователь может сказать приблизительно, когда они были брошены, и, зная расстояние, обычно покрываемое за день, он может до известной степени сказать, где найти тех, кто поместил патрин, при должном учете таких обстоятельств, как время, когда прошел ливень, преобладающее солнце или тень, сухость или другое состояние травы и так далее. Но почему, можно возразить, цыган не должен перепутать патрин своего собственного племени с похожим патрином другой семьи, путешествующей на расстояние в том же направлении по той же тропе, примерно в то же время?

Дело, конечно, чрезвычайно простое, ибо как бы близко ни казалось сходство знаков разных семей нецыгану, всегда будет идентифицируемая особенность у каждого, которую цыган мгновенно распознает, кроме того, будет очевидно, что вторая группа всегда осознает бесполезность размещения патрина на или рядом с тем, который имеет похожую природу.

Чтобы еще больше прояснить принципы, на которых основано использование патрина, мы предположим, что три разные семьи пересекают один и тот же участок лесной тропы, пустоши или дороги, каждая, позже, выбирая другое направление на перекрестках, и посмотрим, как отставшие могут отследить и воссоединиться со своей семьей. Городскому жителю, который не привык находить путь через леса, по пустошам, дорогам, проселкам и переулкам, это покажется почти невозможной задачей; в действительности, однако, это довольно просто. Представьте тогда, что члены одной из наших семей — изготовители пчелиных горшков, травяных корзин и тому подобного, — члены другой — изготовители бельевых прищепок и шампуров, и что третья семья — торговцы или продавцы цветов. Семья номер один снимается с лагеря и отправляется в путь, время от времени бросая горсть травы; этого вполне достаточно, чтобы направлять членов семьи, следующих за ними, ибо трава будет того вида, который используется в основном промысле семьи — строительстве пчелиных ульев и корзин; трава, будучи видом, характерным для местных болот и топей, сразу узнается семьей, в то время как она, вероятно, будет совершенно не замечена обычным пешеходом, или, если замечена, не будет означать ничего. Здесь можно отметить, что многие семьи занимаются определенными ремеслами только в определенных местностях по той причине, что они используют то, что предоставляется каждым районом в виде сырья.

CAMP OF CLOTHES-PEG MAKERS.

Через некоторое время семья номер два отправляется в путь, и так как они делали бельевые прищепки, несколько горстей из бесчисленных тысяч щепок, валяющихся вокруг, кладутся в карманы и разбрасываются то тут, то там по мере их путешествия.

Позже третья семья снимается с места и делает столь же эффективный патеран столь же простым способом, ибо ножом они берут несколько ломтиков дерна, стараясь резать достаточно глубоко, чтобы включить немного почвы; это они разбивают на мелкие кусочки, которые бросают на поворотах и так далее, точно так же, как две другие группы. На некоторое расстояние, по крайней мере, тогда будет три отчетливых следа вдоль одной и той же дороги, все из которых, вероятно, будут полностью проигнорированы всеми, кроме цыган, которые заинтересованы, и им они дадут много информации.

Почвы разных районов сильно различаются, и когда патеран из торфа найден в меловом районе, вывод очевиден — прошли цыгане из вересковой страны, и наоборот.

Для нашей цели нет необходимости подробно объяснять другие вариации патрина, ни описывать многочисленные знаки, находящиеся в повседневном использовании цыганами, которые имеют больше характер семейных секретов и которые, если их разгласить, добавили бы мало интересного, ибо очевидно, что патеран может варьироваться бесконечно, и каждая семья создает свой собственный код. Практика создания простого устройства на песке или пыли у дороги, связывание или прикрепление кусочков тряпки к кустам и многочисленные другие способы передачи информации могли бы быть описаны, но свелись бы к немногим большему, чем повторениям в различных формах знаков, уже замеченных.

По-видимому, все эти уловки были придуманы с двойной целью: передавать нужную информацию своим и сделать невозможным для нецыган получить какие-либо достоверные сведения о них.

Настоящие цыгане как народ всегда держались особняком от нецыган; даже сейчас, когда последние часто поддерживают с ними дружеские отношения, к ним по-разному относятся как к чужакам, и цыгане настолько ревностно оберегают свой язык, что редко говорят на нем в присутствии горджио, если только не хотят скрыть от них что-то.

Хотя они не пренебрегают почтовыми услугами, у них есть и свои способы передачи сведений, среди которых не последнее место занимают сигналы и символы из природных объектов.

 

“To me men are what they are.

They wear no masks with me.”

Milnes.

В остальном, поистине во всем, кроме тех случаев, когда они сталкиваются с законами, которые нельзя ни нарушить, ни обойти, цыгане живут своей обособленной жизнью, и независимо от того, получили ли они в детстве образование вместе с нецыганскими детьми, во взрослом возрасте они сохраняют все те, казалось бы, неискоренимые и неизменные цыганские черты и вкусы, обладая физической силой, хорошо развитой благодаря простой жизни на свежем воздухе, и хотя они не подвергаются тем же умственным упражнениям, что и многие городские жители, некоторые из их способностей становятся высокоразвитыми, и отнюдь не всегда в нежелательном направлении.

Цыган, возможно, не покажет себя с лучшей стороны, если его спросить о сложных научных материях, но он сумеет обеспечить себе достойное существование и устроиться с комфортом там, где его ученый наставник жалко погиб бы от голода; он сможет заметить зайца или кролика на таком расстоянии, что для зоркого горджио это будет лишь неразличимая точка на ландшафте. Подобные сравнения можно множить ad libitum, но, хотя было бы глупо и несправедливо пытаться принизить достижения городского рабочего или ученого, следует признать, что они очень часто значительно выигрывают в одном, но много теряют в другом.

Цыган ценит — возможно, часто неосознанно — великолепные краски восхода или заката, он любит утреннюю музыку пробуждающейся природы и голоса ночи; но, боюсь, слишком часто его городской собрат смотрит на природу как на нечто, выглядящее весьма бледно по сравнению с декорациями и оркестровой игрой его любимого увеселительного заведения.

ГЛАВА VIII

Время летело быстро — как это всегда бывает, когда ум занят, — и, прежде чем я в полной мере осознал, как стремительно пролетели недели, я обнаружил, что держу путь в Мекку многих романикал и оседлых жителей — край хмелеводства.

Поскольку большинство моих цыганских друзей можно было найти скорее в садах Гэмпшира, чем в Кенте, я направил свои стопы в живописный район в окрестностях Олтона и вскоре обнаружил, что семьи, с которыми я был знаком, расположились в двух лагерях на расстоянии четырех или пяти миль друг от друга, не говоря уже об отдельных группах в каждом лагере.

Мне повезло обладать хорошо развитым чувством местности, и после осмотра окрестностей я смог значительно сократить путь между лагерями, пользуясь короткими путями и полевыми тропами; но весь мой первый день в краю хмеля и цыган ушел на то, чтобы узнать расположение основных лагерей в окрестностях Олтона и местности между ними и подобными лагерями в направлении Бинстеда — неизбежным результатом такой разведки стало возвращение домой вечером, совершенно утомленным. Однако бодрящий и освежающий эффект ночи под открытым небом позволил мне рано утром следующего дня снова отправиться в путь, и, хотя мой запланированный поход к дальним лагерям требовал пятимильной прогулки в один конец, я двинулся бодрым шагом, так как в воздухе чувствовалась осенняя прохлада, и вскоре перешел на размеренный шаг; чуть позже солнце засияло с большой силой, как это часто бывает в английском сентябре, так что к тому времени, как я достиг вершины длинного крутого холма на своем пути в восточном направлении, местность открылась передо мной из-под быстро рассеивающегося тумана; справа от меня лежала деревня Селборн, утопающая в синей дымке, а слева я мог разглядеть шпиль церкви в Бинстеде, которую здесь часто называют «цыганской церковью», по-видимому, из-за того, что во время сбора хмеля там проходит множество цыганских свадеб и крестин. Пройдя еще милю или две, за пределы моего вчерашнего маршрута, я увидел, что туман, который поначалу, казалось, быстро рассеивался, начал сгущаться снова, и я счел благоразумным спросить дорогу у цыгана, с которым был шапочно знаком и который теперь направлялся ко мне. Очевидно, он хорошо меня помнил, ибо ответил на языке романи —

«Jal a bit ta tuti’l dick a pukkering cosh by the rik of the drom,—kushti divvus, mush» (Пройди немного, и ты увидишь указатель у края дороги — доброго дня, приятель).

Поблагодарив его, я прошел немного вперед, как он советовал, высматривая указатель, о котором он говорил. Еще через четверть мили я наткнулся на него, после чего путь стал легким, и вскоре я был на месте, выбранном в качестве лагеря на ближайшие несколько недель.

С тех пор как я покинул свой первый лагерь в тот день, облака, которые рано утром, казалось, рассеивались, обещая погожий день, к вечеру стали расти, становясь все тяжелее и чернее, и к чаепитию пошел затяжной дождь.

Все казалось очень мрачным под непрекращающимся дождем, фургоны вокруг были видны как сквозь намокшее матовое стекло, а те, что находились чуть дальше, почти поглощались царящим туманом; под ближайшим из них стояли унылого вида куры с опущенными головами и поникшими хвостами — сама картина несчастья. Многие цыгане были в отлучке, ибо это был Buddigur divvus — день покупок, или суббота, — и они ушли, чтобы запастись хлебом и другими предметами первой необходимости. В конце концов они вернулись, и когда один за другим они проходили мимо меня, пока я сидел под навесом, я видел, что все они должны были промокнуть до нитки; некоторые, увидев меня, отпускали шутливые замечания по поводу погоды, и если бы эта странная процессия тяжело нагруженных женщин, мужчин и детей не выглядела так очевидно измученной, картина, которую они представляли, была бы очень забавной. Одна мать пыталась укрыть своего младенца от сырости, держа над ним половину того, что когда-то было зонтиком; мальчик надел на голову большой оцинкованный поднос для стирки, чтобы защититься от дождя — я говорю «надел», ибо невозможно, чтобы его одежда могла навести на мысль о заботе о ее сохранности; как бы то ни было, его брюки — такие, какими они были — и рубашка не были впоследствии сняты, а сушились по принципу вертела: мальчик поворачивал к огню то одну сторону, то другую, пока они не перестали дымиться.

Хотя я, к счастью, не промок насквозь, я не мог не разделить в некоторой степени общий дискомфорт, ибо там, где я теперь расположился, было около тридцати фургонов и несколько палаток, большинство из которых принадлежали членам цыганского братства, и повсюду стоял плач младенцев и крики мужчин и женщин.

Рассматривая обстоятельства с чисто личной точки зрения, я не мог не сожалеть об этом безрадостном начале «сбора хмеля», так как это открыло мне несколько иную фазу цыганской жизни. Я жил среди них в ясную погоду и в пасмурную, но никогда прежде не братался с ними в столь удручающих условиях. Было так тоскливо, что даже костер не мог поддержать свою репутацию источника веселья, поэтому мы рано легли спать, и еще некоторое время после этого слышали, как мужчины и женщины возвращались с запоздалых покупок; иногда неуверенный, тяжелый шаг, проходящий мимо палатки, выдавал тот факт, что был сделан визит в kitchema — чтобы, предположим из милосердия, «подождать, пока тучи рассеются».

Сердитые голоса отставших, замыкавших шествие, смолкли, когда сильный дождь загнал их домой.

Лежа в постели, я чувствовал, как дождь падает мне на лицо мелкими брызгами, и прежде чем я успел уснуть, долгоножка села мне на ухо, а другая танцевала у меня на подбородке, заставляя меня встать и прекратить их выходки; я снова попытался уснуть, но не успел потерять сознание, как навозный жук, залетевший в палатку, пролетел мимо с низким гудением, с хлопком ударился обо что-то и внезапно затих; поскольку я не ожидал повторения этого представления, я оставил его в покое, но думаю, что не уснул, пока последний цыган не лег спать. Я спал беспокойно и помню, что просыпался ночью достаточно долго, чтобы заметить мерцание звезд через крошечные отверстия в брезенте над головой.

Перед восходом солнца меня разбудило скрежетание курицы снаружи моей палатки, на которую она, казалось, пыталась взобраться, чтобы возвестить о наступлении нового дня; однако в критический момент она, по-видимому, потеряла опору и с большим хлопаньем крыльев спустилась на землю, довольствуясь тем, что громко кукарекала, расхаживая вокруг палатки, — достижение, которое заставило меня пожалеть, что нечем в нее бросить.

Как только я окончательно проснулся, дальнейший сон стал невозможен, и я обнаружил, что моя одежда, которую я положил на кровать для дополнительного тепла, совсем отсырела от дождя, который в начале ночи нагнетался в палатку в виде тумана. Поскольку я не чувствовал желания вставать еще час или два, я достал ручку и бумагу и, подперев себя в постели, смог наблюдать за рассветом и просыпающимся лагерем через отверстие в пологе палатки.

Петуху, который разбудил лагерь, ответил тщеславный бентамский петушок где-то в дальнем углу, затем залаяла собака, позже заржала лошадь или две; вскоре люди задвигались туда-сюда, послышались звуки рубки и ломания дров; их вскоре разожгли, и дым от многочисленных костров окутал лагерь синей дымкой. В лесу прямо позади жалобно ворковал голубь, а ближе пела малиновка; затем мои уши были атакованы криками детей, и я увидел, как мимо ведут лошадей, и услышал их мерный топот по размокшей траве. Женщины и старшие девочки теперь занимались одеванием младших детей. До меня долетали обрывки разговоров, выразительно сформулированные просьбы разносились по воздуху со всех концов лагеря:—

«Эй, ты, малец! jal to the pawnugo hev (иди к водяной яме)».

«Принеси мне воды — слышишь?»

«Иди и принеси молока, я тебе говорю!»

«Acoi, kai si o pani-mengri? (Сюда, где ведро для воды?)»

«Plastra, you kid! (Беги, малец!)»

Эти и подобные им восклицания и команды можно было услышать со всех сторон. Один маленький паренек получил от сестры приказ принести воды и дерзко ответил —

«Нет, мисс, я слишком мал, чтобы носить воду. Подумаешь! Мне носить воду, когда вокруг столько здоровенных парней (имея в виду своих братьев). Нет, леди, сегодня выходной, и я буду гулять весь день, как джентльмен» — после чего он зацепил большие пальцы за подтяжки и зашагал босиком по мокрой траве.

«Выходным» для этого мальчика был любой день, когда у него возникало нежелание работать.

Однажды отец пригрозил ему наказанием маленькой палкой, но мальчик, казалось, был мало впечатлен, ибо парировал —

«Если ты тронешь меня, я сегодня не сорву ни одного хмеля! А я бегаю как мартовский заяц, даже если у меня болит нога».

Каким-то подобным образом он обычно обезоруживал отца, а иногда, возможно, избегал заслуженного наказания; но хотя его не по годам развитый ум мог впоследствии развиться в порочном направлении, в то время он был полон веселья и озорства и легко был самым любимым ребенком во всем лагере.

Подготовка к отправке сборщиков в сады шла полным ходом; в обычных котлах заваривался чай, упаковывалась еда для полуденной трапезы.

Наконец все ушли на свои участки для сбора, оставив лагерь практически пустым. Слабые струйки дыма поднимались от костров, а сторожевые собаки устроились для долгого, комфортного сна рядом с жилыми фургонами или под ними.

День был погожий, и я последовал за романикалами к месту их работы. К тому времени, как я прибыл, работа была в самом разгаре, и многочисленные живописные «кусочки» и группы соблазняли меня сделать их фотографии. Для такого рода работы я обычно использую камеру зеркального типа, в которой, как читатель, вероятно, знает, снимаемый объект отражается подходящим образом расположенным зеркалом на матовое стекло в верхней части камеры, причем стекло снабжено капюшоном для защиты от постороннего света, и, конечно, оно предназначено для использования только одним человеком за раз; но в хмелевых садах, по-видимому, преобладала идея, что двое могут пользоваться камерой одновременно, так что моя фотография была затруднена и временами смущала. Цыганские девушки сразу заинтересовались «черным искусством», все стремились увидеть каждого другого так, как он или она выглядели в камере. Одна цыганка (Romany chi) была настолько увлечена тем, чтобы получить представление о фотографии, как она видна в камере, что обняла меня за шею, чтобы видеть в капюшон одновременно со мной, и я уверен, что когда затвор щелкнул, она считала, что существенно помогла в компоновке и создании снимка. Справедливости ради должен сказать, что мы получили отличный снимок — но кто бы не получил его в таких условиях!

Обильными и разнообразными были замечания по поводу ситуации со стороны сборщиков в пределах слышимости, и мы были мишенью для большого веселья.

Поскольку жизнь для многих цыган кажется немногим большим, чем чередой борьбы со злой судьбой, можно быть благодарным, если удается иногда создать повод для веселой остроты и шутки или дать им возможность пошутить за свой счет.

Оживленные сцены, связанные со «сбором хмеля», чрезвычайно живописны, ибо в благоприятный сезон сами хмелевые сады, помимо группы сборщиков, очень красивы: ароматные цветы хмеля свисают, как огромные гроздья винограда, в гигантской оранжерее, покрывающей акр за акром. Кое-где между хмелевыми шестами можно увидеть проблески далеких деревьев и полей, ярко-желтый лоскут горчичного поля здесь, зеленые поля там, на фоне линии индиго на горизонте, и так далее, причем каждая маленькая картинка обрамлена хмелевыми шестами. Лично я никогда не уставал от этой галереи природных картин и часто возвращался домой самым длинным путем, чтобы увидеть их больше.

Пока еще рано, вокруг царят болтовня и веселье, а дети развлекаются как могут, пока их родители работают. Когда сбор идет в хмелевых садах Гэмпшира, можно увидеть, что корзины используются предпочтительнее ящиков, и многозначительные взгляды и судьбоносные слова перелетают от парня (chal) к девушке (chi) и от девушки к парню над этими корзинами, ибо ухаживания у цыган обычно ведутся открыто, часто с будущими тестем и тещей, работающими по обе стороны и иногда принимающими участие в разговоре. Если влюбленная пара работает рядом с «оседлым жителем», они могут разговаривать на языке романи, будучи почти уверенными, что оседлый житель на самом деле ничего не поймет из того, что они могут сказать. Хотя цыганский язык в некоторой степени беден такими терминами нежности, которые любят горджио, романикалы прибегают к идиомам, которые часто более выразительны для тех, кто владеет языком, чем gorgico jib, или речь нецыган.

Полностью признавая товарищество, существующее среди цыган, близкое знакомство с ними не может не обнаружить группы или кружки, которые, кажется, сформированы на основе родства или социального положения; действительно, иногда можно с некоторым трудом осознать, что имеешь дело с цыганским обществом, а не с тем, что пишется с большой буквы «О», которое во всем, что касается этой жизни или следующей, низко кланяется и подчиняется приказам миссис Гранди.

Когда я расспрашивал одну семью о другой, я не раз получал ответы, примером которых является следующий:—

«О да, мы их очень хорошо знаем, но мы не имеем с ними ничего общего; эй, Джоби, иди с господином (Rye) и покажи ему, где палатка таких-то».

Есть цыгане, с которыми я знаком, которые владеют землей и дорогими жилыми фургонами и имеют все самое лучшее — несомненно, они много работают, но в целом хорошо проводят время. Это, надо понимать, не «цирковые» люди, а настоящие цыгане (Tachey Romanies), чья кожа так темна, как только можно увидеть, и которые при вступлении в брак потратили бы трехзначную сумму на свой свадебный фургон. Я знаю других, чье все мирское имущество, вероятно, не потянуло бы и на полсоверена на распродаже старых вещей. Один парень сказал моему другу, что женился на шесть пенсов, но добавил, как своего рода смягчение своей безрассудности, что у него была палатка. И все же среди них всех — богатых, бедных, самых богатых и самых бедных — есть этот великолепный и всепроникающий дух сочувствия, доходящий до непреодолимого желания поделиться до последнего пенни с теми, чья нужда больше их собственной. Один из них однажды сказал мне —

«Приятель (Pal), ты знаешь цыганский закон — если у меня есть буханка хлеба, а ты в нужде, половина этой буханки твоя; и ты, будучи настоящим приятелем (tatcho pal) и цыганом (Romany mush), я знаю, сделал бы то же самое. Если бы ни у кого из нас ничего не было, — продолжал он, — мы бы разделили это пополам тоже».

«Auvali, auvali» (да, да), — ответил я, улыбаясь его любопытной манере выражения, хотя в тот момент в моей голове промелькнули следующие отрывки —

... «Кто из этих троих, думаешь ты, был ближним?»

... «Не может дерево худое приносить плоды добрые».

... «Иди, и ты поступай так же».

Поскольку возможность такого рода, как предполагалось, не представилась, мой друг теперь продемонстрировал свою искренность, позволив мне в любое время использовать его фургон для хранения фотографических и других материалов, которые в противном случае я был бы вынужден носить с собой, пока не вернусь в свою палатку позже в тот же день. Более того, у меня было место у его очага, и он был самым любезным хозяином.

У меня было много друзей в садах, и я не хотел показаться невнимательным к кому-либо из них, посвящая все время, которое я был склонен уделить сбору, одной корзине, поэтому на слова: «Auv acoi, miro Rye» (Иди сюда, мой господин), обращенные ко мне цыганской девушкой на некотором расстоянии, я счел и целесообразным, и вежливым принять ее просьбу и помочь с корзиной, в которую она собирала. Я не буду утомлять читателя нашим разговором на романи и английском дословно, но передам его на более солидном английском:—

«Ну, господин, когда вы покинули нас на ярмарке в..., я никогда не думал, что увижу вас снова. Вы умеете собирать хмель?» Это была явно уловка для начала разговора, так как она видела, как я помогал наполнять другие корзины, поэтому я мог только ответить утвердительно.

“IT’S A MERRY LIFE AND PLENTY OF FUN.”

«Тогда вы могли бы помочь нам».

Едва она сказала это, как моя шляпа (к счастью, мягкая фетровая) была вдавлена мне на глаза, ибо девушка потянула вниз следующую лозу, и масса упала мне на голову. Правда, она предупредила меня, сказав: «Береги голову!», но не дала мне времени увернуться.

«Вот!» — воскликнула она, смеясь, — «Я ведь не нарочно это сделала, правда?»

Я ответил, что не совсем уверен, но предположил, что это мог быть несчастный случай.

«That’s kushti o’ tute, Rye» (Это хорошо для тебя, господин), — ответила она, и мы принялись за сбор всерьез.

«Знаете, — начала она снова, — я была уверена, что вы женаты, но вы ведь не женаты, правда?»

Я ответил на это отрицательно.

«А собираетесь?» — спросила она.

«Нет, — сказал я, — по крайней мере, не до тех пор, пока не встречу того самого человека».

«Вы никогда никого не водили гулять?» — продолжала она.

В этот критический момент прибыл «дергальщик шестов» и с криком «Берегите головы!» сбросил вниз большие гроздья хмеля в корзину, и наш разговор на такие личные темы не возобновился, ибо член Миссии Армии Церкви проезжал с горячим чаем в урне, которую везли вдоль рядов в детской коляске. Эта забота со стороны Миссии Армии Церкви высоко ценится, плата за чай была абсурдно низкой. Нарезанный кекс также раздавался леди-работницей по такой же «распродажной» цене.

После короткого отвлечения на чай с кексом мы продолжили сбор.

Для сведения тех, у кого нет опыта удовольствия, которое можно получить от сбора хмеля, могу сказать, что, помимо внимательности и ловкости пальцев, никакой особой склонности к работе не требуется, но человек, у которого «руки не из того места растут», вряд ли получит много удовольствия от этого занятия, и ему лучше остаться дома или, по крайней мере, не путаться под ногами, ибо во время «сбора хмеля» такие не нужны. Быстрый ребенок часто собирает чище и в большем количестве, чем многие взрослые, и, как и в случае с клубникой, так и с хмелем, цыгане почти всегда являются самыми чистыми и быстрыми сборщиками.

Естественно, внимательный и быстрый, романикал не должен сравниваться со средним сельским рабочим или батраком, который, возможно, будет неплохо выполнять ту работу, которую от него требуют, но совершенно лишен приспособляемости и сообразительности настоящего цыгана. Например, обычному деревенскому жителю, как правило, трудно приобрести достаточно английского языка, чтобы иметь возможность общаться со своими ближними и помогать себе в зарабатывании на жизнь, в то время как романикал, который обычно не посещает даже сельскую школу, говорит по-английски бегло, с меньшим количеством грамматических ошибок и гораздо меньшим диалектом, чем рабочий, и для своих собственных нужд имеет любимый и музыкальный язык романи. Таким образом, говоря языком сравнений, мы можем сказать, что настоящий цыган олицетворяет грацию и мастерство восточного человека, в то время как средний деревенский житель кажется сплавом тевтонской неуклюжести и саксонской тупости.

Я вскоре обнаружил, что моя спутница по интеллекту вполне соответствует средней цыганке (chi) и что она привносит немало философии в свой взгляд на жизнь. Во время нашего разговора она спросила —

«Господин, вам важно, что люди говорят о вас?»

«Нет, — ответил я, — почему мне должно быть важно?»

«Я рада это слышать», — сказала она и продолжила —

«Я думаю, если бы каждый честно зарабатывал на жизнь, им было бы все равно, что о них думают люди. Если есть одна вещь, которую я не люблю, так это гордыня; она делает людей такими дураками, и богатые люди обычно самые гордые, но вы знаете так же хорошо, как и я, что именно люди, которые работают больше всех, имеют больше всего прав гордиться, но они слишком разумны».

«Я знаю человека, у которого было много денег, и когда его волосы немного поседели, он покрасил их, но это не помогло ему стать честным, правда?»

«Ах, ну да! Наша корзина полна, может, вы поможете высыпать ее в этот мешок?»

Сделав это, мы возобновили дерганье и сбор; в конце концов прозвучал свисток, и все сборщики закричали одновременно, создав много шума на несколько секунд — дневная работа была закончена после того, как мы собрали то, что у нас было сорвано. После того как хмель был «записан» и собран телегами для отправки в сушилку, мы «закруглились» и повернули домой.

Прошло всего несколько минут после нашего возвращения, как чайники уже запели — ибо костер на открытом воздухе ускоряет дело — и, с хорошим аппетитом, мы сели за заслуженный чай, после чего нас ждал долгий вечер. Прежде чем мы закончили мыть чайную посуду, начал подниматься вечерний туман, ибо надо помнить, что была вторая половина сентября, поэтому мы нарубили достаточно дров, чтобы хватило на вечер, и развели хороший огонь.

Конечно, есть люди, вероятно, многие, которые в своих благоустроенных домах окружены большинством удобств, которые сделали возможными наука и искусство, но они проехали бы мимо цыганского лагеря на продуваемой ветрами пустоши, не подумав об обитателях, или в лучшем случае сочли бы их нечестными, опустившимися изгоями, возможно, заслуживающими жалости, но в любом случае обузой. Таким я рекомендую философию моей подруги-девушки и следующие слова старого цыгана, которые я услышал у костра после чая.

«Я бы ничего не дал, — сказал он, — чтобы иметь возможность жить в большом доме; я думаю, у тех, у кого больше всего денег, больше всего забот, поэтому они не могут думать ни о ком, кроме себя».

Дискуссии об этом и подобных утверждениях других членов нашей группы заставили время пролететь слишком быстро, и когда большинство глаз вокруг костра начали слипаться, был приготовлен большой кувшин какао — хватило на всех — и его выпили в сопровождении хлеба с сыром. Чуть позже лагерь затих в глубоком сне.

ГЛАВА IX

В предыдущих главах часто упоминался язык романи — язык настоящего цыгана, — и интересно отметить, что один писатель лет пятьдесят назад сказал, что с сожалением должен констатировать, что через несколько лет на этом языке не будут говорить, если вообще останутся цыгане, чтобы говорить на нем. Такое утверждение, сделанное несомненным авторитетом в этой области в тот период, вероятно, было бы сочтено многими в настоящее время достаточным основанием для утверждения, что язык романи сейчас практически мертв, вместе с большинством самих цыган. Даже поверхностное исследование этого вопроса обывателем имело бы тенденцию подтвердить эту идею, так как цыган возмущается любым вмешательством в свои дела и, более того, очень ревностно относится к своему языку. Это не должно вызывать удивления, ибо с момента первого появления цыган в этой стране и вплоть до настоящего времени с ними не обращались так, чтобы внушить им веру в добрые намерения нецыган. Однако те немногие, кто имеет полные возможности, обладая необходимыми качествами для формирования правильного мнения, обнаружат, что на самом деле существует совсем иное положение вещей, ибо цыган отнюдь не вымер, и не только старый язык очень жив среди романикал, но они придумали или создали слова для обозначения изобретений, которые были неизвестны писателю полвека назад.

Надо признать, что для многих предметов используются жаргонные или сленговые слова, но можно обнаружить, что романи используется в ряде случаев наравне с такими словами.

В разговорном романи, как и в английском, ряд слов урезается или сокращается, так что, хотя разговор от этого становится более легким, путь желающего изучить язык становится дополнительно трудным — например, термин kekauvisky saster — железо, на которое вешается чайник, — часто сокращается до kaubisaster, где kaubi является синонимом kekauvi для чайника, и, поскольку это доставляет меньше хлопот при произношении, это действительно лучше, ибо меньше шансов спутать его с kek или kekko, означающими «нет», «не» и т. д. Dickoi также используется вместо dick acoi (посмотри сюда), а вместо paniskey shock (водяной кресс) часто подставляется более короткое слово panishock.

“DOLCE FAR NIENTE.”

Поскольку объем этой работы не включает обучение языку романи, я не буду утомлять читателя другими примерами цыганского словосокращения, а перейду к краткому общему обзору языка, затронув некоторые интересные особенности и своеобразия, и приведу несколько буквальных примеров, которые были либо адресованы мне, либо попали непосредственно в поле моего зрения во время жизни среди этих людей.

Конечно, будет понятно, что переводы даны в свободной форме и что цыганский язык, как и другие языки, обладает особенностями, которые должны быть усвоены на слух и не могут быть адекватно описаны в письменном виде.

Достижение беглости в языке практически невозможно без длительного пребывания претендента среди людей, и даже это само по себе будет малополезно, ибо его физические и темпераментные качества должны быть такими, чтобы расположить к себе тех, кого он хочет сделать своими друзьями, а следовательно — учителями. Однако даже при самых благоприятных условиях прямая информация будет передаваться очень редко, так что прогресс ученика будет в значительной степени зависеть от его способностей к восприятию и подражанию.

Как правило, на романи говорят со свободным и совершенно беспорядочным примешиванием английского, что делает для новичка гораздо более трудным начать, ибо не только вставленные английские слова абсолютно бессмысленны для него, в том маловероятном случае, если он сможет их различить, но некоторые слова романи, имеющие похожее звучание с английскими, имеют совершенно иное значение. Как и следовало ожидать, некоторые незначительные вариации в произношении или артикуляции английских частей встречаются в разных местностях; но можно сказать, что романи почти свободен от провинциализмов, так что тот, кто знаком с ним, не будет иметь особых трудностей в общении с цыганами из любой части страны.

“THE WEAKER SEX” (?)

Любопытный факт, который я отметил, заключается в том, что цыганские названия для некоторых самых обычных вещей, предметов повседневного обихода, были забыты цыганами, в то время как названия некоторых объектов, для которых у них нет нужды год за годом, были сохранены во всей своей первоначальной чистоте. Раз за разом меня просили назвать цыганские названия определенных обычных предметов, и после того, как слово было предоставлено, мой собеседник повторял его снова и снова, чтобы запечатлеть в памяти. Один из самых беглых ораторов, которых я когда-либо встречал, забыл слово для «тарелки», в то время как другой не мог сказать «спасибо» на романи, хотя каждый из них обладал очень обширными знаниями языка, включая названия многих животных, цветов и насекомых, и был мастером словообразования; в отношении этой практики следует иметь в виду, что цыган использует язык романи примерно так же, как гончар использует глину — он не меняет характер материала, но лепит из него выражение своей идеи.

Обычно его мало беспокоят роды или какие-либо правила грамматики, его единственная цель — передать свои идеи самым простым способом, на лучшем романи, которым он владеет, и он считает его своим языком, только для использования им самим и его людьми, не желая, чтобы горджио выучил даже несколько слов из него.

«Какая была бы польза от романи, — сказал мне старик, — если бы sore dinneleskoe gorgios (все глупые нецыгане) jinned what mande penned (знали, что я сказал)?»

Настолько распространено это ревнивое чувство, что все знание языка часто будет отрицаться, и я часто знал цыган, которые намеренно дезинформировали нецыган, предоставляя неправильные слова; например, я слышал, как цыган сказал любопытному горджио, что слово «спичка» по-цыгански — «yog cosh». Проанализировав это и обнаружив, что это означает «огненная палка», информация была бы принята как правильная, пока не было обнаружено, что это также означает «головня» и что существует совершенно другое подлинное слово романи, обозначающее эту конкретную спичку и ничего больше.

Настоящий романикал гордится своим знанием языка, который, когда на нем хорошо говорят, он называет «глубоким» романи, и я знал настоящих знатоков его среди потомков старых, старых цыган, которые были описаны, возможно, с некоторым преувеличением, как «черные, как пиковая масть»; в то же время я знаком с другими семьями, которые гораздо более смуглые, чем многие индусы, чей романи сравнительно скуден.

Кстати о подозрительной скрытности цыган, я вспоминаю, что, когда я был в хмелевых садах, один человек пришел однажды к месту, где мы с цыганской девушкой собирали хмель, и, услышав немного нашего разговора, подошел ближе и сказал —

«Скажите, я хотел бы выучить романи».

“BEAUX YEUX.”

Девушка ответила: «О, хотели бы? Да на это ушло бы у вас очень много времени. Это ведь правда, да?» — добавила она, поворачиваясь ко мне за подтверждением этого утверждения.

Неустрашимый, он вернулся к атаке —

«Ну, можете ли вы сказать мне лучший способ выучить?»

«Да, — ответила моя спутница без малейшего колебания, — женитесь на цыганке — если она согласится».

Если вдуматься в это и читать между строк, возражение, которое цыгане имеют против овладения их языком кем-либо, кому они не приписывают некоторой степени кровного родства, совершенно очевидно.

В другой раз я случайно беседовал с полудюжиной цыган, когда к группе присоединился человек, не являющийся цыганом. Это было сигналом для женщины рядом со мной подойти близко и прошептать —

«Kekko rokkra it, mush» (Не говори на нем, приятель), — и позже я обнаружил, что пришедший был тем, кто немного подхватил язык и очень хотел выучить больше. Хотя поведение цыган по отношению к человеку было сама вежливость, больше на романи не говорили, пока он не оказался вне пределов слышимости.

У меня уже была возможность упомянуть прямой пронзительный взгляд цыгана, тот взгляд, который заставляет даже лишенного воображения нецыгана чувствовать себя так, будто его выворачивают наизнанку для осмотра. В некотором роде это действительно так, ибо пронзительные глаза играют главную роль в быстрой оценке владельцем нового человека; если его решение таково, что незнакомец не обладает ни кровным родством, ни симпатией к его собственной расе, а является по сути горджио, я не знаю ничего, что заставило бы цыгана предоставить правильную информацию о своих людях или их языке — с другой стороны, если он обнаружит какой-то след кровного родства и будет уверен в сочувствии, он протянет правую руку дружбы бывшему незнакомцу, и взаимное знание языка романи, так сказать, скрепит узы прочной дружбы, и больше не незнакомец будет представлен родственникам и друзьям и принят ими как tatcho pal (настоящий приятель).

“WHEN THE HEART IS YOUNG.”

Возвращаясь к нашему рассмотрению цыганского языка, мы думаем, будет нетрудно понять, что в значительной степени именно эта отстраненность и приверженность старым традициям, племенным законам и обычаям не только позволили им опровергнуть пророчества об исчезновении, но и сохранили их очень живыми, с языком, малоизвестным посторонним, и непоколебимой верой в их утверждение, что цыгане, их язык и образ жизни никогда не вымрут. По крайней мере, несомненно, что настоящие цыгане делают все возможное среди себя, чтобы сохранить свой язык в бодром здравии, и хотя многие неграмотны, они используют любую возможность, чтобы восстановить забытые слова, и путем постоянного повторения заучивают их наизусть.

Несмотря на примесь английского к романи, удивительно, как мало изменился язык за столетия, в течение которых на нем говорили и передавали из поколения в поколение в этой стране в основном из уст в уста. Иногда, однако, можно услышать незначительные вариации, которые при исследовании сводятся к точным словам или близкому сходству со словами, имеющими то же значение в том или ином диалекте романи европейского континента; примеры этого я вспоминаю, пока пишу:—

Я однажды слышал, как ребенок разговаривал с кошкой, которую он всегда называл «matchiko», вместо английского цыганского слова «matchko».

Один человек всегда обращался ко мне «mini Rye», вместо обычного «miro Rye». В этих случаях «matchiko» — это идентичное слово, в то время как «mini» напоминает «minrio», оба слова находятся в континентальном диалекте, но имеют значение, задуманное английскими пользователями.

Следующие примеры, будучи записанными дословно, как они были адресованы мне или услышаны мной, дадут хорошее представление о разговорном романи наших дней:—

«Miro dado jalled to buty adrey a wongar mine, ta his pals del’d dado oprey the nok and poggered it; if he hadn’t jalled apré he’d have been mullo.»

(Мой отец пошел работать в угольную шахту, и его товарищи по работе ударили отца по носу и сломали его; если бы он не пошел туда, он был бы убит.)

«Trin petuls kitchema.»

(Паб «Три подковы».)

Один человек представил другого как «a pal o’ the beng», что означает «брат дьявола».

«Rye, dick at the gry’s (gryor) choring cas.»

(Господин, посмотрите на лошадей, ворующих сено.)

«He kair’d a lot of wongar acoi, he’s chopped his vardo for another, mande dick’d to rardi.»

(Он заработал здесь много денег, он обменял свой фургон на другой, я видел это сегодня ночью.)

“Passing gleams of restless mirth.”

H. Coleridge.

«When sore Romanichals have jailed, this tan’ll be a mullo poov.»

(Когда все цыгане уйдут, это место будет как кладбище.)

«A juva mande knew bute chiv’d her tickno te woddrus drey the vardo, but the drab-engro penned she’d be mullo if she atched, so her deya chiv’d her drey the tan.»

(Замужняя женщина, которую я хорошо знал, положила своего ребенка спать в фургон, но доктор сказал, что она не выживет, если останется там, поэтому ее мать положила ее в палатку.)

«Yeck divvus a mush came te mande ta del’d mande yeck coro levinor, mande penned, mande kekko pi levinor. Then yo penned, will tuti pi soda pani or ginger levinor, tuti’s a Romany mush ta mande cams tuti te lei chomany.»

(Однажды человек пришел ко мне и дал мне кружку эля; я сказал, что не пью эль, тогда он сказал, будешь ли ты пить содовую или имбирное пиво, ты цыган, и я хочу, чтобы ты что-нибудь взял.)

«I pen’d paracrow tuti, pen’d kushti divvus, ta jalled oprey o’ drom te mande’s tan.»

(Я поблагодарил его, сказал доброго дня и пошел по дороге к своей палатке.)

«Will mande dick tuti collico sorlo?

I dick’d tuti collico sarla but tuti kekko dick mande.»

(Увижу ли я тебя завтра утром?

Я видел тебя вчера вечером, но ты не видел меня.)

«Here’s to the Romany Rye; he’s kek a cooromengro, but a mush that jins what we pens. He’s kek a killimengro, but a tatcho Romano.»

(За цыганского господина; он не драчун, но человек, который знает, что мы говорим. Он не танцор, но один из цыганских джентльменов.)

Среди полукровок-цыган и бродяг (Chorodies) в их речи встречается немало сленга, и они, по-видимому, не способны судить по звучанию слова, является ли оно приблизительно правильным цыганским словом или сленговым термином, тогда как настоящий цыган, услышав слово романи, о котором он не имел предварительных знаний, будет повторять его снова и снова и в конце концов заявит: «Да, это правильно, это верно, я могу сказать».

THE POST-PRANDIAL HALF-HOUR.

Цыган-полукровка однажды попытался дискредитировать мое знание языка романи, говоря на том, что, как он позже сообщил мне, было «иностранным романи». Я сожалею, что, хотя у меня есть отчетливое воспоминание об этой мешанине звуков, я не в состоянии воспроизвести ее. Как ни странно, этот человек гордился тем, что мог говорить на языке, который никто другой не понимал, и признаюсь, я до сих пор не могу понять, как он или кто-либо другой извлекал из этого пользу.

Вероятно, именно «романи» хороди и опустившихся полукровок побудило писателей описывать цыганский язык в Англии как прискорбно искалеченный; безусловно, такие люди не являются исключением из правила, согласно которому язык народа почти неизменно деградирует по мере того, как деградирует их жизнь, причем самые опустившиеся из них, по-видимому, даже подбирают неблагозвучные, а зачастую грубые и отталкивающие слова для выражения своих повседневных нужд. Язык для них, по сути, немногим отличается от лая собаки или ржания лошади, ибо, очевидно, мелодика чистого языка романи нисколько не привлекает их так, как она, несомненно, привлекает настоящего цыгана, чей язык вызывает видения деревьев и птиц, поросших утесником пустошей и вересковых полей.

Романи — поэтичный язык, и, как и следовало ожидать, цыганская поэзия не редкость. При хорошем исполнении она очень музыкальна, хотя большая ее часть не рифмована; однако я обнаружил, что смешанная цыганская аудитория неизменно предпочитает ту, в которой есть и ритм, и рифма.

Однажды вечером, ближе к концу сбора хмеля, я посетил концерт, организованный для развлечения цыган; артистами по большей части были сами цыгане, а программу вполне можно было назвать «импровизированной».

“TATCHEY ROMANIES.”

Мероприятие проходило в большом шатре, способном вместить, скажем, от ста до ста пятидесяти человек. Зал был полон, и запах хмеля ощущался весьма отчетливо; но это была пустяковая деталь, которую, если большинство зрителей и заметило, то сразу же забыло, как только началась программа. Имена желающих спеть или иным образом поучаствовать в развлечении компании были записаны утром. Нашей сценой служил ящик, поставленный вверх дном, шатер освещался двумя подвесными лампами, и, поскольку вход был бесплатным, каждый слой цыганского общества внес свою лепту в состав аудитории, среди которой было много хорошеньких девушек, изрядное количество мужчин и немало женщин, чья красота уже несколько лет как перестала быть примечательной; присутствовал также небольшой контингент грубоватых элементов, один или двое из которых время от времени создавали небольшие проблемы, устраивая идиотские розыгрыши, один из которых заключался в том, что юноша начинал поджигать полу пиджака кого-то прямо перед собой; однако эти нарушители спокойствия были быстро замечены и, как я и ожидал, получили весьма убедительный совет выйти вон. Поскольку они оказались достаточно благоразумны, чтобы удалиться, наша программа впоследствии прошла очень хорошо. Цыгане спели одну-две юмористические песни, и, как ни странно, ни малейшего намека на юмор не было заметно ни в интонации, ни в жестах. Песни более или менее сентиментального характера были нормой, хотя ближе к концу у нас были и веселые песни, под которые одна девушка исполняла степ на ящике, пока доска не проломилась.

Пение цыганских девушек было очень соблазнительным; было ли это связано с магией их взглядов, их манерой держаться или своеобразным, странным стилем пения, я не смог определить; как правило, у них хорошие голоса, они поют чисто и обычно без сопровождения каких-либо инструментов.

Я не могу припомнить названия всех песен того вечера, но следующие были любимыми:—

«Дом есть дом».

«Когда поля белы от маргариток».

«Убери мои маленькие башмачки».

«Я одинок с тех пор, как умерла моя мать».

Один маленький мальчик объявил название стихотворения, которое собирался прочитать, но, взобравшись на ящик перед аудиторией, начал с чего-то настолько иного, что организаторы поспешно решили, что ему лучше сойти вниз, а аудитория обойдется без остального, что, как я узнал впоследствии, было хуже, чем услышанные нами стихи. Следующий мальчик, однако, доставил нам удовольствие, ибо у него был голос серафима, и он пел хорошо — действительно, я часто слышал этого мальчика на хмелевых полях и обычно мог найти его по голосу. Некоторые из «оседлых» также внесли свой вклад в вечернее развлечение, один из них был настолько любезен, что принес граммофон. Наконец, был исполнен гимн «Боже, храни короля», и мы приготовились разойтись по своим фургонам и палаткам.

Некоторые из зрителей пришли из другого лагеря, расположенного неподалеку, и, поскольку ночь была очень темной, кто-то выразил желание иметь фонарь. К счастью, мне удалось достать масляный факел, предназначенный для использования на открытом воздухе, так что с этим весело пылающим огнем я возглавил группу цыган. Мы были веселой компанией, и в наш адрес отпускалось немало шуток.

Перед тем как расстаться, когда мы шли по узкой дороге с крутыми насыпями по обе стороны, кто-то предложил станцевать цыганский танец, и этот намек был тут же принят.

Похоже, что с самых ранних времен среди этих людей было много превосходных танцоров и певцов, и то, что я сейчас наблюдал, вне всякого сомнения доказало, что их любовь к песне и танцу сегодня так же сильна, как и в прошлом.

Компания расположилась кругом, две или три пары вышли в центр, зазвучала песня, и такт отбивался хлопками в ладоши.

Кто-то сказал: «Давай! Танцуй, еще рано, мы все здесь цыгане, а добрый цыган купил свечу, так что мы можем смотреть на танцы». Затем по просьбе «Ну, все вместе, пожалуйста», каждый из танцоров обнял партнера, и, соприкасаясь щеками, началось кружение. Еще один, а затем еще один, очарованные движениями танцоров, вошли в круг и приняли участие, либо в разновидности степа, либо исполняя вихревое кружение. Танец исполнялся со всем пылом и живостью итальянской тарантеллы, но вместо того, чтобы сопровождаться песнями, которые любят некоторые крестьяне, исполняющие тарантеллу — примером чего служит приведенное ниже бессмысленное двустишие —

“Fegato fritto e baccalà!

In ’ccoppo ’na camera a pazzia.”

(With dried salt cod and liver-fry

Up in a room to play sky-high)—

живые английские песни, в которые вставлялись слова на романи, когда они попадали в рифму, — распевались с воодушевлением всей компанией. Если бы там присутствовали какие-нибудь горджио, они не могли бы не развеселиться и не удивиться этим песням, слова которых были мозаикой из «сломанного языка», исполняемой в танцевальном ритме.

Игра света, падавшего на толпу, выхватывая то платок желтого или другого яркого цвета на голове или плечах, то ожерелье из ярко-красных бус, золотую брошь или крупные серьги, — создавала эффект, который порадовал бы сердце художника, и весь ансамбль — пусть даже немного варварский — был совершенно завораживающим. Смуглая кожа казалась еще темнее в свете факела, и по мере того, как возбуждение росло, глаза сверкали так, как могут сверкать только у цыган, и одна за другой проносились черноокие красавицы; я не мог придумать термина, более точно описывающего каждую из них, чем их собственные музыкальные слова: «rinkeny chovahani» (красивая ведьма).

“DUI KUSHTI KAULO YOCKS.”

Наконец, танец закончился почти так же внезапно, как и начался, и веселая компания разошлась.

Приближалось время прощания, и всем предстояло снова отправиться в путь, так что это был последний случай во время сбора хмеля, когда могло состояться столь массовое собрание; некоторые, возможно, встретятся снова через неделю или две, другие — только к следующему «сбору хмеля». Поскольку присутствовало много тех, кого я не ожидал увидеть еще долгое время, я получил немало теплых рукопожатий и почти неизменное и сердечное пожелание «счастливого пути», что у цыган означает не только путь, в который человек только что собирается отправиться, но и подразумевает: «пусть счастье сопутствует тебе в твоем жизненном пути».

Любые мелкие неприятные происшествия, которые могли случиться, были забыты, и после прощальной песни были попрошены и подарены сувениры — милый обычай, который напоминает о дарителе долгое время после того, как каждый отправился в путь.

ГЛАВА X

Воскресный вечер, и пока я сижу у своего костра, наслаждаясь приятным теплом, исходящим от добротных поленьев, я слышу многое из того, что происходит в палатке, ближайшей к моей, и поблизости от ее огня; более того, я могу различить одного человека от другого в группе вокруг пламени, которое создает пятно света с мягкими краями на бархатно-черном фоне безлунной ночи. Женщина средних лет начинает петь известный гимн «Какой у нас Друг в Иисусе», в то время как младшие члены семьи начинают подпевать.

Это случай, который вряд ли можно назвать комичным, но я едва могу сдержать улыбку, ибо вот что я слышу разными голосами, дословно и в правильной последовательности: «Какой у нас Друг... Мать! где мыло, я не могу его найти... Мэри Энн, замолчи, ты слышишь... Спокойной ночи, муш (мужчина)... Уйди с дороги, Мэри, ты обожжешься... Ты замолчишь, я не дам тебе больше сладостей, я сама съем эту... Черт возьми, ты бы и меня съела, если бы я позволила...»

Гимн начинается снова, наконец входит в нормальное русло, и все сердечно подпевают; когда он заканчивается, исполняется другой, а затем еще один, и вся семья, кажется, ценит этот момент и наслаждается пением.

Если сделать должную скидку на недостатки этих людей — существование которых я был бы более чем глуп, если бы отрицал — и списать, так сказать, многое на несовершенство человеческой природы, в них остается очень много прямого и достойного любви.

Есть также особая привлекательность в этом пении у костра перед тем, как семья отходит ко сну в этот воскресный вечер.

Это абсолютно правдивое описание окончания воскресного вечера в цыганском таборе, частью которого была и моя собственная палатка, и несколько наблюдений, сделанных мною в то время, дают пищу для серьезных размышлений. Почему, можно спросить, эти люди не посетили какое-нибудь место богослужения в этот воскресный вечер? На самом деле, их приглашали в церковь; то, что они не пошли, вряд ли стоит удивляться, так как она находилась на значительном расстоянии, и добраться до нее можно было, только пробираясь по темным переулкам; более того, оставаясь дома, они не подвергались раздражающему зрелищу чопорно одетых прихожан, отдергивающих свои юбки, чтобы избежать контакта с цыганами, которые были настолько самонадеянны, что воображали, будто Христос хорошо одетых людей может быть и их Христом тоже.

Можно вполне удержаться от того, чтобы винить их за проведение собственной службы в церкви, чьими стенами была тьма ночи, а сводчатым потолком — сама Природа. Цыгане могут быть неграмотными — многие таковы, некоторые нет, — но все они, достойные имени романи, проницательны, хотя в одном отношении их можно сравнить с детьми — они способны задавать вопросы, которые заставляют задуматься. Не раз они спрашивали меня, немного разными словами, «платят ли священникам много денег за то, чтобы они служили только тем, у кого есть дорогая одежда и высокое положение в обществе», а также, «все ли люди, называемые фарисеями в Библии, уже умерли». Нет необходимости записывать мои ответы на эти вопросы, и мимоходом я лишь скажу, что ответил правдиво. Однако с удовольствием я обращаюсь к работе Миссии Армии Церкви, которую я рассматривал с большим интересом, ибо такая работа среди цыган во многих отношениях сложна и требует добросовестных работников, обладающих более или менее специализированными знаниями и тончайшим тактом.

Часто утверждалось, что почти невозможно заставить цыгана взглянуть на религию в ее истинном аспекте, и стоит только почитать, чтобы осознать, сколько трудностей испытали многие, кто рано или поздно оставлял свои попытки, заявляя, что среди них невозможно сделать многого. Имея сам возможность познакомиться с идеями цыган, живя среди них, мои впечатления о верованиях и интуитивной религии романи, а также некоторые сведения об их восприятии таких усилий по их моральному совершенствованию, которые попали в поле моего зрения, возможно, прольют немного света на прошлые неудачи, а также на ту хорошую работу, которая ведется сейчас.

Если говорить прямо, религиозный символизм и обрядовость не привлекают цыгана — возможно, моя мысль будет более определенной, если я скажу — не привлекают цыгана как компоненты или как основы религии, и они не затрагивают в его натуре более тонких струн, чем зрелище в цирковом шествии. Тем не менее, то, что у них существует глубокая вера в существование Бога как Творца прекрасной земли, подтверждается тем фактом, что, хотя цыган будет высмеивать мысль о том, что ему можно как-то помочь (морально) в этом мире или продвинуть в следующем, кланяясь согласно придуманным людьми правилам, столько-то раз направо или налево, подходящим образом сформулированный призыв к его лучшей стороне, указывающий ему через Природу на Бога Природы, всегда удержит его внимание.

Станем ли мы тогда считать его менее верующим или менее набожным оттого, что у него более ясное видение Бога как любящего Творца птиц, зверей и всех других форм жизни, и как художника заката и цветов? Опять же, некоторые узколобые люди воображают или делают вид, что верят, будто те, кто не участвует в публичных богослужениях или каким-то образом не провозглашает себя христианами, обязательно являются атеистами. Следует опасаться, что эти самозваные судьи нашли бы много «атеистов» среди цыган; но таких атеистов, которые «любят своих ближних» и чья религия — это религия доброго самаритянина.

“MANDE’S GRY.”

Многие цыгане признаются, что не любят горджио, или нецыган, и, несомненно, это так — жаль лишь, что, как народ, они имели и до сих пор имеют для этого причины; тем не менее, в ряде случаев, попавших в поле моего зрения, этот факт не мешал им делать доброе дело тем, кто нуждается, вне цыганского мира.

Поскольку я имею дело только с фактами, конечно, будет понятно, что я не пытаюсь изобразить каждого цыгана святым, ни убедить читателя, что его будут радостно и любезно встречать в каждом таборе, на который он может наткнуться; но, получив исключительные знания об этих людях, живя среди них, было бы презренным пренебрежением долгом с моей стороны, если бы я воздержался от свидетельства о многих хороших качествах, которые, как я знаю, существуют в характерах, слишком часто очерняемых предвзятыми трусами из разных слоев общества, которые уверены, что у их жертв мало или совсем нет шансов защитить себя. Никто не может отрицать, что есть плохие цыгане, но должно быть также признано, что священнослужители, адвокаты, биржевые маклеры и другие не всегда являются образцами добродетели.

Уже упоминалось о предрассудках против цыган, и в значительной степени можно считать, что они возникли из учения о том, что все кочевники — мошенники и бродяги, которое невежественно и с незапамятных времен внушалось умам молодежи.

Переходя теперь к беглому обзору работы, проводимой среди цыган Миссией Армии Церкви, я хотел бы отметить, что у меня «нет личного интереса», но я буду говорить только о том, что знаю, ибо я заглядывал на их собрания, имел частые возможности наблюдать их методы, как со стороны, так и как цыган, и был одним из цыганских слушателей на их лекциях с фонарем. Одна из таких вечерних лекций неизгладимо запечатлелась в моей памяти.

A “RINKENY CHI.”

Пытаясь передать представление о развлечении и его обстановке, я должен попросить читателя представить цыган, идущих поодиночке, парами, тройками и беспорядочными группами — разного возраста, пола, размера и состояния — в сумерках, по переулку, густо заросшему деревьями с обеих сторон. Сентябрь, и головки ворсянки и семенные зонтики дикого дягиля стоят, как часовые, вдоль тропинки, ведущей к лагерю, где должна состояться лекция. Временами приходится выбирать путь очень осторожно, ибо темнота быстро сгущается, и то и дело молодые орешники встречаются над головой, а под ногами очень грязно и скользко. Наконец, впереди становится видна своего рода поляна, и время от времени легкий ветерок доносит запах готовящейся еды, а свет костров тем временем начинает играть в прятки среди ветвей деревьев. По прибытии в лагерь обнаруживаешь, что простыня для будущих картинок прикрепляется к торцу деревянной хижины; к тому времени, как она установлена и фонарь водружен, собралась изрядная аудитория; некоторые стоят, многие сидят на корточках на земле; теперь наша служба начинается обычным образом, с молитвы и пения гимна.

Сегодня вечером читается рассказ, который иллюстрируется слайдами с живыми моделями, и мне вряд ли нужно говорить, что его направленность благотворна: подавление зла, торжество справедливости и так далее.

Интересно слышать случайные замечания членов аудитории, когда показывают определенные картинки или рассказываются конкретные случаи.

«Как бы я могла любить такого чави (ребенка), а ты?» — говорит одна молодая женщина другой.

Теперь пожилая женщина замечает подруге —

«Да, это правда, я знаю, что пьянство к этому приводит, потому что я видела это».

Чувствуешь, что рассказ, каким бы простым он ни был, трогает сердца слушателей и не может не иметь возвышающего влияния.

Я рад отметить полное отсутствие того «приставания» к личности, которое некоторые считают столь необходимым в работе такого рода. Мягкий, прямой, убедительный, задушевный разговор может, и, вероятно, со временем победит цыгана, но приставание — никогда! Я почти дрожу при мысли о любом ревностном молодом человеке, который применяет этот метод к цыгану; мало кто любит, когда к нему так пристают, но попробовать это с цыганом — значит нажить врага.

Теперь все сердечно подпевают заключительному гимну, и нет сомнений в том, что они получают от него удовольствие, ибо они поют его снова и снова, завершая собрание, которое сторонний наблюдатель, вероятно, счел бы странной встречей странных людей, и все же во всем этом есть очарование и прелесть, чувство благодарности, которое не удается испытать на модном собрании.

“NO PLACE LIKE HOME.”

Хорошо известная в прошлом ненависть всех цыган ко всем церквям и их нежелание перенимать какие-либо обычаи горджио почти достаточны, чтобы объяснить, почему у цыган есть своя собственная свадебная церемония, но если принять во внимание, что на цыган смотрели — не должен ли я сказать, смотрят? — свысока церковные прихожане, и на них явно смотрят с большим презрением, чем с сочувствием, и что цыган знает об этом, станет очевидно, что миссионер нуждается в бесконечном такте и должен быть способен понять и оценить традиционные верования и унаследованное недоверие цыгана, а также сочувствовать трудностям и искушениям, которые противостоят ему и осаждают его, если он надеется в конечном итоге обнаружить, что его работа не была напрасной.

Поскольку самый прямой путь к сердцу цыганского родителя обычно лежит через ребенка, работа миссии по предоставлению детям, по возможности, начального школьного образования и в то же время привитию правильных представлений о добре и зле, а также обучению их простым истинам, должна по самой своей природе в конечном итоге повлиять к лучшему на жизнь как детей, так и родителей; тем временем самоотверженные работники следуют заповеди — не унывать в делании добра, полагаясь на заверение, что — в свое время они пожнут, если не ослабеют.

Многие цыганские свадьбы до сих пор празднуются по старинке; но с каждым годом растет число тех, кто венчается в каком-либо признанном месте богослужения, благодаря усилиям работников миссии, которые указывают им, что, хотя они могут после своей собственной церемонии оставаться верными друг другу всю жизнь, как это почти неизменно бывает, было бы лучше венчаться в месте богослужения или иным образом в соответствии с законом этой страны.

Чтобы увидеть цыгана действительно и совершенно неуютно чувствующим себя, нужно увидеть его в день свадьбы, если он решит — как это иногда бывает — надеть, на один раз, высокий воротник. Привыкший к платку на шее, ношение накрахмаленного воротника должно, должно быть, ощущаться им почти как заковывание в кандалы, и хотя он переживает это испытание, оно должно остаться мучительным воспоминанием для него навсегда.

Поскольку работа Миссии Армии Церкви дает лишь косвенное представление о жизни цыган, я не должен останавливаться на ней, кроме как добавив, что их работники ходят с цыганами не только во время сбора фруктов или хмеля, но всегда находятся среди них, когда кажется, что есть наиболее острая необходимость или благоприятная возможность для их услуг, и в этом кроется секрет любого успеха, который они могли иметь.

«Каждому человеку на этой земле смерть приходит рано или поздно», и несмотря на отсрочку дня расплаты путем жизни на открытом воздухе разумным образом, цыганская жизнь не освобождена от уплаты долга Природе, и рано или поздно странник в цыганской стране неизбежно должен пережить некоторые печальные события.

Однажды вечером меня попросили посидеть с друзьями, чей отец только что отошел в мир иной. Поскольку я очень хорошо знал старика при жизни и желал выразить свое сочувствие семье любым возможным способом, я согласился на эту просьбу.

Гроб был помещен в палатке на небольшом расстоянии от остального лагеря, рядом с ним стояли крошечные часы, отсчитывающие немногие часы, оставшиеся до того, как тело будет предано земле, маленькая камера освещалась фонарем, подвешенным к одному из шестов палатки. Двое несли вахту до полуночи, когда они должны были разбудить двух других, чтобы те заняли их место до рассвета. Осенняя ночь была прохладной, поэтому был разведен хороший костер, и я сидел до десяти часов с вахтенными, пока луна, которая была почти в полнолунии, не показалась высоко над верхушками деревьев, ибо мы были в глубине леса; вокруг, и до маленькой поляны, на которой располагался лагерь, были большие буки и дубы, чья листва была совершенно неподвижна, за исключением тех случаев, когда легкий порыв ветра вызывал дрожь в листьях.

Вся сцена была до крайности странной — палатка с ее безмолвным обитателем, вахтенные на небольшом расстоянии у костра, чье колеблющееся пламя населяло одиночество движущимися призрачными формами — не нужно было большого воображения, чтобы представить их играющими в призрачные прятки среди деревьев — и взиравшая на все это луна урожая.

Я присутствовал на похоронах на следующий день, когда церемония была весьма впечатляющей, все вели себя с величайшим приличием. В этом конкретном случае не было тех зрелищных проявлений горя, которые на некоторых цыганских похоронах напоминают восточный плач. Личные вещи покойного были впоследствии сожжены, как это принято, но я полагаю, что ни одна из них не была похоронена вместе с ним.

Эти обряды варьируются у разных семей, некоторые из которых религиозно выполняют традиционные обряды, которые другие, кажется, полностью игнорируют.

Многие читатели, несомненно, вспомнят, что всего несколько лет назад, когда умер некий цыган, его фургон был сожжен, посуда разбита, а металлические кастрюли и сковородки были искорежены так, что стали бесполезными. Подобные случаи, однако, кажутся менее частыми, чем в прошлом, когда родственники усопшего цыгана иногда доводили себя до состояния абсолютной нищеты, добросовестно выполняя этот обряд. В таких случаях увещевания, особенно со стороны нецыгана, были бы совершенно бесполезны, и никакого ответа не последовало бы, кроме того, что «это путь цыган».

Существуют определенные практики цыган, которые многими могут рассматриваться как «слегка сомнительные», одна из таких — профессия гадания. Довольно широко известно, что — как уже отмечалось — гадание как профессия уже много лет является незаконным; тем не менее, оно все еще практикуется, и на скачках и подобных скоплениях людей можно — процитировать старую песню: «...встретить улыбающуюся цыганку, чтобы она предсказала твою судьбу», но современную, улыбающуюся цыганку врасплох не застанешь, и любая листовка, визитная карточка или буклет, которые она может выпустить для своей публики, почти неизменно будут составлены так осторожно, что ее профессия не подпадает «под смысл Закона». Я знаю цыганку, которая ведет хороший бизнес в этом направлении с «высшим обществом». Она сообщила мне, что это дело хорошо оплачивается. Я спросил, какова ее обычная плата, и она ответила —

«Posh koraunas you dick» (полкроны, ты понимаешь), что можно перевести как — полкроны, понимаешь.

Это было осенью, когда я в последний раз видел эту женщину, и дел было мало, за исключением нескольких ярмарок. Мы сидели у костра однажды ночью и — используя выразительный разговорный оборот — «говорили о делах», обсуждая цыганские искусства, включая гадание и книги, претендующие на обучение ему; обычно эти книги в основном касаются хиромантии и имеют несколько диаграмм основных линий руки с «объяснениями».

Даже рискуя повторить некоторые из моих предыдущих наблюдений, я не должен упустить возможность дать краткий обзор нашего обмена мнениями и некоторых моих собственных выводов.

Многое из знаний обычного гадалки об обстоятельствах ее клиента кажется умозаключительным — выражение лица, форма и состояние рук и другие характеристики быстро усваиваются, но одни лишь умозаключения не объяснят многие цыганские предсказания. Я приведу один или два примера, которые метко иллюстрируют это:—

Поздно в субботу вечером я обнаружил, что, вопреки моим ожиданиям, следующий день будет совершенно свободен от дел, требующих моего присутствия дома, поэтому я решил, когда было уже слишком поздно сообщать кому-либо о своем намерении, навестить некоторых цыганских знакомых, которые, как я предполагал, будут лагерем в месте в двадцати пяти милях от моего дома. Отправившись рано утром в воскресенье, я в конце концов прибыл на место стоянки, где нашел семьи, о которых думал поздно вечером накануне. После обычных приветствий я заметил —

«Вы, кажется, не очень удивлены тем, что я внезапно появился здесь таким образом».

«Нет, не удивлены, — сказала одна из женщин, — мы знали, что ты придешь — твой дух был здесь».

В другой раз я наткнулся на цыганку, которая с несколькими детьми и неизбежной борзой ждала у своего фургона возвращения мужа, который ушел в деревню неподалеку с корзиной товаров. Никто из нас никогда не видел и не слышал ничего друг о друге, и все же через пять минут после начала разговора с ней она сказала мне, что может сказать, что я не уроженец этого района и что мои предки жили в совершенно другой части страны, которую она описала. Это произошло как часть дружеской беседы, ни о каком гадании или передаче денег не было и мысли ни с одной стороны — сверхъестественная часть дела заключалась в том, что ее утверждения были совершенно верны.

Телепатия может объяснить многое, но я верю, что цыган использует ее бессознательно, и нет причин, почему эта способность не могла бы быть гораздо более полно развита среди настоящих цыган, которые имеют индийское происхождение, чем, скажем, среди англосаксов. С развитием цивилизации, по-видимому, способность к телепатическому общению уменьшается, ибо мы находим ее высокоразвитой среди некоторых индийских народов и почти несуществующей на переднем крае цивилизации. Не утверждается, что кто-либо, цыган или нет, может пронзить завесу, скрывающую будущее каждого из нас, но нельзя отрицать, что настоящий цыган, кажется, способен каким-то образом получить более точное представление о вероятном, чем средний нецыган. Более того, средний цыган сам верит, что некоторые особо одаренные представители его народа обладают ограниченными способностями видеть будущее, даже меня самого в разное время просили «погадать» тому или иному цыгану, и считали недобрым отказ сделать это.

“LIFE’S EVENTIDE.”

Я спросил свою подругу, как она одевается в Боронашимескрутан, и мне ответили, что она надевает платок на голову, другой на плечи и тогда готова к работе. Она добавила, что зарабатывает немного денег, разговаривая на романи, так как многие дамы из Боро Гав (Большого Города) готовы заплатить что-то только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, услышав его. На мое замечание, что романи — очень приятный на слух язык, она сердечно согласилась.

Во время нашей беседы муж был занят тем, что известно как «chiving tulipen prey the chokkars» (смазывание жиром сапог). Он держал сапог в одной руке, поворачивая его то так, то этак к огню, чтобы он хорошенько прогрелся, затем другой рукой он наносил большой кусок сала, который был насажен на палку, неоднократно нагревая сапог и втирая жир, пока кожа не казалась пропитанной; после обработки другого сапога таким же образом он тер и разминал кожу, чтобы тщательно втереть жир, делая его совершенно водонепроницаемым и эластичным. Он вежливо передал жир мне, чтобы я обработал свои сапоги, ибо все мы в этом лагере носили мокрые сапоги по крайней мере два дня.

Позже, с предварительным «я когда-нибудь показывал тебе это?», он извлек для моего осмотра необычайно массивную и явно старую серебряную цепочку для часов с узором «бордюр». Он сообщил мне, что изначально она принадлежала и носилась цыганом — давно умершим, для которого она была сделана специально и по его указаниям — безусловно, это была самая большая и тяжелая цепочка для часов, которую я когда-либо видел, любопытно тяжелая, на самом деле, и я убедил его позволить мне взвесить ее. Я обнаружил, что она потянула на один фунт пять унций (около 600 граммов), и я заметил, что она была клеймена на каждой детали; она имела следы ношения, вероятно, в течение многих лет, и я мысленно представил человека с тем самым альдермановским животом, который нужен, чтобы демонстрировать ее должным образом. В целом, это казалось тем видом аксессуара, который невозможно потерять, ибо при отсоединении от человека потеря веса была бы немедленно замечена. Я часто задавался вопросом, соответствовали ли сами часы огромным пропорциям цепочки.

Прежде чем окончательно оставить тему гадания, я чувствую, что, поскольку мои цыганские друзья предоставили мне уникальные возможности для изучения вопроса с их точки зрения, я в то же время смог применить свое непредвзятое суждение с позиции стороннего наблюдателя, и я обязан романи изложить некоторые из их причин считать, что закон в этом вопросе обходится с ними сурово, хотя я не могу не признать доброе намерение пресечь все доказанные попытки получения денег путем мошенничества.

Нельзя отрицать, что западные народы не способны постичь мистицизм Дальнего Востока, равно как они не могут объяснить средства, с помощью которых восточные люди — которые являются нецивилизованными в нашем понимании этого термина — получают и передают информацию без помощи современной науки, но с большей легкостью и быстротой. Опять же, некоторые коренные индийские народы, кажется, полностью контролируют влияния, о которых мы на Западе ничего не знаем, или которым мы, возможно, даем расплывчатые названия, чтобы скрыть наше невежество. Если к этому добавить тот факт, что в чистом мошенничестве, обмане и ловкости рук восточный человек не имеет равных, мы получаем комбинацию, которую следует рассматривать в некоторой степени как наследие романи, и огульное осуждение практик таких людей, которые не поняты, скорее всего, будет несправедливым. Всегда, конечно, были цыгане, чьи практики основывались на мошенничестве и обмане — всегда, также, были другие, которые в немалой степени унаследовали оккультные силы своих предков и которые презирали бы обманы своих более скромных и менее щепетильных собратьев; первые не имеют лучшей защиты своего гадания, чем — что они должны как-то жить, и если можно найти людей, которые достаточно глупы, чтобы верить тому, что они им говорят, они вполне оправданы в том, чтобы брать за это их деньги; вторые, однако, практикуя гадание, проявляют глубокое знание человеческой природы и сознательно или бессознательно приводят в действие силы, о которых мы имеем мало или совсем не имеем представления, и чьи предсказания не являются более преднамеренным жульничеством, чем предсказания френолога, и нельзя не уважать некоторые аргументы, которые они выдвигают в свою защиту:—

Они редко предсказывают несчастье — обычно они предсказывают счастливый брак, обретение богатства, долгую жизнь и хорошее время в целом.

Они утверждают, что это не более предосудительно, чем ложь, которая срывается с уст человека, когда он говорит другу, который очень болен или, возможно, по-видимому, на пути к выздоровлению: «О, ты, безусловно, выглядишь намного лучше, чем вчера», зная при этом, что страдалец болен серьезнее, чем накануне.

Что, безусловно, хорошо предсказать хорошее время, даже когда провидец не имеет предвидения в этом вопросе, чтобы встревоженный человек мог быть подбодрен мыслью о счастье, лежащем прямо впереди, хотя оно всегда прямо впереди, как для многих это слишком часто бывает, пока с их последним вздохом оно не становится славной реальностью.

Во всяком случае, лучше это, чем немилосердный пессимизм писателя на эту самую тему прошлого века, который, охарактеризовав все, что может сказать цыган, как «чистую ложь», сказал: «И зачем нам обманывать себя веселыми и блестящими ожиданиями?»

В конце концов, каковы бы ни были наши индивидуальные склонности в этих вопросах — то, что действительно имеет значение, может быть лучше всего оценено словами Того, Кто сказал: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

Однажды в хмелевом крае я услышал ребенка на небольшом расстоянии, плачущего от отчаяния, как будто от боли; прежде чем я успел добраться до нее, довольно грубоватого вида цыган опередил меня и, мягко пытаясь успокоить ребенка, позвал женщину неподалеку за куском тряпки — кто-то, очевидно, бросил острый камень, который довольно сильно порезал лицо ребенка, заставив его сильно кровоточить. Женщина, увидев, что необходим кусок полотна, тут же оторвала кусок от блузки, которая была на ней, приложила внутреннюю сторону к лицу ребенка и перевязала рану. После того как он перестал плакать, она отвела его к матери в отдаленную часть поля. Порванная блузка, казалось, не имела значения — маленький ребенок был в беде, и она сделала все, что могла.

ГЛАВА XI

В любое время интересно встретить лично либо оригинал, либо точную копию персонажа, с которым до сих пор был знаком только через наблюдения третьего лица, и мне посчастливилось встретить такого в неком мистере Петуленгро, имени, кстати, которое довольно хорошо известно как цыганский эквивалент фамилии Смит. Почти каждый, кто хоть немного общается с цыганами, встретит немало Смитов, особенно в южных и восточных графствах, но тот, о ком я думаю, — из старой школы, и, что касается одной только идентичности, мог бы сойти со страниц писателя о цыганской жизни прошлого века. Это мужчина среднего роста, с типичными цыганскими чертами лица, и его часто можно увидеть в черном сюртуке с двумя серебряными пуговицами — каждая около полутора дюймов в диаметре — в верхней части. Он сравнительно состоятелен и владеет фургоном, постройка которого обошлась в сумму, значительно превышающую сто фунтов. До недавнего времени мы с ним как-то всегда умудрялись держаться на расстоянии, не позволяющем пожать руку, хотя были знакомы друг с другом через общих друзей. Когда я наконец встретил его, он сказал, пожимая мне руку —

«Приятель из Неви Веш (Нового Леса), я узнал это, как только увидел тебя».

После этого он представил меня своим родственникам, включая, по-видимому, почти всех в этом лагере. После этих формальностей он расстелил для меня мешок у своего костра, и мы долго разговаривали. Он говорил на «глубоком» романи и познакомил меня с рядом слов, которые, как я полагаю, не были напечатаны, и сообщил, что незадолго до этого он разговаривал с джентльменом, говорящим на индийском языке, который понимал большую часть того, что он говорил на романи, в то время как он сам был способен уловить смысл многих слов, которые использовал джентльмен, добавив, что он считал до шести почти так же, как на романи, но для семи, восьми и девяти он сказал — насколько я помню — «sart, arth, now». «Разве это, — сказал мой друг, — не доказывает, что цыгане пришли из Индии в свое время, иначе откуда мы взяли язык? Некоторые из наших говорят: «Нет, мы все англичане, только не говорим на одном языке», но не верь этому, Рье (господин). Ты когда-нибудь видел настоящего чистокровного англичанина или англичанку такими же смуглыми, как мои, или с руками и ногами такими же хорошо сделанными и маленькими, как у нас? Нет, мой приятель! hoquepens (ложь) вроде этого не пройдет. Кроме того, всегда можно узнать настоящего цыгана по его глазам, они как-то отличаются от горджио. Я тоже не в восторге от того, как горджио говорят друг с другом — они говорят: «привет, Смит! привет, Джонс!» и так далее самым грубым образом. Ты когда-нибудь слышал что-то лучше, чем цыганский способ называть друг друга «приятель» для брата и «пен» для сестры? В конце концов, мы действительно братья и сестры».

«И стал бы ты, — спросил я, — называть горджио приятелем?»

«Нет! — ответил он, — и ты это знаешь. Горджио есть горджио, а чал (цыган) есть чал, и всегда будет».

«Но иногда цыганская девушка выходит замуж за нецыгана», — продолжал я, так как хотел знать, как он относится к таким союзам.

«Это правда, — признал он, — но если кто-то из моих женился на горджио, он или она не получили бы помощи, если бы нуждались в ней — по крайней мере, — добавил он поспешно, как будто видение одного из своих детей в острой нужде, в то время как он стоит в стороне, было, возможно, немыслимо, — не так, как если бы они оставались верными. Цыганский закон, как ты хорошо знаешь, гласит, что если болезнь или беда любого рода настигает наших людей — наших людей, я сказал, мы объединяемся — даже если это означает расставание с последним грошом — и помогаем, ибо один Бог знает, когда кто-либо из нас может нуждаться в помощи, но горджио... ух!»

«Можно почти предположить, что ты их не любишь», — заметил я с улыбкой.

«Люблю их! — воскликнул он. — Я люблю их! Ну, я расскажу тебе, что со мной случилось; это было много лет назад, но я помню это так же хорошо, как если бы это было вчера:—

«Это было не очень долго после того, как я женился, и мы с женой были очень счастливы в нашем свадебном фургоне. Мы путешествовали по всей стране, а один или два раза в Уэльс. Ну, как раз в то время, когда родился мой старший, драб-энгро (врач) сказал нам, что нам лучше пожить немного на месте, пока жена снова не поправится, поэтому мы нашли уютный уголок недалеко от города и ожидали, что нас оставят в покое. Я получил разрешение от владельца клочка пустоши остаться на несколько недель, и он взял с меня несколько пенсов в неделю в качестве арендной платы. Эта земля примыкала к своего рода маленькому парку, принадлежавшему джентльмену, который был из тех, что вечно всем недовольны. Однажды он высунул свою уродливую физиономию через забор и сказал мне —

«Что ты здесь делаешь?»

Я ответил ему как можно вежливее, что проветриваю чистую рубашку над своим костром, чтобы она была готова к тому, чтобы надеть ее вечером.

«Ты слышал, что я сказал?» — рявкнул он.

«Конечно, — сказал я, — и я ответил вам, не так ли?»

Боже, ты бы видел его лицо, оно выглядело как красный пудинг с салом, на котором были усы.

«Ты... ты наглый цыган, — прошипел он, — я заставлю тебя убраться, ты грязный малый, ты и твой грязный фургон». После этого он ушел, и я подумал про себя: если мне удастся это устроить, будет немного веселья, поэтому на следующий день я пошел к адвокату и спросил, продается ли земля, где стоял мой фургон. Он пообещал изучить этот вопрос для меня, и через день или два я снова увидел его, и он сказал мне, что владелец продаст ее по такой-то цене. Я обнаружил, что у меня достаточно денег, поэтому я купил ее, и адвокат оформил передачу прав как следует. Ты понимаешь, все это было сделано по-тихому, и вскоре после этого мой неприятный сосед, обнаружив, что я остаюсь там вопреки его угрозам, начал судебное разбирательство, чтобы избавиться от меня как от источника беспокойства. У нас была редкая схватка, я могу тебе сказать, и я победил, ибо он был настолько уверен в том, что разделается с бедным цыганом, что у него не было адвоката, который действовал бы от его имени, и он вел свое дело сам; но мой адвокат доказал, что земля принадлежит мне, и привлек некоторых уважаемых людей из окрестностей, чтобы засвидетельствовать, что мы всегда вели себя хорошо. На самом деле ему не было никакой нужды жаловаться, ибо мы всегда были тихой компанией, но, полагаю, его разозлило то, что путешественник подошел так близко к его маленькому поместью.

«Однако с тех пор мы останавливались там много зим и почти никогда не видели этого человека, он, возможно, уже умер к этому времени, насколько я знаю. Странный мир, приятель, не так ли?»

Несколько позже мой друг сообщил мне, что договорился встретиться с несколькими приятелями в определенном китчема (трактире), чтобы обсудить кое-какие дела за дружеской кружкой эля, так что если я не сопровожу его, чего он очень хотел бы, нам придется расстаться, так как ему пора было отправляться. Надеясь увидеть какую-то новую грань цыганской жизни, я согласился пойти с ним.

У входа в трактир он представил меня как «романи рай» (цыганского джентльмена), и когда другие цыгане внутри заведения позвали нас, мы вошли и присоединились к компании. Поскольку я не пью левинор (эль), я заказал скромный «имбирный напиток», чтобы оправдать свое присутствие, и таким образом оказался в центре веселой компании романи.

«Господа, за здоровье нашего друга, романи рай».

Поскольку это было сказано на языке романи, я счел должным ответить на том же языке. По озадаченному выражению лица хозяина трактира я понял, что он мало что понял, и мое впечатление подтвердилось, когда один из цыган, глядя на меня, дернул большим пальцем через плечо в сторону мужчины и сказал: «бауло-муи» (свиное рыло) — выразительное, хотя и нелестное замечание.

Задолго до того, как прозвучало привычное «Время, господа, время», компания стала заметно веселой; частые попытки утолить жажду у некоторых зашли даже дальше этого, и они стали задиристыми. В одном конце комнаты шел жаркий спор, и назревал конфликт, так как формировались «стороны» за и против какого-то предложения. Теперь спросили меня:

«Рай, а ты на чьей стороне?»

Это был каверзный вопрос, так как я не особенно стремился поддерживать какую-либо сторону; кулачные бои — совсем не моя сильная сторона, к тому же у меня были друзья в обеих фракциях, и по понятным причинам я вовсе не желал наживать врагов. Здесь моя привычка быстро принимать решения сослужила мне добрую службу, и с тактичным уважением к их известной любви к честной игре я объяснил, что действительно не знаю сути спора и буду рад, если меня проинформируют. Вскоре я узнал, что раздор возник из-за разницы во мнениях о том, сколько времени потребуется, чтобы должным образом покрасить вардо (цыганский фургон). Один человек утверждал, что может покрасить его так же хорошо, как плотник, за три дня — заявление, с которым некоторые согласились, а другие оспорили; в конце концов, ко мне обратились с просьбой разрешить спор, и я сделал это следующим образом.

«Какая разница, — спросил я, — сколько времени уходит на покраску, если, когда она закончена, вы можете продать его какому-нибудь диннело горджио (глупому нецыгану) за деш бар (много денег) больше, чем он того стоит?»

«Верно, рай!» — последовал немедленный и шумный ответ. — «Ты настоящий романи чал (цыганский парень) — дай руку». Общее сердечное рукопожатие привело инцидент к счастливому завершению.

На следующий вечер я снова увидел друга Петуленгро. После обычных приветствий он сделал мне предложение, которое, поскольку он понятия не имел, что обстоятельства мешают мне принять его, было, по меньшей мере, чрезвычайно любезным. Он сказал: «Рай, манде’лл дел туте (я дам тебе) вардо за деш та дуи тринс та йек бар (двенадцать фунтов и один шиллинг), и доверяю тебе так же, как любому другому приятелю; я даю тебе год на оплату, плати в любое время в течение года».

Я поблагодарил его за щедрое предложение, сказав, что в данный момент не нуждаюсь в фургоне. Поскольку моя палатка находилась на некотором расстоянии, я пожелал ему доброго вечера пораньше, чтобы добраться до дома до наступления темноты, но перед уходом он позвал одну из своих детей, которая готовилась ко сну, и сказал ей:

«А теперь, моя чави (девочка), послушай меня — этот муш (человек) — романи чал, что ты скажешь?» Малышка вложила свою крошечную коричневую ручку в мою и сказала: «Бог благословит тебя, спокойной ночи».

«Вот чему ее учат говорить всем ее цыганским братьям, — сказал Петуленгро, — и она относится к тебе так же, видишь».

К тому времени, как я был уже на полпути к дому, почти стемнело. Я встретил нескольких цыган, возвращавшихся в свой лагерь, и, узнав меня, они на ходу говорили мне «кушти рарди» (цыганский эквивалент «спокойной ночи»).

У меня осталось очень отчетливое воспоминание об этой ночи, потому что две или три лошади решили пастись рядом с моей палаткой — они были так близко, что порой казалось, будто они укусят мою подушку. Ничего не оставалось, как прогнать их. Однако едва я снова устроился спать, как «чамп, чамп» лошадей, пасущихся совсем рядом с моей головой, снова разбудило меня.

На следующее утро я обнаружил, что эти лошади каким-то образом сорвались с привязи и за ночь посетили больше палаток, чем мою. Я задавался вопросом, не навело ли владельцев этих беглецов на мысли наличие стога отличного сена неподалеку, защищенного лишь хлипкой изгородью.

Один человек бросил в них свои сапоги и утром обнаружил, что один сапог улетел в канаву. Другой — человек, который спал в маленьком и довольно «легком» фургоне — рассказал мне, что проснулся среди ночи от того, что кто-то тряс фургон; полусонный, он спросил, в чем дело, но, поскольку единственным ответом была еще более сильная тряска, он окончательно проснулся и выглянул наружу, обнаружив вокруг трех свободных лошадей, одна из которых использовала задний угол его фургона как чесалку; после этого он прогнал всех лошадей в сторону стога сена на соседнем поле. Я подозреваю, что, хотя он и умолчал об этом, у него была мысль, что последующие маневры лошадей приведут к интересной ситуации между владельцами лошадей и владельцем стога сена. При дневном свете я увидел, как лошади вытягивают большие охапки сена из стога, а позже — разгневанного владельца с записной книжкой в руках, по-видимому, оценивающего ущерб. Примечателен тот факт, что следующая и последующие ночи прошли спокойно, все лошади оставались должным образом привязанными.

Договорившись с мистером Петуленгро, что я загляну к нему на чай в определенный вечер, если не встречу его раньше, я отправился из своей палатки рано днем в назначенный день, чтобы прогуляться не спеша. Обнаружив позже, что выиграл время, срезав путь через убранные хмелевые поля, и, вероятно, прибуду в соседний лагерь раньше назначенного срока, я присел на поленницу и бездельничал около получаса. Прямо передо мной был лес из молодых дубов, непрерывность которого едва нарушалась редкой, прямо стоящей сосной, но в остальном он мягко спускался к долине внизу; справа от меня была высокая живая изгородь из клена, листва которого начинала приобретать осеннюю насыщенность. Тишина была почти полной, безусловно, идеальной, ибо щебетание синиц над головой и более близкая музыка кузнечиков, казалось, лишь подчеркивали общую безмятежность. Я едва ли знаю, заснул ли я, но внезапно осознал, что поднимается вечерний туман и мне пора собираться.

Возможно, голоса, которые я слышал, прервали мои сны, ибо шум мужчин, женщин и детей, перекликающихся друг с другом, теперь перерос в общий гул вдалеке, так как всех «отозвали», и работа в полях на сегодня была закончена. Несколько минут спустя оживленные группы двинулись по переулку к месту лагеря, где еще нескольких минут хватило, чтобы разжечь костры и начать приготовления к заслуженному чаепитию.

Я с трудом могу представить себе человека — если, конечно, он «живой» человек в выразительном смысле этого американского термина, — который мог бы смотреть на такую сцену, представшую передо мной, когда я подошел к лагерю: группы веселых, трудолюбивых людей, в основном романи, обоих полов и почти всех возрастов, сидящих вокруг костров, живущих простой жизнью на свежем воздухе, работая ради того, что имеют, — и не подумать, что этим людям даровано нечто такое, что он отдал бы многое, чтобы назвать своим.

Мой друг окликнул меня, когда я проходил мимо его поля, и указал на удобный проход в живой изгороди, воспользовавшись которым я сэкономил несколько минут ходьбы и вскоре присоединился к семье за трапезой. Наш разговор коснулся самых разных тем — от хромых лошадей до простуды желудка, — пока мне не удалось перевести его на тему, которая меня действительно интересовала: предполагаемая эффективность амулетов. Едва вопрос был затронут, как мой хозяин достал из кармана небольшую плоскую косточку и, протянув ее мне для внимательного осмотра, сказал:

«Это очень хорошая вещь, чтобы носить ее при себе; это кость, которая находится сбоку черепа овцы. Мне говорили, что если бы не эта конкретная кость, овца могла бы говорить».

Мне не удалось сфотографировать этот интересный талисман, но я сделал его рисунок, сама кость была около двух дюймов в длину. Теперь пришла моя очередь объяснять «силу» броши, которую носила миссис Петуленгро. Она заявила, что ей ее подарили и сказали, что она приносит удачу, но больше она ничего о ней не знала. Я очень заинтересовался этим украшением, так как, как я им сказал, читал о нем в книге об испанских цыганах, но раньше не видел ни одного из них (Рис. 10, стр. 112). Согласно автору этой книги, эти амулеты вешали на шеи детей с помощью шнурка, сплетенного из волос хвоста черной кобылы, и считались защитой от дурного глаза. Эта брошь во всем соответствовала описанным, будучи сделанной из оленьего рога в серебряной оправе, но, по-видимому, ее всегда носили как брошь, а не подвешивали описанным способом. Я напомнил своим друзьям, что в Египте раковины каури носили как амулет с той же целью. Здесь мистер Петуленгро взволнованно воскликнул:

«Почему! Я знаю одного человека, у которого есть цепочка для часов из таких ракушек, только они серебряные. Я покажу тебе эту цепочку завтра, если смогу найти человека, который ее носит» (Рис. 11, стр. 112).

Я отметил это, а позже сделал следующую выписку из «Современных египтян», которая в этой связи будет небезынтересна:

«Раковины, называемые каури, особенно считаются предохранительными средствами против дурного глаза; и поэтому, а также ради украшения, их часто прикрепляют к упряжи верблюдов, лошадей и других животных, а иногда и к шапочкам детей. Такие придатки, очевидно, призваны привлекать взгляд к себе и тем самым предотвращать наблюдение и зависть к объекту, который они призваны защищать».

«Ну, — сказала миссис Петуленгро, — можешь ли ты сказать мне, что это такое?» — и протянула мне круглую брошь, в которую была вставлена свободная серебряная монета.

«Да, — ответил я, — это турецкая монета».

«Что это за знаки по всей ней? — спросила она далее. — Это письмо?»

Я сказал ей, что да, и она снова спросила:

«Есть ли люди, которые могут это прочитать?»

Я заверил ее, что есть, но она все еще была любопытна и хотела знать, могу ли я прочитать это. Мне пришлось признаться, что не могу, и я верю, что это признание доставило ей настоящее удовольствие, ибо если бы она знала, что это означает, я уверен, она потеряла бы большую часть своей привлекательности. Точно так же амулеты, которые носят арабы, содержат иногда отрывки из Корана, а иногда бессмысленный набор слов, которые из-за невозможности приписать им какой-либо рациональный смысл считаются действующими как амулеты. Очевидно, загадочный характер символов на монете привлекал миссис Петуленгро подобным образом.

Ничто не умирает так трудно, как суеверие, — на самом деле, при исследовании выясняется, что суеверия не умирают. Если бы не было невозможно прийти к точному знанию о том, насколько суеверные верования охватывают все слои общества, мы бы, вероятно, обнаружили, что, хотя суеверие в массе своей, кажется, подвергается пересмотру — как бы обновляется, — цивилизация с ее хваленым «маршем интеллекта» и облагораживающим эффектом культуры кажется бессильной искоренить веру в то, что определенные украшения или предметы защищают своих владельцев от определенных реальных или воображаемых зол.

Беднейшие цыгане разделяют эту глупую идею с нашей «старой знатью», которая верит в талисманы в виде гротескной фигурки для радиатора своего автомобиля или какой-то странный предмет, который носят при себе, и суеверные люди всех слоев общества, которые носят «амулеты» на цепочках для часов, «счастливых» свиней, косточки желаний, камни, слонов, собак, обезьян и тому подобное на шатленах или где-либо еще на себе или своих вещах. Состоятельный человек может носить серебряный или золотой амулет, усыпанный бриллиантами, в то время как бедняк носит вместо этого кусочек коралла, кусочек кости, часть летучей мыши, латунные украшения или что-то еще — любой из них с такой же вероятностью принесет удачу или будет столь же эффективен в отражении зла, как и другой — chacun à son goût (каждому свое).

Романичал, как и многие другие, суеверен, но не афиширует этот факт. Остерегаясь признаваться в вере в эффективность амулетов, иногда даже доходя до того, что неправдиво отрицает это, его отношение затрудняет оценку степени распространенности таких убеждений среди людей, и только живя среди них и пользуясь их полным доверием, можно получить достоверную информацию по этому вопросу. Даже при самых благоприятных условиях нелегко установить, является ли то или иное поверье чисто цыганским и восточного происхождения, или оно было заимствовано у той или иной западной нации. В любом случае, не более смешно для неграмотного цыгана считать ношение кротовой лапки защитой от ревматизма или что латунная брошь или другое украшение в форме человеческой руки принесет удачу владельцу, чем для образованного человека высокого положения украшать свой автомобиль «плюшевым мишкой» или «голливогом», веря при этом, что это предотвратит занос или поможет ему невредимым выйти из столкновения. Опять же, мне еще предстоит обнаружить среди сказок романи что-то столь же бессмысленное, как нецыганские истории о «Дьявольской дамбе» близ Брайтона и о чудесной балке в монастырской церкви Крайстчерч, или деревенское поверье, что незрелые формы гриба Phallus impudicus — это на самом деле яйца, отложенные призраками.

Я обнаружил, что чета Петуленгро не является исключением из правила, согласно которому цыгане хорошо разбираются в примитивном знании растений, включая приготовление препаратов из придорожной и другой растительности, и их использовании при лечении простых недугов. Нет никаких сомнений в том, что многие распространенные жалобы поддаются лечению растительными лекарствами и простыми методами цыган так же легко, как и минеральными продуктами химика. Цыганские методы приготовления своих рецептов могут быть грубыми и готовыми, но, при условии, что они держатся подальше от мощных алкалоидов — а они неизменно так и делают, — бояться почти нечего, особенно если у пациентов изначально цыганская конституция.

Очанка, Euphrasia officinalis, используется ими при воспалении глаз — из растения делают отвар и делают им примочки для глаз.

Будра плющевидная, Nepeta glechoma, также используется для подобных целей. Лишайник Sticta pulmonacea использовался сельскими жителями как специфическое средство при чахотке, но я не знал, чтобы его использовали цыгане, факт, который, я думаю, стоит отметить в их пользу, ибо отвар этого лишайника — едва ли не самое противное на вкус «лекарство» на земле. Будучи любопытным, я однажды приготовил немного этого лекарства и, просто чтобы удовлетворить свое любопытство, попробовал его — один раз. С тех пор я никогда не сомневался в его эффективности, так как чахоточный или любой другой страдалец, которому оно было прописано, либо выздоровел бы немедленно, либо с радостью умер бы, чтобы избежать приема второй дозы.

Упоминание растений, используемых для приготовления глазных лосьонов, напоминает мне о любопытном выражении, использованном цыганкой полукровкой. Я рассказывал ей о даме, которая сильно страдала от воспаления глаза; цыганка рекомендовала очанку или будру как лекарство, «ибо вы знаете, — сказала она, — нельзя быть слишком осторожным с глазом, это такой драгоценный орган».

Цыганская способность использовать слова, похожие по звучанию, но совершенно иные по значению, чем предполагалось, или любопытные, самодельные слова, или неприменимые термины, часто порождает очень причудливые высказывания, как иллюстрируют следующие выдержки из моих текущих записей:

... Цыган, обвиненный в использовании отвратительных выражений в общественных местах, обратился к мировому судье с жалобой на осуждение за это правонарушение, так как он был «совершенно уверен, что никогда не использовал никаких невидимых (непристойных) выражений».

... Цыганская девушка, глядя на фотографию, на которой более отдаленные фигуры в группе были несколько нечеткими, заметила, «что она едва может обеспокоиться (различить), кто там стоит».

... Упомянув при цыгане о бомбардировке немцами Реймсского собора, он выразил большое возмущение и добавил: «это была прекрасная церковь, я видел ее фотографию, она была вся красиво татуирована спереди».

... «Моя сестра уехала в больницу диссумпции (чахотки)», — сказала цыганская девушка, которая, очевидно, имела в виду «чахотку» (consumption).

... Попросив об одолжении, старая цыганка, желая дать понять, что она не очень торопится, сказала: «Я не в никакой каддле (спешке) насчет этого».

... Вдова только что умершего цыгана попросила друга-мужчину, не будет ли он любезен выступить в качестве носильщика на похоронах. Мужчина, желая помочь и выразить соболезнование, ответил: «О да, дай Бог, я буду рад» — неудачный способ выразить свое сочувствие, ибо это в равной степени допускает толкование, что он был бы рад возможности избавиться от покойного.

... «Ну, как вам эта (мокрая) погода?» — спросил я у старой цыганской знакомой.

«О, мой дорогой, — ответила она, — это ужасно, мы совсем просочились (промокли)».

... Однажды, фотографируя в цыганском лагере, один из мужчин, который, очевидно, провел большую часть дня, пытаясь утолить беспокойную жажду, и в результате был довольно задирист, ворвался на сцену, воскликнув: «Ты не можешь прийти сюда и сделать сорок-графию (фотографию) моего ребенка без комиссии (разрешения), так я тебе говорю».

Можно услышать очень любопытные термины — особенно среди цыган-полукровок и хороди — для описания жалоб или телесных недугов. Я склонен думать, что цыгане избегают многих болезней благодаря своей жизни на свежем воздухе; они также в определенной степени заботятся о себе; здесь я имею в виду настоящих романи, ибо они избегают мокрой одежды и сидения прямо на сырой земле, помимо принятия других разумных мер предосторожности в отношении здоровья. Хороди, однако, по-видимому, обычно мало заботятся о себе, и, как следствие, их часто можно услышать жалующимися на ревматизм. Цыган не будет пить абы какую воду, но хороди, кажется, пьет все, что на нее похоже. Временами цыгану, конечно, приходится либо обходиться без воды, либо пить ту, которую американец назвал бы «жесткой штукой»; в таком случае он почти всегда хорошо кипятит воду перед использованием, избегая тем самым всех вредных последствий. В разное время во время моих странствий с романи мне приходилось пить воду, которую лучше было бы описать как «пятьдесят на пятьдесят» грязи и воды, а не как продукт кристального источника, но даже она, после того как ее хорошо прокипятили и заварили в чай, теряла то, что можно было бы назвать своей индивидуальностью, и никаких вредных последствий не наступало.

Романичал — в былые времена — имел неплохие знания о растительных ядах и методах их приготовления для использования — и злоупотребления, — но эти знания, по-видимому, утрачены, ибо в наши дни никогда не слышишь о том, чтобы цыгане использовали яд, чтобы отравить свинью или избавиться от врага. Подобные вещи, кажется, принадлежат к неясности «старых добрых времен», когда людей казнили как еретиков, а других вешали за кражу или даже просто за то, что они цыгане.

See page 249

ГЛАВА XII

Цыгане, будучи людьми, должны по необходимости добывать каким-то образом средства к существованию. Поскольку зарабатывание хлеба в поте лица своего отнюдь не является проклятием, каким некоторые пытаются его представить, может быть логичным отказать в помощи, делая вид, что цыгане должны считать себя счастливыми, что им приходится тяжело работать — по большей части с большой буквы «Р» — чтобы добыть едва достаточное для поддержания души в теле, но такие софизмы никогда не убедительны для тех, кто регулирует свою работу в мире по золотому правилу.

Сегодня есть множество цыган, которые с радостью освоили бы «цыганское ремесло», т.е. какое-нибудь рукоделие, которому можно научиться и которым можно заниматься, не вступая в противоречие с кочевыми инстинктами народа, например, работу общего жестянщика или ножовщика — изготовление игрушек и так далее.

Есть, конечно, торговцы лошадьми, владельцы каруселей или шоу и другие романи, которые сравнительно богаты и находятся вне сферы этих наблюдений. Тем не менее, есть много людей в другом положении, которые не только готовы, но и стремятся делать что-то лучшее, чем то, что они умеют сейчас; но — и в этом загвоздка — среди них существует почти непреодолимое подозрение и отвращение к горджио. Хотя можно было бы с очевидным основанием утверждать, что любые усилия от их имени должны быть или будут приняты ими, остается неоспоримый факт, что соразмерный успех не будет достигнут, если инструктор не сможет говорить с цыганами на их собственном языке и не продемонстрирует всеми возможными способами, что он сочувствует им. Более того, никакое здание любого рода вдали от лагеря вряд ли привлечет учеников — вероятно, ни один цыган не посетил бы никакое учреждение, как бы сильно он ни желал получить выгоду от этого. Что, тем не менее, существует склонность к изучению ремесел, можно понять из замечания, сделанного цыганом средних лет, который, широким жестом руки в сторону своих восьми-десяти детей, варьирующихся по возрасту от двадцати лет до трех, сказал мне: «Ни один из них не знает ремесла, а зима приближается».

Цыган всегда оценит и никогда не забудет доброту, оказанную должным образом, которая помогает ему быть независимым от помощи; но он склонен проклинать либо руку, которая раздает фарисейскую милостыню, либо фанатика, который отказывает в помощи тому, кто не принадлежит к его секте.

Давайте на несколько минут рассмотрим тяжелую долю цыганской семьи, живущей в палатке, члены которой изготавливают несколько разных изделий в свой сезон — жена, и, возможно, ребенок или двое, помогая сделать запас, ходят и продают вещи, пока мужчина остается дома и делает еще. Когда принимаешь во внимание многие утомительные мили, пройденные пешком, часы и дни работы, и несколько пенсов, вырученных за все это, становится очевидным, что только определенные виды изделий ручной работы можно выгодно продавать, то есть они должны быть такими, которые можно сделать из сырья, стоящего мало или ничего, кроме труда по их добыче. Большая изобретательность проявляется в соединении всякого рода природных или промышленных мелочей в нечто, что должно быть достаточно новым, привлекательным или полезным, чтобы вызвать переход мелкой монеты от горджио к ним. В один день они будут продавать — возможно, было бы точнее сказать, пытаться сбыть почти за бесценок — маленькие веники, аккуратно сделанные из вереска, или кнуты, сделанные из плетеных камышей, Juncus communis ботаников. В другое время их можно увидеть обремененными травяными дверными ковриками, и нередко цыганка несет много миль в день тяжелого ребенка на одной стороне, а на другой — большую корзину с нитками, тесьмой, кружевами и т.д., вместе с одним или несколькими из этих травяных ковриков, в то время как другой ребенок может иметь запас из двух или трех других. Эти коврики, которые очень часто продаются по три пенса каждый, содержат действительно большое количество сухих стеблей травы, плотно связанных и сплетенных вместе полосками свежей коры ежевики. Попробуйте представить объем работы, связанный с производством одного из этих пригодных для использования ковриков за три пенса:

1. Artificial Flowers of Wood.
6. Кресты и т.д., извлеченные из бутылки, Рис. 4.

2. Fern Basket.
  7. Grass Basket.

3. Daffodils.
8. Бельевые прищепки, вересковые веники, камышовый кнут.

4. Бутылки, содержащие деревянные кресты и т.д.

9. Букет из тростниковых цветов.

5. Набор кукольной мебели и травяной дверной коврик.

10. Цветок, сделанный из репы.

Мужчина обычно проходит несколько миль туда и обратно за запасом травы, которая является определенным видом и встречается только в определенных местах; он должен собрать стебли ежевики — не самое привлекательное занятие — и подготовить длинные полоски коры, изготовить коврик — операция, огрубляющая руки, если не разбивающая сердце; наконец, коврик носят с собой, часто часами, прежде чем продать, и иногда даже приносят обратно в лагерь, чтобы снова пойти с ним, чтобы в конце концов продать за три пенса.

Я знаю старого цыгана, семидесяти лет, который в соответствующий сезон идет пешком к месту, находящемуся в восьми милях от его обычного места лагеря, чтобы собрать те привлекательные фиолетовые перья — цветы обыкновенного тростника, Arundo phragmites. Зайдя в грязь и воду и срезав запас цветущих стеблей и пронеся их восемь миль до своего лагеря — шестнадцать миль всего — он разрезает их на подходящие длины, связывает их в пучки и аккуратно обвязывает некоторыми листьями, а затем носит их вокруг, чтобы продать по одному пенни за пучок.

Изготовление «цыганских бельевых прищепок» до сих пор занимает многих цыган, особенно в зимние месяцы, в то время как некоторые продолжают заниматься этим более или менее круглый год. Это искусство относится к категории романи «чиннинг зе кош» (резать дерево), и интересно отметить, что западный человек, который впервые видит, как цыган приступает к этой задаче, будет считать, что он работает задом наперед. Немногие инструменты, необходимые для этой индустрии, — это сучкорез для резки прутьев, чури или нож, пара крепких ножниц или ножницы по металлу, молоток и шило.

Заготовив запас дерева, рабочий разрезает его на куски, из которых получатся две бельевые прищепки. Затем нож удерживается левой рукой и помещается так, чтобы его обух покоился прямо под коленом оператора, который почти всегда сидит за работой. Затем прут захватывается правой рукой и протягивается по лезвию ножа к рабочему таким образом, что удаляется только кора или немного больше, и прут становится довольно цилиндрическим. Затем, используя кусок дерева, который часто окрашивается для идентификации, в качестве калибра для длины, прут помещается на небольшой столбик, вбитый в землю, нож удерживается под прямым углом к нему в правильном месте, когда один или два резких удара, нанесенные по его обуху тяжелым куском дерева, разрезают прут чисто и быстро; затем он слегка расщепляется, и, иногда до, иногда после того, как жестяная лента была прикреплена вокруг верхушки, нож вставляется в щель и прищепка обрезается снаружи, после чего несколько срезов при формировании завершают изделие, которое продается по одному пенни за дюжину. Обычно их продают женщины партиями по одной дюжине.

Привлекательные, если не особенно долговечные, корзины для папоротника часто изготавливаются и предлагаются на продажу цыганами в торфяных или других районах, в которых легко достать папоротники. Такие корзины часто состоят из палочек, чередующихся с желудями или сосновыми шишками. В них сажается красивый папоротник, в щели набивается количество мха гипнум, и он готов к продаже. Изготовление корзин такой формы очень простое, единственные необходимые материалы — это прямые палочки, желуди или сосновые шишки и немного проволоки. Отверстия просверливаются как через палочки, так и через шишки, которые нанизываются на проволоку в форме изогнутого коврика, концы которого сводятся вместе, а проволока скручивается. Веточка или две на дне, и он готов для растения.

В некоторых графствах нарцисс растет в изобилии в полудиком состоянии и собирается цыганами мешками. Кто рано встает, тому Бог подает, или, другими словами, первый цыган на рынке продает больше всего нарциссов, и так как никто не осознает это лучше, чем сам цыган, он начинает торопить события следующим образом:

BUNCHING “DAFFIES.”

Цветы собирают, пока бутоны еще не раскрылись; вечером можно увидеть семью, сидящую вокруг костра, каждый из которых окунает стебли цветов в кастрюлю с горячей водой; затем их откладывают до утра, когда их быстро и аккуратно связывают в пучки для продажи. Цветы, которые принудительно раскрываются таким образом, конечно, не живут почти так долго, как те, которые раскрываются естественным образом; но это не беспокоит цыгана, который обычно слишком поглощен аспектом «хлеба с маслом» этого дела, чтобы беспокоиться о такой мелочи.

Я однажды фотографировал цыган, которые были заняты связыванием «даффи» (нарциссов), как они их называют, когда что-то пошло не так с механизмом моей камеры, что потребовало извлечения всех пластин для устранения препятствия. Вот было затруднительное положение; я был почти в семи милях от дома без возможности продолжать свою работу, если не смогу вынуть все пластины из своей камеры, исправить ее и заменить их в порядке. Поэтому я решил рискнуть сделать это, если каким-либо способом можно было импровизировать темную «комнату», поэтому, стоя на коленях на земле со своей камерой, цыгане навалили вокруг и поверх меня мешки, палаточные одеяла, сено, мешки из-под нарциссов и тому подобное, в то время как мой компаньон добавил пальто, чтобы дополнить мое собственное, тогда темнота казалась полной, и с опасениями я сделал то, что мое осязание указывало как необходимое, и перезарядил камеру — но о, духота и жара моей темной палатки, думать об этом даже сейчас вызывает у меня ощущение удушья. Мой компаньон взял плату за использование своего пальто, сфотографировав меня, пока я был в «темной комнате»; возможно, картину напротив можно более правильно описать как темную комнату, пока я был в ней.

В другом случае я менял пластины ночью в абсолютной темноте в фургоне; цыганский мальчик около десяти лет присутствовал во время операции, и, несомненно, он думал, что это совершенно странное дело, ибо время от времени он говорил: «О, муш, разве это не смешно?» Я очень боялся, что его любопытство побудит его зажечь спичку, чтобы увидеть, что на самом деле происходит; но, к счастью, он был восприимчив к моим призывам сидеть совершенно тихо; тем не менее, я почувствовал большое облегчение, когда мои экспонированные пластины были надежно упакованы, а камера перезаряжена, ибо в тот день я экспонировал пластины на некоторых из моих самых избранных сюжетов. Фотографически настроенным будет очевидно, что условия, в которых практикуешь искусство, живя как романичал среди романи, не всегда идеальны; даже лучшие затворы иногда возражают против трудностей, застревая, когда должны двигаться, или становясь «неподвижными», когда должны быть жесткими; но такого рода вещи придают дополнительное разнообразие переменчивой жизни, хотя в случае, если вынужден оставаться дома, делая ремонт большую часть лучшего фотографического дня, хорошие или плохие стороны человека, вероятно, будут развиваться в зависимости от того, обладает ли душа терпением или работа в руках имеет аккомпанемент ругательств.

THE “DARK ROOM.”

Большинство цыган — очень острые критики фотографий самих себя или своих знакомых, и когда создаются портреты к их удовлетворению, они чрезвычайно стремятся получить хотя бы одну копию, «чтобы повесить в фургоне». В таких случаях я обнаружил, что к фотографиям относятся бережно, и их можно видеть год за годом; даже жители палаток, которые, по природе вещей, имеют большие трудности с сохранением картин любого рода в приличном состоянии, достанут откуда-то грязный конверт или бумажный сверток и с несомненным интересом продемонстрируют его содержимое, состоящее из фотографий их самих и их палаток, которые им каким-то образом удалось сохранить в приличном состоянии, и они дадут подробности о том, как, когда, где и почему каждая была сделана, мельчайшие детали которых были сохранены их удивительной памятью.

Чтобы получить бесплатно одну или несколько копий картины от фотографа, цыгане обычно подвергают его количеству дипломатического выпрашивания, которое обычно достигает своей цели, хотя иногда ими выдвигаются любопытные побуждения. Цыганка однажды пыталась уговорить меня пообещать ей еще одну копию ее портрета, ее настойчивость достигла кульминации, когда она сказала:

«Ну, если ты дашь мне одну, я куплю для нее красивую деревянную рамку, чтобы помнить тебя».

Пожалуй, едва ли нужно добавлять, что я немедленно сдался, но должен признаться, что до сего дня я не смог оценить подразумеваемую выгоду для себя в этом щедром предложении. Однако совершенно очевидно, что хорошие фотографии самих себя и родственников высоко ценятся цыганами, и едва ли меньше ценятся фотографии их проверенных друзей. Я несколько раз видел свой собственный портрет, включенный вместе с портретами семьи или занимающий почетное место в фургонах, долгое время после того, как я забыл, что конкретные семьи имели его в своем распоряжении.

Цыгане — самый интересный народ, и каждый, кто имеет знания из первых рук о них, знает, что нет ни малейшей необходимости выдумывать таинственные обряды, злодейские практики или леденящие кровь преступления и приписывать их романи, чтобы сделать рассказы о них захватывающими, однако мы находим по сей день писателей, которые хотели бы, чтобы их собственные поклонники верили, что их ужасные сказки о цыганах являются результатом личного наблюдения и прямого общения с ними.

Сравнительно недавняя газетная статья такого рода содержит намек на то, что они никогда не венчаются священником или пастором, а также что, когда они умирают, их несут — без гроба — и хоронят их собственные люди (никогда иначе) в уединенном месте, известном только им самим. Другой писатель утверждает, что цыгане хоронят своих мертвецов под водой.

Очень жаль, что авторы или копиисты таких утверждений, как эти, не выясняют вероятность, по крайней мере, их истинности, или вообще воздерживаются от написания о вещах, о которых не имеют определенного знания. Эти сказки, если бы они не были жестоко несправедливы по отношению к романи, были бы почти такими же смешными, как описание, которое я однажды слышал от человека, который, безусловно, произвел впечатление, что верил своему собственному утверждению; он сказал:

«Они всегда спят головами наружу из своих палаток, и если вам случится прийти в лагерь рано зимним утром, как я был, вы иногда увидите их головы снаружи с инеем на них».

Цыгане часто — слишком часто, как опасаются, — доведены до крайности в суровую погоду, чтобы найти средства, чтобы поддерживать свои тела достаточно сытыми и достаточно одетыми; но они не дураки и не мошенники, какими писатели таких бессмысленных сказок, как я процитировал, хотели бы заставить нас верить, сказок, которые мой собственный опыт обильно опровергает.

В течение большей части года пища беднейших семей состоит очень во многом из картофеля, хотя те же люди могут — когда «удача улыбается» — угощаться вареной бараньей шеей, картофелем и пудингами из сала. Случайный еж высоко ценится ими. Не раз мои цыганские друзья едва верили мне, когда я заявлял, что никогда не ел ежа. «Что! — воскликнул один, — никогда не пробовал хотчи (ежа) — ну, ты упустил угощение, и без ошибки, они бьют курицу, или кролика, или что-либо еще — ну вот, я никогда!»

Несомненно, цыгане очень любят ежей, у некоторых есть собаки, специально обученные находить и брать их; ежей обычно готовят одним из следующих способов:

Еж, после того как был убит резким ударом по голове крепкой палкой, затем получает определенное количество подготовки, и в районах, где можно достать необходимую глину, животное, включая кожу и иглы, полностью заключается в нее и хорошо готовится в слое тлеющей древесной золы. Повар al fresco (на свежем воздухе) способен точно определить, когда мясо готово, когда шар извлекается, после чего глина разбивается и ловко удаляется, унося с собой колючее покрытие ежа.

В другое время несчастный хотчи после того, как был убит, освежевывается, операция, требующая от цыгана выполнения ее быстро, и животное, после некоторой дальнейшей подготовки, насаживается на палку и жарится перед тлеющим костром, вертел обычно вращается силой рук двух членов семьи — по одному с каждого конца. В любом случае, еж, тушеный или жареный, кажется, является роскошью, которую стоит желать; действительно, цыганский гурман сказал мне, что как продукты питания он считал их «стоящими десять шиллингов за штуку».

Зимой цыгане не гнушаются в качестве пищи обыкновенной белкой, в добыче которой некоторые из них являются экспертами.

Кролики тоже являются четвероногими, с которыми — по крайней мере в виде яств — большинство цыган довольно близко знакомы.

Хотя, осуждая убийство белок, ежей и других существ дикой природы, было бы несправедливо винить цыган, которые делают это, чтобы утолить голод, как это почти неизменно бывает, игнорируя тот факт, что люди, у которых нет такого оправдания, убивают бесконечно большее количество таких существ, часто с гораздо большей жестокостью, ради так называемого «спорта».

В вышеприведенных несколько отрывочных, но абсолютно правдивых рассказах о жизни романи я попытался записать со строгой беспристрастностью и в читабельной форме фазы и эпизоды цыганского существования, которые по природе вещей должны быть совершенно недоступны любыми другими средствами всем, кроме немногих.

OFF TO THE “‘OPPIN’.”

В недавней газетной статье цыгане названы преступниками; обращаясь к «преступнику» в современном словаре, находим слово, определенное как «лицо, лишенное защиты закона». Конечно, это утверждение в статье, о которой идет речь, должно было быть отражением желаний автора, ибо упомянутые преступники были частью английских цыган — фактически такими, как те, что являются предметами моего пера, карандаша и камеры. Следует опасаться, что дух фанатизма и немилосердия, который характеризовал Средние века, не умер; но, подобно справедливо ненавистному пырею, живет и растет вокруг нас незамеченным, за исключением элегантных и невинно выглядящих, но выдающих себя свидетельств здесь и там на поверхности.

Давно пора, чтобы позор и несправедливое обращение, которым подвергались наши цыганские братья — исходящие частично из невежества о самих людях, а частично из поощрения и проявления чувств, которые недостойны исповедующей христианство нации, — уступили место некоторому воплощению повеления —

«Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Завершая сейчас, я снова вижу мысленным взором инцидент в одной из моих недавних прогулок за границей: —

На день, следующий за Рождеством, на расстоянии двух или трех миль от любого обычного жилища или даже цыганского лагеря, я увидел, как по дороге ко мне идет романи-женщина и трое маленьких детей. Все они были плохо одеты, у женщины не было покрытия на голове. Хотя казалось, что у них нет с собой еды, а день был сырым и туманным, все казались веселыми — женщина пела вполголоса. Песня была, очевидно, «Это долгий путь до Типперери», ибо как раз когда я поравнялся с группой, я уловил слова: «это долгий путь, чтобы идти».

Какой бессознательный сарказм на пути той бедной женщины и ее малышей — да, и многих других цыган, через жизнь — несомненно, «долгий путь, чтобы идти», если рассматривать его как поиск даже очень малой доли самых ничтожных из таких вещей, которые многие считают необходимыми для комфорта или даже существования. И все же как жизнерадостный оптимизм этих путешествующих людей упрекает недовольного состоятельного бездельника.

Цыгане или горджио, разве мы не все путешественники, паломники вечности, не несущие ничего на следующий этап нашего существования, кроме того, что мы накапливаем в наших самых сокровенных «я», и романичал вполне может быть оптимистом, когда он осознает, даже в неопределенном смысле, что беднейший цыган имеет равную возможность с высочайшими из могущественных мира сего собирать для себя, проходя через жизнь, лучшее, что можно унести из этого мира в следующий.

СНОСКИ:

1 См. Рис. 22, стр. 6.

2 См. Иллюстрацию напротив стр. 6.

3 Вероятно, гнездо Vespa sylvestris.

4 Черника.

5 См. стр. 259.

ГЛОССАРИЙ

ROMANY OR SLANG.ENGLISH.
AcoiHere.
AdreyInto.
AjawSo.
Auv acoiCome here.
AvCome.
AvaliYes.
BarA pound.
BauloA pig.
BershorYears.
BetieTiny, small.
BisTwenty.
BokkraA sheep.
Boro gavBig city—London.
BoronashemescrutanEpsom race-course.
BoshFiddle.
BoshomengroFiddler.
BuddigurA shop.
Buddigur divvusДень покупок, обычно суббота. Термин иногда используется для понедельника, но этот день чаще называют «товинг диввус», или день стирки.

Camipen-lilLove-letter.
ChavoChild, boy.
ChiesGirls.
Chiklo, chicklyDirty.
ChinTo cut.
Chin a ranCut a tent rod.
ChivPut.
Chivving tulipen prey the chokkarsGreasing the shoes.
ChokkarsShoes.
ChoomA kiss.
Chor’dStole.
ChorodiesDirty outcasts.
ChovahaniWitch.
ChuriKnife.
ChuvvelCoat.
CoruPot.
CoshStick, or wood.
CourTo fight.
CovarAny article, thing.
DesTen.
DickTo look.
DickoiLook here.
DiddecoyLocal term for Chorodies.
Dinlo, DinneloA fool.
DivvusDay.
DordiOh dear.
Drab-engroDoctor (Poison man).
DromWay, or road.
DuiTwo.
DukkerinFortune telling.
Escunye-mengroA skewer-maker.
GavTown.
Gav mushPoliceman.
GorgioOne who is not a gypsy.
GryHorse.
HevHole.
HoquepenA lie, falsehood.
HorryPence.
HotchiHedgehog.
JalTo go.
Jal a moskeyingGo a-spying.
JalledWent.
JibTo live.
JibTongue (speech).
JibbenLife.
JinnedKnew, understood.
JuggalA dog.
KaiWhere.
KairengroOne who lives in a house.
KauloBlack.
Kaulo gavBlack town (Birmingham).
KekNo, not, etc.
Kekkeno mush’s poovA common.
KekkoIt is not, etc.
Kekauvi

Kekaubi

Kaubi}Kettle.
Kekauvisky sasterKettle iron.
Kek komiNo more.
KitchemaPublic-house.
KomiMore.
KoraunaA crown (money).
KushtiGood.
Kushti divvusGood day.
Kushti rardiGood night.
LelledTook, or taken.
LesteHim, of him.
LilA book, letter or note.
LooCorruption of “lee.”
MandeMe, mine.
MasMeat.
MoomliCandle.
MuiFace.
Mullo masDead meat.
MumpersVagrants who live as gypsies.
Mumply gorgioA term of reproach. See mumpers and gorgio.
MushMan.
Nevi WeshNew Forest.
OThe.
OpréUpon, above.
PalBrother.
Panee, PaniWater.
Pani-mengriA vessel for water, a pail.
Pani-mushSailor, waterman.
PantschFive.
Paracrow tuteThank you.
PasherroA halfpenny.
PatrinTrail, or sign.
Pawnugo hevWell, or water hole.
PenSister.
PennedSaid.
PensSays.
PetulengroRomany for the surname
“Smith.”
PlastraRun.
PoggadoBroken.
Poggado jibBroken tongue, jargon.
PoovEarth, field, etc.
Poov the gryБуквально, поле лошадь, но это всегда понимается как — поставить лошадь в поле, на ночь.

Por-engroA writer.
PoshHalf.
Posh koraunaHalf a crown.
Posh ta poshHalf and half.
PraioUpper.
PralaBrother.
PukkerTo speak.
Pukkering coshБуквально, говорящее дерево — указатель, дорожный знак. Лучший термин, но не так часто используемый, — Дром сиккеринг енгри, — вещь для показа пути.

PutsiPocket.
RawnieLady.
RinkenyHandsome.
RokkraTo speak.
RomadiWife.
RomanyGypsy language.
Romany chal, chiGypsy lad, lass.
Romany jibGypsy language.
Romany RyeGypsy gentleman.
RomipenMarriage.
RommadoHusband.
Romm’dMarried.
RyeGentleman.
ShoSix.
Shohaury, ShockhorrySixpence.
ShokCabbage.
ShoonHear.
ShoshoiRabbit.
SiIs, it is.
SoreAll.
So siWhat is.
StardoImprisoned.
StaripenPrison.
StiggurGate.
StorFour.
Tachey, TatchoTrue.
TachipenTruth.
TanPlace, or tent.
Tatchey RomanyGypsy of pure blood.
Tatcho palTrue brother.
TattoHot.
Tatto yeckA stinging blow.
TemCountry.
TicknoChild.
TippotySpiteful.
TrinThree.
TuleyBelow.
TulipenGrease, fat.
Tuti, or tuteThou, or you.
TuvTobacco, cigarette.
VardoCart, wagon, caravan.
WardoeSee Vardo.
WoddrusBed.
YagFire.
YeckOne.
YocksEyes.
YogFire (more frequently used).

ОТПЕЧАТАНО WILLIAM BRENDON AND SON, LTD. ПЛИМУТ, АНГЛИЯ

 The Project Gutenberg eBook of Romany Life, by Frank Cuttriss.

back

back