Книги Джона Берроуза.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ. Каждый том, 16mo, с золотым обрезом, $1.25; комплект из 11 томов, в единообразном оформлении, $13.75; в полукожаном переплете, с золотым обрезом, $27.50; в полукожаном переплете с полировкой, $30.25.

«Уэйк-Робин».

«Зимнее солнце».

«Саранча и дикий мед».

«Свежие поля».

«Домашние штудии».

«Птицы и поэты» с другими очерками.

«Пепактон» и другие зарисовки.

«Знаки и времена года».

«Риверби».

«Уитмен: исследование».

«Свет дня»: религиозные дискуссии и критические замечания с точки зрения натуралиста.

«ГОД В ПОЛЯХ». Подборка материалов, соответствующих каждому времени года, из сочинений Джона Берроуза. Иллюстрировано фотографиями Клифтона Джонсона. В единообразном оформлении с «Риверсайдским изданием» сочинений Берроуза. 12mo, $1.50.

«УИТМЕН: ИССЛЕДОВАНИЕ». Риверсайдское издание. 12mo, $1.50, нетто.

«СВЕТ ДНЯ: РЕЛИГИОЗНЫЕ ДИСКУССИИ И КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НАТУРАЛИСТА». Риверсайдское издание. 12mo, $1.50, нетто.

«ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕ». Серия «Кембриджская классика». Crown 8vo, $1.00.

«УЭЙК-РОБИН». Серия «Риверсайд Олдин». 16mo, $1.00.

«БЕЛКИ И ДРУГИЕ ПУШНЫЕ ЗВЕРИ». Иллюстрировано. Square 12mo, $1.00.

HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY.

РИВЕРБИ

АВТОР:

ДЖОН БЕРРОУЗ

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY The Riverside Press, Кембридж

Авторское право, 1894, 1895, ДЖОН БЕРРОУЗ.

Все права защищены.

The Riverside Press, Кембридж, штат Массачусетс, США. Набрано и отпечатано H. O. Houghton & Co.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я часто говорил себе: «Почему бы не называть свои книги так же, как называют детей, произвольно, и пусть название со временем значит много или мало, как получится?» В случае с этим томом — вероятно, моим последним сборником очерков о природе — я поступил именно так и дал книге название своего поместья здесь, на Гудзоне, «Риверби», что значит «у реки», где были написаны эти зарисовки и где я столько лет был заинтересованным наблюдателем жизни природы, которая со сменой времен года приливала и отливала у моего порога.

Дж. Б.

CONTENTS

PAGE

I.
Among the Wild-Flowers
1

II.
The Heart of the Southern Catskills
33

III.
Birds' Eggs
61

IV.
Bird Courtship
77

V.
Notes from the Prairie
87

VI.
Eye-Beams
111

VII.
A Young Marsh Hawk
133

VIII.
The Chipmunk
145

IX.
Spring Jottings
155

X.
Glimpses of Wild Life
171

XI.
A Life of Fear
193

XII.
Lovers of Nature
203

XIII.
A Taste of Kentucky Blue-Grass
221

XIV.
In Mammoth Cave
241

XV.
Hasty Observation
251

XVI.
Bird Life in an Old Apple-Tree
271

XVII.
The Ways of Sportsmen
277

XVIII.
Talks with Young Observers
283

 
Index
317

РИВЕРБИ

I СРЕДИ ДИКИХ ЦВЕТОВ

I

Почти каждый сезон я знакомлюсь с одним или несколькими новыми цветами. Требуются годы, чтобы исчерпать ботанические сокровища любой значительной местности, если только не заниматься этим целенаправленно, как травник. Приятно, когда знакомство с цветами происходит легко и естественно, как и с другими друзьями. Вас должен свести какой-нибудь приятный случай. Вы встречаетесь во время прогулки, или случайно оказываетесь рядом на пикнике под деревом, или знакомитесь во время рыбалки или похода. То, что приходит к вам в виде птиц или цветов, пока вы лишь ухаживаете за великим духом природы, кажется особой удачей. Во всяком случае, не хочется «проглатывать» ботанику, а хочется растянуть удовольствие. Приятно иметь что-то в запасе, что-то, за чем можно приглядывать во время прогулок. Я еще ни разу не встречал орхидею под названием калипсо — крупный, пестрый пурпурно-желтый цветок, который, по словам Грея, растет в холодных, сырых лесах и болотах, — очень красивый и очень редкий. Калипсо, как вы знаете, была нимфой, которая влюбилась в Улисса, удерживала его семь лет на своем острове и умерла от разбитого сердца после того, как он покинул ее. У меня есть сильное желание увидеть ее в цветочном обличье, царящей над каким-нибудь безмолвным болотом или возвышающейся над мхом в темном лесном овраге, и я был бы рад стать тем Улиссом, которого она задержала бы хотя бы на несколько часов.

Я опишу ее с помощью Грея, чтобы, если кто-то из моих читателей наткнется на нее, он знал, какую редкость нашел. Ее можно искать в холодных, мшистых, болотистых местах в наших северных лесах. Вы увидите невысокий цветок, чем-то похожий на венерин башмачок, то есть с раздутой мешковидной губой; лепестки и чашелистики очень похожи, они приподнимаются и расходятся; цвет — смесь пурпурного и желтого; стебель, или цветонос, от трех до пяти дюймов высотой, всего с одним листом — тонким и слегка сердцевидным, с черешком, который отходит от плотной луковицы. Вот она, нимфа наших болотистых глушей, готовая разбить свое сердце ради любого отважного героя, который проникнет в ее владения.

Некоторые из наших безобидных маленьких полевых цветов получили нелепые названия из древней мифологии: так, корень индейского огурца, один из любимых цветов Торо, назван в честь волшебницы Медеи и называется «медеола», потому что одно время считалось, что он обладает редкими целебными свойствами; а медицина и колдовство всегда в той или иной степени смешивались в представлении человечества. Это довольно красивое и декоративное растение, у которого в идеальном состоянии есть два яруса или «платформы» листьев, один над другим. Вы видите мутовку из пяти или шести листьев в футе или более от земли, которая, кажется, несет на себе еще одну мутовку из трех листьев на самом верху. Маленькие, бесцветные, отогнутые назад цветы появляются над этой верхней мутовкой. Весь облик растения удивительно изящен и грациозен. Иногда, вероятно, в первый год, оно достигает только первого круга листьев. Это та платформа, с которой на следующий год оно поднимет свою цветочную колонну. Его белый клубневидный корень хрустящий и нежный, и оставляет во рту отчетливый вкус огурца. Не знаю, использовали ли его индейцы как приправу, подобно тому как мы используем огурец.

Еще один красивый цветок, увековечивающий имя греческой нимфы, цветок, который стал для меня новой находкой несколько лет назад, — это аретуза. Аретуза была одной из нимф, сопровождавших Диану, и была превращена этой богиней в источник, чтобы она могла спастись от бога реки Алфея, который отчаянно влюбился в нее, увидев во время купания. Наша аретуза — одна из самых красивых орхидей, и ее преследовали по многим болотам и трясинам ее поклонники. Это ярко-розово-пурпурный цветок длиной в дюйм или более, с ароматом душистых фиалок. Чашелистики и лепестки поднимаются и дугой изгибаются над колонкой, которую мы можем назвать сердцем цветка, словно защищая ее. В округе Плимут, штат Массачусетс, где аретуза, по-видимому, обычна, я слышал, как ее называют «индейской розой».

Но я собирался рассказать о своих новых находках. Одна из них выросла по следам того ангела-разрушителя, Динамита. Новая железная дорога, прорезавшая мою прогулочную тропу, с ее ордами итальянских рабочих и горами динамита и прочего, казалось, должна была навсегда изгнать всех кротких божеств из этого места. Но этого не случилось.

Едва улеглось землетрясение, как, прогуливаясь у подножия скалистого утеса, частично взорванного при добыче камня для двух огромных опор, стоявших неподалеку, я увидел, что обломки у подножия скалы задрапированы и украшены гирляндами одного из наших самых красивых лиственных растений, которое я давно искал, а именно — лазающей дымянки. Она росла повсюду в величайшем изобилии, своей нежностью, утонченностью и грацией создавая самый поразительный контраст с разрушениями, которые учинил «черный гигант». Сила, поразившая скалу, казалось, вызвала ее к жизни. Вероятно, семена годами дремали в трещинах и расщелинах, и когда произошла катастрофа и они оказались в новой почве среди обломков старого порядка вещей, они пробудились к новой жизни и росли так, словно мир был создан заново специально для них, что, в некотором смысле, так и было. Конечно, они росли очень пышно, и никогда еще разрушения, учиненные порохом, не были скрыты более нежной, кружевной листвой. Метелки поникающих, бледно-телесных цветов усиливали общее впечатление. Это растение — настоящий вьющийся вид; у него нет специальных приспособлений для этой цели, и оно не обвивается, а лазает с помощью молодых черешков листьев, которые цепляются, как крошечные ручки или крючки. Конец каждой ветви вооружен множеством этих детских ручек. Цветы поникающие и качаются, как серьги. Они слегка сердцевидные, а при ближайшем рассмотрении выглядят как маленькие кармашки из мятого шелка, почти белые с внутренней или нижней стороны и бледно-пурпурные с той стороны, что обращена к свету, и стянутые снизу. И это действительно кармашки в самом буквальном смысле, ибо, хотя они вянут, они не опадают, а превращаются в кармашки, полные семян. Дымянка цветет непрерывно с июля до тех пор, пока ее не погубят осенние заморозки.

Как ни странно, в следующем сезоне растение в той местности не появилось и с тех пор больше не появлялось. Возможно, потребуется еще одно динамитное землетрясение, чтобы разбудить его.

Близкородственные виды этого растения, дицентра («голландские штанишки» и «беличья кукуруза»), встречаются гораздо чаще и являются одними из наших самых красивых весенних цветов. Я высматриваю «белые сердечки» (родственные садовым «разбитым сердцам» и нелепо называемые «голландскими штанишками») в последнюю неделю апреля. Это скальное растение, и оно словно по волшебству появляется на выступах скал или в обломках у их подножия. Как только печеночница начинает усеивать пустынные каменистые места, а в небе слышится первая ласточка, мы начинаем высматривать дицентру. Более северный вид, называемый «беличьей кукурузой» из-за маленьких золотистых клубеньков у корней, цветет в мае и пахнет гиацинтами. Он не любит скалы, в отличие от всех других цветов этого семейства.

Моим вторым новым знакомством в том же сезоне стал венерин башмачок настоящий. Большинство цветочных дам оставляют свои башмачки в болотистых местах в лесу; только бесстебельный (acaule) оставляет свой на сухой почве, прежде чем доберется до болота, обычно под вечнозелеными деревьями, где ковер из сосновых иголок не повредит ее ногам. Но можно пройти много сырых, топких мест в лесу, прежде чем найдешь самый красивый из них всех — венерин башмачок настоящий, — самый красивый башмачок, но самое крепкое и грубое растение; цветок крупный и очень эффектный, белый, спереди с пурпурным оттенком; стебель два фута высотой, очень облиственный и грубее, чем у медвежьей травы. От моего соседа-ботаника до меня дошли сведения, что в определенном трясинном сфагновом болоте в лесу можно найти венерин башмачок настоящий. Местность оказалась костной могилой исчезнувшего озера или черного горного озера. На его берегах цвела, быстро отцветая, белая азалия. Посреди него росли ели, черный ясень и гигантские папоротники, а внизу, в губчатом, мшистом дне, — саррацения. Венерин башмачок рос небольшими группами и сообществами повсюду. Никогда еще я не видел более красивого зрелища — такого веселого, праздничного, нарядного. Были ли это множество веселых чепчиков, возвышающихся над листвой? Или это были стаи белых голубей с окрашенными пурпуром грудками, только что поднявшие крылья, чтобы взлететь? Или это были маленькие флотилии сказочных лодок с поднятыми парусами, качающиеся на имитации моря из диких сорных зарослей? Такие образы теснятся в уме при воспоминании об этой сцене и лишь слабо намекают на ее красоту и оживленность. Длинные, прямостоячие, белые чашелистики во многом придают цветку тот настороженный, покачивающийся вид, который он имеет. Тусклый свет его уединенных мест обитания, а также его снежная чистота и свежесть способствуют впечатлению, которое он производит. Пурпурный оттенок похож на пятно вина, которое слегка перелилось через край раздутой губы или мешочка и стекает по его снежным бокам.

Этот венерин башмачок — один из самых редких и изысканных наших полевых цветов, и его места обитания и красота известны лишь немногим. Те, кто знает секрет, тщательно его охраняют, чтобы их любимец не был истреблен. Известный ботаник из одного крупного города Новой Англии сказал мне, что он встречается только в одном месте в той округе, и что секрет, насколько ему известно, знают только три человека, и они его тщательно хранят.

Мой друг, энтузиаст орхидей, однажды в июне проделал долгий путь по железной дороге, чтобы увидеть этот цветок. Я проводил его к краю болота, приподнял ветви, как занавес, и сказал: «Вот они».

«Где?» — спросил он, вглядываясь в тусклые глубины.

«В шести футах от вас», — ответил я.

Он сфокусировал взгляд, и какое выражение удивления и восторга появилось на его лице! Группа из дюжины или более растений, некоторые из них с двумя цветками, были там почти на расстоянии вытянутой руки, первые, которые он когда-либо видел, и его оценка увиденного, заметная в каждом взгляде и жесте, была очень приятна. Осенью он приехал и пересадил несколько растений на болото с лиственницами в своей местности, где они хорошо прижились и цвели несколько лет, а затем по какой-то неизвестной причине погибли.

Почти каждый июнь мой друг все еще приезжает, чтобы порадовать свои глаза этой королевой циприпедиумов.

Возвращаясь из моего первого похода за венериным башмачком, я чуть не задел шляпой гнездо красноглазого виреона, которое было так хитро спрятано, такой открытый секрет в тусклом, безлистном подлеске, что я не мог не остановиться и не рассмотреть его. Оно было подвешено к концу маленького, изогнутого деревца; было местами покрыто каким-то белесым веществом, чтобы сливаться с серыми пятнистыми стволами деревьев; и в тускло освещенном нижнем ярусе леса его наверняка не заметил бы никто, кроме самого внимательного наблюдателя. Пара больших листьев образовывала над ним навес. Оно было не столько спрятано, сколько сделано невидимым благодаря текстуре и расположению относительно света и тени.

Несколько лет назад я наткнулся на новое и красивое растение в виде сорняка, который только недавно появился в той части страны. Я шел через августовский луг, когда увидел на небольшом холмике кусочек самого яркого оранжевого цвета, переходящего в малиновый. Я не знал ни одного цветка такого оттенка, который водился бы в таком месте. При исследовании он оказался чужаком. У него был грубый, волосистый, безлистный стебель около фута высотой, увенчанный щитковидным соцветием из цветов или цветочных головок темно-ярко-оранжевого цвета. Листья были глубоко зазубренными и зубчатыми, очень колючими и были прижаты плашмя к земле. Все растение было настоящим Исавом по количеству волосков, и казалось, что оно вцепилось в землю так, что не собирается легко отпускать. И какой у него был огненный плюмаж! На следующий день, на другом поле в миле оттуда, я случайно наткнулся на другие такие же цветы. Наведя справки, я обнаружил, что небольшой участок или колония этих растений появились в том сезоне, или были впервые замечены тогда, на лугу, который я знал с детства. Их скосили вместе с травой в начале июля, а в первую неделю августа они снова выросли и зацвели. Я нашел это место пылающим ими. Их листья покрывали каждый дюйм поверхности, где они стояли, и там не росло ни одной травинки. Они медленно, но верно захватывали территорию; они пожирали луг дюйм за дюймом. Растение, казалось, было видом ястребинки или каким-то близкородственным видом семейства сложноцветных, но я не мог найти его упоминания в наших ботанических справочниках.

Несколько дней спустя, на краю соседнего округа в десяти милях оттуда, я нашел, вероятно, его штаб-квартиру. Оно появилось там несколькими годами ранее, и считалось, что оно сбежало из чьего-то палисадника. Его участки появлялись то тут, то там в полях, и фермеры были полностью осведомлены об опасности и боролись с ним как с огнем. Его семена крылатые, как у одуванчика, и оно рассеивается повсюду. Это было бы прекрасное приобретение для наших полей в середине лета, дающее оттенок столь же яркий, как тот, что дают алые маки на английских хлебных полях. Но оно было бы дорогим, так как полностью захватывает землю.

Это наблюдение было сделано десять лет назад. С тех пор я узнал, что это растение — Hieracium aurantiacum из Европы, разновидность ястребинки. Оно быстро становится обычным сорняком в Нью-Йорке и Новой Англии. (1894.)

В некоторых частях Новой Англии уже есть летний цветок, почти такой же яркий и, вероятно, гораздо менее агрессивный и вредный, — это рексия, единственный северный род семейства тропических растений. Я нашел его очень обильным в августе в местности, граничащей с заливом Баззардс-Бей. Это был новый для меня цветок, и я был озадачен, пытаясь его определить. Он был похож на какую-то разновидность алой энотеры. Части были четырехчленными, лепестки слегка сердцевидными и свернутыми в бутоне, листья колючими, трубка чашечки удлиненной и т. д.; но стебель был квадратным, листья супротивными, а трубка — в форме урны. Цветы были дюйм в поперечнике и ярко-пурпурные. Он рос большими группами на сухих песчаных полях, делая пустыню веселой от цвета; а также по краям болотистых мест. Он затмевает любой цветок открытых полей, известный мне дальше в глубине страны. Когда мы решим улучшить наш дикий сад, как рекомендовал г-н Робинсон в своей книге о диком садоводстве, мы не должны забывать о рексии.

Наши прибрежные цветы, вероятно, более яркие по цвету, чем те же цветы во внутренних районах. Мне показалось, что дикая роза на побережье Массачусетса окрашена глубже и более ароматна, чем те, к которым я привык. Спирея, или таволга, имела больше цвета, как и герардия розовая и некоторые другие растения.

Но когда нужен яркий цвет, что может превзойти или сравниться с нашим лобелией кардинальской? От этого цветка исходит такое свечение, словно цвет излучается из него, как из живого угля. Глаз сбит с толку и, кажется, не достигает поверхности лепестка; он не видит текстуры или материальной части, как в других цветах, а покоится в ровном, неподвижном сиянии. Это не столько что-то окрашенное, сколько сам цвет. А еще эти влажные, прохладные, тенистые места, которые она предпочитает, обычно там, где у нее нет цветочных соперников, и где большим темным теням нужно именно такое пятно огня! Часто мы видим его удвоенным, его отраженное изображение в каком-нибудь темном пруду усиливает эффект. Я никогда не находил его вместе с его единственным соперником по цвету, монардой, или пчелиным бальзамом, видом мяты. Дальше на север лобелия кардинальская, по-видимому, исчезает, и ее место занимает монарда, растущая в подобных местах. Можно увидеть ее у горного источника, или вдоль лугового ручья, или светящейся в тени вокруг истока дикого горного озера. Она стоит высотой в два фута или более, и цветы выглядят как широкий алый колпак.

Единственное, что я видел в этой стране, что напоминает зеленые хлебные поля Британии, забрызганные алыми маками, можно наблюдать в августе на болотах нижнего Гудзона, когда широкие осоковые и ирисовые пространства усыпаны большим алтеем. Это самое приятное зрелище — ровные просторы темно-зеленого ириса или колышущейся болотной травы, зажженные на каждом квадратном ярде этими ярко-розовыми цветами, похожими на большие горящие угли, раздуваемые ветром. Алтей не такой глубоко окрашенный, как мак, но он гораздо крупнее и имеет оттенок юности и счастья. Это иммигрант из Европы, но он чувствует себя как дома на наших больших речных лугах.

В тот же день, когда ваш взгляд привлекают алтеи, когда ваш поезд огибает или прорезает широкие болота, он будет наслаждаться массами свежего яркого цвета, который дает дербенник иволистный, растущий в подобных местах и выглядящий то тут, то там как пурпурные костры. Это высокое растение, растет густыми массами и представляет собой самый поразительный бордюр для широких пространств, усеянных алтеем. Он тоже пришел к нам из-за океана и впервые появился вдоль Уолл-Килла много лет назад. Фермеры в той местности раньше думали, что его семена были впервые завезены в шерсти, импортированной в эту страну из Австралии и вымытой в Уолл-Килле в Уолдене, где была шерстяная фабрика. Это маловероятно, так как это европейский вид, и я скорее подумал бы, что он сбежал из культуры. Если бы кто-то действовал согласно предложениям «Дикого сада» Робинсона, о котором уже упоминалось, он бы собрал семена этих растений и посеял их на болотах и вдоль медленных внутренних ручьев, пока берега всех наших рек не стали бы веселыми от этих блестящих экзотов.

Среди наших местных растений то, которое занимает широкие болота и представляет собой огромные пласты цвета, — это ваточник болотный, гораздо менее яркий, чем дербенник или алтей, но все же миссионер в пустыне, освещающий многие пустынные места своими более скромными оттенками пурпура.

Иногда кажется, что открываешь знакомый полевой цветок заново, наткнувшись на него в какой-то необычной и поразительной ситуации. Наша водосбор — во все времена и во всех местах один из самых изысканно красивых цветов; и все же однажды весенним днем, когда я увидел его растущим из небольшой щели на поверхности огромной, покрытой лишайником стены скалы, где не было видно ни почвы, ни плесени, — струя листвы и цвета, вырывающаяся из черной линии на поверхности отвесной горной стены и поднимающаяся, как крошечный фонтан, капли которого превращаются в огненно-цветные драгоценности, висящие и танцующие в воздухе на фоне серой скалистой поверхности, — его красота стала чем-то волшебным и дерзким. На маленьких узких полках в скалистой стене цвела хохлатка, а среди рыхлых валунов у ее подножия заметно сияла печеночница, напоминая скорее снег, чем что-то более кровавое.

Ради некоторых цветов каждый сезон совершаются специальные экспедиции. Они ограничены в своих ареалах и обычно должны быть найдены в определенных местах. Сколько экскурсий в лес порождает восхитительная эпигея! Как можно позволить весне пройти, не собрав ее самому, когда она прячется во мху! В календаре есть дни эпигеи, дни, когда стелющийся цветок буквально зовет в лес. У меня они приходятся на вторую половину апреля. Трава зеленеет то тут, то там на влажных склонах и у весенних ручьев; фермер проложил первую борозду; печеночница в самом расцвете своей красоты, и яркие созвездия печеночницы сияют то тут, то там; человек уже попробовал весну и лес в первый и второй раз, и его язык скорее обострился, чем притупился. Теперь он сделает самый вкусный и удовлетворяющий глоток из всех, саму сущность и душу раннего сезона, нежных высиживающих дней, со всеми их пророчествами и пробуждениями, в горсти эпигеи, которую он соберет во время своей прогулки. При одной мысли об этом видишь солнечный свет, заливающий лес, чувствуешь теплые земляные запахи, которые тепло высвобождает из-под сухих листьев, слышишь мягкий бас первого шмеля,

"Rover of the underwoods,"

или более тонкий аккорд предприимчивой медоносной пчелы, ищущей запасы для своих пустых сот. Прибывающие ласточки щебечут над лесом; первый чевинк шуршит сухими листьями; направляющиеся на север дрозды, отшельник и серощекий, порхают то тут, то там перед вами. Робин, воробей и синяя птица строят свои первые гнезда, а первая сельдь медленно пробирается вверх по Гудзону. Действительно, сезон в самом разгаре, когда появляется эпигея. А теперь берегитесь толп мальчиков и девочек, идущих в лес, чтобы собрать ее! И пусть они остерегаются, чтобы в своей жадности не истребить ее. В пределах досягаемости наших крупных городов более изысканные весенние полевые цветы преследуются безжалостно. Каждая новая компания из города совершает на них набеги, как будто стремясь к их уничтожению. Однажды, примерно в десяти милях от одного из наших городов на реке Гудзон, в поезд вошли шесть молодых женщин, нагруженных огромными снопами и пучками эпигеи. У каждой из них было достаточно на сороковых. Они, по-видимому, вычистили лес подчистую. Это было красивое зрелище — розовое и белое у девушек и розовое и белое у цветов! И вагон тоже внезапно наполнился ароматом — дыхание весны наполнило воздух; но я подумал, что жаль так грабить лес. Следующая компания, вероятно, была такой же жадной, и, поскольку горсть была желательна, подумала, что охапка пропорционально лучше; пока, со временем, цветок не будет вытеснен из этих лесов.

Еще один цветок, ради которого совершаются специальные экскурсии, — это кувшинка. Кувшинка — это звезда, и она легко занимает первое место среди лилий; а экспедиции в места ее обитания и сбор ее там, где она качается на темных уединенных водах какого-нибудь пруда или озерца, — это венец и вершина цветочных экспедиций лета. Это экспедиция, вокруг которой собирается больше вещей, чем вокруг любой другой: вам нужна лодка, вам нужен обед, вам нужен друг или друзья с вами. Вы собираетесь провести большую часть дня; вы собираетесь устроить пикник в лесу и предаться «зеленой мысли в зеленой тени». Когда мы с другом отправляемся за кувшинками, нам приходится преодолеть расстояние в три мили с нашей лодкой в повозке. Дорога — это то, что называется «задней дорогой», и ведет через леса большую часть пути. Черный пруд, где растут лилии, лежит примерно на сто футов выше Гудзона, от которого он отделен рядом довольно смелых лесистых высот, одну из которых вполне можно было бы назвать горой Гиметт, ибо я нашел много дикого меда в лесу, который ее покрывает. Ручей, который вытекает из пруда, берет северное направление на две или три мили, пока не находит проход через скалистые холмы, после чего быстро направляется к Гудзону. Его путь от озера — это серия чередующихся прудов и каскадов. То длинный, глубокий, ровный участок, где скрываются окунь, басс и щука, и где берега окаймлены кипреем и королевским папоротником осмундой; затем внезапный прыжок на восемь, десять или пятнадцать футов вниз по скалам к другому ровному участку, где вода снова медлит и греется на солнце; и так далее через весь его авантюрный путь, пока холмы не останутся позади и река не окажется в поле зрения. Наша дорога ведет нас вдоль этого ручья, через его грубые мосты, через темные хемлоковые и сосновые леса, под серыми скалистыми стенами, мимо черного пруда, затем в поле зрения или слышимости пенящегося порога или водопада, пока мы не достигнем выхода длинного уровня, ведущего к озеру. В нем мы спускаем нашу лодку и медленно гребем вверх по его темной поверхности, то проталкиваясь через полузатопленные верхушки деревьев, то ныряя под ствол поваленного дерева, которое перекрывает ручей и служит удобным путем для белок и лесных мышей, или же заставляя лодку перебраться через него, когда оно погружено на несколько дюймов ниже поверхности. Мы пересекаем то, что когда-то было продолжением озера; лесная почва такая же ровная, как вода, и всего на несколько дюймов выше нее, даже летом; она уходит назад на полмили или более, густо покрытая черным ясенем, красным кленом и другими лиственными деревьями, к подножию скалистых холмов, которые нас окружают. Какие проблески мы получаем, пробираясь вдоль, в сердце густых, плотных, безмолвных лесов! Я до сих пор храню в глазах видение, которое у меня было однажды, одинокой луговой лилии, висящей, как сказочный колокольчик, там, в конце случайного просвета, куда луч солнца падал прямо на нее и выделял ее ярко-оранжевый цвет на темно-зеленом фоне. Казалось, это был единственный кусочек яркого цвета во всем лесу. Затем песня одинокого дрозда-отшельника сразу после этого сделала для слуха даже больше, чем лилия для глаза. Вскоре был замечен и услышан болотный воробей, один из самых редких воробьев; и то гнездо там, на маленькой ветке в нескольких футах над водой, оказывается ее — по виду гнездо наземной птицы на ветке, с теми же четырьмя крапчатыми яйцами. Когда мы видим лилии, где они покрывают воду у выхода из озера, резкий порыв ветра, словно он ждал, чтобы удивить нас, проносится вниз и заставляет каждый лист подпрыгнуть из воды и показать свою розовую нижнюю сторону. Было ли это трепетание сотен крыльев или хлопанье множества рук? Но там качались лилии с их золотыми сердцами, открытыми солнцу, и их нежными белыми лепестками, такими же свежими, как кристаллы снега. Какой царственный цветок, действительно, символ незапятнанной чистоты и сладости! Его корень, как черная, морщинистая, уродливая рептилия, цепляющаяся за тину, но его цветок в чистоте и белизне подобен звезде. Есть что-то очень милое в закрытом бутоне, пробирающемся сквозь воду навстречу солнцу; и есть что-то трогательное в цветке, закрывающемся снова после своей короткой карьеры и медленно погребающем себя под темной волной. Почти представляется печальный, сожалеющий взгляд в нем, когда стебель тянет его вниз, чтобы созреть семена на безсолнечном дне. Кувшинка — это цветок утра; она закрывается вскоре после полудня; но после того, как вы сорвали ее и принесли домой, она все еще чувствует зов утреннего солнца и откроется ему, если вы дадите ей хороший шанс. Сверните их стебли в траву на лужайке, где солнечные лучи могут достичь их, и обильно полейте их. К тому времени, когда вы будете готовы к своей утренней прогулке, они сидят там на влажной траве почти так же очаровательно, как на волне.

Наши более изысканные полевые цветы, более редкие и тонкие духи среди них, радуют нас своей индивидуальной красотой и очарованием; другие, более грубые и обычные, восхищают нас массой и изобилием; мы смотрим не на один, а на многие, как Вордсворт на свои золотые нарциссы:—

"Ten thousand saw I at a glance

Tossing their heads in sprightly dance."

Из таких — калужница болотная, дающая золотую подкладку многим темным, болотистым местам в безлистных апрельских лесах или отмечающая небольшой водоток через зеленеющий луг широкой линией нового золота. Человек поднимает взгляд во время прогулки, и его глаз падает на что-то вроде застывшего и нагроможденного солнечного света там, под ольхой, или вон там, на свежеющем поле.

В некоторой степени то же самое верно и для наших диких подсолнухов, освещающих многие заброшенные кустистые углы заборов или сорные обочины своими яркими, сияющими лицами. Энотера — это грубое, пышно растущее растение; но в конце лета сколько нестриженых берегов раскрашено ею в самый свежий и нежный канареечно-желтый цвет!

У нас есть один цветок, который растет в огромных количествах, но который является изысканно нежным и красивым сам по себе: я имею в виду хоустонию, или голубые глазки. В мае, в некоторых частях страны, я вижу огромные пласты ее; на старых, низких луговых низинах, которые никогда не знали плуга, она покрывает землю, как тусклый голубоватый или пурпурный снег, который неровно раздуло. В массе она не особенно приятна; у нее выцветший, неопределенный вид. Ее цвет недостаточно сильный и позитивный, чтобы быть эффективным в массе, но каждый отдельный цветок — это драгоценный камень сам по себе. Цвет обычной фиалки гораздо более твердый и выраженный; и сколько травянистых берегов сделано веселыми ею в майские дни! У нас большое разнообразие фиалок, и они очень капризны в отношении аромата. Единственные виды, которые равномерно ароматны, — это высокая канадская фиалка, такая обычная в наших северных лесах — белая, с оттенком пурпура на нижней стороне лепестков, — и маленькая белая фиалка болотистых мест; однако однажды летом я наткнулся на множество шпорниковой фиалки в солнечном месте в лесу, которая наполнила воздух нежным ароматом. Горсть их давала ощутимый аромат, но один цветок — никакого, который я мог бы обнаружить. Канадская фиалка очень часто цветет осенью и более ароматна в такое время, чем при своем более раннем цветении. Я не должен забывать упомянуть этот нежный и прекрасный цветок мая, истод бахромчатый. Вы собираете его, когда идете за ароматным, эффектным ятрышником — то есть, если вам повезет его найти. Это довольно застенчивый цветок, и он встречается не в каждом лесу. Однажды мы ходили вверх и вниз по лесу в поисках его — леса из смешанного дуба, каштана, сосны и хемлока — и уже собирались сдаться, как вдруг наткнулись на веселую компанию их рядом со старой лесной дорогой. Это было так, как будто стая маленьких розово-пурпурных бабочек опустилась там на землю перед нами. Все растение имеет удивительно свежий и нежный вид. Его листва имеет слегка пурпурный оттенок и очень нежную текстуру. Не последняя интересная особенность растения — скрытый фертильный цветок, который оно несет на подземном побеге, сохраняя, так сказать, один цветок для красоты, а другой для пользы.

II

На наших прогулках мы замечаем самые эффектные и красивые цветы, но не всегда самые интересные. Кто, например, останавливается, чтобы подумать о том раннем виде бессмертника, обычно называемом «кошачьей лапкой», который растет почти везде у обочины или на бедных полях? Он начинает быть заметным в мае, его белесый пушистый вид, его группы тонких стеблей, увенчанных щитком бумажных бутонов, контрастируют со свежей зеленью окружающей травы или сорняков. Это член очень большого семейства, сложноцветных, и он не привлекает своей красотой; но он интересен из-за своих многих любопытных черт и привычек. Например, он двудомный, то есть два пола представлены отдельными растениями; и, что еще более любопытно, эти растения обычно находятся отдельно друг от друга в четко определенных группах, как мужчины и женщины в старомодной сельской церкви — всегда группами; здесь группа самок, там, в нескольких ярдах, группа самцов. Самок можно узнать по их более стройному и изящному виду, и, по мере развития сезона, по тому, что они обгоняют самцов в росте. Действительно, они становятся настоящими амазонками по сравнению со своими братьями. Тычиночные или мужские растения вырастают всего на несколько дюймов в высоту; головки круглые и имеют более темный или веснушчатый вид, чем пестичные; и как только они сбрасывают свою пыльцу, их работа сделана, они больше не нужны, и к середине мая, или раньше, их головки поникают, стебли вянут, и начинается их общий коллапс. Тогда другой пол, или пестичные растения, кажется, получили новую жизнь; они становятся сильными, они стреляют вверх вместе с растущей травой и держат свои головки над ней; они настороженные и активные; они гнутся на ветру; их длинные, сужающиеся цветочные головки приобретают оттенок цвета, и жизнь кажется полной цели и удовольствия с ними. Я обнаружил также, что они настоящие солнцепоклонники; что они поворачивают свои лица к востоку утром и следуют за солнцем по его курсу через небо, пока все они не склоняются к западу при его заходе. С другой стороны, их братья стояли жестко и глупо, и не реагировали на какое-либо влияние неба и воздуха, насколько я мог видеть, пока не поникли и не умерли.

Еще одна любопытная вещь заключается в том, что самок кажется значительно больше — я бы сказал, почти в десять раз больше. Вам приходится охотиться за самцами; остальных вы видите издалека. Один сезон я каждый день проходил мимо нескольких групп или кругов самок в траве у обочины. Я отмечал, как они росли и поворачивали свои лица к солнцу. Я наблюдал, как они были настороженны и энергичны, и какой пурпурный оттенок появлялся на их головках, похожих на соски, по мере приближения июня. Я искал самцов; на востоке, юге, западе их нельзя было найти на сотни ярдов. На севере, примерно в двухстах футах, я нашел небольшую колонию кротких и смиренных самцов. Я задавался вопросом, каким образом произойдет оплодотворение — насекомыми или ветром? Я подозревал, что оно не произойдет. Никакие насекомые, казалось, не посещали цветы, и на ветер, конечно, нельзя было положиться, чтобы попасть в цель так далеко, да еще из такого маловероятного угла. Но каким-то образом оживляющая пыль, казалось, была передана. В начале июня растения начали сбрасывать свой пух, или семяносный хохолок, все еще держа свои головки на вершине травы, чтобы ветры могли иметь свободный доступ к ним и рассеивать семена повсюду.

Поскольку семена рассеиваются ветром, я сначала был озадачен, как два пола держались отдельно и всегда в маленьких сообществах, пока не понял, что мог бы прочитать в ботанике, что растение многолетнее и распространяется отпрысками и побегами, как земляника. Это, конечно, держало бы два вида в группах отдельно.

Еще одно растение, которое имеет интересные способы и к тому же красиво, — это кандык, или желтый эритрониум, самая ранняя из лилий и одна из самых приятных. Апрельское солнце буквально отражается в его отогнутых цветах. У лилий есть луковицы, которые сидят на поверхности земли или рядом с ней. Лук — хороший тип лилии в этом отношении. Но вот лилия с луковицей глубоко в земле. Как она туда попадает — стоит исследовать. Ботаника говорит, что луковица глубоко в земле, но не дает объяснения. Но только луковицы старых или цветущих растений находятся глубоко в земле. Луковицы молодых растений находятся у самой поверхности земли. У молодых растений только один лист, у старых или цветущих — два. Если вам случится оказаться в лесу в нужное время в начале апреля, вы можете увидеть эти листья, компактно свернутые вместе, пронзающие спутанное покрытие сухих листьев, которые покрывают землю, как какой-то острый инструмент. Они не разрывают свое покрытие и не поднимают его, а пронзают его, как шило.

Но как старая луковица попадает так глубоко в землю? Выкапывая некоторые из них однажды весной на старом лугу, мне пришлось рассекать жесткий волокнистый дерн на глубину восьми дюймов. Меньшие были едва на два дюйма ниже поверхности. Конечно, все они начинались из семени на поверхности почвы. Молодой ботаник или любитель природы найдет здесь поле для оригинальных исследований. Если в конце мая или начале июня, после того как листья растения исчезли, он обнаружит, что земля, где они стояли, показывает любопытные, петляющие, скручивающиеся наросты или корни зеленовато-белого цвета, пусть он исследует их. Они такие же гладкие и большие, как дождевой червь, и очень хрупкие. Оба конца будут найдены в земле, один прикреплен к старой луковице, другой бурит или сверлит вниз и увеличен, пока не напоминает новую луковицу. Я не знаю, что этот материнский корень во всех случаях выходит на поверхность. Почему он должен выходить вообще — загадка, если только это не какой-то способ получить больше силы для толчка вниз. Мои собственные наблюдения по этому вопросу не полны, но я думаю, что в вышеизложенном я дал ключ к тому, как луковица каждый год погружается все глубже и глубже в землю.

Жаль, что у этого изящного и обильного цветка нет хорошего и подходящего общего названия. Это самая ранняя из настоящих лилий, и она обладает всей грацией и очарованием, которые принадлежат этому порядку цветов. Эритрониум, его ботаническое название, не очень хорошее, так как оно происходит от греческого слова, означающего красный, в то время как один вид нашего цветка желтый, а другой — белый. Как его стали называть кандыком, я не знаю; вероятно, из-за пятнистого характера листа, который может напоминать змею, хотя он никоим образом не напоминает змеиный язык. Олененок тоже пятнистый, и «оленья лилия» была бы лучше, чем кандык. Еще лучше название «форелевая лилия», которое недавно было предложено для этого растения. Оно цветет вдоль форелевых ручьев, и его лист такой же пятнистый, как спина форели. Название «собачий зуб» могло быть подсказано формой и цветом бутона, но как «фиалка» была добавлена — загадка, так как у него нет ни одной черты фиалки. Это лишь еще одна иллюстрация того случайного способа, которым наши полевые цветы, так же как и наши птицы, были названы.

В своих весенних прогулках я иногда натыкался на одинокий экземпляр этой желтой лилии, растущий рядом со мшистым камнем, где солнце падало прямо на него, и считал его одним из самых красивых наших полевых цветов. Его два листа стоят, как уши олененка, и эта особенность, вместе с его отогнутыми лепестками, придает ему настороженный, бодрый вид. Белый вид я никогда не видел. Мне говорят, что они очень обильны на горах в Калифорнии.

Еще один из наших обычных полевых цветов, на который я всегда смотрю с вопросительным знаком в уме, — это копытень. Почему это растение всегда прячет свой цветок? Его два пушистых, сердцевидных зеленых листа стоят очень заметно среди скал или мшистых камней; но его один любопытный, коричневый, колокольчатый цветок всегда спрятан под мхом или сухими листьями, как будто слишком скромный, чтобы встретить свет открытого леса. Как правило, единственное, что растение стремится показать и чему придает большое значение, и выставлять напоказ перед всем миром, — это его цветок. Но копытень меняет правило и цветет в секрете. Вместо того чтобы поворачиваться вверх к свету и воздуху, он поворачивается вниз к темноте и тишине. У него нет венчика, но есть то, что ботаники называют люридной или коричнево-пурпурной чашечкой, которая заметна, как венчик. Его корень оставляет во рту вкус, точно такой же, как у имбиря.

Это растение и горечавка закрытая являются очевидными исключениями, в их манере цветения, к общей привычке остальных наших цветов. Горечавка закрытая не прячет свой цветок, но венчик никогда не открывается; он всегда остается закрытым бутоном. Я раньше думал, что эта горечавка никогда не может испытать преимуществ посещений насекомых, которые, как показал нам Дарвин, имеют такое большое значение в растительном мире. Я однажды сорвал один из цветов, в который шмель проложил себе путь, но он так и не вышел; цветок стал его гробницей.

Меня, однако, заверяют недавние наблюдатели, что шмель успешно проникает в закрытый венчик и таким образом распространяет его пыльцу.

«Шмель прилетел и сел на группу астр. Оставив их, он затем посетил головку горечавки и с некоторым трудом просунул свой язык через клапаны ближайшего цветка; затем он протолкнул свою голову и тело, пока только задние лапки и кончик брюшка не торчали наружу. В этом положении он совершил обход цветка, а затем выбрался, отдохнув мгновение, чтобы счистить пыльцу со своей головы и груди в пыльцевые корзинки, прежде чем снова улететь к соседней астре. Весь процесс занял около двадцати секунд». «Десять цветков Новой Англии и их посетители-насекомые», Кларенс Мурс Вид, стр. 93, 94.

Существует еще одно любопытное исключение, о котором я упомяну, а именно — гамамелис. Все наши деревья и растения цветут весной, за исключением этого вида; он цветет осенью. Как раз когда его листья увядают и опадают, появляются цветы, распространяя по заросшим тропинкам и лесным опушкам аромат, который для обоняния подобен прохладной воде для рук. Почему он должен цвести осенью, а не весной — загадка. И, вероятно, именно из-за этой странной особенности его ветви используются некоторыми легковерными людьми в качестве лозы, чтобы указывать, где скрыты родники и драгоценные металлы.

Большинство молодых людей считают ботанику скучной наукой. Так оно и есть, если изучать ее по школьным учебникам; но если вы займетесь ею самостоятельно в полях и лесах, то обнаружите, что это источник бесконечного наслаждения. Найдите цветок, а затем назовите его с помощью ботанического справочника. В названии так много смысла. Узнать, как называется вещь — это большое подспорье. Это начало познания; это первый шаг. Когда мы встречаем нового человека, который нас интересует, мы хотим узнать его или ее имя. Птица, цветок, место — первое, что мы хотим узнать о них, это их название. Название помогает нам классифицировать объект; оно дает нам своего рода ручку, за которую можно ухватиться; оно проливает свет туда, где раньше была тьма. Как только мы узнаем название вещи, мы словно устанавливаем с ней какую-то связь.

На днях, пока поезд задержался из-за аварии, я отошел от него на несколько ярдов вдоль берега реки в поисках полевых цветов. Найду ли я хоть один, названия которого не знаю? Пока я так бродил, молодая англичанка тоже вышла из поезда и направилась в мою сторону, срывая цветы направо и налево. Но все они были ей незнакомы; она не знала названия ни одного из них, а ведь ей хотелось отправить их домой отцу. С каким удовлетворением она слушала их названия! Слова казались ей полными смысла, хотя она никогда в жизни их не слышала. Это было именно то, что ей нужно: это было знакомство с цветами, и ее интерес к ним сразу возрос.

— Тот оранжевый цветок, который вы только что сорвали у самой воды, — это наша недотрога, — сказал я.

— Он похож на драгоценный камень, — ответила она.

— У вас в Англии ничего подобного нет, или, по крайней мере, не было до недавнего времени; но я слышал, что теперь он появляется вдоль некоторых английских рек, будучи завезенным из нашей страны.

— А что это? — спросила она, поднимая синий цветок с очень колючим листом и стеблем.

— Это синяк обыкновенный, или синий сорняк, растение с вашей стороны океана, которое прекрасно освоилось вдоль Гудзона и в долинах некоторых его притоков среди Катскильских гор. Это грубый, выносливый сорняк, но его цветок с длинными заметными фиолетовыми тычинками и синим венчиком, как видите, очень красив.

— Вот еще один эмигрант из-за Атлантики, — сказал я, поднимая пучок мелких белых цветов, каждый из которых был посажен на маленький вздутый коричневый мешочек или «баллончик» — это смолевка обыкновенная. — Она также буйно разрастается на некоторых наших полях, и я уверен, что у себя на родине вы ее не увидите. Она продолжала наполнять руки цветами, а я называл ей каждый из них: донник, или мелилото, — иностранное растение; вербена (иностранная); дербенник иволистный (иностранный); льнянка (иностранная); хелоне, или «голова черепахи», — местное растение; и пурпурный мимулюс, или «обезьяний цветок», — тоже местный. Это было подходящее место для лобелии кардинальской, но я не смог ее найти. Мне хотелось, чтобы эта сердечная английская девушка увидела один из наших местных полевых цветов, настолько насыщенный по цвету, что от одного взгляда на него у нее навернулись бы слезы.

В этот момент свисток паровоза созвал нас всех на борт, и через мгновение мы тронулись.

Когда человек застревает где-нибудь в сельской местности в сезон цветов или птиц, если он испытывает хоть какой-то интерес к этим вещам, у него всегда есть под рукой то, к чему можно обратиться. А если он не испытывает к ним никакого интереса, ему стоит этот интерес развить. Утомительность восьмидесятимильной поездки, которую я недавно совершил (в сентябре), проезжая через части трех округов, была значительно скрашена наблюдением за различными цветами на обочинах дорог. Сначала мое внимание привлек тимьян ползучий, образующий фиолетовые пятна то тут, то там на лугах и пастбищах. Я вышел из повозки и собрал немного. Я обнаружил, что на нем работают медоносные пчелы, и вспомнил, что это знаменитое медоносное растение в некоторых частях Старого Света. Вероятно, оно сбежало из какого-то сада; я никогда раньше не видел, чтобы оно росло в диком виде таким образом. Вдоль Шохари-Килл я видел целые акры синяка, или обыкновенного синяка; волосистые стебли этих растений, если смотреть на них против солнца, казались покрытыми инеем.

Что это за высокое растение у обочины дороги, густо увешанное свисающими гроздьями длинных пурпурных бутонов или кисточек? Стебель достигает четырех футов в высоту, нижние листья крупные и лопастные, и в целом растение производит поразительное впечатление. Гроздья пурпурных подвесок имеют очень декоративный вид. Это вид набалуса из большого семейства сложноцветных, который иногда называют «львиной лапой». Цветок кремового цвета, но совершенно неприметный. Примечательны в нем свисающие или поникающие гроздья того, что кажется бутонами, но на самом деле является обертками — пучками пурпурных чешуек, похожих на маленькие палочки, из которых появляется цветок.

В другом месте я заметил что-то интенсивно синее в сыром, заросшем сорняками месте, и, собрав немного, обнаружил, что это горечавка закрытая — цветок, о котором я уже упоминал как о никогда не раскрывающемся, а всегда остающемся в виде бутона. Четыре или пять таких синих бутонов, каждый размером с кончик мизинца и длиной с первую фалангу, венчают верхушку стебля, окруженные розеткой зеленых листьев. Это один из наших более редких цветов, очень интересный, ради которого стоит выйти из повозки. Проезжая через болотистую часть округа Ольстер, я обратил внимание на вьющееся растение, которое оплетало низкие кустарники у медленно текущих ручьев и густо покрывало их гроздьями тускло-белых цветов. Я не помнил, чтобы видел его раньше, а принеся домой и изучив, обнаружил, что это посконник пронзеннолистный. Цветы настолько похожи на цветы обычного посконника, что вы сразу заподозрите их родство.

Без названия любой цветок остается для вас более или менее чужим. Название выдает его семейство, его родство с другими цветами и дает уму нечто осязаемое, за что можно ухватиться. Людям, не имеющим специальной подготовки, очень трудно выучить названия цветов по ботаническому справочнику. Ботаника для них — за семью печатями. Описания цветов даны на языке, который они совсем не понимают. И ключ к определению им не помогает. Это такая же головоломка, как и сама ботаника. Им нужен ключ, чтобы открыть этот ключ.

В один из этих дней кто-нибудь даст нам справочник наших полевых цветов, с помощью которого мы все сможем называть те, что собираем во время прогулок, без труда их анализируя. В этой книге у нас будет список всех наших цветов, расположенных по цвету: белые цветы, синие цветы, желтые цветы, розовые цветы и т. д., с указанием места произрастания и времени цветения; также списки или подсписки ароматных цветов, вьющихся цветов, болотных цветов, луговых цветов, лесных цветов и т. д., так что, имея цветок в руках, просматривая эти списки, мы будем почти уверены, что найдем его название. Получив название, мы можем обратиться к Грею или Вуду и найти более техническое описание, если захотим.

II СЕРДЦЕ ЮЖНЫХ КАТСКИЛЬСКИХ ГОР

Глядя на южные и более отдаленные Катскильские горы с реки Гудзон на востоке или глядя на них с запада с какой-нибудь выгодной точки в округе Делавэр, вы видите среди группы гор одну, которая похожа на спину и плечи гигантской лошади. Лошадь опустила голову, чтобы пастись; плечи высокие, а спуск от них по шее очень крутой; если бы она подняла голову, можно было бы увидеть, что она возвышалась бы далеко над всеми другими пиками, и что благородный зверь мог бы смотреть прямо на своих собратьев в Адирондаках или Белых горах. Но голова и шея никогда не поднимаются; какое-то заклятие или чары удерживают ее там, среди могучего стада; и видны только высокие округлые плечи и гладкая сильная спина скакуна. Пик, о котором я говорю, — это гора Слайд, самая высокая из Катскильских гор примерно на двести футов и, вероятно, самая недоступная; безусловно, самая трудная для обозрения, она настолько полностью окружена другими пиками — величайшая гора из всех, и, по-видимому, меньше всего желающая быть увиденной; только с расстояния тридцати или сорока миль видно, что она возвышается над всеми другими вершинами. Свое название она получила от оползня, который произошел много лет назад на ее крутом северном склоне, или на шее пасущегося скакуна. Грива из ели и бальзамической пихты была содрана на многие сотни футов, оставив длинную серую полосу, видимую издалека.

Гора Слайд — это центр и главная вершина южных Катскильских гор. Ручьи текут от ее основания и от основания ее подчиненных вершин во все стороны света: Рондаут и Неверсинк — на юг; Биверкилл — на запад; Эзопус — на север; и несколько меньших ручьев — на восток. Если взять ее вершину за центр, то радиус в десять миль включил бы в описанный круг очень мало возделанной земли; лишь несколько бедных, диких ферм в некоторых из многочисленных долин. Почва бедная, смесь гравия и глины, подвержена оползням. Она лежит в долинах грядами и небольшими холмиками, как будто ее свалили туда с огромной телеги. Вершины южных Катскильских гор покрыты своего рода конгломератом, или «пудинговым камнем» — породой из сцементированной кварцевой гальки, которая залегает под угольными пластами. Эта порода разрушается под воздействием стихий, а образующиеся песок и гравий переносятся в долины и составляют большую часть почвы. С северных Катскильских гор, насколько я их знаю, эта порода была полностью сметена. Низко в долинах обнажается старый красный песчаник, и, по мере продвижения на запад в округ Делавэр, во многих местах он остается единственным и составляет большую часть почвы, так как вся вышележащая порода была унесена.

Гора Слайд была для меня вызовом и призывом на протяжении многих лет. Я переловил рыбу во всех ручьях, которые она питает, и разбивал лагерь в дикой местности со всех ее сторон, и всякий раз, когда мне удавалось мельком увидеть ее вершину, я обещал себе ступить туда до того, как пройдет еще один сезон. Но сезоны приходили и уходили, мои ноги не становились проворнее, а гора Слайд — ниже, пока, наконец, однажды в июле, при поддержке энергичного друга, мы не решили взять Слайд измором, подойдя к нему через горы с востока. С сыном фермера в качестве проводника мы двинулись через Уивер-Холлоу и, после долгого и отчаянного подъема, довольствовались Виттенбергом вместо Слайда. Вид с Виттенберга во многих отношениях более поразителен, так как вы находитесь непосредственно над более широким и далеким простором страны и всего лишь на двести футов ниже. Вы здесь на восточном краю южных Катскильских гор, и земля уходит из-под ваших ног и изгибается вниз через огромный лесной массив, пока не соединяется с равниной Шокан, а оттуда устремляется к Гудзону и дальше. Слайд находится к юго-западу от вас, в шести или семи милях, но виден только тогда, когда вы забираетесь на верхушку дерева. Я залез и поприветствовал его, пообещав зайти в следующий раз.

Мы провели ночь на Виттенберге, спали на мху, между двумя сгнившими бревнами, воткнув в землю ветки бальзамической пихты, которые сходились и образовывали над нами навес. Спускаясь утром с горы, мы наткнулись на огромного дикобраза, и я впервые узнал, что хвост дикобраза срабатывает с пружиной, как капкан. Похоже, это защелка; и как только вы касаетесь весом волоска одной из игл, хвост подпрыгивает самым удивительным образом, и смех оказывается не на вашей стороне. Зверь трусил по тропинке передо мной, и я бросился на него, защищенный своим рулоном одеял. Он покорно снес это оскорбление и лежал очень тихо под моими одеялами, прижав широкий хвост к земле. Я попытался исследовать его, но не успел толком начать, как он сработал, словно капкан, и моя рука и запястье были полны игл. Это заставило меня отпустить существо, и оно тяжело заковыляло прочь, пока не свалилось с обрыва. Иглы были быстро извлечены из моей руки, и мы бросились в погоню. Когда мы догнали его, он забился между камнями так, что выставил только ощетинившуюся иглами спину, а хвост оставил в засаде внизу. Он хорошо выбрал позицию и, казалось, бросал нам вызов. Позабавившись тем, что мы неоднократно приводили в действие его хвост и получали иглы в гнилую палку, мы сделали скользящую петлю из елового корня и, после долгих маневров, накинули ее ему на голову и вывели наружу. С каким раздраженным, обиженным тоном существо жаловалось на нашу нечестную тактику! Он протестовал и протестовал, скулил и ворчал, как какой-нибудь немощный старик, которого мучают мальчишки. Его тактика после того, как мы вывели его наружу, заключалась в том, чтобы как можно дольше оставаться в форме шара, но с помощью двух палок и веревки мы наконец перевернули его на спину и обнажили его беззащитное брюхо без игл, после чего он окончательно сдался и, казалось, сказал: «Теперь вы можете делать со мной, что хотите». Свои огромные зубы, похожие на долото, которые столь же грозны, как у сурка, он, по-видимому, совсем не использует для защиты, а полагается исключительно на свои иглы, и когда они подводят его, он обречен.

Позабавившись с ним еще немного, мы отпустили его и пошли дальше. Тропа, на которую мы вышли, привела нас вниз в Вудленд-Вэлли — место, которое настолько привлекло мое внимание своим прекрасным форелевым ручьем, великолепными горными пейзажами и приятным уединением, что я отметил его для себя и пообещал вернуться в недалеком будущем. Это обещание я сдержал и дважды разбивал там палатку в течение того сезона. Оба раза это была своего рода осада Слайда, но мы лишь вели с ним перестрелку на расстоянии; настоящий штурм не был предпринят. Но в следующем году, подкрепленные двумя другими отважными альпинистами, мы решились на штурм, причем с этой, самой трудной стороны. Обычный путь лежит через долину Биг-Ингин, где подъем сравнительно легкий и куда часто ходят женщины. Но из Вудленд-Вэлли на штурм могут решиться только мужчины. Ларкинс — местный житель, живущий выше всех, и от нашего лагеря недалеко от его расчистки мы отправились в путь рано утром в июне.

Можно подумать, что нет ничего проще, чем найти большую гору, особенно когда ты разбил лагерь у ручья, который, как ты знаешь, берет начало из самых ее недр. Но по какой-то причине у нас сложилось представление, что гора Слайд — очень скользкий клиент и к нему нужно подходить осторожно. Мы пытались с нескольких точек в долине увидеть ее, но не были уверены, что видели именно ее вершину. Когда я был на Виттенберге, соседнем пике, годом ранее, мне удалось мельком увидеть ее, только взобравшись на сухое дерево и на мгновение вытянувшись с самой верхней ветки. Казалось, гора приняла все меры предосторожности, чтобы закрыться от близкого обзора. Это была застенчивая гора, и мы собирались выследить ее через шесть или семь миль первобытного леса, и у нас возникло какое-то неразумное опасение, что она может ускользнуть от нас. Нам рассказывали о группах, которые пытались совершить восхождение с этой стороны и возвращались озадаченными и сбитыми с толку. В зарослях первобытного леса сама величина горы сбивает с толку. Это сплошная гора; в какую бы сторону вы ни повернули — а в таких случаях иногда поворачиваешь, сам того не замечая, — нога находит крутой и пересеченный подъем.

Глаз мало помогает; нужно быть уверенным в своем направлении и смело двигаться вперед и вверх. Человек похож на блоху на огромном лохматом звере, ищущую голову животного; или даже на гораздо более мелкое и менее проворное существо — он может тратить время и шаги впустую, думая, что достиг головы, когда он только на крупе. Поэтому я подробно расспросил нашего хозяина, который несколько раз совершал восхождение. Ларкинс положил свою старую фетровую шляпу на стол и, положив одну руку с одной стороны, а другую с другой, сказал: «Вот Слайд лежит, между двумя рукавами ручья, точно так же, как моя шляпа лежит между моими двумя руками. Дэвид пойдет с вами до развилки, а потом вы двинетесь прямо вверх». Но Ларкинс был неправ, хотя он много раз исходил все эти горы. Пик, к которому мы собирались отправиться, лежал не между рукавами, а точно в верховье одного из них; истоки ручья находятся на самом пути оползня, как мы позже обнаружили. Мы рано утром снялись с лагеря и с одеялами, привязанными к спинам, и провизией в карманах на два дня отправились в путь по древней, местами заросшей лесовозной дороге, которая следовала вдоль ручья, пересекая его туда и обратно. Утро было ярким и теплым, но ветер был порывистым и капризным, и я предсказал дождь. Через какое лесное уединение вела нас наша заваленная и полуразрушенная лесная дорога! Пять миль первобытного леса, прежде чем мы дошли до развилки, три мили, прежде чем мы дошли до «сгоревшей лачуги» — название лишь, никакой лачуги там уже не было двадцать пять лет. Следы работы лесорубов, снимавших кору, были все еще видны: то пространство, густо усеянное мягкими и сгнившими стволами тсуги и заросшее дикой вишней, то огромные покрытые мхом бревна, разбросанные среди букового и кленового леса; некоторые из этих бревен были такими мягкими и мшистыми, что на них можно было сидеть или лежать, как на диване.

Но самым красивым был ручей, ведущий сам с собой беседу такими музыкальными тонами среди покрытых мхом скал и валунов. Как чисто он выглядел, какая чистота! Цивилизация развращает ручьи, как развращает индейцев; только в таких отдаленных лесах можно теперь увидеть ручей во всей его первозданной свежести и красоте. Только море и горный лесной ручей чисты; все, что между ними, в той или иной степени загрязнено трудом человека. Это был идеальный форелевый ручей: то спешащий, то медлительный, то углубляющийся вокруг огромного валуна, то плавно скользящий по мостовой из серо-зеленого камня и гальки; никакого осадка или пятен любого рода, но белый и сверкающий, как талая вода, и почти такой же прохладный. Действительно, вода во всем этом Катскильском регионе — лучшая в мире. Первые несколько дней чувствуешь, что можешь почти жить на одной воде; не можешь напиться ею вдоволь. В этом отношении это действительно добрая библейская земля, «земля потоков водных, источников и озер, выходящих из долин и гор».

Возле развилки мы поймали, или нам показалось, что поймали, через просвет проблеск Слайда. Был ли это Слайд? Была ли это голова, или круп, или плечо лохматого монстра, которого мы искали? На развилке был сбивающий с толку лабиринт подлеска и огромных деревьев, и путь казался совсем не определенным; да и Дэвид, который к тому времени исчерпал свои знания, не смог нас успокоить. Но при штурме горы, как и при штурме крепости, смелость — главный девиз. Мы двинулись вперед, следуя по линии отмеченных деревьев почти милю, затем, повернув налево, начали восхождение на гору. Это был крутой, тяжелый подъем. Мы видели многочисленные следы медведей и оленей; но никаких птиц, за исключением редких интервалов, когда крапивник перелетал туда-сюда, ныряя под бревна и мусор, как мышь. Время от времени его бурлящая, лирическая песня нарушала тишину. После того как мы поднимались час или два, начали собираться тучи, и вскоре пошел дождь. Это было обескураживающе; но мы прислонились спинами к деревьям и скалам и стали ждать, пока ливень пройдет.

«Они мокли от горных дождей и, не имея убежища, прижимались к скалам», как это было во времена Иова. Но ливень был легким и коротким, и мы вскоре снова были в пути. Через три часа после развилки мы вышли на широкую ровную спину горы, на которой возвышается Слайд, если рассматривать его как изолированный пик. Через некоторое время мы вошли в густые заросли ели, которые покрывали небольшую впадину на плато горы. Мох был глубоким, земля губчатой, свет тусклым, воздух притихшим. Переход от открытого, лиственного леса к этой тусклой, тихой, странной роще был очень заметен. Это было похоже на переход с улицы в храм. Здесь мы немного передохнули и съели наш обед, и освежились водой, набранной из маленького колодца, вырытого во мху.

Тишина и покой этой еловой рощи оказались затишьем перед бурей. Выйдя из нее, мы наткнулись прямо на почти отвесные бастионы Слайда. Гора поднималась, как огромная, скалистая крепость, из этого равнинного пространства. Это были уступ за уступом, обрыв за обрывом, по которым мы медленно и с большим трудом пробирались, то подтягиваясь на руках, то осторожно находя ниши для ног и зигзагами перемещаясь влево и вправо с полки на полку. Этот северный склон горы был густо покрыт мхом и лишайниками, как северная сторона дерева. Это делало его мягким для ног и предотвращало многие скольжения и падения. Везде низкорослые березы, рябина, ель и пихта препятствовали нашему продвижению. Подъем под таким углом с рулоном одеял на спине мало чем отличается от лазания по дереву: каждая ветка сопротивляется вашему продвижению и толкает вас назад; так что когда мы наконец достигли вершины, после двенадцати или пятнадцати сотен футов такой работы, силы были на исходе даже у самых крепких из нас. Было уже около двух часов дня, так что мы потратили около семи часов, чтобы пройти семь миль.

Здесь, на вершине горы, мы нагнали весну, которая ушла из долины почти месяц назад. В долине внизу расцветал красный клевер и только начинала созревать дикая земляника; на вершине желтая береза только развешивала свои сережки, и цвела клейтония, или «весенняя красавица». Листовые почки деревьев только лопались, создавая легкую дымку зелени, которая, по мере того как взгляд опускался вниз, постепенно становилась гуще, пока не превращалась в плотное, массивное облако в долинах. У подножия горы клинтония, или северная зеленая лилия, и низкий ирга показывали свои ягоды, но задолго до того, как мы достигли вершины, они были найдены в цвету. Я никогда раньше не стоял среди цветущей клейтонии, цветка апреля, и не смотрел вниз на поле, где созревала земляника. Каждая тысяча футов высоты, казалось, давала около десяти дней разницы в растительности, так что сезон на вершине горы был на месяц или более позже, чем у ее подножия. Очень красивым цветком, который мы начали встречать высоко на склоне горы, был триллиум раскрашенный, с белыми лепестками, испещренными розовыми прожилками.

Низкорослые заросли ели и пихты, которые покрывают вершину Слайда, были вырублены на небольшом пространстве в самой высокой точке, открывая вид почти со всех сторон. Здесь мы сели и наслаждались своим триумфом. Мы видели мир так, как его видит ястреб или воздухоплаватель, когда он находится в трех тысячах футов в воздухе. Какими мягкими и плавными казались все очертания холмов и гор под нами! Леса спускались вниз и волнами расходились по ним, покрывая их, как ковер. На востоке мы смотрели через близлежащий хребет Виттенберг на Гудзон и дальше; на юге двумя примечательными объектами были Пик-о'-Мус с его острым гребнем и Столовая гора с ее длинной ровной вершиной; на западе взгляд приковывали гора Грэм и Дабл-Топ, каждая высотой около трех тысяч восьмисот футов; в то время как перед нами на севере мы смотрели через вершину горы Пантера на бесчисленные пики северных Катскильских гор. Повсюду были только горы и леса. Цивилизация, казалось, сделала не больше, чем поцарапала эту грубую, лохматую поверхность земли кое-где. В любом таком виде преобладают дикое, первобытное, географическое. Дела рук человеческих уменьшаются, и проявляются первоначальные черты огромного земного шара. Каждый отдельный объект или точка кажутся крошечными; долина Гудзона — лишь морщинка на поверхности земли. Вы с чувством удивления обнаруживаете, что самое главное — это сама земля, которая простирается во все стороны так далеко за пределы вашего взора.

Арабы верят, что горы стабилизируют землю и удерживают ее вместе; но им достаточно было подняться на вершину высокой горы, чтобы увидеть, насколько они незначительны и насколько земля способна обходиться без них. Для воображения восточных народов горы, казалось, значили гораздо больше, чем для нас. Они были священными; они были обителями их божеств. Они приносили на них свои жертвы. В Библии горы используются как символ того, что является великим и святым. Иерусалим упоминается как святая гора. Сирийцы были побеждены сынами Израилевыми, потому что, говорили они, «их боги — боги холмов; поэтому они были сильнее нас». Именно на горе Хорив Бог явился Моисею в горящем кусте, и на Синае Он передал ему закон. Иосиф Флавий говорит, что еврейские пастухи никогда не пасут свои стада на Синае, веря, что это обитель Иеговы. Уединение горных вершин особенно впечатляет, и, безусловно, легче поверить, что Божество явилось в горящем кусте там, чем в долине внизу. Когда облака небесные спускаются и окутывают вершину горы — как такое обстоятельство должно было впечатлить старых богобоязненных евреев! Моисей хорошо знал, как окружить закон пышностью и обстоятельствами, которые внушат глубочайший трепет и благоговение.

Но когда облака спустились и окутали нас на горе Слайд, величие и торжественность исчезли в мгновение ока; зловещие на вид облака оказались не чем иным, как низким туманом, который намочил нас и скрыл от нас мир. Каким приземленным, прозаичным и скучным мгновенно стало это зрелище! Но когда туман рассеялся, и мы посмотрели из-под него, как из-под только что приподнятой крышки, и взгляд снова погрузился, как выпущенная птица, в те огромные бездны пространства, которые открылись у наших ног, чувство величия и торжественности быстро вернулось.

Первой потребностью, которую мы почувствовали на вершине Слайда, после того как немного отдохнули, была нехватка воды. Несколько человек из нас искали направо и налево, но никаких признаков воды не было найдено. Но вода должна была быть, поэтому мы все начали целенаправленно ее искать. Мы не прошли и нескольких сотен ярдов, как наткнулись на ледяную пещеру под скалами — огромные массы льда с кристально чистыми лужами воды поблизости. Это была действительно большая удача, которая придала ситуации новый и более светлый вид.

Гора Слайд обладает отличительной чертой, которой, насколько известно, не обладает ни одна другая гора в штате — у нее есть дрозд, присущий только ей. Этот дрозд был обнаружен и описан Юджином П. Бикнеллом из Нью-Йорка в 1880 году и был назван дроздом Бикнелла. Лучшим названием было бы «дрозд горы Слайд», так как птица до сих пор была найдена только на этой горе. Я не видел и не слышал его на Виттенберге, который находится всего в нескольких милях и всего на двести футов ниже. По внешнему виду среди деревьев его нельзя отличить от серощекого дрозда Бэрда или оливковоспинного дрозда, но его песня совершенно иная. Как только я услышал ее, я сказал: «Это новая птица, новый дрозд», так как качество всех песен дроздов одинаково. Еще мгновение, и я понял, что это дрозд Бикнелла. Песня звучит в минорной тональности, более тонкая, более приглушенная и более тихая, чем у любого другого дрозда. Казалось, будто птица дует в тонкую, стройную золотую трубку, настолько изысканной и в то же время флейтовой и резонирующей казалась песня. Временами это было похоже на музыкальный шепот большой сладости и силы. Птиц было много вокруг вершины, но мы не видели их больше нигде. Никакого другого дрозда не было видно, хотя несколько раз во время нашего пребывания я улавливал лишь эхо песни дрозда-отшельника далеко внизу на склоне горы. Птицей, которую я не был готов увидеть или услышать, была черноголовая лесная певунья, птица, обычно встречающаяся гораздо севернее, но здесь она была, среди бальзамических пихт, издавая свою простую, шепелявую песню.

Дрозд Бикнелла оказался более южной формой серощекого дрозда и встречается на более высоких горах Нью-Йорка и Новой Англии.

Скалы на вершинах этих гор обязательно привлекут ваше внимание, даже если у вас нет глаза для таких вещей. Это массы светло-красноватого конгломерата, состоящего из круглой, обточенной волнами кварцевой гальки. Каждая галька была сформирована и отполирована на каком-то древнем морском побережье, вероятно, девонского периода. Порода разрушается там, где она наиболее подвержена воздействию погоды, и образует рыхлую песчаную и галечную почву. Эти скалы образуют основание угольной формации, но в Катскильском регионе осталось только основание; надстройка никогда не существовала или была сметена; поэтому здесь скорее можно искать угольную шахту у себя над головой в воздухе, чем под ногами.

Этой породе не нужно было забираться сюда, как нам; гора наклонилась и взяла ее на свою спину на дне старых морей, а затем снова поднялась. Это произошло так давно, что память старейшего жителя этих мест не дает никаких ключей к разгадке времени.

Приятной задачей для нас было заново настелить пол и перекрыть крышу бревенчатой хижины ветками бальзамической пихты на ночь. Вокруг росло много маленьких пихт, и вскоре у нас была огромная куча их веток в старой хижине. Какая трансформация — этот свежий зеленый ковер и наша ароматная постель, похожая на глубоко меховую шкуру какого-то огромного зверя, созданную в этом мрачном интерьере! Две или три вещи нарушили наш сон. Чашка крепкого говяжьего бульона, выпитая на ужин, нарушила мой; затем дикобразы подняли такое хрюканье и болтовню рядом с нашими головами, прямо по ту сторону бревна, что уснуть было трудно. В своем бодрствующем настроении я был сильно раздражен маленьким кроликом, который постоянно шмыгал в нашу полуразрушенную дверь и грыз наш хлеб и галеты. Он упорствовал даже после того, как забрезжил серый утренний свет. Затем около четырех часов утра начал тихо накрапывать дождь. Думаю, я услышал первую упавшую каплю. Мои спутники спали крепким сном. Дождь усилился, и постепенно спящие проснулись. Это было похоже на поступь наступающего врага, которую ожидали все уши. Крыша над нами была самой плохой, и у нас не было к ней доверия. Она была сделана из тонкой коры ели и пихты и была полна впадин и углублений. Вскоре эти углубления наполнились водой, и на спящих внизу обрушился одновременный ливень из больших и малых ручьев. Упомянутые спящие, как один человек, вскочили, каждый прихватив свое одеяло; но к тому времени, как некоторые из группы устроились под соседней скалой, дождь прекратился. Это было не более чем растворение ночного колпака из тумана, который так часто висит над этими высотами. С первым появлением рассвета я услышал нового дрозда в редких деревьях возле хижины — мелодия такая тонкая, как будто сыгранная на волшебной флейте, подавленный музыкальный шепот из верхушек темных елей. Вероятно, никогда еще с вершины великой горы не поднималась песня меньше этой, чтобы встретить день, хотя она была чистейшей гармонии. Казалось, она имела в более выраженной степени качество внутреннего резонанса, чем любая другая песня дрозда, которую я когда-либо слышал. Объяснили бы высота или ситуация ее минорную тональность? Громкость мало помогла бы в таком месте. Звуки не слышны далеко на вершине горы; они теряются в бездне пустого воздуха. Но среди этих низких, густых, темных елей, которые создают своего рода навес уединения на каждом квадратном ярде земли, что могло бы быть более уместным, чем этот нежный музыкальный шепот? Это был лишь мягкий гул пихт, интерпретированный и воплощенный в голосе птицы.

В планы двух наших спутников входило пройти со Слайда в верховья Рондаута, а оттуда выйти к железной дороге у маленькой деревушки Шокан — путь, неизвестный им, включающий почти целый день пути в первый день через безлюдную дикую местность. Мы поднялись на самый верхний этаж башни, и, основываясь на моих знаниях топографии местности, я указал им их курс и то, где должна лежать долина Рондаута. Огромный лесной массив, когда он открылся взору из-под подножия Слайда, казался с нашей точки зрения очень однородным. Он устремлялся на юго-восток, слегка поднимаясь к хребту, который отделяет Одинокую гору от Пик-о'-Мус, и представлял собой сравнительно легкую задачу. В качестве ключа к курсу была указана линия, где заканчивался темный пояс или «чепрак» из ели, покрывавший вершину хребта, вдоль которого они должны были идти, и начинались лиственные леса — четкая, хорошо определенная линия. Она вела прямо к вершине широкого ровного хребта, который соединял два более высоких пика и непосредственно за которым лежали верховья Рондаута. Тщательно изучив карту и усвоив точки, они свернули свои одеяла около девяти часов и отправились в путь, а мой друг и я намеревались провести еще один день и ночь на Слайде. Когда наши друзья погрузились в эту страшную бездну, мы прокричали им старое классическое предостережение: «Будьте смелы, будьте смелы, не будьте слишком смелы». Требовалось мужество, чтобы совершить такой прыжок в неизвестность, который, как я знал, совершали эти молодые люди, и требовалась осторожность. Слабое сердце или сбитая с толку голова — и могли последовать серьезные последствия. Теория вещи намного проще, чем практика! Теория в воздухе, практика в лесах; глаз, мысль легко путешествуют там, где нога спотыкается и падает. Однако наши друзья заставили теорию и факт совпасть; они придерживались разделительной линии между елями и березами и благополучно перешли через хребет в долину; но они были изорваны, ушиблены и промокли от ливней, и последние несколько миль своего пути проделали только на воле и упорстве, их последний фунт положительной силы был исчерпан при спуске через хаос камней и бревен в верховье долины. В таких чрезвычайных ситуациях человек перерасходует свой счет; он путешествует в кредит той силы, которую надеется получить, когда пообедает и поспит. Если человек сам не совершал такого путешествия (а я совершал несколько раз в своей жизни), он может составить лишь смутное представление о том, на что это похоже — какое это испытание для тела и какое это испытание для ума. Вы ведете битву с врагом в засаде. Как те мили и лиги, которые должны преодолеть ваши ноги, лежат скрытыми там, в этой дикой местности; как они, кажется, умножаются; как они укреплены бревнами, камнями и упавшими деревьями; как они находят убежище в глубоких оврагах и прячутся за неожиданными возвышенностями! Ваше тело не только чувствует усталость от битвы, ваш ум чувствует напряжение от предпринятого; вы можете промахнуться мимо цели; горы могут перехитрить вас. Весь тот день, когда бы я ни смотрел на эту коварную дикую местность, я с опаской думал о тех двух друзьях, пробирающихся там, и отдал бы что угодно, чтобы узнать, как у них дела. Их беспокойство, вероятно, было меньше моего, потому что они были более невежественны в том, что их ждет. Затем в моем уме была лишь легкая тень страха, что я мог ошибиться в некоторых географических точках, которые я им указал. Но все было хорошо, и победа была одержана в соответствии с кампанией, которую я спланировал. Когда мы приветствовали наших друзей на их собственном пороге неделю спустя, раны были почти все зажили, а разрывы все залатаны.

Когда человек находится на вершине горы, он проводит большую часть времени, глядя на зрелище, которое он с таким трудом стремился увидеть. Примерно каждый час мы поднимались на грубую смотровую площадку, чтобы провести свежее наблюдение. С помощью стекла я мог видеть свои родные холмы в сорока милях к северо-западу. Я был теперь на спине лошади, да, на самой высокой точке ее плеч, которая так много раз привлекала мое внимание в детстве. Мы могли смотреть вдоль ее покрытой бальзамом спины к крупу, с которого взгляд соскальзывал вниз в леса Неверсинка, а с другой стороны — прямо вниз в бездну, где ее голова паслась или пила. В течение дня над северными Катскильскими горами проходила грандиозная процессия грозовых облаков, опускающих завесы дождя и окутывающих их. С такой высоты открывается тот же вид на облака, что и с прерии или океана. Они не кажутся лежащими поперек и поддерживаемыми холмами, но они появляются из туманного запада, тонкие и расплывчатые, растут и встают, приближаясь, и проплывают мимо него по ровному, но невидимому шоссе, огромные колесницы ветра и бури.

Днем нам угрожало густое облако, но это оказалась конденсация пара, предвещающая холодную волну. Вскоре произошло заметное падение температуры, и по мере приближения ночи стало довольно ясно, что нас ждет холодное время. Ветер усилился, пар над нами сгустился и приблизился, пока не начал гнать через вершину тонкими призраками, которые извивались над краем и закрывали вид. Мы стали очень усердно собирать дрова на ночь и собирать больше веток, чтобы законопатить отверстия в хижине. Дрова, которые мы наскребли, были жалким набором: корни, пни и ветки сгнившей ели, которые мы могли собрать без топора, и некоторые лохмотья бересты. Костер был разведен в одном углу лачуги, дым легко выходил через большие отверстия на восточной стороне и в крыше над ним. Мы сложили постель вдвое, сделав ее толще и больше похожей на гнездо, и, когда наступила темнота, устроились в нее под нашими одеялами. Пронизывающий ветер находил каждую щель над нашими головами и плечами, и было ледяным холодом. И все же мы уснули и проспали около часа, когда мой спутник вскочил в необычном для такого спокойного человека возбуждении. Его возбуждение было вызвано внезапным открытием, что то, что казалось куском льда, быстро заменяло его позвоночник. Его зубы стучали, и его била дрожь. Я посоветовал ему пополнить огонь, завернуться в одеяло и проделать самые оживленные прыжки, на которые он был способен в столь ограниченном пространстве. Это он незамедлительно сделал, и мысль о его диком и отчаянном танце там, в тусклом свете, его высокая фигура, хлопающее одеяло, стучащие зубы, дикобразы снаружи, отбивающие такт своими визгами и хрюканьем, до сих пор вызывает улыбку, хотя в то время это было достаточно серьезным делом. Через некоторое время тепло вернулось к нему, но он не осмелился снова довериться веткам; он боролся с холодом всю ночь, как можно бороться с осаждающим врагом. Тщательно экономя топливо, осаждающего врага удавалось держать на расстоянии до самого утра; но когда утро все же наступило, даже огромный корень, который он использовал как стул, был поглощен. Завернутый в свое одеяло под футом или более веток бальзамической пихты, я довольно хорошо выспался и большую часть времени не замечал меланхоличного бдения моего друга. Поскольку у нас оставалось лишь несколько кусочков пищи, а накануне мы были на довольно скудном пайке, к другим его неудобствам добавился голод. В то время к нему шло письмо от жены, которое содержало эту пророческую фразу: «Надеюсь, ты не страдаешь от холода и голода на какой-нибудь одинокой горной вершине».

Дрозд мистера Бикнелла снова запел при первых признаках рассвета, несмотря на холод. Я слышал его пронзительный и мелодичный шепот, лежа погребенным под ветками. Вскоре я встал и пригласил своего друга прилечь на короткий сон, пока я собирал дрова и ставил вариться кофе. С оживленным, ревущим огнем я отправился к роднику, чтобы принести воды и привести себя в порядок. Листья горного золотарника, которые повсюду покрывали землю на поляне, были покрыты замерзшими частицами пара, и сцена, замкнутая туманом, была достаточно холодной и унылой.

Мы теперь недолго сводили счеты со Слайдом и готовились к отъезду. Начали падать круглые снежные гранулы, и мы спустились с горы 10 июня в ноябрьский шторм и температуру. Наша цель состояла в том, чтобы вернуться по той же долине, по которой мы пришли. Четко определенная тропа вела с вершины на север; ей мы и доверились. Через несколько минут мы вышли к верховью оползня, который дал горе свое название. Это был путь, проложенный посетителями к этому месту; когда он закончился, начался след лавины; поначалу, по-видимому, не больше вашей руки, он быстро рос, пока не стал шириной в несколько стержней. Он падал вниз от наших ног прямо, как стрела, пока не терялся в тумане, и выглядел опасно крутым. Темные формы елей цеплялись за его край, как будто протягивая руки к своим собратьям, чтобы спасти их. Мы колебались на краю, но в конце концов осторожно начали спуск. Скала была совершенно голой и скользкой, и только на краю оползня были валуны, чтобы удержать ногу, или кустарниковые заросли, чтобы помочь руке. Когда мы остановились через несколько минут, чтобы выбрать наш курс, нас ждал один из самых прекрасных сюрпризов поездки: туман перед нами был быстро закручен бризом, как занавес в театре, только гораздо быстрее, и в мгновение ока перед нами открылась огромная бездна. Это было так внезапно, что почти сбивало с толку. Мир открылся, как книга, и там были картинки; пространства были без пленки, леса и горы выглядели удивительно близкими; в сердце северных Катскильских гор была видна дикая долина, залитая солнечным светом. Затем занавес снова опустился, и не осталось ничего, кроме серой полоски скалы, за которую мы цеплялись, погружаясь в темноту. Вниз и вниз мы пробирались. Затем туман снова поднялся. Это был Джек и его бобовый стебель в обновленном виде; новые чудеса, новые виды ждали нас каждые несколько мгновений, пока, наконец, вся долина под нами не оказалась в чистом солнечном свете. Мы прошли вниз по обрыву, и там был ручей воды, начало ручья, который вился через долину внизу; дальше, в глубокой впадине, лежали остатки старого сугроба; Зима сделала здесь свою последнюю стойку, и апрельские цветы пробивались почти среди самых его костей. Мы не нашли дворца, и голодного великана, и принцессы и т. д. в конце нашего бобового стебля, но мы нашли скромную крышу и гостеприимное сердце миссис Ларкинс, что отвечало нашим целям лучше. И мы были в настроении, чтобы предпринять пиршество с любым великаном, которого когда-либо обнаруживал Джек.

Из всех убежищ, которые я нашел среди Катскильских гор, нет другого, которое обладало бы столькими прелестями для меня, как эта долина, где стоит скромное жилище Ларкинса; она такая дикая, такая тихая и имеет такие великолепные горные виды. Поднимаясь по долине, вы, по-видимому, достигли края цивилизации милей или более ниже; здесь заканчиваются грубые маленькие домики, и вы поворачиваете налево в лес. Вскоре вы снова выходите на поляну, и перед вами поднимается неровный и изрезанный гребень горы Пантера, а рядом, на низком плато, поднимается скромная крыша Ларкинса — вы получаете картину Пантеры и усадьбы одним взглядом. Над домом нависает высокий, смелый утес, покрытый лесом, с широкой бахромой почерневших и опаленных стволов деревьев, где можно услышать кудахтанье большого хохлатого дятла; слева густой лес устремляется вверх к острому, покрытому елью конусу Виттенберга, высотой почти четыре тысячи футов, в то время как в верховье долины над всем возвышается Слайд. С луга прямо за сараем Ларкинса можно увидеть все эти горы, в то время как террасированный склон горы Кросс ограничивает вид непосредственно на востоке. Бегущая от вершины Пантеры к Слайду, видна гигантская стена скалы, увенчанная темной линией пихты. Лес внезапно заканчивается, и вместо него поднимается лицо этого колоссального скалистого уступа, как какой-то барьер, построенный горными богами. Орлы могли бы гнездиться здесь. Это очень впечатляюще нарушает монотонность мира лесов.

Мне нравится сидеть на камне в одном из этих верхних полей и наблюдать, как солнце садится за Пантеру. Быстротекущий ручей внизу наполняет всю долину мягким рокотом. Ветра нет, но великий атмосферный прилив медленно втекает в остывающий лес; это можно заметить по пылинкам в воздухе, освещенным заходящим солнцем: вскоре, по мере того как воздух немного остывает, прилив меняет направление и медленно отступает. Длинная извилистая долина, ведущая к подножию горы Слайд, пять миль первозданного леса — как дико и прохладно она выглядит, и единственный ее голос — это рокот ручья! На Виттенберге солнечный свет задерживается надолго; сейчас гора возвышается, словно остров в море теней, а затем медленно погружается под волну. Вечерний зов малиновки или дрозда, совершающего свою вечернюю молитву, оставляет глубокое впечатление в тишине и уединении.

На следующий день мы с другом поставили палатку в лесу у ручья, где я уже дважды разбивал лагерь, и провели несколько чудесных дней, вдоволь наловив форели и время от времени собирая землянику. Горшок со сливками, банка с маслом и хлебница миссис Ларкинс были в пределах легкой досягаемости. Рядом с лагерем был необычайно большой родник с ледяной водой, который служил нам холодильником. Форель или молоко, погруженные в этот родник в жестяном ведре, могли оставаться свежими четыре-пять дней. Однажды ночью какое-то существо, вероятно, рысь или енот, пришло, сняло камень с ведра, в котором была форель, вытащило отличную связку рыбы и съело ее на месте, оставив только бечевку и одну голову. В августе медведи спускаются к старой, поросшей кустарником вырубке неподалеку, чтобы полакомиться ежевикой. Но существо, которое больше всего досаждает в этих глухих местах, — это дикобраз. Он так же глуп и безразличен, как скунс; его широкий, тупой нос венчает бестолковую голову. Они — великие грызуны и, если не следить, могут сгрызть ваш дом. Летним вечером они могут невозмутимо войти в вашу открытую дверь, если их не остановить. Самое надоедливое животное для туриста в этом регионе, за которым нужно следить особенно внимательно, — это корова. Глухие коровы и молодняк, кажется, всегда страдают от нехватки соли, и если дать им шанс, они буквально слижут одежду с рыбака, а его палатку и снаряжение уничтожат до основания. Однажды несколько бродячих телок и бычков, которые несколько дней кружили вокруг нашего лагеря, совершили набег, когда нас не было. Палатка была закрыта, и все было прибрано, но они просунули свои длинные языки под полог и, почуяв что-то вкусное, вытащили «Очерки о религии» Джона Стюарта Милля, которые один из нас взял с собой, надеясь почитать в лесу. Они изрядно пожевали книгу, но ее логика оказалась для них слишком твердой, и они ограничились тем, что сожрали бумагу, в которую она была завернута. Если бы скот не спугнули именно в этот момент, вполне вероятно, что палатка пала бы жертвой их жадного любопытства и жажды соли.

Набег, который совершила на наш лагерь собака Ларкинса, был скорее забавным, чем досадным. Это был очень дружелюбный и умный пастуший пес, вероятно, колли. Мы едва успели сесть за наш первый обед в лагере, как он навестил нас. Но поскольку он был склонен быть слишком дружелюбным и претендовать на слишком большую долю обеда, мы встретили его довольно холодно. Больше он не приходил; но несколько вечеров спустя, когда мы прогуливались к дому по какому-то пустяковому делу, пес внезапно придумал блестящий план. Увидев нас, он, казалось, сказал себе: «Вот они оба идут, как я и надеялся; теперь, пока их нет, я быстро сбегаю и узнаю, что у них есть такого, что может съесть собака». Мой спутник увидел, как пес поднялся по нашему прибытии и быстро направился в сторону лагеря, и сказал, что что-то в поведении дворняги подсказало ему цель ее поспешного ухода. Он обратил мое внимание на этот факт, и мы поспешили обратно. Осторожно приближаясь к лагерю, мы увидели собаку среди ведер на мелководье ручья, где она их обследовала. Она уже открыла масло и собиралась его попробовать, когда мы закричали, и она быстро побежала домой с очень виноватым видом. Это был явный случай рассуждения со стороны собаки, а впоследствии — явное проявление чувства вины за содеянное. Собака, вероятно, станет человеком раньше любого другого животного.

III ПТИЧЬИ ЯЙЦА

«Восхищайся птичьим яйцом и оставь его в гнезде» — это более мудрое воздержание, чем «Люби лесную розу и оставь ее на стебле». Мы постараемся оставить эти яйца в гнезде и, насколько это возможно, показать вместе с ними птицу и само гнездо.

Первое весеннее яйцо, несомненно, куриное. Домашняя птица, не вынужденная заботиться о себе и имеющая искусственное укрытие, не так внимательна к погоде и временам года, как дикие птицы. Но лесная курица и степная курица, а именно рябчик и луговой тетерев, обычно не гнездятся до тех пор, пока сезон не продвинется настолько, что опасность заморозков минует.

Первое дикое яйцо в Нью-Йорке и Новой Англии — это, вероятно, яйцо совы; говорят, что виргинский филин откладывает яйца уже в марте. Вероятно, они защищают свои яйца от мороза и снега до начала насиживания. Маленькая совка ждет до апреля и ищет глубокое, уютное дупло старого дерева; сердцевина сгнившей яблони ей вполне подходит. Начинайте поиски к середине апреля, и до конца месяца вы найдете четыре белых круглых яйца, лежащих на сухой траве или нескольких сухих листьях на дне длинного дупла. Яйца сов имеют тенденцию быть сферическими. Вы ожидаете, что из такого яйца вылупится большое существо с круглой головой и круглыми глазами.

Странствующий голубь гнездится до того, как минует опасность заморозков; но поскольку он откладывает всего два яйца, вероятно, в два последовательных дня, риски здесь невелики, хотя иногда сильный апрельский снегопад разрушает их гнезда.

Чье яйцо певчей птицы самое раннее? Здесь нельзя быть таким же уверенным, как, например, в том, какой дикий цветок появляется первым; но я бы поставил на то, что первым найду яйцо фоби, причем до конца апреля, если только сезон не будет очень поздним. В нынешнем сезоне (1883 г.) пара свила гнездо под карнизом моего дома и отложила яйца в последние дни месяца. Несколько домовых воробьев, которые крутились поблизости и, несомненно, наблюдали за фоби, выбросили яйца и завладели гнездом. Как проворны и быстры эти маленькие пернатые «Джон Були», чтобы уловить намек! Горстью гремящей гальки я очень ясно дал понять этой паре, что они нежеланные гости в моих владениях. Они поспешно улетели. На следующее утро они появились снова, но были гораздо пугливее. Еще один залп гальки, и они улетели, словно стремясь под защиту британского флага, и больше не возвращались. Я замечаю, куда бы я ни пошел, что у этих птиц появилось подозрение, что общественное мнение изменилось по отношению к ним и что они больше не нужны.

Яйца фоби белоснежные, и когда, пробираясь через ущелье горного ручья, где водится форель, или бродя по высокому нависающему выступу, взгляд падает на это мшистое сооружение, с таким непревзойденным мастерством пристроенное на небольшой скальной полке, с его пятью или шестью жемчужными яйцами, человек готов признать его самым приятным гнездом во всем спектре нашей птичьей архитектуры. Это была такая счастливая мысль для птицы — построить гнездо именно там, вне досягаемости всех четвероногих хищников, укрытым от штормов и ветров, и благодаря использованию мха и лишайников настолько идеально сливающимся с окружением, что только самый зоркий глаз может его обнаружить. Яйцо на скале, и оно там процветает — самое хрупкое соединено с самым прочным, как будто геология гранитной горы была поставлена на службу птице. Сомневаюсь, чтобы вороны, сойки или совы когда-либо разоряли эти гнезда. Фоби перехитрила их. Они никогда не слышали о птице, которая построила свой дом на скале. «Крепко твое жилище, и ты помещаешь свое гнездо в скале».

Певчая овсянка иногда гнездится в апреле, но обычно не в нашей широте. Эмерсон говорит в «Майском дне»:

"The sparrow meek, prophetic-eyed,

Her nest beside the snow-drift weaves,

Secure the osier yet will hide

Her callow brood in mantling leaves."

Но овсянка обычно предпочитает подождать, пока сойдут сугробы. Я никогда не находил гнезда овсянки до тех пор, пока с полей не исчезал последний сугроб, хотя один недавний автор, писавший о птицах Новой Англии, утверждает, что овсянка иногда откладывает яйца в апреле, когда на земле еще лежит снег.

Овсянка — некрасивая птица, если не считать нашей привязанности и ассоциаций, и ее яйца не назовешь красивыми — четыре или пять маленьких веснушчатых сфер, которые, как и сама птица, хорошо сливаются с землей, на которой они лежат.

Яйца «чиппи», или социальной овсянки, вероятно, самые красивые из яиц овсянок: они ярко-голубовато-зеленого цвета с кольцом темно-пурпурных пятен вокруг более крупного конца.

Как правило, существует мало связи между цветом птицы и цветом ее яйца. По большей части яйца птиц, занимающих открытые, незащищенные гнезда, имеют оттенок, который хорошо гармонирует с окружающей средой. С добавлением крапинок различных оттенков они становятся еще менее заметными. Яйца алого танагра зеленовато-голубые, со слабыми коричневыми или пурпурными отметинами. Черный дрозд также откладывает зеленовато-голубое яйцо с различными отметинами. Действительно, излюбленный основной оттенок птиц, строящих открытые гнезда, — зеленовато-голубой; иногда преобладает синий, иногда зеленый; в то время как яйца птиц, строящих скрытые гнезда или откладывающих яйца в темных дуплах, обычно белые, как, например, яйца всех наших дятлов. Яйца синей птицы голубовато-белые.

Среди мухоловок гнездо фоби наиболее скрыто, по крайней мере сверху, и ее яйца белые, в то время как яйца почти всех других видов более или менее окрашены и имеют отметины. Яйца колибри белые, но миниатюрность их вместилища является достаточной маскировкой. Еще одно белое яйцо — у зимородка, оно откладывается на рыбьих костях в конце норы в береговой линии длиной восемь или девять футов. Береговая ласточка также откладывает белые яйца, как и городская ласточка, белобрюхая ласточка и пурпурная ласточка. Яйца деревенской и скальной ласточек более или менее крапчатые. В Англии зимородок (меньший и гораздо более ярко окрашенный, чем наш), дятлы, береговая ласточка, стриж, вертишейка (родственная дятлу) и оляпка также откладывают белые яйца.

Заметным исключением из вышеуказанного правила являются яйца балтиморской иволги, пожалуй, самые причудливо окрашенные из всех яиц наших птиц. Трудно ожидать просто окрашенное яйцо в таком высоко подвешенном, искусно сплетенном, глубоком, мешкообразном, аристократическом гнезде. Нити, веревки и конские волосы, которыми сооружение сшито, связано и укреплено, скопированы в любопытных линиях и отметинах сокровищ, которые оно хранит. После того как иволга заканчивает пользоваться своим гнездом, его иногда занимает крапивник, чтобы вывести второй выводок. Длинная изящная полость с тонким ковром из волос заполняется грубыми веточками, как будто кто-то решил построить бревенчатую хижину во дворце, и туда откладываются ржаво-коричневые яйца маленького суетливого жильца. Крапивник, возможно, придерживался бы своего пучка мелкого хвороста в ящике или дупле дерева и вывел бы второй выводок в колыбели первого, если бы не то, что поиск нового жилья позволяет сэкономить время. Самец строит и обставляет второе гнездо, и мать-птица начинает откладывать в него яйца еще до того, как первое опустеет.

Щебет второго выводка почти оперившихся крапивников слышен сейчас (20 августа) в гнезде иволги, подвешенном к ветке яблони недалеко от того места, где я пишу. Ранее в этом сезоне птицы-родители предпринимали долгие и решительные попытки обосноваться в дупле, которое занимала пара синих птиц. Первоначальным владельцем этого места был малый пестрый дятел. Он выдолбил его прошлой осенью и провел там зиму, часто, насколько мне известно, валяясь в постели до девяти часов утра. Весной он улетел в другое место, вероятно, с самкой, чтобы начать сезон в новых условиях. Синие птицы рано заняли это место, и в июне их первый выводок уже вылетел. Крапивники крутились поблизости, явно положив глаз на это место (такие маленькие комедии можно наблюдать где угодно), и теперь вполне естественно решили, что пришла их очередь. Через день или два после того, как молодые синие птицы вылетели, я заметил немного тонкой сухой травы, цепляющейся за вход в дупло; обстоятельство, которое я понял несколько мгновений спустя, когда крапивник промчался мимо меня в укрытие небольшой норвежской ели, преследуемый самцом синей птицы. Это была коричневая полоска и синяя полоска, довольно близко друг к другу. Крапивники занялись уборкой дома, а синяя птица вернулась, обнаружив, что его кровать и постельные принадлежности выбрасывают на улицу, и после этого дал понять крапивникам самым решительным образом, что у него нет намерения освобождать помещение так рано в сезоне. День за днем, более двух недель, самец синей птицы должен был очищать свои владения от этих незваных гостей. Это занимало много его времени и немало моего, когда я сидел с книгой в беседке неподалеку, смеясь над его милой яростью и злобными нападками. Дважды крапивник бросался под стул, на котором я сидел, и вспышка синей молнии почти промелькнула у меня перед лицом. Однажды, как раз когда я прошел мимо дерева, в котором находилось дупло, я услышал отчаянный крик крапивника; обернувшись, я увидел, как маленький бродяга падает в траву, а разъяренная синяя птица — прямо на него; последняя вернулась как раз вовремя, чтобы поймать его, и была явно намерена хорошенько проучить его. Но в потасовке в траве крапивник сбежал и укрылся в дружелюбной вечнозеленой ели. Синяя птица на мгновение замерла с распростертыми крыльями, высматривая беглеца, затем улетела. Раз двадцать в течение июня я видел, как крапивник напрягал все силы, чтобы удрать от синей птицы. Он нырял в каменную стену, под пол беседки, в сорняки — куда угодно, чтобы спрятать свою пристыженную голову. Синяя птица в своем ярком наряде выглядела как офицер в мундире, преследующий какого-то порочного, оборванного маленького уличного мальчишку. Обычно излюбленным убежищем крапивников была маленькая ель, в которую их преследователь не пытался последовать. Самка сидела, спрятавшись среди ветвей, щебеча сердитым, раздраженным тоном, в то время как самец, не сводя глаз со своего мучителя, садился на самую верхнюю ветку и пел. Почему он пел в такие моменты, то ли от триумфа и насмешки, то ли чтобы поддержать свою храбрость и успокоить подругу, я не мог понять. Когда его песня внезапно обрывалась, и я взглянул, чтобы увидеть, как он ныряет в ель, мой глаз обычно ловил мерцание синих крыльев, кружащих поблизости. Крапивники наконец прекратили борьбу, и их враги вырастили свой второй выводок в мире.

То, что крапивник использует такие грубые, неподатливые материалы, особенно учитывая, что он строит в отверстиях, куда веточки так неудобно носить и прилаживать, довольно любопытно. Все его сородичи, болотные крапивники, каролинский крапивник, зимний крапивник, строят из мягких гибких материалов. Гнездо зимнего крапивника и английского «крапивника Дженни» в основном состоит из мха и является чудом мягкости и тепла.

Однажды рой медоносных пчел залетел в мой дымоход, и я взобрался на трубу, чтобы посмотреть, в какой дымоход они попали. Когда я вытянул шею над закопченным отверстием, а пчелы гудели у меня над ушами, первое, на чем остановился мой взгляд в черной глубине, были две длинные белые жемчужины на маленькой полочке из веточек — гнездо черного стрижа, или ласточки; мед, сажа и птичьи яйца тесно связаны. Пчелы, хотя и находились в неиспользуемом дымоходе, вскоре обнаружили, что газ от антрацита, который висел над верхушкой дымохода, слишком силен для них, и они улетели. Но ласточек дым не отпугивает. Кажется, они полностью отказались от своих прежних мест гнездования в дуплах деревьев и пнях и селятся только в дымоходах. Неутомимая птица, никогда не садящаяся, весь день на крыле и, вероятно, способная пролететь тысячу миль за двадцать четыре часа, они даже не останавливаются, чтобы собрать материалы для своих гнезд, а отламывают мелкие сухие веточки с верхушек деревьев, пролетая мимо. Заприте одну из этих ласточек в комнате, и она не сядет, а, полетав, пока не станет ошеломленной и истощенной, будет цепляться за стену, пока не умрет. Однажды, вернувшись после нескольких дней отсутствия, я нашел одну в своей комнате, в которой жизнь, казалось, почти угасла; ее лапки сжали мой палец, когда я снимал ее со стены, но глаза закрылись, и она, казалось, была на грани того, чтобы присоединиться к своей подруге, которая лежала мертвой на полу. Однако подбрасывание ее в воздух, казалось, пробудило ее удивительные способности к полету, и она устремилась прямо к облакам. В полете черный стриж похож на атлета, раздетого для гонки. У него меньше всего заметно оперение из всех наших птиц, и, несмотря на всю его скорость и удивительные эволюции, эффект его полета жесткий и проволочный. Кажется, что в крыле есть только один сустав, и тот у самого тела. Это своеобразное негибкое движение крыльев, как будто они маленькие серпы из листового железа, по-видимому, объясняется длиной и развитием маховых перьев первого порядка и малостью перьев второго порядка. Крыло, кажется, сгибается только в запястье. Деревенская ласточка выстилает свою грубую кладку перьями, но стриж начинает жизнь на голых веточках, склеенных клеем собственного производства, таким же клейким, как «Сполдинг».

Я задавался вопросом, имел ли Эмерсон в виду какую-то конкретную птицу в этих строках из «Проблемы»:

"Know'st thou what wove yon wood-bird's nest

Of leaves, and feathers from her breast?"

Вероятно, нет, а просто воспользовался общим убеждением, что некоторые птицы или домашняя птица выстилают свои гнезда собственными перьями. Это особенно верно для гаги, и в некоторой степени для нашей домашней птицы, но, насколько мне известно, не относится ни к одной из наших мелких птиц. Деревенская ласточка и крапивник выстилают свои гнезда за счет кур и гусей. Зимний крапивник подбирает перья рябчика. Гаичка, любимая птица Эмерсона, использует несколько перьев в своей обивке, но не свои собственные. В Англии я заметил, что маленькая пеночка-весничка свободно использует перья с птичьего двора. Многие из наших птиц используют волосы в своих гнездах, а королевский тиранн и кедровка любят шерсть. Я нашел одно перо самой птицы в гнезде фоби. Такое обстоятельство, возможно, оправдало бы поэта.

Примерно в начале июня в лесу на земле появляется гнездо с четырьмя кремово-белыми яйцами, пятнистыми коричневым или сиреневым цветом, главным образом у более крупных концов, что всегда доставляет гуляющему, которому посчастливилось его найти, трепет удовольствия. Оно похоже на гнездо овсянки с крышей или навесом. Маленькая коричневая или оливково-спинная птичка отскакивает от ваших ног и быстро и почти бесшумно бежит по сухим листьям, а затем поворачивает свою крапчатую грудку, чтобы посмотреть, не идете ли вы следом. Она ходит очень красиво, безусловно, самый красивый пешеход в лесу. Но если она думает, что вы раскрыли ее секрет, она притворяется хромой и неспособной пользоваться обеими ногами и крылом, чтобы заманить вас в погоню за собой. Это дроздовый соловей, или акцентор, строго лесная птица, размером с певчую овсянку, с самым тусклым золотом на макушке, но с самой яркой песней в сердце. Последнее гнездо этой птицы я нашел, когда искал розовый венерин башмачок. Мы внезапно заметили пару цветов в нескольких шагах от тропинки, по которой шли, и наклонились, чтобы полюбоваться ими, когда птица выскочила из-под них, несомненно, думая, что она является объектом наблюдения, а не цветы, которые покачивали своими пурпурными колокольчиками всего в футе или двух над ней. Но мы бы никогда ее не увидели, если бы она осталась на месте. Она нашла разрыв в матовом ковре из сухих листьев и сосновых иголок, покрывавшем землю, и в него просунула свое гнездо, причем листья и иголки образовали над ним навес, наклоненный к югу и западу, источнику более частых летних дождей.

Примерно в то же время, когда находишь описанное выше гнездо, если очень тщательно исследовать лес, можно случайно наткнуться на два любопытных яйца, лежащих на листьях, как будто брошенных там случайно. Они эллиптические, оба конца одинакового размера, около дюйма с четвертью в длину, кремово-белые, в лавандовых пятнах. Это яйца козодоя, птицы, которая абсолютно не имеет архитектурных инстинктов или дарований. Возможно, его широкий, неуклюжий рот и короткий клюв плохо приспособлены для переноски гнездовых материалов. Он неуклюж на земле и неуклюж на дереве, будучи не в состоянии сидеть на ветке, кроме как вдоль нее.

Певчие и дикие птицы откладывают заостренные яйца, а ночные птицы — круглые или эллиптические.

Коллекционер яиц иногда стимулирует птицу отложить необычное количество яиц. Юноша, в правдивости которого я не сомневаюсь, рассказал мне, что однажды заставил золотого дятла отложить двадцать девять яиц, ежедневно разоряя ее гнездо. Яйца становились все меньше и меньше, пока двадцать девятое не стало размером с яйцо чиппи. На этом этапе птица прекратила борьбу.

Существует последнее яйцо лета, так же как и первое яйцо весны, но нельзя назвать ни то, ни другое с большой уверенностью. И малиновка, и чиппи иногда выводят третий выводок в августе; но птицы, которые откладывают гнездование до середины лета, — это щегол и кедровка, первые ждут, пока чертополох созреет, а вторые, вероятно, появления определенных насекомых, которых они ловят на лету. Часто кедровка не строит гнездо до августа и выстилает его шерстью, если может ее достать, даже в этот знойный месяц. Яйца имеют отметины и окраску, как если бы белое яйцо было покрыто коричневыми пятнами, затем окрашено в бледно-голубой цвет, а затем снова резко усеяно черноватыми или пурпурными пятнами.

Но самое обычное августовское гнездо у меня — в начале августа — это гнездо щегла: глубокое, уютное, компактное гнездо, без свисающих свободных концов, расположенное в развилке небольшой ветки яблони, персикового дерева или декоративного тенистого дерева. Яйца бледно-голубовато-белые.

Пока самка сидит, самец регулярно кормит ее. Она зовет его при его приближении, или когда слышит его голос, проходящий мимо, самыми ласковыми, женственными, детскими тонами — единственный случай, который я знаю, когда сидящая птица издает какой-либо звук во время насиживания. Когда соперник-самец вторгается на дерево или подходит слишком близко, самец, чье гнездо оно содержит, преследует его и рассуждает или увещевает его теми же яркими, дружелюбными, доверительными тонами. Действительно, большинство птиц используют свои самые сладкие ноты на войне. Песня любви — это и песня битвы. Самцы желтых птиц порхают с места на место, по-видимому, заверяя друг друга в высочайших чувствах уважения и внимания, в то же время один намекает другому, что тот заходит слишком далеко в своей шутке. Это производит эффект фразы, сказанной с мягким и добродушным удивлением: «Почему, мой дорогой сэр, это моя территория; вы, конечно, не имеете в виду вторгаться; позвольте мне поприветствовать вас и проводить вас за черту». Тем не менее, нарушитель не всегда понимает намек. Иногда пара устраивает короткий спарринг в воздухе и поднимается все выше и выше, клюв к клюву, на значительную высоту, но редко они действительно доходят до ударов.

Желтая птица становится активной и заметной после того, как остальные птицы почти все ушли со сцены и замолчали, их выводки выращены и улетели. Август — его месяц, его праздничный сезон. Теперь его очередь. Чертополох созревает, и его гнездо не потревожено сойкой или вороной. Это первая птица, которую я слышу утром, кружащая и качающаяся в воздухе в том своеобразном волнообразном полете и выкрикивающая на нисходящей кривой каждого взмаха: «Вот мы идем, вот мы идем!» Каждый час дня он предается своему кружащемуся, волнообразному полету. Это часть его музыкального представления. Его курс в такие моменты — глубоко волнообразная линия, как длинный пологий вал летнего моря, расстояние от гребня до гребня или от впадины до впадины составляет, вероятно, тридцать футов; это расстояние преодолевается всего одним коротким взмахом крыльев на нисходящей кривой. Когда он быстро открывает их, они дают ему сильный импульс вверх, и он описывает длинную дугу с плотно сложенными крыльями. Так, падая и восстанавливаясь, поднимаясь и опускаясь, как дельфины в море, он несется по летнему воздуху. В резком контрасте с этим подвигом — его манера летать, когда он предается короткому всплеску песни в воздухе. Теперь он летит ровно, с широко расправленными крыльями, почти такими же круглыми и вогнутыми, как две раковины, которые медленно бьют воздух. Песня сейчас — главное дело, а крылья используются только для того, чтобы удерживать его на плаву во время ее исполнения. В другом случае полет — главная забота, а голос просто пунктирует его.

Я не знаю никакого осеннего яйца, кроме куриного, хотя один старый фермер говорит мне, что находит гнездо перепелки, полное яиц, почти каждый сентябрь; но осеннее потомство любого вида имеет запоздалый старт в жизни, и шансы против него.

IV ПТИЧЬИ УХАЖИВАНИЯ

Есть что-то в сватовстве птиц, что нелегко постичь. Ревность и соперничество самцов и самок легко понять — они вполне человеческие; но эти внезапные налеты нескольких самцов, некоторые из которых уже спарены, на одну самку, с визгами, криками и большим грохотом крыльев — что это значит? В этом нет ничего человеческого, если только это не иллюстрация черты, которая временами проявлялась у более ранних рас и которая до сих пор наблюдается у эскимосов, где самец уносит самку силой. Но в этих внезапных вылазках среди птиц самка, насколько я наблюдал, никогда не уносится. Можно увидеть полдюжины домовых воробьев, участвующих в том, что на первый взгляд кажется общей свалкой в сточной канаве или на тротуаре; но если присмотреться, вы увидите одну самку посреди массы, отбивающуюся от самцов, которые, с распушенным оперением, крича и щебеча, все нападают на нее. Она бьет направо и налево и, кажется, одинаково недовольна ими всеми. Но ее гнев может быть напускным, и она все время может подмигивать своему фавориту. Эскимосская девушка, как говорит доктор Нансен, упорно сопротивляется тому, чтобы ее унесли, даже человек, в которого она отчаянно влюблена.

Во второй половине апреля мы проходим через то, что я называю «малиновочным шумом» — поезда из трех или четырех птиц, мчащихся в беспорядке по лужайке и останавливающихся на дереве или кусте, или иногда на земле, все свистя и крича во весь голос, но трудно сказать, от веселья или от гнева. Ядром поезда является самка. Нельзя сказать, что самцы, преследующие ее, являются соперниками; кажется, скорее, что они объединились, чтобы вытеснить ее из этого места. Но каким-то образом пары, без сомнения, создаются и скрепляются во время этих безумных гонок. Может быть, самка кричит своим поклонникам: «Кто коснется меня первым, тот победит», и уносится прочь, как стрела. Самцы кричат: «Согласны!» и устремляются в погоню, каждый пытаясь превзойти другого. Игра коротка. Прежде чем можно будет получить ключ к ней, партия рассеивается.

Ранее в сезоне главной особенностью является милый спарринг самцов. Вы можете увидеть двух малиновок, которые, по-видимому, гуляют или бегают вместе по дерну или вдоль дороги; только сначала бежит одна птица, а потом другая. Они держатся на расстоянии нескольких футов друг от друга, стоят очень прямо, и курс каждого описывает сегмент дуги вокруг другого, вот так:

Как учтивы и почтительны их манеры по отношению друг к другу! Часто они издают пронзительный, тонкий звук, слышимый всего в нескольких ярдах. Затем, в мгновение ока, один делает прыжок, и они оказываются клюв к клюву и коготь к когтю, поднимаясь на несколько футов в воздух. Но обычно удара не наносится; ни одно перышко не взъерошено; каждый, я полагаю, находит защиту другого совершенной. Затем они снова опускаются на землю и проходят через тот же беговой вызов, что и раньше. Как светятся их грудки в ярком апрельском солнечном свете; как бодро и по-военному выглядит каждый из них! Часто они бегают друг вокруг друга таким образом на многие стержни. Через неделю или около того самцы, кажется, заканчивают все свои дуэли, когда начинается шум и гам, которые я уже описал.

Синяя птица завоевывает свою подругу пылкостью своего внимания и искренностью своих комплиментов, а также тем, что находит готовый дом, который невозможно превзойти. Самец синей птицы обычно прилетает сюда на несколько дней раньше самки, и он звучит своей нотой так громко и красноречиво, как только может, пока она не появится. При ее появлении он сразу летит к ящику или дуплу дерева, на которое положил глаз, и, заглядывая в него, зовет и щебечет своими самыми убедительными тонами. Самка в такие моменты всегда застенчива и нерешительна, и контраст в манерах двух птиц так же поразителен, как и контраст в их цветах. Самец блестящий и пылкий; самка тусклая и замкнутая, если не сказать безразличная. Она может мельком заглянуть в отверстие в ящике или дереве, а затем улететь, издавая тоскливую, ностальгическую ноту. Только ухаживанием многих дней она может быть полностью завоевана.

В прошлом апреле я был свидетелем в одно воскресное утро ревности, которая может бушевать в этих маленьких коричневых грудках. Пара синих птиц, по-видимому, спарилась и решила занять домик дятла в ветке старой яблони недалеко от моего кабинета. Но в то утро на сцене появился другой самец, который был намерен вытеснить первого самца и увести его невесту. Я случайно оказался поблизости, когда две птицы столкнулись. Они упали на траву и удерживали друг друга полминуты. Затем они разделились, и первый взлетел к отверстию и нежно позвал самку. Это было слишком для другого самца, и они снова сцепились и упали на землю, как и прежде. Там они лежали на траве, синее и коричневое вперемешку. Но ни одно перышко не было выдернуто или даже потревожено, насколько я мог видеть. Они просто прижимали друг друга к земле. Затем они снова разделились и снова бросились друг на друга. Битва бушевала около пятнадцати минут, когда один из самцов — какой именно, конечно, я не мог сказать — отступил и полетел к ящику под карнизом кабинета и приложил все красноречие, которым обладал, чтобы убедить самку прийти к нему туда. Как он щебетал и звал, и поднимал крылья, и летел к входу в ящик, и звал снова! Самка была явно сильно привлечена; она откликалась и летала примерно на полпути к яблоне, и смотрела в его сторону. Другой самец, тем временем, делал все возможное, чтобы убедить ее связать свою судьбу с ним. Он следовал за ней к дереву по направлению к своему сопернику, а затем летел обратно к гнезду, расправлял оперение и звал и щебетал, о, так уверенно, так нежно, так обнадеживающе! Когда самка возвращалась и заглядывала в отверстие в дереве, какие тонкие, радостные ноты он издавал! затем он заглядывал внутрь, мерцал крыльями и говорил что-то, чего соперник не мог слышать. Этот вокальный и пантомимический конкурс продолжался долгое время. Самка была явно сильно поколеблена в своей преданности самцу на старой яблоне. Менее чем через час другая самка откликнулась на призыв самца, который искал карниз кабинета, и полетела с ним к ящику. Была ли это их первая встреча или нет, я не знаю, но было достаточно ясно, что сердце самца было приковано к невесте его соперника. Он посвящал себя на мгновение новоприбывшей, а затем поворачивался к старой яблоне, звал и поднимал крылья; затем, по-видимому, получив замечание от птицы рядом с ним, снова поворачивался к ней и побуждал ее заглянуть в ящик и нежно щебетал; затем снова на более высокую ветку, с вниманием, направленным на свою первую любовь, между которой и им, казалось, постоянно проходили приветствия. Эта маленькая игра продолжалась некоторое время, когда две самки столкнулись и упали на землю, злобно дергая друг друга. Затем четыре птицы отлетели от меня вниз в виноградник, где самцы снова сошлись друг с другом, упали на вспаханную землю и лежали там удивительно долго, почти две минуты, как мы подсчитали. Их крылья были распростерты, и их формы были неразличимы. Они тянули друг друга самым упорным образом; одна или другая коричневая грудка обычно была повернута вверх, частично перекрытая синим пальто. Они были полны решимости закончить это на этот раз, но кто вышел победителем из схватки, я не мог сказать. Но это была последняя битва; они наконец разделились, ни один, по-видимому, не пострадал от столкновения. Самки провели еще два раунда, самцы наблюдали и щебетали одобрительно, когда они разделились, и две пары отлетели в разных направлениях. На следующий день они снова были вокруг ящика и дерева и, казалось, окончательно уладили дела. Кто выиграл, а кто проиграл, я не знаю, но две пары синих птиц с тех пор были очень заняты и очень счастливы вокруг двух мест гнездования. Одного из самцов я узнаю как птицу, которая появилась в начале марта; я узнаю его по одной своеобразной ноте посреди его щебета, ноте, которая напоминает свист.

Сватовство золотых дятлов, которое часто попадает в поле моего наблюдения, резко контрастирует со сватовством малиновок и синих птиц. Не похоже, чтобы был какой-то гнев или какие-то удары. Самец или два самца садятся на ветку перед самкой и проходят через серию поклонов и расшаркиваний, которые поистине комичны. Он распускает хвост, он распушает грудь, он откидывает голову назад, а затем сгибает тело вправо и влево, издавая все время любопытную музыкальную икоту. Самка противостоит ему невозмутимо, но является ли ее отношение критическим или оборонительным, я не могу сказать. Вскоре она улетает, преследуемая своим поклонником или поклонниками, и маленькая комедия разыгрывается на другом пне или дереве. Среди всех дятлов барабанная дробь играет важную роль в сватовстве. Самец занимает позицию на сухой, резонирующей ветке или на коньке здания и отбивает самый громкий призыв, на который способен. У малого пестрого дятла обычно есть определенная ветка, к которой он прибегает для рекламы своих матримониальных потребностей. Любимый барабан золотых дятлов вокруг меня — это полая деревянная труба, секция насоса, которая стоит как птичий домик на моей беседке. Это хороший инструмент; его тон резкий и чистый. Золотой дятел садится на него и издает треск, который слышен издалека. Затем он поднимает голову и издает тот длинный апрельский призыв: «Вик, вик, вик, вик». Затем он снова барабанит. Если самка не находит его, то не потому, что он не производит достаточно шума. Но все его звуки приятны для слуха. Они просты и примитивны и хорошо выражают определенное настроение апрельских дней. Пока я пишу эти строки, я слышу через полуоткрытую дверь его призыв, доносящийся с дальнего поля. Затем я слышу ровный стук одного, который уже три дня пытается пробить обшивку большого ледника у реки и добраться до опилочного наполнения для места гнездования.

Среди наших знакомых птиц сватовство ни одной другой не является таким красивым, как у щегла. Щеглы остаются с нами в одиноких стаях и одеты в тускло-оливковый костюм всю зиму. В мае самцы начинают надевать свое яркое летнее оперение. Это результат своего рода поверхностной линьки. Их перья не сбрасываются, но их темное покрытие или комбинезоны сбрасываются. Когда процесс завершен лишь частично, птица имеет грязный, непрезентабельный вид. Но мы редко видим их в такие моменты. Они, кажется, уходят из общества. Когда изменение завершено и самцы получили свои яркие мундиры из желтого и черного, начинаются ухаживания. Все щеглы по соседству собираются вместе и проводят своего рода музыкальный фестиваль. В количестве многих дюжин их можно увидеть на каком-нибудь большом дереве, все поют и зовут самым радостным и живым образом. Самцы поют, а самки чирикают и зовут. Есть ли на самом деле соревнование на проверку музыкальных способностей самцов перед самками или нет, я не знаю. Лучшее чувство, кажется, пронизывает компанию; нет никаких признаков ссор или драк; «все идет весело, как свадебный колокол», и пары, кажется, на самом деле создаются во время этих музыкальных пикников. До того, как май проходит, птиц видят парами, и в июне обычно начинается ведение домашнего хозяйства. Это я называю идеалом ухаживания среди птиц, и это в резком контрасте со ссорами и ревностью большинства наших певчих птиц.

Я знал, что щеглы продолжают этот музыкальный фестиваль ухаживания в течение трех последовательных дней холодного северо-восточного дождя. Промокшие, но пылкие и счастливые, птицы не были разогнаны ветром или погодой.

Все дятлы, насколько я наблюдал, барабанят, чтобы привлечь своих подруг; самец рекламирует свои потребности, стуча по сухой, резонирующей ветке, когда в свое время самка приближается и должным образом ухаживается и завоевывается. Барабанная дробь рябчика служит той же цели; самка слышит, решает прогуляться в ту сторону, приближается робко, ее видят и ею восхищаются, и пара создана. То, что самец принимает первую самку, которая предлагает себя, вероятно. Среди всех птиц выбор, селекция, кажется, принадлежит самке. Самцы ухаживают беспорядочно; самки выбирают осмотрительно. Рябчик, в отличие от дятла, всегда носит свой барабан с собой, который является его собственной гордой грудью; однако, если его не беспокоить, он выбирает какое-то определенное бревно или камень в лесу, с которого звучит его готовность жениться. Что определяет выбор самки, трудно сказать. Среди певчих птиц это, вероятно, лучший певец, или тот, чей голос больше всего соответствует ее вкусу. Среди птиц с ярким оперением это, вероятно, самый нарядный костюм; среди барабанщиков она, несомненно, привлечена каким-то качеством звука. Наши уши и глаза слишком грубы, чтобы заметить какие-либо различия в этих вещах, но, несомненно, сами птицы замечают различия.

Птицы проявляют гораздо больше человеческих черт, чем четвероногие. То, что они действительно влюбляются, не вызывает сомнений; то, что существует период ухаживания, во время которого самец использует все искусства, на которые способен, чтобы завоевать свою подругу, столь же верно; то, что существуют ревность и соперничество, и что мир семей часто грубо нарушается посторонними самцами или самками, является обычным наблюдением. Самки, когда они доходят до ударов, дерутся гораздо злобнее и безрассуднее, чем самцы. Известен один вид птиц, который заботится о птенцах другого вида, ставших сиротами. Самец индейки иногда покрывает яйца своей подруги и высиживает и выращивает выводок в одиночку. В целом, птицы часто представляют некоторые заметные сходства в своих действиях с людьми, когда мотивом является любовь.

Миссис Мартин в своей книге «Домашняя жизнь на страусиной ферме» рассказывает этот любопытный случай:

«Одна нерадивая курица — по-видимому, напитавшись передовыми идеями — категорически отказалась сидеть вообще, и бедный муж, решив не разочаровываться в своей маленькой семье, проделал всю работу сам, сидя храбро и терпеливо день и ночь, хотя почти умирая от истощения, пока цыплята не вылупились. В следующий раз, когда у этой пары птиц было гнездо, самец твердо решил, что больше не потерпит никакой ерунды. Он подрался с курицей [пнул ее], задав ей такую суровую трепку, что она была почти убита, и это обращение в стиле Петруччо возымело желаемый эффект, ибо жена больше никогда не бунтовала, а сидела покорно».

В случае с другой парой страусов, о которой рассказывает миссис Мартин, самка была случайно убита, когда самец оплакивал ее потерю более двух лет и не хотел смотреть на другую самку. Он бродил взад и вперед, взад и вперед, по всей длине своего лагеря, совершенно безутешный. Наконец он снова спарился с великолепной курицей, которая правила им тиранически; он стал самым подкаблучным, или, скорее, забитым мужем.

V ЗАМЕТКИ ИЗ ПРЕРИИ

Лучший урок, который я получил за долгое время о преимуществах довольства и о ценности своего собственного уголка мира, каким бы ограниченным он ни был, как точки, с которой можно наблюдать за природой и жизнью, приходит ко мне от корреспондента из прерии, больной дамы, прикованной к своей комнате из года в год, и все же которая видит больше и ценит больше, чем многие из нас, имеющие свободу целого континента. Имея ее разрешение, почему бы мне не поделиться этими письмами с моими читателями, тем более что есть и другие прикованные к дому или постели инвалиды, до которых они могут дойти и которые могут почерпнуть из них некоторое утешение или подсказку? Слова, произнесенные в популярном журнале, таком как «The Century», подобны парам, которые поднимаются от земли и потоков: они обязательно будут разнесены далеко и широко и снова упадут дождем или росой, и никто не знает, какое жаждущее растение или цветок они могут достичь и напитать. Я думаю о другой прекрасной душе, прикованной к постели в одном из северных штатов Новой Англии, которая живет в городе, носящем то же название, что и тот, в котором проживает мой западный корреспондент, и в чью комнату мои легкие и отрывочные очерки также принесли что-то от дыхания полей и лесов, и которая в ответ дала мне много взглядов на природу глазами, очищенными страданием.

Женщины, в конце концов, лучшие любители природы; по крайней мере, природы в ее более мягких и знакомых формах. Женский характер, женское восприятие, интуиция, деликатность, сочувствие, быстрота и т. д. более отзывчивы к природным формам и влияниям, чем мужской ум.

Мой западный корреспондент видит существование как с высоты и видит, где приходят дополнения и компенсации. Она живет в прерии, и она говорит, что это как океан для нее, по которому она дрейфует и всегда ожидает быть, пока не достигнет другого берега. Ее дом — это корабль, который она никогда не покидает. «То, что видно из моего окна, — это море, меняющееся только от зимы к лету, как море меняется от шторма к солнечному свету. Но есть одно преимущество — сообщения могут приходить ко мне постоянно со всего широкого мира».

Однажды летом она написала, что надеялась быть достаточно здоровой, чтобы возобновить свое знакомство с птицами, цветами, лесами, но вместо этого была прикована к своей комнате еще сильнее, чем когда-либо.

«Это разочарование для меня, но я давно решила, что самый мудрый план — извлекать лучшее из вещей; брать то, что вам дано, и максимально использовать это. Собирать фрагменты, чтобы ничего не пропало, относится к жизни человека так же, как и к другим вещам. Хотя я не могу ходить, я могу думать, читать и писать; вероятно, я получаю свою долю удовольствия из источников, которыми здоровые люди склонны пренебрегать. Я узнала, что способ быть счастливой — это быть настолько занятой, чтобы мысли о себе были вытеснены из поля зрения; и жить для других, а не для себя».

Иногда, размышляя об этом, я отчасти сочувствую благополучным людям, потому что, видите ли, у меня компания гораздо лучше, чем может быть у них, ведь у меня гораздо больше времени, чтобы объехать весь мир и встретить всех самых лучших и мудрых людей в нем. Некоторые из них для большинства людей давно умерли, но для меня они живы, как и прежде; они делятся со мной своими лучшими и мудрейшими мыслями, без тех неприятных сопутствующих обстоятельств, которые приходится терпеть другим. Другие люди используют свои глаза, уши и перья ради меня; все, что мне нужно делать, — это сидеть смирно и наслаждаться результатами. У меня повсюду есть дорогие друзья, хотя я им не знаком; какое право я имею желать больших привилегий, чем те, что у меня есть?

Вот вам и философия — философия, которая смотрит судьбе в лицо. Кажется, если у нас хватит стойкости принимать жизненные невзгоды с бодростью и говорить фортуне: «Твое худшее для меня достаточно хорошо», — глядишь, худшее уже раскаивается и быстро превращается в лучшее. Любовь смягчает сердце неизбежного. Волшебная фраза, превращающая злых духов в добрых ангелов, — «Я доволен». Счастье, кажется, всегда под локтем, в том или ином обличье; все, что нужно сделать, — это перестать искать его вдали или вообще перестать искать и сказать этому незваному спутнику: «Будь мне другом», — и вот, о чудо! Маска падает, и ангел открывается. Некоторые редкие души в этом мире принимали бедность с такой любовью и гордостью, что богатство сразу становилось презренным.

Мой корреспондент обладает даром наблюдения. Отрешившись от себя, она открыла дверь для многого другого. Культивируя настоящий момент, она культивирует текущее событие. Способность видеть вещи проистекает из того душевного настроя, который направлен на «здесь» и «сейчас»: острые, живые восприятия, те способности, которые ведут ум и схватывают событие на лету. Большинство людей не видят вещей, потому что шрифт слишком мелок для их зрения; они читают только события, напечатанные крупным шрифтом, вроде газетных заголовков, и склонны упускать даже часть из них, если только не видят там каким-то образом свои собственные инициалы.

Мелкий шрифт жизни птиц и зверей вокруг нее легко читается этой бодрой больной. «Чтобы понять, что небо везде голубое, — говорит Гёте, — нам не нужно объезжать весь мир»; и кажется, что эта женщина получила всю пользу и удовольствие, какие только есть в естественной истории, от питомцев в своей комнате и птиц, вьющих гнезда за ее окном. Я долгое время пытался определить, делает ли голубая сойка запасы орехов на зиму, но не мог решить этот вопрос. Я обратился к ней, и, сидя у окна, она обнаружила, что сойки действительно делают запасы пищи, но в такой робкой, детской манере, а не с той хитростью и предусмотрительностью, что у белок и местных мышей. Она видела, как сойка слетела на землю с тем, что оказалось арахисом в клюве, и тщательно укрыла его листьями и травой. «Следующей осенью, выглянув из своего окна, я увидела двух соек, прячущих каштаны с тем же слепым инстинктом. Они принесли их с соседнего дерева и спрятали в траве, положив по одному в каждое место. Впоследствии, в другой местности, я видела соек, занятых тем же самым. Похоже, это просто вороний инстинкт — воровать или уносить и прятать любой лишний кусочек пищи». Сойки на самом деле сажали каштаны, а не делали запасы. Не было никакой возможности, чтобы такие припасы оказались доступны зимой, а весной из каждого ореха могло прорасти молодое деревце. Этот факт, несомненно, дает ключ к разгадке, почему сосновый лес обычно сменяется дубовым. Желуди сажают сойки. Их инстинкт прятать вещи побуждает их искать для своей добычи более темные и уединенные сосновые леса, а толстый слой хвои служит превосходным материалом, чтобы укрыть орех. Зародыш прорастает и остается низким тонким побегом в течение многих лет, или до тех пор, пока сосновый лес не вырубят, после чего он быстро становится деревом.

Мой корреспондент считает, что птицам присущи некоторые слабости человеческих существ; среди прочего — непостоянство. «Я верю, что они вьют гнезда просто ради забавы, чтобы скоротать время, чтобы было о чем пощебетать и поспорить». (Я сам видел, как малиновка играла в строительство гнезда в конце октября, и видел, как две молодые синие птицы устраивались в старом гнезде дрозда осенью и, казалось, развлекались, как дети, пока ветер раскачивал ветку туда-сюда.) «Сейчас гнездо моих крапивников расположено так, что ничто не может их потревожить, и я могу видеть его в любое время. Они часто делали гнездо и бросали его. Год назад, во второй половине мая, они построили гнездо, а через несколько дней выбросили все из ящика и проделали работу заново, повторяя эту операцию весь июль, а затем покинули эти края, так ничего больше и не достигнув. В этом сезоне они вырастили один выводок, построили другое гнездо и, я думаю, отложили одно или несколько яиц, бездельничали несколько недель, а потом улетели». (Последнее, вероятно, было «холостяцким гнездом», построенным самцом в качестве места для ночлега.) «Я также заметила, что голубые сойки строят подобие гнезда и бросают его ради другого места на том же дереве». Ее сойки и крапивники не живут вместе в самых дружеских отношениях. «Я получила много удовольствия, пока сойка была в гнезде, наблюдая за действиями крапивников, чье гнездо было под крыльцом рядом с дубом. Усевшись на ветку над сойкой, самец крапивника сидел, подергивая хвостом и бранясь, очевидно, говоря все оскорбительные вещи, какие только мог придумать; ибо, вытерпев это некоторое время, сойка в ярости слетала с гнезда и, с явным намерением пронзить мистера Крапивника клювом, мстительно бросалась вниз и... обнаруживала, что ее клюв застрял в коре, в то время как ее враг был уже в другом месте, насмешливо пища. Они продолжали это изо дня в день; но крапивник слишком проворен, чтобы быть пойманным крупной птицей».

«У меня никогда не было возможности обнаружить, есть ли какая-либо разница в характере птиц одного вида; для этого потребовалось бы очень пристальное и длительное наблюдение; но я знаю, что в этом отношении между животными такая же разница, как и между людьми. У лошадей, кошек, собак, белок — у всех есть своя индивидуальность. У меня было пять серых белок в качестве питомцев, и даже их черты лица были разными. Фред и Салли были парой, которых все время держали взаперти в клетках. Фред был удивительно храбр, важничал и бранился, пока не появлялось что-то, чего стоило бояться, а затем прижимался за спиной Салли и позволял ей защищать его, подлец! Он позорно обижал ее, но она никогда не обижалась в ответ. Будучи крупнее, она могла бы отлупить его, даже не стараясь; но она, вероятно, пребывала под впечатлением, которое разделяют некоторые люди, что долг жены — подчиняться любым обидам, которые муж решит нанести. Их характеры так сильно напоминали мне некоторых людей, которых я видела, что я обычно вынимала Фреда и регулярно порола его, как своего рода наказание по доверенности для тех, кто этого заслуживал. Чип была кроткой, хорошенькой белкой, любила, когда ее ласкают, проводила большую часть времени у меня в кармане или на шее, но умерла молодой; вероятно, она была слишком хороша, чтобы жить».

«Дик, ленивый и обжора, тоже умер молодым от переедания. Чак, нынешний питомец, обладает дьявольским характером — очень скверным, — но настолько умна, что является бичом нашей жизни, хотя в то же время она — постоянный источник развлечения. Невозможно долго сердиться на нее, какими бы чудовищными ни были ее преступления. Мы вынуждены позволять ей свободно бегать по дому, потому что, когда ее запирают, она визжит, стрекочет и гремит клеткой так, что мы не можем этого вынести. Переходя от одной проказы к другой так быстро, как только может, она требует постоянного присмотра. Она прекрасно знает, что запрещено, ибо, если я случайно посмотрю на нее после того, как она напроказничала, она быстро падает плашмя, расправляет хвост на спине, выглядя при этом такой невинной, что сама себя выдает. Если я иду к ней, она прыгает мне на спину, где я не могу дотянуться до нее, чтобы отшлепать. Она никогда не кусает меня, но если другие дразнят ее, она очень злобна. Когда я дразню ее, она облегчает душу, кусая любого другого, кто оказывается в комнате; а быть укушенным острыми зубами белки — это не пустяк. Зная, что другие члены семьи боятся ее, она развлекается тем, что кладет орехи им в обувь, за шиворот или в волосы, а затем встает на страже, так что если они убирают орехи, она бросается на них».

«Чак помнит обиду месяцами и мстит при любой возможности. Она претендует на все орехи и конфеты, которые попадают в дом, обыскивая карманы мистера Б. по воскресеньям, но никогда в другие дни. Я не понимаю, как она различает, если только не по тому факту, что в этот день он приходит домой рано. Однажды, когда она застала одну из девушек за поеданием своих орехов, она бросилась на нее, укусила и начала уносить орехи, чтобы спрятать их как можно быстрее. В течение многих месяцев после этого она украдкой подкрадывалась и кусала девушку. Она особенно презирает моего брата, он так дразнит ее и не дает ей шанса укусить; поэтому она сводит с ним счеты, разрывая все его вещи, которые может найти, — его книги, перчатки и т. д.; и если она может пробраться в шкаф, где я держу грязное белье, она выберет вещи, принадлежащие ему, и разорвет их! И у нее удивительная память; она никогда не забывает, куда положила вещи; людей, которых она не видела несколько лет, она помнит».

«У нее была неприятность: около двух дюймов ее хвоста было отрезано, когда она попала в дверь, что сделало его слишком коротким, чтобы использовать для протирания мордочки; он выскальзывал из ее лапок, заставляя ее топать ногами и скрежетать зубами от злости. Путем экспериментов она обнаружила, что если пятиться в угол, это предотвращает выскальзывание из зоны досягаемости. Она у меня пять лет; интересно, какова обычно продолжительность их жизни? Один из моих соседей завел молодую белку, такую маленькую, что требовалось молоко; поэтому они купили для нее маленькую бутылочку для кормления. Пока той белке не исполнилось больше года, всякий раз, когда она проголодалась, она брала свою бутылочку и сидела, держа ее, как будто считала, что это вполне подходящий способ для белки получать питание. Было совершенно комично видеть ее. У нас нет черных белок; есть несколько рыжих и очень много серых разных видов».

Я был очень заинтересован ее ручной белкой и часто расспрашивал о ней. Год спустя она пишет: «Моя белка все еще жива и правит домом. У нее есть враг, который доставляет ей много хлопот, — крыса, которая приходит в дровяной сарай. Я замечала, что всякий раз, когда она выходила туда, она тщательно исследовала темные углы, прежде чем решалась играть, но не понимала этого, пока однажды случайно не оказалась сидящей у кухонной двери, когда она выкапывала орех, который зарыла. Как только она достала его, большая крыса прыгнула ей на спину; последовало испытание ловкости и силы, чтобы увидеть, кому достанется этот орех. Ни один из них, казалось, не был зол, ибо они не пытались кусаться, а носились по сараю, отвешивая друг другу тумаки при каждой возможности; иногда орех был у одного, иногда у другого. С сожалением должна сказать, что моя белка, всякий раз, когда уставала, пользовалась подлым преимуществом перед крысой, приходя и садясь у моих ног, грызя орех и своими движениями ясно показывая свое торжество над врагом. Наконец крыса стала настолько раздраженной, что забыла об осторожности и заставила ее взобраться мне на плечо».

«В отрывке из лондонской газеты я вижу утверждение, что птицы и змеи не обладают вкусом. Насчет змей не могу сказать, но я знаю, что птицы могут чувствовать вкус, наблюдая за своей канарейкой, когда даю ему что-то новое поесть. Он осторожно подберется к этому, возьмет кусочек, отступит, чтобы обдумать; затем, если решит, что ему нравится, смело подходит и ест досыта. Но если в том, что я предлагаю, есть что-то неприятное, например, кислое, поднимается такой шум! Он скребет клювом, поднимает и опускает перья на макушке, создавая впечатление, что делает гримасу. Его невозможно заставить прикоснуться к этому во второй раз».

«Я научила его думать, что боюсь его, и как же он тиранит меня, гоняясь за мной с места на место, клюя и пища! Он обожает выдергивать у меня волосы. Когда я вяжу или занимаюсь крючком, он пытается помешать мне тянуть пряжу, вставая на нее; когда это не удается, он берется клювом и тянет со всей своей маленькой силой».

Некоторые люди обладают особым даром или качеством, которое позволяет им поддерживать более близкие отношения с дикими существами, чем другим. Женщины, как правило, до смешного боятся скота и лошадей, выпущенных в поле, но мой корреспондент, будучи молодой девушкой, часто забавлялась с прерийными жеребятами. «Разве не странно, — говорит она, — что лошадь редко причинит вред ребенку или любому человеку, который их любит? Видеть табун из сотни или даже ста пятидесяти необъезженных жеребят, которых клеймили и выпускали расти, было тогда [в ее детстве] обычным явлением. Я могла ходить среди них, ловить их, взбираться им на спины, и они никогда не пытались причинить мне вред; казалось, они считали это забавой. Они подходили и касались меня носами, и гарцевали вокруг меня; но стоило подойти мужчине, как они уносились как ветер».

Все ее воспоминания о ранней жизни в Айове, тридцать лет назад, глубоко интересны для меня. Ее родители, бостонская семья, переехали в ту часть штата до появления железных дорог, совершив путешествие от Миссисипи в фургоне. «Моему отцу посчастливилось найти ферму с каркасным домом (дома были в основном бревенчатыми), построенным англичанином, чья тоска по родине погнала его обратно в Англию. Он стоял на небольшом возвышении посреди прерии, хотя и не очень ровной. К востоку и западу от нас, примерно в четырех милях, были леса вдоль берегов ручьев. Был июнь, когда мы приехали, и прерия была окрашена в розовый цвет дикими розами. С ранней весны до поздней осени земля была так покрыта цветами некоторых видов, что имела почти такой же определенный цвет, как само небо, и воздух был напоен их ароматом. Сначала она белая от «собачьих лапок» [вероятно, орхидея], затем холодный синий цвет от покрытия каким-то светло-голубым цветком; потом идут розы; в июле и августе она розовая от «прерийной гвоздики», усеянная алыми лилиями; с наступлением осени она становится яркой от оранжевых цветов. Я никогда не знала их названий; у них древесные стебли; один вид, который вырастает около фута в высоту, имеет перистую кисть маленьких цветочков [золотарник?]. Есть несколько видов высоких; у цветка желтые лепестки и коричневые бархатистые центры [рудбекия, вероятно, сейчас обычна на Востоке]. Мы, молодежь, собирали смолу, которая выступала на стебле. Все были бедны в те дни, и никто этого не стыдился. Еды было вдоволь, такой, какая была. Мы ввели некоторые новшества в этом плане, которые шокировали местных жителей. Мы использовали кукурузную муку; они говорили, что она годится только для свиней. Хуже того, мы ели «зелень» — сорняки, как они их называли. Кажется невероятным, но это факт, что при всех тех плодородных акрах вокруг, ожидающих обработки и доступных почти даром, эти люди (в основном выходцы из Индианы) круглый год жили на жареной соленой свинине, плавающей в жире, и горячих лепешках; никакого разнообразия, никаких овощей, никакого масла, запасенного на зиму, никакого молока после наступления холодов, потому что было слишком много хлопот доить коров — такая нерадивая компания! А свиньи, которых они выращивали, — вы бы их видели! «Прерийные акулы» и «острохребетные» были местными названиями для них, и любое название подходило им; длинные носы, длинные ноги, тела толщиной около пяти дюймов, и никакое количество еды не делало их жирными. Им позволяли бегать на воле, чтобы не утруждать себя уходом за ними, и когда бочонок со свининой пустел, они застреливали одну».

«Все ездили на волах и использовали грузовые фургоны с доской поперек кузова в качестве сиденья. Как мы только это выносили, катаясь по бездорожным прериям! Тогда любой, у кого была лошадь, считался аристократом и презирался соответственно. Одна пара волов, которая у нас была, была не из тех, кого можно сбросить со счетов как быструю упряжку. Они были приучены рысить и тоже могли делать хорошее время. [Я люблю слушать, как хвалят волов. Старый фермер из Мичигана, один из первых поселенцев, рассказал мне о знаменитой паре волов, которая у него была; он говорил о них с большой любовью. Они тянули любое бревно, к которому он их припрягал. Когда они пробовали бревно на вес и понимали, что нашли себе ровню, он говорил, что они подталкивали друг друга, изгибали хвосты, поднимали головы и говорили э-э-э-х! тогда что-то должно было сдвинуться с места]».

«Одна фраза, которую вы использовали в своем последнем письме — «старт с пня», — показывает, как местность определяет иллюстрации, которые мы используем. Старт здесь был не с пня, совсем наоборот. Природа подготовила землю для руки человека, и не было никаких препятствий в виде пней и камней, которые нужно было преодолевать. Вероятно, на Востоке забор из сосновых пней не считается ни особенно привлекательным, ни странным; но для меня, когда я впервые увидела такой в штате Нью-Йорк, он был и тем, и другим. Я даже никогда не слышала, чтобы пни использовали таким образом. Увиденное впервые, есть что-то гротескное в облике этих длинных рук, вечно тянущихся за чем-то, чего они никогда не находят, как окаменевший осьминог. Эти заборы — свидетельство восточной бережливости: заставлять врага служить другом. Думаю, они напугали бы наших лошадей и скот, привыкших к почти невидимому проволочному забору. Сначала в моде были «зигзагообразные» заборы. Но вскоре они поняли необходимость экономии древесины. Люди были расточительны и в затратах сил при обработке почвы, считая, что для работы с плугом для целины абсолютно необходимы шестнадцать пар волов; и я видела, как использовали двадцать пар, требуя трех человек, чтобы погонять и следить за большим неуклюжим плугом. Каждое лето их можно было видеть в любом направлении, похожими на «тысяченогих червей». Через некоторое время они обнаружили, что две пары справляются ничуть не хуже. Есть что-то очень странное в валунах, которые, как предполагается, были принесены из северных регионов во время ледникового периода; подобно призраку Банко, они отказываются оставаться внизу. Другие камни рядом с ними постепенно погребаются, но валуны всегда на поверхности земли. Есть ли в них что-то отталкивающее, что земля отказывается их покрывать? Кажется, они ни на что не годны, ибо их нельзя обрабатывать, как другие камни; их приходится раскалывать с помощью огня, хотя однажды я видела здание, сделанное из них. Валуны были разбиты и уложены в большие квадраты и маленькие квадраты, продолговатые куски и треугольники. Эффект был любопытным, если не сказать изящным».

«В те дни было такое количество дичи, что это был рай для спортсмена, и летом туда приезжало много охотников из городов. Луговые тетерева в бесчисленном количестве, такая же помеха, как вороны на Востоке, только мы могли есть их, чтобы возместить ущерб за зерно, которое они съедали; также гуси, индейки, утки, перепела и голуби. Вы когда-нибудь слышали луговых тетеревов весной? Я никогда не чувствовала уверенности, что весна пришла надолго, пока ранним утром не раздавался гул тетеревов: «Бедный старый буфф». Это неописуемый звук, как будто тысяча птиц говорят одно и то же и держат идеальный ритм. Никаких проблем тогда поднять ребенка рано утром, ведь пора охотиться за гнездами луговых тетеревов. В самых неожиданных местах в дикой траве находились гнезда, примерно с шестнадцатью яйцами в каждом, выглядящими несколько похоже на яйцо цесарки. Конечно, омлет из них на вкус был гораздо лучше, чем из домашних яиц; сейчас мне вкус, вероятно, понравился бы не так сильно, ибо у яйца есть дикий привкус, как и у мяса птицы. Много раз я наступала прямо в гнездо, так хорошо оно было спрятано. После пожара в прерии — хорошее время идти за яйцами, гнезда на виду, а яйца уже запеченные. Я снова и снова пыталась вырастить тетеревов, подкладывая яйца под домашних кур, но это невозможно; они, кажется, наследуют робость, которая заставляет их отказываться от еды, и при первой возможности они ускользают в траву и исчезают. Любую пищу, даже живых насекомых, они будут отвергать и скорее умрут с голоду, чем будут есть в неволе. Сейчас здесь мало тетеревов; они последовали совету Хораса Грили и ушли на запад. Что касается четвероногой дичи, было полно маленьких прерийных волков и несколько больших серых. Можно было видеть маленьких волков, бегающих по прерии в любое время дня, а ночью их непрерывный «тяв, тяв» был почти невыносим. У них развился вкус к домашней птице, что заставляло кур ночевать высоко. Днем они трусы, но достаточно храбры, чтобы подходить близко к дому ночью. Если бы у людей были фоксхаунды, они дали бы возможность для спорта. Я видела, как люди пытались догнать их верхом, но никогда не знала, чтобы им это удавалось».

«Одним из моих обычных развлечений было время от времени ходить к логову волков, где скалы выступали из земли, и тыкать туда палкой, чтобы увидеть, как волк выскакивает, напуганный до смерти. Что касается больших волков, то связываться с ними было опасным спортом. У меня был случай с ними одной зимой, который породил бы желание держаться от них на должном расстоянии, если бы я не чувствовала этого раньше. В очень холодную ночь трое из нас ехали в открытом фургоне на одном сиденье. Дорога около мили шла через лес, и как только мы въехали в него, четыре или пять серых волков выскочили на нас; лошадь не нужно было подгонять, можете быть уверены, но мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы выбрались при лунном свете в прерию; тогда волки поползли обратно в лес. С каждым их прыжком казалось, что они запрыгнут в фургон. Я слышала, как они ударялись о его заднюю часть, и слышала, как их зубы щелкали вместе, едва не задев мою руку, которой я держалась за сиденье, чтобы не вылететь. Моим самым главным желанием в то время было сидеть посередине и позволить кому-то другому занять крайнее место».

«Дедушка очень любил охотиться с капканами и ловил много волков ради их шкур и премии; также норок и ондатр. Мне всегда приходилось помогать снимать с них шкуры, что я считала ужасным, особенно снимать шкуры с ондатр; но так как это было единственным условием, при котором мне разрешалось идти вместе, я, конечно, подчинялась, ибо ни за что на свете не пропустила бы волнение от того, удалось ли нам перехитрить и поймать хитрых существ. Красивых норок с их стройными атласными телами — казалось жалко ловить. К ондатрам я не испытывала симпатии, они выглядели такими крысиными и имели такой неприятный запах. Гоферы были одним из величайших бедствий, которые были у фермеров. Земля была усеяна их холмиками, такими круглыми и правильными, черная земля была так мелко измельчена. Я всегда удивлялась, как они могут делать их такой идеальной формы, и хотела бы заглянуть глубоко в их дома. У них больше одного входа, потому что я пыталась вылить их оттуда, и вскоре видела то, что принимала за своего гофера, которого, как я думала, так хорошо прикрыла, удирающего прочь. Они выкапывали так много кукурузы из лунок после того, как она была посажена, что было принято смешивать кукурузу, пропитанную стрихнином, с семенной кукурузой. Есть ли у вас на Востоке карманные гоферы? [Нет.] Это самые милые маленькие животные, с карманами по бокам шеи, выстланными мехом; когда они набивают их до отказа, они выглядят такими же широкими, как и длинными, и такими дерзкими. Я встречала их, и они показывали, что готовы драться, потому что я не хотела уступать им дорогу, — маленькие наглые создания!»

«Одной напасти, которая идет рука об руку с цивилизацией, мы избегали до тех пор, пока не была построена железная дорога, и это были крысы. Железные дороги принесли и другие напасти — сорняки; они вскоре вытеснили местные растения. Я не хочу, чтобы меня поняли так, будто я называю все сорняки напастями; красивые цветы, которые некоторые из них приносят, спасают их репутацию, — одуванчик, например; я одобряю одуванчик, что бы другие ни думали. Я никогда не забуду первый, который нашла на Западе; это было как встреча со старым другом. Он рос вдоль дороги переселенцев, примерно в пяти милях от моего дома; здесь я заметила золотое сокровище в траве. Кто-то из многих «прерийных шхун», проезжавших там, вероятно, уронил одно семя. Мама выкопала его и посадила в нашу клумбу, и через два года окрестности пожелтели от них — все от того одного корня. Прерии теперь исчезли, а дикие цветы, те, что не были «цивилизованы» до смерти, как индейцы, нашли убежище в углах заборов».

Я спросил ее, что она знает о журавлях, и она ответила следующее:

«В течение первых нескольких лет после того, как мы приехали на Запад, журавли, особенно разновидность «песчаный холм», были очень многочисленны. В любой день летом можно было увидеть треугольник из них, летящих над головой, с их длинными ногами, волочащимися позади; или, если у вас были острые глаза, можно было увидеть их, вышагивающими вдоль топей, иногда встречающихся в прерии. В книгах я вижу их описанными как коричневые по цвету. Сейчас я бы не назвала их коричневыми, ибо они скорее желтые. Они точно цвета гусенка, если бы его пух немного испачкался, и они очень похожи на переросших гусят, поставленных на ходули. Я часто находила их гнезда, и всегда на мелководье в топи, построенные из палок — почти так же, как дети строят домики из кубиков, — около фута высотой, с двумя большими плоскими яйцами в них. Я часто пыталась застать их на гнездах, чтобы увидеть, как они распоряжаются своими длинными ногами, но никогда не удавалось. Они очень пугливы, и их гнезда всегда расположены так, чтобы позволить им видеть во всех направлениях. У меня было огромное желание завести ручного журавля, но каждая попытка вырастить одного заканчивалась неудачей, и все из-за тех же самых тонких ног».

«Яйцо я подложила под «наседку» (одно — это было все, с чем курица могла удобно справиться); оно вылуплялось нормально, и у меня не было трудностей с кормлением молодого журавля, ибо он ел все подряд и не проявлял робости — совсем не так, как молодой луговой тетерев; на самом деле, их ручность была причиной их смерти, ибо, как маленькая овечка Мэри, они настаивали на том, чтобы ходить везде, где ходила я. Когда они следовали за мной в дом и ступали на гладкий пол, одна нога уходила в одну сторону, а другая в противоположную, ломая одну или обе. Казалось, они не способны ходить по какой-либо гладкой поверхности. Такими нелепыми на вид они были! Я видела несколько чисто белых, но только в полете. Они кажутся более пугливыми, чем желтые».

«Однажды я видела любопытное зрелище; я видела, как семь или восемь журавлей танцевали кадриль или что-то очень похожее. С тех пор я читала о диких птицах, исполняющих нечто подобное, но тогда я никогда об этом не слышала. Они были на лугу примерно в полумиле от дома; я совсем не понимала, что они делают, и решила исследовать. Пройдя так близко, как могла, не пугая их, я проползла через высокую траву, пока не оказалась в пределах ярда от журавлей, а затем легла и наблюдала за ними. Это было самое комичное зрелище — видеть, как они вальсируют вокруг, бочком подходят друг к другу и отступают, их длинные шеи и ноги совершали самые неуклюжие движения. С небольшим напряжением воображения можно было увидеть ухмылку на их лицах и заподозрить их в карикатурном изображении людей. В их движениях, казалось, был определенный метод, ибо фигуры повторялись. Как долго они продолжали это, я не знаю, ибо устала от этого и вернулась в дом, но они танцевали до тех пор, пока трава не была вытоптана до твердого и гладкого состояния. У меня всегда была мания пробовать эксперименты, поэтому я уговорила маму приготовить одного, которого подстрелили мужчины, хотя я никогда не слышала, чтобы кто-то ел журавля. Он был не очень хорош, вкус был несколько своеобразным, и мысль о том, что, может быть, он был ядовитым, поразила меня ужасом. Я была сильно напугана, ибо размышляла, что у меня нет доказательств, что он не был ядовитым, а мне так много раз говорили, что я рано или поздно попаду в беду, пытаясь выяснить вещи».

Я всегда рад узнать мнение здравомыслящего человека, вне литературных кругов, о моих любимых авторах, особенно когда эти взгляды спонтанны. «Говоря о Торо, — говорит мой корреспондент, — я готова допустить многое из того, что говорится в его похвалу, но он мне все равно не нравится. Знаете, я чувствую, что он не был вполне человеком. Есть что-то сверхъестественное в нем. Я полагаю, что вместо человеческой души его тело было населено каким-то лесным божеством, которое процветало в греческие времена; он казался неуместным среди человеческих существ».

О Карлейле у нее тоже независимое мнение. «Для меня загадка, почему люди так повсеместно восхищаются Карлейлем; женщины — нет, или, если изредка находится та, которая восхищается, она его не любит. Первая мысль женщины о нем была бы: «Мне жаль его жену!» Помните, что он сказал в ответ на предложение миссис Уэлш приехать и жить с ними, помогая их содержать? Он сказал, что они могут приятно жить вместе только при условии, что она будет смотреть на него снизу вверх, а не он на нее. Вот что он говорит: «Теперь подумай, Либхен, согласится ли твоя мать забыть о своем богатстве и нашей бедности, и неопределенном, скорее всего, скудном доходе, и согласится ли в духе христианского смирения сделать меня своим опекуном и директором, и быть второй женой для мужа своей дочери?» Ну разве это не невыносимое тщеславие? Ожидать, что женщина, достаточно взрослая, чтобы быть его матерью, отложит свое самоуважение и индивидуальность, чтобы принять его, сравнительно молодого и неопытного человека, как своего господина? Наглость какая! Вот вам и ключ к его характеру — «великое Я и маленькое ты».

«Я честно пыталась полюбить его, ибо казалось, что вина должна быть во мне, раз я этого не делаю; я устало пробиралась почти через все его работы, спотыкаясь о его превосходные степени (ну, он просто фабрика прилагательных; его страницы выглядят как алфавит, пораженный циклоном. Вы называете это живописностью; я называю это гротескностью). Но все было бесполезно; я устаю до мозга костей, когда думаю об этом. Все время я говорила себе: «О, прекрати свое ворчание; ты не намного лучше остальных из нас». Человек готов быть ведомым к высшей жизни, но кто хочет, чтобы его толкали и пинали? Как люди могут ставить его и нашего Эмерсона, дорогого наставника и друга стольких из нас, на один уровень? Может быть, мир нуждался в нем, точно так же, как он нуждается в молнии, дожде, холоде и боли, но должны ли мы любить эти вещи?»

Моим корреспондентом была миссис Бирдсли из Манчестера, штат Айова. Она умерла в октябре 1885 года.

VI. ЛУЧИ ВЗГЛЯДА

I. ЛАСКА И ЕЕ НОРА

Моя самая интересная заметка сезона 1893 года относится к ласке. Однажды в начале ноября мой мальчик и я сидели на камне на краю болота с лиственницами в лесу, надеясь мельком увидеть рябчиков, которые, как мы знали, имели привычку кормиться на болоте. Мы не успели посидеть там долго, как услышали легкий шорох в листьях под нами, который мы сразу приняли за осторожную поступь рябчика. (У нас не было ружья.) Вскоре сквозь густой кустарник мы увидели маленькое животное, бегущее вдоль, которое сначала приняли за рыжую белку. Еще мгновение, и оно появилось в полном виде всего в нескольких ярдах от нас, и мы увидели, что это ласка. Второй взгляд показал, что она несет что-то в пасти, что, когда она приблизилась, мы увидели, было мышью или кротом какого-то вида. Ласка проворно бежала вдоль, то по длине сгнившего бревна, то по камням и веткам, останавливаясь на мгновение каждые три или четыре ярда, прошла в двадцати футах от нас и исчезла за камнями на берегу у края болота. «Она несет еду в свою нору, — сказал я, — давайте понаблюдаем за ней». Через четыре или пять минут она появилась снова, возвращаясь по тому же пути, по которому только что прошла, пробегая по тем же камням и под ними и вниз по тому же сгнившему бревну, и вскоре скрылась из виду на болоте. Мы не двигались, и, очевидно, она нас не заметила. Примерно через шесть минут мы услышали тот же шорох, что и в первый раз, и через мгновение увидели ласку, возвращающуюся с другой мышью в пасти. Она придерживалась своего прежнего маршрута, как будто была прикована к нему, делая те же паузы и жесты и в точности повторяя свои прежние движения. Она исчезла слева от нас, как и прежде, и, после нескольких мгновений задержки, снова появилась и направилась вниз на болото. Мы подождали примерно столько же времени, сколько и прежде, когда она вернулась с еще одной мышью. У нее, очевидно, был большой урожай мышей там, среди топей и кустов, и она очень усердно собирала свой урожай. Нам стало любопытно увидеть, где именно находится ее нора, поэтому мы обошли место, где она, казалось, исчезала каждый раз, и стали ждать. Она была пунктуальна, как обычно, и вернулась со своей добычей точно в срок. Случилось так, что мы остановились в двух шагах от ее норы, так что, когда она приблизилась к ней, она, очевидно, обнаружила нас. Она остановилась, пристально посмотрела на нас, а затем, без всякого признака страха, вошла в свою нору. Вход был не под камнями, как мы ожидали, а в берегу в нескольких футах за ними. Мы оставались неподвижными некоторое время, но она не появилась. Наше присутствие сделало ее подозрительной, и она собиралась подождать некоторое время. Затем я убрал сухие листья и обнажил ее вход, маленькое круглое отверстие, едва ли такое же большое, как делает бурундук, уходящее прямо вниз в землю. У нас было живое любопытство заглянуть в ее кладовую. Если она носила мышей в таком темпе уже давно, ее погреба должны быть забиты ими. Острой палкой я начал копать в красной глинистой почве, но вскоре наткнулся на так много корней соседних деревьев, что бросил это, решив вернуться на следующий день с мотыгой. Поэтому я исправил повреждения, которые нанес, как мог, заменил листья, и мы ушли.

На следующий день, который был мягким и тихим, как обычно, я вернулся, вооруженный, как я думал, чтобы выкопать ласку и ее сокровища. Я сел там, где мы сидели накануне, и стал ждать развития событий. Мне было любопытно узнать, продолжает ли ласка носить свой урожай. Я просидел всего несколько минут, как снова услышал шорох в сухих листьях и увидел ласку, возвращающуюся домой с еще одной мышью. Я наблюдал за ней, пока она не сделала три рейса; примерно каждые шесть или семь минут, как я подсчитал, она приносила мышь. Затем я пошел и встал рядом с ее норой. В этот раз у нее была толстая полевая мышь. Она положила ее рядом со входом, вошла внутрь, развернулась, протянула лапу и втащила мышь за собой. Этот запас мышей я обязан увидеть, подумал я, и принялся за дело тяжелой мотыгой. Я проследил нору вниз примерно на два фута, когда она повернула на север. Я держал нить, просовывая в проход тонкие веточки; их было легко проследить. Еще два или три фута, и нора разветвилась, одна часть шла на запад, другая на северо-восток. Я проследил западную несколько футов, пока она не разветвилась. Затем я повернул к восточному туннелю и преследовал его, пока он не разветвился. Я проследил один из этих путей, пока он не разделился. Я начал смущаться и мешать накоплениям рыхлой почвы. Очевидно, эта ласка предвидела именно такой штурм своего замка, какой я предпринимал, и спланировала его соответствующим образом. Ее было не застать врасплох. Я нашел несколько расширений в различных туннелях, места для дыхания или места, чтобы развернуться или встретиться и поболтать с компаньоном, но ничего, что выглядело бы как конечная точка, постоянная жилая комната. Я попытался убрать почву на пару шагов в сторону мотыгой, но работа шла медленно. Мне становилось жарко и я устал, а моя задача, по-видимому, была только начата. Чем дальше я копал, тем многочисленнее и запутаннее становились проходы. Я решил остановиться и прийти снова на следующий день, вооружившись лопатой в дополнение к мотыге.

Соответственно, я вернулся на следующее утро и принялся за работу энергично. Вскоре у меня был довольно большой раскоп; я обнаружил, что берег — это лабиринт проходов, с той и другой стороны с большой камерой.

Пока я опирался на черенок лопаты и переводил дыхание, я услышал, как какое-то легконогое существо семенит по листьям надо мной прямо вне поля зрения, что, как я подумал, могло быть белкой. Вскоре я услышал лай гончей и визг дворняжки, и тогда понял, что мимо меня пробежал кролик. Собаки поспешили следом с большим шумом, а затем вскоре охотники последовали за ними. Собаки остались лаять в нескольких стержнях к югу от меня на краю болота, и я знал, что кролик забился в нору. Полчаса или больше я слышал, как охотники работают там, выкапывая свою добычу; затем они подошли и обнаружили меня за работой. (Старый охотник и лесоруб со своим сыном.) Я сказал им, что ищу. «Горная ласка», — сказал старик. «Семь или восемь лет назад я ставил ловушки на кроликов вон там, и добыча всегда была частично съедена. Должно быть, это была та самая ласка, которая посещала мои ловушки». Так что моя добыча, очевидно, была старым жителем этого места. Это болото, может быть, было ее охотничьими угодьями много лет, и она добавляла по еще одному залу к своему жилищу каждый год. После дальнейшего копания я наткнулся по крайней мере на один из ее банкетных залов, полость размером с шляпу, свод которой был образован сетью тонких древесных корней. Обитатель, очевидно, ночевал или отдыхал здесь тоже. Там было теплое, сухое гнездо, сделанное из листьев и меха мышей и кротов. Я вынул две или три горсти. Находя эту камеру, я проследил один из туннелей вокруг, пока он не привел меня в пределах фута от первоначального входа. В нескольких дюймах в стороне от этой полости было то, что я принял за черный ход, куда ласка выбрасывала свои отходы; там были большие массы влажного, разлагающегося меха и меховые гранулы, такие, какие отрыгивают ястребы и совы. В гнезде был хвост летяги, показывающий, что ласка иногда имела летягу на ужин или обед.

Я продолжал копать с новой энергией; я должен был еще найти главный склад, где сходились все эти проходы; но чем дальше я копал, тем сложнее и запутаннее становилась проблема; земля была изрыта проходами. Какой враг есть у этой ласки, сказал я себе, что она должна предусмотреть так много путей к отступлению, что у нее должен быть черный ход на каждом повороте? Загнать ее в угол было бы невозможно; заблудиться в ее крепости было бы все равно что заблудиться в Мамонтовой пещере. Как она могла сбивать с толку своего преследователя, появляясь то у этой двери, то у той; то дразня его с чердака, то бросая ему вызов из подвала! До сих пор я обнаружил только один вход; но некоторые камеры были так близко к поверхности, что выглядело так, будто планировщик рассчитывал на чрезвычайную ситуацию, когда ему может понадобиться быстро выбраться на дневной свет в новом месте.

Наконец я остановился, отдохнул на лопате некоторое время, расслабил свою ноющую спину на земле, а затем бросил это, чувствуя, как никогда раньше, силу старой поговорки, что нельзя поймать ласку спящей. Я сделал безобразную дыру в берегу, перелопатил два или три раза тонну или больше земли и, по-видимому, был не ближе к ласке и ее запасу мышей, чем когда начинал.

Тогда я пожалел, что вообще ворвался в ее замок; что не довольствовался тем, что приходил день за днем и считал ее мышей, когда она носила их внутрь, и продолжал свои наблюдения за ней каждый последующий год. Теперь пролом в ее крепости нельзя было починить, и она, несомненно, переедет, как она, безусловно, и сделала, ибо ее двери, которые я закрыл почвой, оставались неоткрытыми после того, как наступила зима.

Но мало что, кажется, известно о сокровенной частной жизни любого из наших меньших диких существ. Для меня было новостью, что некоторые ласки живут в норах таким образом и что они делают запасы на черный день. Этот вид, вероятно, был маленьким горностаем, восемь или девять дюймов в длину, с хвостом около пяти дюймов. Он был все еще в своем летнем наряде темно-каштаново-коричневого цвета сверху и беловатого снизу.

Было загадкой, куда существо девало землю, которую оно должно было удалить при рытье своей норы; ни зернышка не было видно нигде, и все же бушель или больше должно было быть вынесено. Внешне не было ни малейшего признака того любопытного жилища там под землей. Вход был спрятан под сухими листьями и был окружен маленькими проходами и завитками между листьями и землей. Если кто-то из моих читателей найдет нору ласки, я надеюсь, они будут мудрее меня и будут наблюдать за ее уходами и приходами, не беспокоя ее жилище.

II. ОСТРОЕ ВОСПРИЯТИЕ

Успех в наблюдении за природой, как и во многих других вещах, зависит от живости ума и быстроты схватывать намек. Воспринимающие способности человека должны быть как ловушка, легко и тонко установленная; прикосновения должно быть достаточно, чтобы спустить ее. Но со сколькими людьми я гулял, чье восприятие было заржавевшим и непрактичным — ничто меньшее, чем медведь, не спустило бы их ловушку! Всю тонкую игру природы, всех мелких оленей они упускают. Маленькие драмы и трагедии, которые разыгрываются дикими существами в полях и лесах, более или менее скрыты и удалены; и все актеры останавливаются, когда на сцене появляется зритель. Нужно уметь интерпретировать знаки, проникать в сцены, сопоставлять то и это.

Затем природа говорит на языке, отличном от нашего; успешный наблюдатель переводит этот язык на человеческую речь. Он знает значение каждого звука, движения, жеста и дает человеческий эквивалент. Невнимательные или поспешные наблюдатели, с другой стороны, совершают ошибку, перенося свои собственные мысли или ментальные и эмоциональные процессы на природу; диким существам приписываются планы и цели, которые им совершенно чужды. Некоторые люди в городе видели английского воробья, запутавшегося в конском волосе и подвешенного к дереву, с другими воробьями, порхающими и щебечущими вокруг него. Они сразу заключили, что воробьи казнили одного из своих, несомненно, за какое-то преступление. Я несколько раз видел воробьев, подвешенных таким образом вокруг мест их гнездования и ночлега. Несчастные случаи случаются с птицами так же, как и с другими людьми. Но они еще не подражают нам в вопросе смертной казни.

Однажды я видел маленького кустарникового воробья, порхающего в траве, каким-то образом искалеченного, и большое количество его собратьев, порхающих и зовущих вокруг него. Я поймал птицу, и при этом ее борьба в моей руке разорвала связь, которая удерживала ее — какой-то вид паутины или шелковистой нити насекомого, которая связывала маховые перья одного крыла. Когда я позволил ей улететь, все ее собратья последовали за ней, как будто удивляясь чуду, которое произошло. Они, без сомнения, испытали какое-то чувство. Птицы сочувствуют друг другу в беде и будут действовать сообща против врага. Вороны будут преследовать и драться с ручной вороной. Они, кажется, смотрят на него как на чужака и врага. Он никогда не бывает таким складным, ярким и лощеным, как его дикий брат. Он более или менее деморализован и потерял касту. Вероятно, стая волков таким же образом уничтожила бы ручного волка, если бы такой появился в их среде. Дикие существа человечны — с разницей, большой разницей. Они обладают острейшими способностями восприятия — какие они наблюдатели! как быстро они схватывают намек — но у них мало или совсем нет способностей к рефлексии. Вороны не собираются в парламенты и кокусы, как воображали, и не судят правонарушителей, не обсуждают тарифы и не рассматривают способы и средства. Они стадные и социальные, и, вероятно, осенью у них бывает что-то вроде воссоединения племени. По крайней мере, их огромные скопления на холмах в это время года имеют решительно праздничный вид.

Ворона обладает прекрасными манерами. Она всегда держится и ходит как полноправная хозяйка земли. Однажды утром я положил немного свежего мяса на снег возле окна своего кабинета. Вскоре прилетела ворона, унесла его и опустилась с ним на землю в винограднике. Пока она ела, прилетела другая ворона, опустилась в нескольких ярдах, медленно подошла к первой на расстояние нескольких футов и остановилась. Я ожидал увидеть борьбу за еду, как это бывает у домашних птиц или животных. Ничего подобного. Кормящаяся ворона перестала есть, мгновение посмотрела на другую, сделала пару жестов и улетела. Тогда вторая ворона подошла к еде и принялась за свою долю. Вскоре первая ворона вернулась, после чего каждая схватила по куску и улетела. Их взаимное уважение и доброжелательность казались безупречными. Было ли это действительно так в нашем человеческом понимании или это просто пример инстинкта взаимной поддержки, который, по-видимому, преобладает среди стайных птиц, я не знаю. Птицы, ведущие одиночный образ жизни, такие как ястребы или дятлы, ведут себя совсем иначе по отношению друг к другу в присутствии пищи.

Жизнь диких существ вращается вокруг двух фактов или эмоций: аппетита и страха. Их проницательность в обнаружении пищи и опасности одинаково поразительна. Но человек почти всегда может перехитрить их, потому что, хотя его восприятие не столь остро, его способность к размышлению гораздо выше. Его хитрость заходит гораздо дальше. Ворона быстро обнаружит все, что похоже на ловушку или силок, расставленный для ее поимки, но ей требуется много времени, чтобы разобраться в простейшем приспособлении. Как я уже упоминал выше, иногда я кладу мясо на снег перед окном своего кабинета, чтобы привлечь ее. Однажды, когда пара ворон стала ежедневно ожидать там угощения, я подвесил кусок мяса на веревке к ветке дерева прямо над тем местом, где обычно оставлял еду. Ворона вскоре обнаружила его и прилетела на дерево, чтобы понять, что это значит. Ее подозрения были возбуждены. Очевидно, в этом подвешенном мясе был какой-то умысел. Это была ловушка, чтобы поймать ее. Она осмотрела его с каждой близлежащей ветки. Она заглядывала и высматривала, стремясь разгадать тайну. Она слетела на землю, походила вокруг и осмотрела его со всех сторон. Затем она совершила долгую прогулку по винограднику, словно в надежде найти какую-то зацепку. Потом снова вернулась на дерево и попыталась рассмотреть его сначала одним глазом, потом другим; затем спустилась на землю под ним; потом улетела и вернулась; затем прилетела ее подруга, и они обе косились и исследовали, а потом исчезли. Гаички и дятлы садились на мясо и клевали его, пока оно раскачивалось на ветру, но вороны боялись. Свидетельствует ли это о способности к размышлению? Возможно, но я скорее вижу в этом тот инстинкт страха и хитрости, столь характерный для вороны. Так прошло два дня: каждое утро вороны прилетали и осматривали подвешенное мясо со всех точек на дереве, а затем улетали. На третий день я положил большую кость на снег под подвешенным кусочком. Вскоре одна из ворон появилась на дереве и уставилась на заманчивую кость. «Тайна углубляется», — казалось, говорила она себе. Но после получасового исследования и нескольких приближений на расстояние нескольких футов к еде на земле, она, по-видимому, пришла к выводу, что между ней и куском, висящим на веревке, нет никакой связи. Поэтому она наконец подошла к ней и принялась клевать, все время подергивая крыльями в знак своей бдительности. Она также на мгновение поднимала глаз на кусок в воздухе, словно это мог быть какой-то замаскированный дамоклов меч, готовый упасть на нее. Вскоре прилетела ее пара и опустилась на нижнюю ветку дерева. Кормящаяся ворона посмотрела на нее мгновение, а затем взлетела к ней, как бы уступая очередь у мяса. Но та отказалась рисковать. Она явно смотрела на все это как на обман и ловушку, и вскоре улетела, а ее пара последовала за ней. Тогда я положил кость в одну из главных развилок дерева, но вороны держались от нее на безопасном расстоянии. Затем я вернул ее на землю, но они становились все более подозрительными; они думали, что во всем этом есть какой-то злой умысел. Наконец собака унесла кость, и вороны перестали посещать дерево.

III ОШИБКА ВОРОБЬЯ

Если кто-то всегда строил свое гнездо на земле и происходит из рода наземных строителей, то строить в дереве — рискованный эксперимент. Условия там совершенно иные. Один из моих близких соседей, маленький певчий воробей, усвоил этот урок в прошлом сезоне. Она стала амбициозной; она отошла от традиций своего рода и поместила гнездо на дереве. И место она выбрала такое красивое — подвесную колыбель, образованную переплетенными веточками двух параллельных ветвей ели обыкновенной. Эти ветви растут почти горизонтально; на самом деле, нижние весной становятся совсем такими, а боковые побеги, которыми они покрыты, свисают вниз, образуя склоны миниатюрных хребтов; там, где соединяются склоны двух ветвей, образуется маленькая долина, которая часто выглядит более устойчивой, чем есть на самом деле. Мой воробей выбрал одну из этих маленьких долин примерно в шести футах от земли и совсем рядом со стенами дома. Здесь, подумала она, я построю свое гнездо и проведу жару июня в миниатюрной Норвегии. Это дерево — покрытая елями гора, а эту маленькую долину на ее склоне я выбираю для себя. Она принесла огромное количество грубой травы и соломинок для фундамента, точно так же, как сделала бы это на земле. Поверх этой массы постепенно обретала форму изящная структура ее гнезда, уплотняясь и совершенствуясь, пока не был достигнут нежный ковер из волосков и нитей. И такая скрытная была эта маленькая птичка — каждую минуту начеку, чтобы вы не раскрыли ее тайну! Было отложено пять яиц, и насиживание было уже в самом разгаре, когда начались бури и ветры. Колыбель действительно раскачивалась. Ветви не сломались, но они качались и расходились, как если бы вы развели в стороны свои сцепленные руки. Почва маленькой долины буквально просела, гнездо наклонилось, пока его содержимое не упало в расщелину. Это было похоже на землетрясение, разрушающее деревушку.

Ни один прирожденный древесный строитель не поместил бы свое гнездо в таком месте. Птицы, которые строят на конце ветки, как иволга, крепко привязывают гнездо; другие, как малиновка, строят у главного ствола; третьи надежно строят в развилке. Воробей по своему невежеству положила свой дом на сплетение двух ветвей, и когда пришла буря, ветви разошлись, и гнездо было поглощено.

Другой мой знакомый воробей попал в любопытную переделку в прошлом сезоне. Это был маленький общественный воробей, или чиппи. Она построила гнездо на ветке виноградной лозы в винограднике, любимом месте чиппи. У него был прекрасный полог из листьев, и оно было прочно и надежно расположено. Прямо над ним висела гроздь молодого винограда, которая в теплые июльские дни росла очень быстро. Маленькая птичка не предвидела бедствия, которое ей угрожало. Виноград вырос прямо в ее гнездо и полностью заполнил его, так что, когда я просунул руку, там лежали яйца, на которых сидел виноград. Птичку вытеснили, и она была вынуждена покинуть свое гнездо, изгнанная гроздью винограда. Как долго она держалась, я не знаю; вероятно, до тех пор, пока плоды не начали сильно давить на нее.

IV ПЛОХОЙ ФУНДАМЕНТ

У дроздов есть любопытная привычка начинать строительство гнезда с фрагмента газеты или другой бумаги. За исключением глухих лесов, я думаю, они почти всегда кладут кусочек бумаги в основание своего гнезда. Прошлой весной мне довелось сидеть недалеко от дерева, на котором дрозд решил построить гнездо. Она прилетела с куском бумаги размером почти с мою ладонь, положила его на ветку, постояла на нем мгновение, а затем слетела на землю. Небольшой порыв ветра заставил бумагу покинуть ветку мгновением позже. Дрозд наблюдал, как она медленно кружилась вниз на землю, после чего схватил ее и принес обратно. Она поместила ее на место, как и прежде, снова постояла на ней мгновение, а затем улетела. Снова бумага покинула ветку и медленно спланировала на землю. Птица снова схватила ее, дергая довольно злобно, как мне показалось; она повернула ее два или три раза, затем с трудом вернулась с ней на ветку, где снова перекладывала ее, словно пытаясь найти положение, в котором она лежала бы надежнее. На этот раз она посидела на ней мгновение, а затем улетела, несомненно, с мыслью в голове, что принесет что-нибудь, чтобы прижать ее. Своенравная бумага последовала за ней через несколько секунд. Она снова схватила ее и суетилась с ней больше, чем прежде. Когда она поднялась с ней к гнезду, бумага каким-то образом помешала ее полету, и она была вынуждена вернуться с ней на землю. Но она сохраняла удивительное спокойствие. Она переворачивала бумагу и брала ее в клюв несколько раз, прежде чем осталась довольна тем, как держит ее, а затем отнесла обратно на ветку, где, однако, она не удержалась. Я видел, как она делала шесть попыток, когда меня позвали. Думаю, она в конце концов отказалась от беспокойного фрагмента, вероятно, это был клочок, содержащий какой-то «ветреный» текст, потому что позже в том же сезоне я осмотрел гнездо и не нашел в нем никакой бумаги.

V ИСПУГАННАЯ НОРКА

Однажды, прогуливаясь по лесу в начале зимы, мы прочитали на свежевыпавшем снегу историю о том, как норка испугалась накануне ночью. Норка неслась через лес на всех парах, не вдоль водотоков, где их можно увидеть днем, а через хребты и долины. Мы прошли по ее следу некоторое расстояние, чтобы увидеть, какие приключения ее постигли. Мы проследили за ней через кустистое болото, увидели, где она покинула его, чтобы исследовать груду камней, затем где она снова вышла на болото, а затем в более открытый лес. Вскоре след резко повернул и пошел обратно длинными поспешными шагами. Что заставило норку так внезапно изменить свои планы? Мы прошли несколько шагов вперед и наткнулись на лисий след. Норка видела лису, крадущуюся через лес, и это зрелище, вероятно, заставило ее сердце уйти в пятки. Думаю, она залезла на дерево и ждала, пока лиса пройдет. Ее след исчез среди зарослей тсуги, а затем снова появился немного дальше. Он описал большую петлю, а затем пересек лисий след всего в нескольких ярдах от того места, где его путь был прерван. Затем он последовал вдоль небольшого водотока, прошел под грубым мостом на лесной дороге, а затем смешался со следами белок в более густой части чащи. Если норка встречала ондатру или кролика в своих странствиях, или натыкалась на рябчика, перепелку или фермерский курятник, у нее был ужин, который она искала.

VI БЕЗНОГИЙ СКАЛОЛАЗ

Глаз всегда видит то, что хочет видеть, а ухо слышит то, что хочет слышать. Если во время прогулки я сосредоточен на птичьих гнездах, я нахожу их повсюду. Некоторые люди видят четырехлистный клевер, куда бы они ни посмотрели в траве. Мой друг подбирает индейские реликвии по всем полям; у него индейские реликвии в глазах. Я видел, как он сворачивал с тропы под прямым углом, как собака, когда чует что-то, и шел прямо несколько род, чтобы подобрать индейский пест. Он увидел его краем глаза. Я обнаружил, что без сознательных усилий вижу и слышу птиц с такой же легкостью. Глаз и ухо всегда начеку.

Однажды в начале июня я гулял с друзьями по уединенной лесной дороге. Над гулом разговора я уловил тревожный крик пары голубых соек. Мои спутники тоже услышали его, но не обратили внимания.

Но для моего уха этот крик был своеобразным. Он был произнесен тоном муки и тревоги. Я сказал: «Давайте посмотрим, что случилось с этими сойками». Вскоре я увидел гнездо в двадцати пяти или тридцати футах от земли в небольшой тсуге, которое, как я сразу решил, принадлежало сойкам. Птицы были всего в нескольких ярдах, прыгая среди соседних ветвей и время от времени издавая свой отчаянный крик. Вглядевшись пристальнее в гнездо, я заметил в тусклом свете дерева что-то, обвившееся вокруг него, или же это была темная, очень кривая ветка, которая частично удерживала его. Подозревая истинное положение дел, я бросил камень вверх сквозь ветви, а затем еще один и еще один, когда темные петли и складки на одной стороне гнезда начали исчезать, а голова и шея черной змеи медленно выползли на горизонтальную ветку с другой стороны; через мгновение змея освободила гнездо и вытянулась вдоль ветки.

Еще один обломок скалы задел ее насест, когда она осторожно поползла к ветке большой сосны, которая выходила и смешивала свою хвою с хвоей тсуги. Вскоре стало ясно, что змея собирается укрыться в сосне. Когда она перебиралась с одного дерева на другое, мы пытались сбить ее градом палок и камней, но безуспешно; вскоре она оказалась на большой ветке сосны и, вытянувшись на вершине сука, посчитала себя вполне скрытой. Так оно и было; но мы знали ее укрытие, и камни и дубинки, которые мы швыряли, вскоре заставили ее занервничать. Вскоре дубинка ударила по ветке с такой силой, что она была буквально сбита, но спаслась, быстро обернув хвост вокруг сука. В этом положении она провисела несколько мгновений, но промежуточные ветви довольно хорошо защищали ее от наших снарядов, и вскоре она оправилась и добралась до еще более высокой ветки, которая тянулась над дорогой и почти образовывала мост к деревьям на другой стороне.

Видя, что монстр, вероятно, ускользнет от нас, если мы не нападем на него с более близкого расстояния, я решил залезть на дерево. Небольшое дерево, растущее рядом, помогло мне подняться до первых ветвей, где подъем был не очень трудным. Наконец я добрался до ветки, на которой осторожно балансировала змея, и начал трясти ее. Но она не спустилась; она обернула хвост вокруг нее и бросила мне вызов. Мое собственное положение было ненадежным, и я был вынужден действовать с большой осторожностью.

После долгих маневров мне удалось вооружиться сухой веткой длиной восемь или десять футов, где я поставил змею в невыгодное положение. Она хорошо держалась. Я сбивал ее с ветки на ветку, в то время как мои друзья с предостережениями и указаниями наблюдали снизу. Ни человек, ни змея не будут предаваться очень живым выходкам на верхушке дерева в тридцати или сорока футах от земли. Но в конце концов я сбил ее, и, извиваясь и петляя, как кусок резинового шланга, она упала на землю, где мои друзья яростно набросились на нее и быстро покончили с ней.

Я осторожно спустился с дерева и уже собирался спрыгнуть на землю с нижних ветвей, как увидел другую черную змею, свернувшуюся у подножия дерева, словно поджидавшую меня. Отправилась ли она на помощь своей паре и, увидев, что битва окончена, ждала ли теперь, чтобы отомстить победителю? Но шансы были не в ее пользу; мои друзья вскоре растянули ее рядом с ее товарищем.

Первая убитая змея проглотила двух молодых соек, которые только начинали оперяться.

Было бы очень интересно узнать, как змея обнаружила гнездо. Что заставило ее искать именно в этом дереве среди всех сотен деревьев, которые его окружали? Вероятно, змея наблюдает, как кошка, или, увидев родителей-птиц возле этого дерева, исследовала его. Гнезда на земле и на низких ветвях часто разоряются черными змеями, но я никогда раньше не знал, чтобы одна из них забиралась на такую высоту в лесном дереве.

Было бы также интересно узнать, была ли другая змея посвящена в тайну этого гнезда и ждала ли поблизости, чтобы разделить его содержимое. Редко хватает терпения позволить этим маленьким драмам или трагедиям разыграться до конца; нельзя спокойно смотреть, как змея пожирает что-либо. Даже когда змея ест змею. Всего несколько дней спустя мой маленький сын позвал меня в сад, чтобы увидеть черную змею в процессе проглатывания подвязочной змеи. Маленькая змея изо всех сил сопротивлялась, цепляясь хвостом за кусты ежевики и отчаянно дергаясь; все же его черный враг медленно поглощал его и проглотил уже около восьми или десяти дюймов, когда внезапно испугался какого-то нашего движения, с неожиданной легкостью и быстротой изверг маленькую змею из себя и попытался скрыться. Голова маленькой змеи кровоточила, но, казалось, она не сильно пострадала от этого приключения.

Еще через несколько дней человек, который косил газон, позвал меня, чтобы я стал свидетелем подобной трагедии, но в меньшем масштабе — подвязочная змея проглатывала маленькую зеленую змею. Половина длины зеленой змеи исчезла из виду, и она была совсем мертва. Процесс был медленным, так как подвязочная змея была всего на два или три дюйма длиннее своей жертвы. Есть своего рода поэтическая справедливость в том, что змея глотает змею, акула ест акулу, и на это можно смотреть с большим спокойствием, чем когда жертвой становится птица или лягушка. Говорят, что в глубоком море есть рыба, которая проглатывает другую рыбу в восемь или десять раз больше своего размера. Она хватает свою жертву за хвост и медленно всасывает ее, растягиваясь и расширяясь при этом, и, вероятно, переваривает большую рыбу по дюймам, пока через много дней она не будет полностью поглощена. Трудно ли было бы найти что-то аналогичное этому в жизни, особенно в американской политике?

VII МОЛОДОЙ БОЛОТНЫЙ ЛУНЬ

Большинство деревенских мальчишек, я полагаю, знают болотного луня. Это его вы видите летящим низко над полями, кружащим над кустами и болотами и ныряющим над заборами, с вниманием, направленным на землю под ним. Это кошка на крыльях. Он держится так низко, что птицы и мыши не видят его, пока он не оказывается прямо над ними. Ястреб-тетеревятник пикирует на полевую мышь со своей позиции высоко в воздухе или с верхушки сухого дерева; но болотный лунь выслеживает ее и внезапно появляется из-за забора или из-за низкого куста или кочки травы. Он почти такой же большой, как тетеревятник, но имеет гораздо более длинный хвост. Когда я был мальчиком, я называл его длиннохвостым ястребом. Самец синевато-грифельного цвета; самка красновато-коричневая, как тетеревятник, с белым надхвостьем.

В отличие от других ястребов, они гнездятся на земле в низких, густых болотистых местах. Несколько сезонов пара гнездилась на кустистом болоте в нескольких милях от меня, недалеко от дома моего друга-фермера, у которого острый глаз на дикую природу вокруг него. Два года назад он нашел гнездо, но когда я пришел посмотреть на него на следующей неделе, оно было разорено, вероятно, какими-то мальчишками из окрестностей. В прошлом сезоне, в апреле или мае, наблюдая за матерью-птицей, он снова нашел гнездо. Оно находилось в болотистом месте, площадью в несколько акров, на дне долины, густо заросшем спиреей, колючим ясенем, смилаксом и другими низкими колючими кустарниками. Мой друг привел меня к краю невысокого холма и указал мне на болото под нами, насколько мог, именно там, где было расположено гнездо. Затем мы пересекли пастбище, вышли на болото и осторожно направились к нему. С дикими колючими зарослями по пояс нужно было обращаться осторожно. Когда мы приблизились к месту, я использовал свои глаза как мог, но не видел ястреба, пока она не взмыла в воздух менее чем в десяти ярдах от нас. Она с криком взмыла вверх и вскоре кружила высоко над нами. Там, на грубой подстилке из веток и сорняков, лежали пять белоснежных яиц, чуть больше чем наполовину меньше куриных. Мой спутник сказал, что самец ястреба, вероятно, скоро появится и присоединится к самке, но он не появился. Она продолжала улетать на восток и вскоре скрылась из нашего вида.

Мы вскоре отошли и спрятались за каменной стеной в надежде увидеть возвращение матери-ястреба. Она появилась вдалеке, но, казалось, знала, что за ней наблюдают, и держалась в стороне. Около десяти дней спустя мы снова посетили гнездо. Авантюрная молодая леди из Чикаго тоже хотела увидеть ястребиное гнездо, поэтому сопровождала нас. На этот раз трое яиц вылупились, и когда мать-ястреб взлетела, случайно или намеренно, она выбросила двух молодых ястребов на несколько футов из гнезда. Она поднялась и сердито закричала. Затем, повернувшись к нам, она стрелой полетела прямо на молодую леди, яркое перо на шляпке которой, вероятно, привлекло ее внимание. Девица собрала свои юбки и поспешно отступила. Ястребы оказались не такими милыми, как она думала. Большой ястреб, бросающийся на лицо с большой высоты, может заставить немного понервничать. Это такой страшный уклон, по которому птица спускается, и она целится прямо вам в глаз. Когда она оказывалась примерно в тридцати футах от вас, она поворачивала вверх с шумом, и, поднимаясь выше, снова падала на вас. Она как бы стреляет холостыми патронами; но обычно это имеет желаемый эффект и отгоняет врага.

После того как мы осмотрели молодых ястребов, сосед моего друга предложил проводить нас к гнезду перепелки. Все, что имеет форму гнезда, всегда приветствуется, это такая тайна, такой центр интереса и привязанности, и, если оно на земле, обычно это что-то такое изящное и изысканное среди естественного хаоса и беспорядка. Наземное гнездо кажется таким открытым, что всегда вызывает легкий трепет приятного удивления, когда видишь группу хрупких яиц, лежащих там за такой слабой преградой. Я готов пройти большое расстояние в любой день, только чтобы увидеть гнездо певчего воробья среди стерни или под кочкой травы. Это драгоценность в розетке из драгоценностей, с оборкой из сорняков или дерна. Гнездо перепелки я никогда не видел, и увидеть его на охотничьих угодьях этого кровожадного ястреба было бы двойным удовольствием. Такая тихая, уединенная, заросшая травой дорога, по которой мы двигались, сама по себе была редким удовольствием. «Уединенный» — это слово, которое навевала маленькая долина, а «мир» — чувство, которое вызывала дорога. Фермер, чьи поля лежали вокруг нас, наполовину заросшие сорняками и кустами, очевидно, не создавал достаточно шума, чтобы потревожить что-либо. Рядом с этой сельской дорогой, ограниченной старыми замшелыми каменными стенами, и в двух шагах от сарая фермера, перепелка устроила свое гнездо. Оно было прямо под краем поваленного тернового куста.

«Гнездо прямо там», — сказал фермер, остановившись в десяти футах от него и указывая на место своей палкой.

Через мгновение или два мы смогли различить пестрое коричневое оперение сидящей птицы. Затем мы осторожно приблизились к ней, пока не склонились над ней.

Она не пошевелила ни перышком.

Тогда я опустил свою трость в кусты позади нее. Мы хотели увидеть яйца, но не хотели грубо беспокоить сидящую наседку.

Она не двигалась.

Тогда я опустил руку в нескольких дюймах от нее; она все еще оставалась на месте. Должны ли мы поднять ее физически?

Тогда молодая леди опустила свою руку, вероятно, самую красивую и белую руку, которую когда-либо видела перепелка. По крайней мере, это заставило ее сдвинуться, и она вспорхнула, открыв такое переполненное яйцами гнездо, какого я никогда раньше не видел. Двадцать одно! Кольцо или диск белого цвета, как фарфоровое чайное блюдце. Нельзя было не сказать: как мило, как хитро, как детские куриные яйца, как будто птица играет в насиживание, как дети играют в хозяйство.

Если бы я знал, насколько переполнено ее гнездо, я бы не осмелился потревожить ее, боясь, что она разобьет некоторые из них. Но ни одно яйцо не пострадало от ее внезапного взлета; и никакого вреда не было причинено гнезду впоследствии. Каждое яйцо вылупилось, как мне сказали, и маленькие цыплята, едва больше шмелей, были уведены матерью в поля.

Примерно через неделю я снова посетил гнездо ястреба. Все яйца вылупились, и мать-птица кружила рядом. Я никогда не забуду любопытное выражение тех молодых ястребов, сидящих там на земле. Выражение было не молодости, а глубокой старости. Такой древний, немощный вид у них был — острый, темный и сморщенный вид вокруг лица и глаз, и их слабые, шаткие движения! Они сидели на локтях и задней части своих тел, а их бледные, сморщенные ноги и ступни были вытянуты перед ними самым беспомощным образом. Их угловатые тела были покрыты бледным желтоватым пухом, как у цыпленка; их головы имели ощипанный, седой вид; а их длинные, сильные, голые крылья свисали по бокам, пока не касались земли: сила и свирепость в первом грубом наброске, лишенные всего, кроме своей зловещей уродливости. Еще одной любопытной вещью была градация молодых по размеру; они сужались регулярно от первого к пятому, как будто был, как, вероятно, и был, интервал в день или два между вылуплением каждого.

Двое старших проявили некоторые признаки страха при нашем приближении, и один из них опрокинулся на спину, поднял свои бессильные ноги и уставился на нас открытым клювом. Двое меньших вообще не обратили на нас внимания. Ни один из родителей-птиц не появился во время нашего пребывания.

Когда я снова посетил гнездо, восемь или десять дней спустя, птицы значительно выросли, но с такой же заметной разницей в размерах, как и раньше, и с тем же видом глубокой старости — старости у людей орлиного типа, нос и подбородок сходятся, а глаза большие и запавшие. Теперь они смотрели на нас диким, свирепым взглядом и угрожающе открывали клювы.

На следующей неделе, когда мой друг посетил гнездо, старший из ястребов яростно сражался с ним. Но один из выводка, вероятно, последний вылупившийся, почти не вырос. Казалось, он был на грани голодной смерти. Мать-ястреб (ибо самец, казалось, исчез), несомненно, обнаружила, что ее семья слишком велика для нее, и намеренно позволяла одному из них погибнуть; или, может быть, более крупные и сильные молодые пожирали всю пищу, прежде чем более слабый член мог получить хоть что-то? Вероятно, так оно и было.

Артур принес слабого птенца, и в тот же день мой маленький сын забрал его и принес домой, завернутого в шерстяную тряпку. Это был явно голодающий птенец. Он слабо пищал, но не хотел поднимать голову.

Мы сначала влили ему в горло немного теплого молока, что вскоре оживило его, так что он стал глотать маленькие кусочки мяса. Через день или два он уже ел с жадностью, и его рост стал заметным. Его голос имел резкий свистящий характер, как у его родителей, и умолкал только тогда, когда птица спала. Мы сделали для него загон, примерно ярд в квадрате, в одном конце кабинета, покрыв пол несколькими слоями газет; и здесь, на кусочке коричневого шерстяного одеяла в качестве гнезда, ястреб крепчал день ото дня. Более уродливого питомца, если судить по всем правилам, которые мы обычно применяем к таким вещам, было бы трудно найти. Там он сидел на своих локтях, беспомощные ноги перед ним, огромные неоперенные крылья касались пола, и пронзительно кричал, требуя еще еды. Некоторое время мы давали ему воду ежедневно из наполнителя для стилографа, но воду он, очевидно, не нуждался и не любил. Свежее мясо, и много его, было его требованием. И вскоре мы обнаружили, что он любит дичь, такую как мыши, белки, птицы, гораздо больше, чем мясное мясо.

Затем началась оживленная кампания со стороны моего маленького сына против всех вредителей и мелкой дичи в округе, чтобы обеспечить ястреба пропитанием. Он ловил в ловушки и охотился, он привлекал своих товарищей на службу, он даже грабил кошек, чтобы кормить ястреба. Его полезность как мальчика на побегушках была серьезно подорвана. «Где Дж——?» «Ушел за белкой для своего ястреба». И часто день был наполовину закончен, прежде чем его охота была успешной. Помещения были очень скоро очищены от мышей, а окрестности от бурундуков и белок. Все дальше и дальше он был вынужден охотиться на окрестных фермах и в лесах, чтобы поспевать за требованиями ястреба. К тому времени, когда ястреб был готов лететь, он съел двадцать одного бурундука, четырнадцать красных белок, шестнадцать мышей и двенадцать английских воробьев, помимо кучи мясного мяса.

Его оперение очень скоро начало проявляться, вытесняя пучки пуха. Перья на его огромных крыльях проросли и быстро росли. Какой оборванный, жуткий вид он представлял! Но его вид глубокой старости постепенно изменился. Каким любителем солнечного света он был! Мы выставляли его на траву в полное сияние утреннего солнца, и он расправлял крылья и грелся в нем с самым интенсивным наслаждением. В гнезде молодые должны быть подвержены полной силе полуденного солнца во время наших первых жарких периодов в июне и июле, когда термометр часто поднимается до девяноста трех или девяноста пяти градусов, так что солнечный свет, казалось, был потребностью его природы. Он любил дождь так же сильно, и когда его выставляли под ливень, он садился и принимал его, как будто каждая капля приносила ему пользу.

Его ноги развивались почти так же медленно, как и крылья. Он не мог твердо стоять на них примерно за десять дней до того, как был готов лететь. Когти были вялыми и слабыми. Когда мы приходили с едой, он ковылял к нам, как самый худший калека, опуская и двигая крыльями, и ступая на ноги от ступни назад к локтю, ступня оставалась сжатой и бесполезной. Как ребенок, учащийся стоять, он делал много попыток, прежде чем преуспел. Он поднимался на своих дрожащих ногах только для того, чтобы снова упасть.

Однажды в летнем домике я впервые увидел, как он на мгновение твердо встал на ноги с полностью расставленными ступнями под ними. Он огляделся вокруг, как будто мир внезапно приобрел новый вид.

Его оперение теперь росло довольно быстро. Одна красная белка в день, мелко порубленная топором, была его рационом. Он начал держать свою дичь ногой, пока разрывал ее. Кабинет был полон его выпавшего пуха. Его темно-коричневое пестрое оперение начало становиться красивым. Крылья немного свисали, но постепенно он научился контролировать их и удерживать на месте.

Теперь было 20 июля, и ястребу было около пяти недель. Через день или два он ходил или прыгал по земле. Он выбрал позицию под краем ели обыкновенной, где часами сидел, дремля или глядя на пейзаж. Когда мы приносили ему дичь, он выходил нам навстречу с слегка приподнятыми крыльями, издавая пронзительный крик. Бросьте ему мышь или воробья, и он схватит его одной ногой и поскачет к своему укрытию, где согнется над ним, расправит оперение, посмотрит в ту и другую сторону, издавая все время самый ликующий и довольный смешок.

Примерно в это время он начал практиковаться в ударах когтями, как индейский мальчик мог начать практиковаться со своим луком и стрелами. Он бил по сухому листу в траве, или по упавшему яблоку, или по какому-то воображаемому объекту. Он учился пользоваться своим оружием. Его крылья тоже — он, казалось, чувствовал, как они прорастают из его плеча. Он поднимал их прямо вверх и держал расправленными, и они, казалось, дрожали от возбуждения. Каждый час в день он делал это. Давление начинало концентрироваться там. Затем он игриво бил по листу или кусочку дерева и держал крылья поднятыми.

Следующим шагом было подпрыгнуть в воздух и забить крыльями. Теперь он, казалось, думал только о своих крыльях. Им не терпелось быть использованными.

Через день или два он прыгал и летал на несколько футов. До груды хвороста в десяти или двенадцати футах под берегом было легко добраться. Здесь он садился в истинно ястребиной манере, к недоумению и скандалу всех малиновок и кошачьих птиц в округе. Здесь он стрелял глазами во всех направлениях, поворачивая голову и бросая взгляд вверх в небо.

Теперь он был прекрасным существом, полностью оперившимся и ручным, как котенок. Но он ни капли не был похож на котенка в одном отношении — он не мог вынести, чтобы вы гладили или даже касались его оперения. У него был ужас перед вашей рукой, как будто она безнадежно осквернит его. Но он садился на нее и позволял вам носить его с собой. Если появлялась собака или кошка, он был готов немедленно дать бой. Однажды он бросился на маленькую собаку и яростно ударил ее ногой. Он боялся незнакомцев и любого необычного объекта.

В последнюю неделю июля он начал летать довольно свободно, и необходимо было подрезать одно из его крыльев. Поскольку подрезка охватывала только концы его первостепенных маховых перьев, он вскоре преодолел трудность и, неся свой широкий, длинный хвост больше на той стороне, летал с немалой легкостью. Он совершал все более длинные экскурсии в окрестные поля и виноградники и не всегда возвращался. В таких случаях мы ходили искать его и приносили обратно.

Поздно дождливым днем он улетел в виноградник, и когда час спустя я пошел за ним, его не удалось найти, и мы больше никогда его не видели. Мы надеялись, что голод вскоре заставит его вернуться, но с того дня до этого у нас не было никаких зацепок о нем.

VIII БУРУНДУК

Первый бурундук в марте — такой же верный признак весны, как первая синяя птица или первая малиновка; и он столь же желанный. Какое-то благодатное влияние нашло его там, в его норе, глубоко под землей, разбудило его и выманило на свет божий. Красная белка была более или менее активна всю зиму; ее след усеивал поверхность каждого свежевыпавшего снега в течение всего сезона. Но бурундук скрылся из виду в начале декабря и провел суровые месяцы в своем гнезде, рядом со своим запасом орехов, в нескольких футах под землей, и поэтому, когда он появляется в марте и его видят во время его маленьких путешествий вдоль заборов или сидящим на бревне или камне возле своей норы в лесу, это еще один знак того, что весна близка. Его запас орехов может быть съеден, а может и нет; несомненно то, что он не лентяй, чтобы проспать эти первые яркие теплые дни.

Прежде чем первый крокус появится из земли, вы можете ожидать первого бурундука. Когда я слышу, как маленький пушистый дятел начинает свою весеннюю дробь, тогда я знаю, что бурундук должен появиться. Он не может спать после того, как этот вызов дятла достигает его уха.

По-видимому, первое, что он делает, выходя наружу, как только уверен в себе, — это идет ухаживать. Насколько я наблюдал, ухаживания бурундука происходят в марте. Одна самка привлечет всех самцов в округе. Однажды в начале марта я работал несколько часов возле каменного забора, где самка, по-видимому, обосновалась. Какая свита поклонников была у нее в тот день! Как они носились взад и вперед, часто давая друг другу злобную пощечину или укус, когда проходили мимо. Молодые рождаются в мае, по четыре или пять в помете.

Бурундук — довольно одинокое существо; я никогда не знал, чтобы более одного занимали одну и ту же нору. По-видимому, никакие двое не могут договориться жить вместе. Какой чистый, бойкий, щеголеватый, нервный маленький малый! Как быстро бьется его сердце, когда он встает на стену у дороги и, с руками, раскинутыми на груди, внимательно рассматривает вас! Движение вашей руки, и он ныряет в стену с дерзким «чип-р-р», что имеет эффект захлопывания двери за собой.

В какой-нибудь тихий день осенью, в ореховые дни, лес часто будет пронизан фоновым звуком, производимым их многочисленным квохтаньем, когда они сидят возле своих нор. Это один из характерных звуков осени.

У бурундука много врагов, таких как кошки, ласки, черные змеи, ястребы и совы. Один сезон один имел свою нору в стороне берега возле моего кабинета. Когда я стоял, наблюдая за его приходами и уходами, однажды октябрьским утром, я увидел, как он, находясь в нескольких ярдах от своей норы, повернулся и отступил со всей скоростью. Когда он нырнул под дерн, сорокопут пикировал вниз и на мгновение завис на крыле прямо над норой, где он исчез. Я сомневаюсь, что сорокопут мог убить его, но это, безусловно, сильно напугало его.

Было забавно наблюдать, как этот бурундук носит орехи и другую еду в свою нору. Он проложил хорошо определенную тропу от своей двери через сорняки и сухие листья на территорию, где лежала его кормовая площадка. Тропа была кривой; она ныряла под сорняки, под большие, свободно сложенные камни, под груду каштановых столбов, а затем следовала остаткам старой стены. Уходя и приходя, его движения были как часы. Он всегда двигался рывками и внезапными вылазками. Он ни на мгновение не терял бдительности. Он появлялся у входа в свою нору, быстро оглядывался, делал несколько прыжков к кочке травы, замирал на дыхание с одной поднятой ногой, быстро скользил несколько ярдов по сухим листьям, снова замирал у пня рядом с тропой, бросался через тропу к груде свободных камней, проходил под первым и над вторым, достигал груды столбов, пробирался через нее, осматривал свой путь полминуты с другой стороны, а затем нырял к другому укрытию, и вскоре за пределы моей досягаемости, где, я думаю, он собирал желуди, так как рядом не было других орехоплодных деревьев, кроме дубов. Через четыре или пять минут я видел, как он возвращается, всегда строго придерживаясь курса, который он взял, уходя, замирая в тех же местах, ныряя над или под теми же объектами, перепрыгивая одним прыжком ту же груду листьев. Не было никакого изменения в его манере действовать все время, пока я наблюдал за ним.

Он был бдителен, осторожен и чрезвычайно методичен. Он нашел безопасность в определенном курсе, и он ни в какой момент не отклонялся от него ни на волос. Что-то, казалось, говорило ему все время: «Берегись, берегись!» Нервные, импульсивные повадки этих существ, несомненно, являются результатом жизни в страхе, которую они ведут.

У моего бурундука не было компаньона. Он жил совсем один в истинно отшельнической манере, как это обычно бывает с этой белкой. Запасливое существо, каким он является, можно было бы подумать, что он давно бы обнаружил, что тепло, а значит и еда, экономится, если двое или трое гнездятся вместе.

Однажды ранней весной бурундук, который жил рядом со мной, попал в ужасное приключение, память о котором, вероятно, будет передаваться через многие поколения его семьи. Я сидел в летнем домике с кошкой Ниг на коленях, когда бурундук вышел из своей норы в нескольких футах от меня и быстро побежал к груде каштановых столбов примерно в двадцати ярдах от того места, где я сидел. Ниг увидела его и в одно мгновение оказалась с моих колен на полу. Я резко обратился к кошке, когда она села и сложила лапы под себя, и посмотрела на белку, как я думал, только с мечтательным интересом. Я вообразил, что она считает это безнадежным случаем там, среди той груды столбов. «Это не твоя дичь, Ниг», — сказал я, — «так что избавь себя от любого беспокойства». Как раз тогда меня позвали в дом, где я задержался примерно на пять минут. Возвращаясь, я встретил Ниг, идущую к дому с бурундуком в зубах. У нее был вид того, кто выиграл пари. Она несла бурундука за горло, и его тело безжизненно свисало из ее рта. Я быстро забрал белку у нее и резко отчитал ее. Она лежала в моей руке как мертвая, хотя я не видел следов зубов кошки на ней. Вскоре она судорожно вздохнула, затем снова и снова. Я увидел, что кошка просто задушила ее. Быстро пленка сошла с ее глаз, сердце начало заметно биться, и медленно дыхание стало регулярным. Я отнес ее обратно и положил в дверях ее норы. Через мгновение она вползла или вбилась внутрь. Днем я положил там горсть кукурузы, чтобы выразить свое сочувствие и, насколько возможно, загладить вину за жестокое обращение Ниг.

Не раньше, чем через четыре или пять дней, мой маленький сосед снова вышел из своей норы, и то лишь на мгновение. Тот ужасный черный монстр с большими зелено-желтыми глазами — он мог все еще скрываться поблизости. Как черный монстр захватил бдительную и беспокойную белку так быстро, при обстоятельствах, было для меня большой тайной. Разве его глаз не был таким же острым, как у кошки, и его движения такими же быстрыми? И все же кошки имеют секрет ловли белок, птиц и мышей, но мне еще не доводилось видеть, как это делается.

Прошло не так много времени, прежде чем бурундук стал ходить к своей норе и обратно, как обычно, хотя страх перед черным монстром, казалось, всегда был перед ней и придавал скорость и дополнительную бдительность всем ее движениям. В начале лета четыре молодых бурундука вышли из норы и свободно бегали вокруг. Ничто не беспокоило их, ибо, увы! Ниг сама теперь была мертва.

Однажды летом я наблюдал за кошкой почти полчаса, как она пыталась применить свои искусства к бурундуку, который сидел на груде камней. Очевидно, ее игрой было выследить его. Она преодолела половину расстояния, или около двенадцати футов, которые отделяли бурундука от густой ели обыкновенной, когда мне довелось стать зрителем маленькой драмы. Там сидела кошка, пригнувшись низко к траве, ее большие желтые глаза были устремлены на бурундука, и там сидел бурундук у входа в свою нору, неподвижно, с глазом, устремленным на кошку. Долгое время никто не двигался. «Свяжет ли его кошка своим роковым заклинанием?» — подумал я. Иногда ее голова медленно опускалась, и ее глаза, казалось, расширялись, и мне показалось, что она собирается прыгнуть. Но она не прыгнула. Расстояние было слишком велико, чтобы успешно преодолеть его одним прыжком. Затем белка нервно пошевелилась, но не сводила глаз с врага. Затем кошка, очевидно, устала и немного расслабилась и посмотрела позади себя. Затем она снова пригнулась и приковала свой взгляд к белке. Но последняя не поддалась гипнозу; она несколько раз сменила позицию и, наконец, быстро вошла в свою нору, после чего кошка вскоре ускользнула.

При рытье своей норы очевидно, что бурундук уносит рыхлую почву. Ни одного зерна ее не видно перед его дверью. Эти его карманы, вероятно, хорошо служат ему в таких случаях. Только в одном случае я видел груду земли перед входом в нору бурундука, и это было там, где строитель начал свой дом поздно в ноябре и, вероятно, был слишком поспешен, чтобы убрать эту уродливую отметку перед своей дверью. Я проходил мимо его места каждое утро во время своей прогулки, и мой глаз всегда падал на ту маленькую груду красной, свежевырытой почвы. Чуть позже я часто заставал белку за обустройством своего дома, носящей сухие листья клена и платана. Она хватала большой лист и обеими руками запихивала его в свои щечные карманы, а затем несла его в свою нору. Я видел его в разные дни занятым этим делом. Я надеюсь, что он обеспечил свои зимние запасы, хотя я немного сомневаюсь. Он поспешно строил себе новый дом, и холод декабря был уже с нами, пока он еще работал. Может быть, он перенес запасы из своих старых помещений, где бы они ни были, а может быть, он был лишен и своего дома, и провизии каким-то другим бурундуком.

Когда орехов или зерна не достать, эти запасливые маленькие существа находят чем заменить их, чтобы пережить зиму. Два бурундука возле моего кабинета много дней подряд таскали вишневые косточки, которые они собирали под большой вишней, стоявшей в десяти-двенадцати родах от дома. Поскольку Ниг больше не докучал им, они стали очень смелыми и привыкли сновать туда-сюда по садовой дорожке к источнику своих припасов, что для этих пугливых созданий было весьма необычно. Набрав достаточно вишневых косточек, они переключились на семена сахарного клена, росшего неподалеку. Многие крылатки оставались на дереве даже после того, как опали листья, и белки собирали их. Они быстро выбегали на кончики тонких веток, тянулись за кленовыми крылатками, отщипывали крылышки и ловко прятали орешек или семя в защечные мешочки. Изо дня в день в конце осени я наблюдал за этим их занятием.

Как я уже говорил, у меня нет доказательств того, что в одной норе живет больше одного бурундука. Однажды мартовским утром, после небольшого снегопада, я увидел, как один из них выбрался из своей норы, расположенной сбоку от нашей дорожки к винограднику, и, осмотревшись, отправился в путь. Я пошел по следу, чтобы узнать, куда он направился. Он прошел через мою поленницу, затем под ульями, обогнул кабинет, пробрался под елями и вдоль склона к норе своего приятеля, примерно в шестидесяти ярдах от собственной. По-видимому, он зашел туда, а затем его друг вышел вместе с ним, поскольку от этого входа вели два следа. Я проследил за ними до третьего неприметного входа неподалеку, где следов было так много, что я потерял тропу. Было приятно видеть свидетельство их утреннего общения, запечатленное на свежем снегу.

Одним из врагов бурундука, как я недавно обнаружил, является ласка. Однажды осенним днем я сидел в лесу, когда услышал слабый писк и шорох в ветвях дерева в нескольких родах от меня. Взглянув туда, я увидел, как бурундук падает сквозь воздух и цепляется за ветку в двадцати или более футах от земли. Похоже, он упал почти с самой верхушки дерева.

Он удержался на тонкой ветке, которая удачно прервала его падение, и замер. Через мгновение я увидел ласку — одну из мелких рыжих разновидностей, — спускающуюся по стволу дерева и начинающую обследовать ветки на уровне бурундука.

Я сразу понял, что произошло. Ласка выгнала белку из ее убежища в камнях и скалах внизу и преследовала ее так упорно, что та нашла спасение на вершине дерева. Но ласки тоже умеют лазать по деревьям, и эта выследила испуганного бурундука до самой верхней ветки, где попыталась схватить его. Тогда белка в ужасе разжала лапки, вскрикнула и полетела вниз, пока не ударилась о ветку, как я только что описал. Теперь ее кровожадный враг снова искал ее, по-видимому, полностью полагаясь на свое обоняние, чтобы выйти на добычу.

Откуда ласка знала, что белка не упала до самой земли? Она определенно знала, потому что, добравшись до того же яруса веток, начала их обследовать. Бурундук сидел, оцепенелый от страха, застывший в ужасе, менее чем в двенадцати футах, и все же ласка его не видела.

Снова и снова, вверх и вниз бегала она по веткам, обследуя их раз за разом. Как она спешила, боясь, что след остынет! Какой тонкой, жестокой и дьявольской она казалась! Ее змеиные движения, ее упорство, ее скорость!

Она выглядела озадаченной; она знала, что добыча рядом, но не могла точно определить место. Ветка, на самом конце которой сидела белка, тянулась от дерева на семь или восемь футов, а затем, круто изогнувшись, уходила вниз и в сторону под прямым углом к своему первоначальному направлению.

Ласка каждый раз останавливалась на этом изгибе и поворачивала назад. Казалось, она знала, что именно на этой ветке находится ее добыча, и все же ее извилистость каждый раз сбивала ее с толку. Она не сдавалась, снова и снова проходя свой путь.

Можно представить чувства бурундука, сидящего на виду в нескольких футах от врага и наблюдающего, как тот ищет след. Должно быть, его маленькое сердечко замирало каждый раз, когда ласка оказывалась на роковой ветке! Вероятно, в качестве последней попытки он снова разжал бы лапки и упал на землю, где, возможно, смог бы еще некоторое время ускользать от врага.

Минут через пять-шесть ласка прекратила поиски и поспешно спустилась с дерева на землю. Бурундук долго оставался неподвижным; затем он немного пошевелился, словно к нему возвращалась надежда. Потом он нервно огляделся; затем пришел в себя настолько, что сменил позу. Вскоре он начал осторожно продвигаться вдоль ветки к стволу дерева; затем, немного помедлив, набрался храбрости и спустился на землю, где, надеюсь, с тех пор его не тревожила ни одна ласка.

IX ВЕСЕННИЕ ЗАМЕТКИ

Уже лет десять или больше я имею привычку записывать в свой блокнот, среди прочего, наблюдения за сменой времен года — облик дня, приметы природы, прилет птиц, цветение растений или любую характерную черту текущего момента или часа, которую являет великая панорама природы. Некоторые из этих заметок и наблюдений, касающихся начала и хода весеннего сезона, приводятся ниже.

Едва ли стоит говорить, что они сделаны на ходу и носят неформальный характер; что может рекомендовать их широкому читателю, так это главным образом их верность фактам. Солнце всегда пересекает линию вовремя, но времена года, которые оно создает, отнюдь не так пунктуальны; они медлят или спешат, и весенние приметы в одни годы появляются на три-четыре недели раньше, чем в другие. Лед на реке часто вскрывается в начале марта, но бывало, что я переходил по нему и 10 апреля. Мой дневник содержит множество примеров как ранней, так и поздней весны.

Но прежде чем привести эти выдержки, позвольте сказать пару слов в пользу привычки вести дневник своих мыслей и дней. Для сельского жителя, особенно склонного к размышлениям, который любит сохранять вкус уходящего момента, или для любого праздного человека, желающего взять от жизни максимум, дневник станет большим подспорьем. Это своего рода депозитный счет, на котором человек сохраняет крупицы и фрагменты своей жизни, которые в противном случае были бы для него потеряны.

То, что казалось таким незначительным в момент прохождения или когда оно только зарождалось в уме, становится ценной частью опыта, когда оно полностью раскрыто и записано на бумаге. Процесс письма развивает это; бутон становится листом или цветком; одно отделяется от многого и обретает определенную форму и оттенок. Я помню, как Торо писал в письме другу после возвращения с вершины Монаднока, что только по возвращении домой он по-настоящему «проходит» гору; то есть, я полагаю, понимает, что значило для него это восхождение, когда садится писать отчет об этом своему другу. Опыт каждого человека, вероятно, во многом схож; когда мы пытаемся рассказать о том, что видели и чувствовали, даже в своих дневниках, мы обнаруживаем в вещах больше глубоких смыслов, чем подозревали.

Удовольствие и ценность каждой прогулки или путешествия могут удвоиться для нас, если мы будем тщательно записывать впечатления, которые они на нас производят. Как много вкуса березы штата Мэн я бы упустил, если бы не заставил то смутное, бессознательное существо внутри меня, которое впитывает так много и говорит так мало, излить душу на кончик пера! Только вернувшись домой, я по-настоящему побывал в Мэне, или в Адирондаках, или в Канаде. Из хаотичных и туманных впечатлений, которые дали мне эти экспедиции, я вывел настоящий опыт. Едва ли найдется что-то, что не становится гораздо большим в рассказе, чем в размышлении или чувстве.

Я вижу рыбаков, плывущих вверх и вниз по реке над своими сетями, которые висят глубоко под водой, скрытые от глаз. Они не знают, какая рыба им попалась, если попалась вообще, пока через некоторое время не поднимут сети и не осмотрят их. В каждом из нас есть область подсознания, над которой протекает наша показная жизнь и в которой многое приходит к нам или медленно развивается, о чем мы совершенно не подозреваем, пока не поднимем свои сети и не проверим их.

Затем очарование и значимость дня становятся такими тонкими и мимолетными! Прежде чем мы успеваем осознать это, они исчезают безвозвратно. Я обнаруживаю, что каждая весна, каждое лето, осень и зима моей жизни имеют свой оттенок и качество, приданные каким-то преобладающим настроением, ходом мыслей, событием, опытом — цветом или качеством, о которых я в то время совершенно не подозреваю, будучи слишком близко к ним и слишком полностью ими охвачен. Но впоследствии какое-то настроение или обстоятельство, запах или фрагмент мелодии возвращают это, как вспышкой; на одно короткое мгновение адамантовая дверь прошлого распахивается и дает мне мельком взглянуть на мою прежнюю жизнь. Дневник, написанный без всякого вторичного умысла, часто может сохранить и обновить прошлое для человека таким образом.

Эти страницы из моего собственного дневника — не самые лучшие образцы такого рода, но они сохраняют для меня образ многих дней, которые одна лишь память никогда не смогла бы удержать.

3 марта 1879 г. Солнце становится сильным, но зима все еще держится. Никакого намека на весну в земле или воздухе. Пока нет ни воробьев, ни их песен. Но 5-го числа появился намек на весну. День теплый, снег тает. Сегодня утром услышал первую песню синей птицы. Как сладко она прозвучала, донесясь сверху из синевы!

10 марта. Наконец-то настоящий весенний день, просто чудо! Термометр показывает от пятидесяти до шестидесяти градусов в самом прохладном месте; пчелы очень оживлены вокруг улья и работают на опилках в дровяном сарае; как они роются и валяются в этой древесной муке, по-видимому, сжимая ее, словно заставляя отдать им что-то! Здесь они находят свой первый заменитель пыльцы. Предпочтительны опилки гикори и клена. Внутреннее молочное вещество между корой и древесиной, называемое камбиальным слоем, вероятно, является источником их запасов.

В растущем дереве именно в этом слое или секреции жизненные процессы наиболее активны и мощны. Экспериментально установлено, что это нежное молочное вещество способно оказывать очень большую силу; растущее дерево оказывает подъемную и выталкивающую силу более тридцати фунтов на квадратный дюйм, и считается, что эта сила заключена в мягких хрупких клетках, составляющих камбиальный слой. Это как сила Самсона, заключенная в его волосах. Видел, как одна пчела влетела в улей с пыльцой на спинке, которую она, должно быть, взяла из какой-то открытой теплицы; или, может, она нашла цветущую капусту скунса раньше меня?

Синие птицы! Казалось, они ждали где-то поблизости первого теплого дня, как актеры за кулисами, потому что они появились в большом количестве рано утром; они выскочили на сцену очень быстро, когда их вызвали. Робинов пока нет. Сок идет, но не бойко. Слишком тепло и тихо; для сока нужен бодрый день, с определенной остротой в воздухе, с определенной свежестью и напряжением.

12 марта. Перемена к большей свежести и прохладе, но восхитительное весеннее утро. Сотни пуночек с примесью певчих и канадских воробьев повсюду вокруг дома, чирикают, лепечут и щебечут очень оживленно. Воздух полон птичьих голосов: сквозь этот лабиринт тонких звуков пробивается сильная нота и трель робина, и мягкий зов синей птицы. Еще несколько дней назад ни птицы, ни звука; все было жестким и суровым; затем за один день зимние барьеры рухнули, и весна пришла как наводнение. В мгновение ока все изменилось.

Под датой 27 февраля 1881 г. я нахожу такую запись: «Тепло; видел самца синей птицы, весело щебечущего и зовущего. Самец синей птицы расправляет хвост, когда порхает в это время года, так что выглядит очень нарядно и щеголевато. Это значительно добавляет ему выразительности, делает его бодрым и похожим на франта, и он во всех отношениях самец. Трава под снегом зеленая и заметно подросла. Тепло воздуха, кажется, легко проникает сквозь слой льда и снега. Заметьте, как быстро лед отпускает дверные камни, даже если они полностью покрыты, когда день становится теплым».

Фермеры говорят, что глубокий снег вытягивает мороз из земли. Несомненно, мороз уходит, когда земля долгое время глубоко укрыта, хотя, конечно, это тепло, поднимающееся из глубин земли, делает свое дело. Зима с глубокими снегами часто оказывается губительной для почек персика. Мороз уходит из земли, почва часто становится настолько теплой, что дождевые черви поднимаются почти к поверхности, сок в деревьях, вероятно, немного шевелится; затем приходит холодная волна, ртуть опускается до десяти или пятнадцати градусов ниже нуля, и почки персика погибают. Это не только холод делает свое дело; это тепло с одного конца и сильный холод с другого. Когда снег убран так, что мороз может добраться и до корней, почки персика выдерживают четырнадцать или пятнадцать градусов ниже нуля.

7 марта 1881 г. Наконец-то идеальный весенний день — тихий, теплый и без единого облака. Подсочил два дерева; сок идет, снег тает, все течет. Синие птицы — единственные птицы пока. Термометр сорок два градуса в тени. Идеальный день для сока. Идеальный день для сока — это кристальный день; ночь должна иметь острый край мороза, а день — острый край воздуха и солнца, с ветром с севера или северо-запада. Малейшая дымка, малейшее дыхание с юга, малейший намек на рост — и день испорчен как день для сока. Кленовый сок — это кленовый мороз, растопленный солнцем. (9 вечера) Мягкая, крупнозвездная ночь; луна в своей второй четверти; совершенно тихо и морозно; Венера пульсирует низко на западе. Кристальная ночь.

21 марта 1884 г. Вершина высокой барометрической волны, день как гребень, приподнятый, эффектный, сверкающий. Холодный период без шторма, переходящий в этот ясный, ослепительный, острый северный день. Как светло, словно освещено чем-то большим, чем солнце; небо полно света; свет, кажется, струится отовсюду вокруг горизонта. Безлистные деревья не отбрасывают теней; леса залиты светом; все сияет; день большой и внушительный, дышащий сильными мужскими дыханиями с севера; день без пятнышка или дымки, просеянный насквозь, все окна и двери неба открыты. День сморщенных рек и озер, гребнистых волн, надутых парусов, высококупольный и блестящий день. Единственный типичный мартовский день яркого героического сорта, который у нас пока был.

24 марта 1884 г. Влажное, тихое утро, много тумана на реке. Все ветки и веточки деревьев унизаны каплями воды. Трава и сорняки усыпаны каплями тумана. Две линии уток плывут вверх по реке, одна в нескольких футах под другой. При втором взгляде нижняя линия оказывается отражением другой в спокойной воде. Когда утки пересекают большое ледяное поле, нижняя линия внезапно исчезает, как будто птицы нырнули под лед. Поезд через реку — поезд утонул под сплошным слоем тумана, его шлейф дыма и пара разворачивается над ним и уходит вдаль по диагонали; жидкое утро; дерн жужжит, когда идешь по нему.

Капуста скунса в субботу 22-го, вероятно, цветет уже несколько дней. Это растение всегда опережает меня. Кажется, оно вырастает, как гриб, за одну ночь. Водяные тритоны только что появились и, вероятно, свистят раньше лягушек, хотя в этом нет уверенности.

25 марта. Один из редких дней, которые предшествуют шторму; цветок серии все более ясных дней. Завтра, вероятно, цветок опадет, и дни дождя и холода подготовят путь для еще одного ясного дня или дней. Барометр сегодня должен быть высоким; птицы летают высоко. Я кормлю своих пчел на камне, долго сижу и наблюдаю, как они покрывают соты, и радуюсь многоголосому гудению. Река — огромное зеркало, усеянное кое-где небольшими льдинами. Первый шлюп лениво поднимается на приливной волне, как первая бабочка весны; маленький пароход, наш речной омнибус, совершает свой первый рейс и будит эхо своим приветственным свистком, его флаги танцуют на солнце.

1 апреля. Добро пожаловать в апрель, мой месяц рождения; месяц набухающих почек, пробивающейся травы, первых гнезд, первых посадок, первых цветов и, последнее, но не менее важное, первой сельди! Дверь времен года впервые приоткрывается в этом месяце и дает нам заглянуть за нее. Месяц, в который нужно начинать мир, в который нужно начинать свой дом, в который нужно начинать ухаживания, в который нужно вступать в любое новое предприятие. Пчелы обычно получают свою первую пыльцу в этом месяце и свой первый мед. Все зимующие существа выходят до того, как апрель закончится. Енот, бурундук, медведь, черепахи, лягушки, змеи — все появляются под апрельским небом.

8 апреля. День большой яркости и ясности — кристальный апрельский день, который предшествует снегу. В этом остром свежем воздухе формируются хлопья. Как в теплом струящемся южном ветре можно почти почувствовать запах набухающих почек, так и ветер с противоположной стороны в это время года так же часто предвещает кристальный снег. Я поднимаюсь в сахарную рощу [это было высоко в Катскильских горах] и задерживаюсь на час среди старых деревьев. Воздух неподвижен и обладает свойством быть «пустым», как говорят фермеры; то есть он тяжелый, неподвижный и хорошо передает звуки. Каждая трель синей птицы или робина, или карканье вороны, или лай собаки, или блеяние овец, или гогот гусей, или зов мальчика или мужчины в пределах ландшафта отчетливо доносится до уха. Дым из трубы поднимается прямо вверх.

Я иду через голые поля; береговые жаворонки бегают или порхают передо мной; я слышу их шаркающую, булькающую, лепечущую, получленораздельную песню. Только в последние годы я заметил береговых жаворонков в этой местности. Теперь они гнездятся и проводят лето на этих холмах, и мне сказали, что они постепенно становятся постоянными жителями в других частях штата. Они почти такие же большие, как английский полевой жаворонок, с заметными черными отметинами на голове и горле; пугливые птицы, приседающие в пожухлой траве, и, вероятно, принимаемые большинством сельских жителей, которые их видят, за воробьев.

Их полет и манера пения очень похожи на таковые у полевого жаворонка. Птица поднимается все выше и выше на восторженных крыльях, пока не становится просто точкой на фоне неба, где она дрейфует туда-сюда и время от времени издает свою грубую песню, лишь малую часть или зачаток песни полевого жаворонка, несколько резких, лепечущих, немелодичных нот, как будто у птицы сильная простуда и она может лишь изредка издавать какой-то звук — слышно на большом расстоянии, но незначительно, лишь зародыш настоящей песни жаворонка; как будто это первая грубая попытка природы в этом направлении. После долгих испытаний и ожидания она развивает саму песню жаворонка. Но если закон эволюции применим к птичьим песням так же, как и к другим вещам, береговой жаворонок со временем должен стать прекрасным певцом. Я не знаю ни одной птичьей песни, которая казалась бы столь явно стремящейся освободиться и достичь более полного выражения. Поскольку птица все больше склонна постоянно жить среди возделанных полей и покидать дикий и суровый север, позвольте мне надеяться, что ее песня также претерпевает благоприятные изменения.

Как заметны вороны на коричневых полях, или на фоне залежавшихся сугробов, или в ясном небе! Как неподвижен воздух! Можно было бы пронести зажженную свечу через холмы. Свет очень сильный, и эффект стены белых гор, поднимающихся со всех сторон из пестрого ландшафта и поддерживающих голубой купол неба, поистине странен.

14 апреля. Восхитительный день, теплый, как май. Для меня это самая завораживающая часть всего года. Вкус человека так остер, а кусочки так редки и так нежны. Как выделяются поля озимой ржи! Они вызывают видения Англии. Идеальный день в апреле намного превосходит идеальный день в июне, потому что он провоцирует и стимулирует, в то время как последний насыщает и приедается. Такие дни обладают всем миром и добродушием лета без какой-либо его сытости или изнуряющей жары.

15 апреля. Утром не так много облаков, но много пара в воздухе. Прохладный южный ветер с полосами резкого растительного запаха, вероятно, от ив. Когда я слишком сильно пытаюсь уловить его, я упускаю его; но когда я позволяю своему носу идти своим путем и медленно вдыхаю воздух, я улавливаю его — запах мириад набухающих почек. Длинный зов дятла-золотого шилоклюва доносится с полей, затем нежная быстрая трель кустарникового или рыжего воробья, затем пронзительная нота лугового жаворонка, летящая стрела звука.

21 апреля. Очаровательные дни продолжаются без перерыва. Чувства человека недостаточно велики, чтобы вместить их все. Кленовые почки только что лопаются, яблони полны младенческих листьев. Как выделяются тополя и ивы! Влажная, теплая, высиживающая дымка над всей землей. Весь день мой маленький рыжий воробей поет и трепещет божественно. Самая заметная птичья музыка в апреле — от воробьев.

Желтые птицы (щеглы) только начинают надевать свои желтые пальто. Вчера я видел некоторых, которые выглядели грязными, немытыми из-за того, что новый желтый цвет просвечивал сквозь старые серовато-коричневые перепонки перьев. Эти птицы не сбрасывают перья весной, как склонны думать невнимательные наблюдатели, а просто сбрасывают внешние перепонки своих перьев и маховых перьев, которые отслаиваются, как перчатка с руки.

Все рощи и леса слегка тронуты новой листвой. Похоже на май; цветут фиалки и одуванчики. Гнездо воробья с двумя яйцами. Клены развешивают свое нежное бахромчатое цветение. Первых деревенских ласточек можно ожидать в любой день после 20 апреля.

Этот период можно назвать весенним равновесием, и он соответствует октябрьскому затишью, называемому бабьим летом.

2 апреля 1890 г. Второй из апрельских дней, ясный как колокольчик. Око небес наконец широко открыто. Воробьиный день; как они пели! И робины тоже, еще до того, как я встал утром. Время от времени я слышал тук-тук-тук дятла, барабанящего по своему барабану. Сколько раз я прерывал свою работу, чтобы впитать красоту дня!

Как я люблю гулять после ужина в эти дни! Я прогуливаюсь по лужайке и стою на краю холма. Солнце село, робины свистят и зовут, и с наступлением сумерек они предаются этой громкой укоризненной ноте или крику, то ли от гнева, то ли от веселья — я никогда не могу сказать. Вдоль дороги вдалеке многоголосый голос маленьких квакш — чаща или экран звука. Апрельские сумерки не похожи ни на какие другие.

12 апреля. Прекрасный, яркий день. Мы пашем землю под холмом для нового виноградника. Открывая борозду для молодых лоз, я направляю упряжку, идя перед ними. Как я впитал сегодня солнечный свет! Ночью я светился весь; все мое существо приняло земляную ванну; такое чувство свежевспаханной земли в каждой клетке моего мозга. Борода ударила; солнечный свет запечатлел ее в моей душе.

13 апреля. Теплый, даже жаркий апрельский день. Воздух полон дымки; солнечный свет золотой. Днем мы с Дж. гуляем по сельской местности к северу от города. Все вышли, все тропинки и проселки полны мальчишек и молодых парней. Мы долго сидим на стене у луга и сада и впитываем сцену. Апрель в совершенстве, такое чувство весны повсюду. Небо частично затянуто облаками, воздух влажный, как раз настолько, чтобы проявились запахи — сладкий аромат лопающихся, растущих вещей. Можно было бы почти съесть дерн, как лошадь. Повсюду пели робины. На деревьях кудахтал и звенел вороний черный дрозд. Сквозь эти звуки каждые полминуты доносилась ясная, сильная нота лугового жаворонка. Жаворонки были очень многочисленны и занимались ухаживанием. Затем позвал дятел-золотой шилоклюв и затрещал кустарниковый воробей. Дни арбутуса, все хотят идти в лес за арбутусом; он прямо зовет. Почва тоже зовет плуг, сад зовет лопату, виноградник зовет мотыгу. Отовсюду с фермы доносятся голоса: «Приди и сделай это, или сделай то». Ночью как «квакши» нагромождают звук!

Как я люблю видеть плуг в работе такими утрами! Земля созрела для него, прямо жаждет его, и свежевспаханная почва выглядит достаточно хорошо, чтобы ее съесть. Сорвал свой первый печеночницу сегодня утром — полностью распустившийся цветок с молодым, свернутым в листе под ним, только-только появляющийся бутон, как голова младенца, торчащая из одеяла матери — очень красивое зрелище. Печеночница всегда появляется с листом, защищающим цветочный бутон, как защищают пламя свечи на открытом воздухе рукой, полузакрытой вокруг него.

В эти дни песня жабы — тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р — слышна в земле. Почти в любое время я слышу ее, и она так же желанна для меня, как песня любой птицы. Это своего рода паутина звука, дрейфующая в воздухе. Мать-жаба сейчас в прудах и лужах откладывает ту длинную цепь или распутывающуюся нить яиц, в то время как ее щеголеватый маленький супруг едет на ее спине и оплодотворяет их по мере откладывания. Глядя на поля, где поет первый коричневый дрозд, я вижу изумрудные пятна ржи. Маслянистый уверенный напев птицы, кажется, делает поля зеленее с каждым часом.

4 мая. Совершенство погоды начала мая. Как зелена трава, как счастливы птицы, как спокойна река, как заняты пчелы, как мягок воздух! — тот вид погоды, когда кажется, что роса в воздухе весь день — день своего рода затянувшееся утро — такой свежий, такой манящий, такой ласкающий! Листья-младенцы на яблонях удвоились в размере с прошлой ночи.

12 марта 1891 г. Сегодня утром получил положительное доказательство того, что по крайней мере один певчий воробей вернулся в свои места годичной давности. Ровно год назад мое внимание, когда я шел на почту, привлекло незнакомое птичье пение. Оно уловило мой слух, когда я был еще далеко. Я проследил за ним и обнаружил, что оно исходит от певчего воробья. Его главной особенностью была одна длинная, ясная высокая нота, очень сильная, сладкая и жалобная. Она вырвалась из трелей и переливов первой части птичьей песни, как длинная дуга или парабола звука. В моем мысленном взоре она поднялась высоко на фоне синевы, резко повернула вниз и закончилась новыми трелями и переливами. Я никогда раньше не слышал ничего подобного. Это была обычная длинная серебристая нота в песне воробья, значительно усиленная; действительно, все дыхание и сила птицы были вложены в эту ноту, так что вы улавливали мало что еще, кроме этой серебряной петли звука. Птица оставалась в одной местности — кустистом углу поля — весь сезон. Он предавался и обычному воробьиному пению. Я неоднократно наблюдал за ним, когда он переходил от одного к другому.

И вот он снова здесь, ровно год спустя, на том же месте, поет ту же замечательную песню, захватывая мой слух тем же изысканным лассо звука. Что бы я не отдал, чтобы узнать, где именно он провел зиму и какие приключения на воде и на суше выпали на его долю!

(Добавлю, что птица продолжала петь весь сезон, по-видимому, ограничивая свои странствия несколькими акрами земли. Но следующей весной он не вернулся, и я никогда больше не слышал его, и если кто-то из его потомства унаследовал эту своеобразную песню, я их не слышал.)

X МГНОВЕНИЯ ДИКОЙ ПРИРОДЫ

I

Любое мгновение дикого и необузданного в природе, особенно после долгого заточения в помещении или в городе, всегда дает небольшой толчок моему уму. Так, когда во время моей прогулки из города на днях я остановился через полчаса в густой роще красных кедров, венчающих небольшой холм, который поднялся посреди болотистого и кустистого ландшафта, и обнаружил, что нахожусь в банкетном зале ястреба, что-то большее, чем мои вкусы к естественной истории, всколыхнулось во мне.

Ястреба там тогда не было, но следы его ночного присутствия были очень очевидны. Ветвь кедра примерно в пятнадцати футах от земли была его насестом. Она была отполирована до блеска, с прилипшим к ней перышком или двумя. Земля внизу была покрыта крупными гранулами и комками мышиной шерсти; листья были белыми от его помета, а высушенные внутренности его жертв цеплялись кое-где за кусты. Птица, очевидно, прилетала сюда каждую ночь, чтобы пожирать и переваривать свою добычу. Это было его логово, его убежище; вокруг лежали его кормовые угодья. Это открыло мне новую черту в ястребе — его местные привязанности и привычки; что у него тоже есть дом, и он не бродит, как бродяга. У него были свои владения, которые он, несомненно, усердно возделывал. Сюда он приходил обедать и размышлять, и он выбрал самое привлекательное место, своего рода колонную пещеру среди кедров. Это было такое место, к которому пешеход обязательно направил бы свои шаги, и, добравшись до него, был бы столь же уверен, что задержится и съест там свой собственный обед.

Крылатые существа, вероятно, столь же оседлы, как и четвероногие. Сидя однажды вечером на широком, полого поднимающемся холме, чтобы увидеть, как тьма смыкается над ландшафтом, я был привлечен болотным ястребом, усердно работающим на полях вокруг меня. Раз за разом он совершал круг, лишь немного меняя свой курс каждый раз; опускаясь в траву здесь и там, низко пролетая над болотами и кустами, а затем исчезая вдалеке. Это были его владения, его заповедник, и, несомненно, у него был свой любимый насест неподалеку.

Все наши постоянные жители среди птиц, как большие, так и малые, сравнительно ограничены в своих ареалах. Ворона почти так же оседла, как сурок. Она улетает дальше от дома в поисках пищи, но ее территория хорошо определена, как зимой, так и летом. Ее место ночлега остается прежним из года в год. Однажды, проводя несколько дней на горном озере, почти окруженном глубокими лесами, мое внимание привлекала каждую ночь, как раз на закате, скопа, которая всегда прилетала с одного и того же направления, окуналась в озеро, пролетая над ним, чтобы сделать глоток его чистой воды, и исчезала в лесах за ним. Распорядок ее жизни был, вероятно, таким же отмеченным, как и у любого из нас. Она ловила рыбу в водах Делавэра весь день, вероятно, никогда не выходя за определенный предел, и возвращалась каждую ночь на закате, такая же пунктуальная, как поденщик, в свое убежище в лесу. Глоток воды из озера она тоже никогда не забывала сделать.

Все факты, которыми мы обладаем в отношении привычек певчих птиц в этом отношении, указывают на вывод, что одни и те же особи возвращаются в одни и те же места из года в год, чтобы гнездиться и растить свое потомство. Я убежден, что один и тот же дятел занимает одну и ту же полость в дереве зиму за зимой и барабанит по одной и той же сухой ветке весну за весной. Мне нравится думать обо всех этих существах как о способных к местным привязанностям и не бесчувственных к чувству дома.

Но я намеревался дать несколько проблесков дикой жизни, которую можно получить на ферме. Конечно, они не поразительного характера, но тем не менее очень желанны. Домашним животным требуется их порция соли каждую неделю или около того, и фермер, я думаю, столь же рад получить вкус время от времени дикой жизни, которая почти исчезла из старых и более густонаселенных частей страны.

Прошлой зимой пара медведей, старый и молодой, прошли через наш район. Их следы были замечены на снегу в лесу, и новость вызвала большое волнение среди Нимродов. Это было похоже на суматоху в воде вдоль берега после того, как прошел пароход. Медведи, вероятно, были уже в безопасности в Катскильских горах к тому времени, когда охотники приготовили собак и ружья и отправились в путь. Сельские жители так же охотно принимают любой слух о странном и опасном существе в лесу, как и верят в историю о привидениях. Они хотят, чтобы это было правдой; это дает им о чем подумать и о чем поговорить. Это для их умов как крепкий напиток для их вкуса. Это придает новый интерес лесу, как история о привидениях придает новый интерес старому дому.

Несколько лет назад в нашем районе стало популярным убеждение, что опасное дикое животное скрывается в лесах вокруг, то здесь, то там. Его видели в сумерках. Некоторые большие собаки столкнулись с ним ночью, и одна из них была почти убита. Затем сообщили об убитом и частично съеденном теленке и овце. Женщины и дети стали бояться ходить через лес, а мужчины избегали их после заката. Однажды, проходя мимо лачуги ирландца, стоявшей на поляне в лесу, его жена вышла с ведром и попросила разрешения сопровождать меня до родника, который лежал у дороги на некотором расстоянии в лесу. Она боялась идти одна за водой из-за «дикого зверя». Затем, чтобы завершить кульминацию диких слухов, была убита лошадь. Один из моих соседей, умный человек и хороший наблюдатель, поехал посмотреть на лошадь. Он сообщил, что большая рана была выедена в верхней части шеи лошади; что ее спина была искусана и исцарапана; и что он был убежден, что это работа какого-то дикого животного, похожего на пантеру, которая прыгнула на спину лошади и буквально сожрала ее живьем. Лошадь бегала по полю, пытаясь спастись, и, наконец, в отчаянии бросилась головой вниз с высокой каменной стены у сарая и была убита. Я был вынужден принять его историю, но я высмеял выводы. Было невозможно, чтобы у нас была пантера среди нас, или, если бы она была, чтобы она напала и убила лошадь. Но как охотно люди верили в это! Это было вкусно. Это было вкусно и мне, но я не мог в это поверить. Вскоре выяснилось, что лошадь была убита другой лошадью, порочным зверем, у которого были приступы убийственной ненависти к себе подобным. Овца и теленок, вероятно, вообще не были убиты, а большие собаки подрались между собой. Так легенда о пантере угасла, и наши леса стали такими же ручными и скучными, как и прежде. Мы не можем придумать ничего захватывающего, что продержалось бы, и должны довольствоваться такими мелкими зверями, как еноты, лисы и сурки. Проблески их и птиц — все, что я могу сообщить.

II

День, в который у меня есть какое-либо приключение с диким существом, каким бы тривиальным оно ни было, имеет немного другой вкус, чем остальные; как когда однажды утром в начале лета я высунул голову из заднего окна и ответил на вызов перепела, который послал свой ясный зов с забора в ста ярдах от меня. Мгновенно он прилетел, паря над полем малины прямо ко мне. Когда он был примерно в пятнадцати ярдах, он опустился в укрытие и повторил свой вызов. Я ответил, когда в одно мгновение он был почти в пределах досягаемости меня. Он опустился под окно и быстро огляделся в поисках своего соперника. Как сияли его глаза, как расширялась его форма, каким щеголеватым, отполированным и бодрым он выглядел! Он повернул глаз ко мне и, казалось, сказал: «Это ты, значит, дразнишь меня?» и быстро побежал за угол дома. Здесь он задержался некоторое время среди кустов роз, наполовину убежденный, что зов, который я все еще повторял, исходит от его соперника. Ах, подумал я, если бы только со своей подругой и молодыми он сделал мое поле своим домом! Зов перепела — это сельский звук, который становится слишком редким.

Я так люблю видеть, как природа берет свое, что я даже нашел некоторую компенсацию в потере моих цыплят той яркой ноябрьской ночью, когда какое-то дикое существо, енот или лиса, выхватило двух из них из вечнозеленых растений, и их кудахтанье, когда их уносили через лужайку, заставило меня встать с постели, чтобы прокричать им вслед «прощай». Это придало новый интерес курятнику, это внезапное вторжение дикой природы. Я чувствую себя обязанным предостеречь мальчиков от беспокойства диких кроликов, которые летом размножаются в моем участке смородины, а осенью ищут убежища под полом моего кабинета. Случайные проблески, которые я получаю о них на лужайке в сумерках, их ватные хвосты, мерцающие в полумраке, доставляют мне подлинное удовольствие. Я видел время, когда я пошел бы далеко, чтобы застрелить куропатку, но я не убил бы, если бы мог, ту, что выскочила из лоз, покрывающих мое деревенское крыльцо, когда я подошел к этой стороне дома однажды осенним утром. Как много от лесов и от неукротимого духа дикой природы она принесла к моему самому порогу! Было тонизирующе и бодряще видеть, как она уносится к винограднику. Я также обязан моментом удовольствия серой белке, которая, обнаружив мою летнюю беседку на пути своих путешествий однажды летним днем, пробежала через нее и почти по моим ногам, когда я сидел, бездельничая с книгой.

Я уверен, что моя способность к пищеварению улучшилась тем холодным зимним утром, когда, как раз когда мы садились завтракать около восхода солнца, рыжая лиса протрусила перед окном, не глядя ни направо, ни налево, и исчезла среди кустов смородины. Что из дикого и хитрого она не принесла! Ее грациозная форма и движение были перед моим мысленным взором весь день. Когда вы видели лису, трусящую таким образом, вы видели поэзию, которая есть в собачьем племени. Это для глаза то же, что текучий размер для ума, так легко, так плавуче; пушистое существо, дрейфующее, как большой красный чертополох, или как перо, несомое ветром. Это то, что стоит вспоминать с удовольствием, что ондатра искала мою дверь однажды декабрьской ночью, когда холодная волна обрушивалась на нас. Искала ли она убежища, или потеряла свой расчет? Собаки загнали ее в угол прямо в дверном проеме и подняли большой шум. В темноте, думая, что это кошка, я опустил руку, чтобы пощупать ее. Существо прыгнуло в другой угол дверного проема, ударив мою руку своим холодным, веревкоподобным хвостом. Зажегши спичку, я мельком увидел его, сидящего на задних лапах, как сурок, противостоящего своим врагам. Я бросился за фонарем с надеждой захватить его живым, но прежде чем я вернулся, собаки, осмелев, покончили с ним.

У меня был только один визит от енота, о котором я знаю, и я боюсь, что мы не отнеслись к нему с должным гостеприимством. Он расположился на день в норвежской ели, ветви которой почти касались дома. Я заметил, что собака была очень любопытна к этому дереву все утро. После обеда его любопытство достигло кульминации в повторяющемся громком и уверенном лае. Затем я начал расследование, ожидая найти странную кошку или, в крайнем случае, рыжую белку. Но минутное изучение выявило его енотовость. Затем как захватить его стало проблемой. Был добыт длинный шест, и я попытался выбить его из его укрытия. Мастерство, с которым он удерживался среди ветвей, вызвало наше восхищение. Но через некоторое время он легко опустился на землю, нисколько не смущенный, и сразу же начеку против человека и зверя. Собака была трусом и не осмелилась противостоять ему. Когда внимание енота отвлекалось, собака бросалась вперед; затем один из нас пытался схватить енота за хвост, но он поворачивался так быстро, его черные глаза сверкали, что рука была робка в захвате его. Но, наконец, в его стычке с собакой я схватил его за хвост и отнес в безопасности к открытой бочке из-под муки, и он стал нашим пленником. Много веселья мой маленький мальчик и я предвкушали с ним. Он отведал пищи в тот же день, а на второй день ел каштаны в нашем присутствии. Никогда он не показывал малейшего страха перед нами или перед чем-либо, но он был неутомим в своих попытках вернуть свою свободу. Через несколько дней мы надели ремешок на его шею и держали его на привязи на цепи. Но ночью, благодаря какому-то фокусу-покусу, он расстегнул цепь и удрал, и сейчас, я верю, является патриархом своего племени, носящим кожаный галстук.

Скунс посещает каждую ферму рано или поздно. Однажды ночью я был близок к тому, чтобы пожать руку одному на самом моем дверном камне. Я думал, что это кошка, и опустил руку, чтобы погладить ее, когда существо, вероятно, оценив мою ошибку, отошло вверх по берегу, открыв мне белую полосу на своем теле и вид кошки, которую я приветствовал. Скунс не легко выходит из себя и, кажется, применяет отличное суждение в использовании своего ужасного оружия.

Ко мне не раз наведывались сурки. Однажды один из них заглянул в открытую дверь моего кабинета, понюхал воздух, и, поскольку запах клевера, который мне приходилось там жевать, ему не пришелся по вкусу, отправился на более богатые пастбища. Другой вторгся на кухню, пока мы обедали. Собаки тут же бросили ему вызов, и на пороге завязалась оживленная потасовка. Я решил, что собаки дерутся, и бросился их разнимать. Этот случай нарушил дремотный летний полдень, точно так же, как появление ондатры в холодную декабрьскую ночь. Эпизод с сурком, который позабавил нас больше всего, произошел прошлым летом. Мы работали в недавно посаженном винограднике, когда человек с культиватором увидел в нескольких ярдах перед собой какой-то крупный серый объект, который поначалу озадачил его. Он подошел ближе и обнаружил, что это старый сурок с детенышем в зубах. Она несла своего малыша, как кошка, за загривок. Очевидно, она переводила свое семейство на новые пастбища. Поскольку человек оказался на ее пути, она остановилась и задумалась, что делать. Он позвал меня, и я медленно подошел. Увидев, что я захожу ей во фланг, мать внезапно охватила паника, и, бросив детеныша, она поспешно скрылась в куче виноградных кольев в десяти-двенадцати стержнях от нас. Мы бросились в погоню и настигли ее, когда до убежища ей оставался всего один прыжок. Схватив ее за хвост, я принес ее обратно к малышу, но она не обратила на него внимания. Теперь ее заботила только собственная шкура. Малыш оставался там, где его бросили, продолжая издавать храбрый, обнадеживающий свист, который выглядел комично на фоне его беззащитного положения. Это был самый маленький сурок, которого я когда-либо видел, не намного больше крупной крысы. Его голова и плечи были такими большими по сравнению с телом, что придавали ему забавный вид. Он еще не умел ходить и никогда раньше не выбирался из норы. Каждую минуту он весело посвистывал, как это делает старый сурок, когда он в безопасности в своей норе, а фермерская собака яростно лает снаружи. Мы забрали малыша домой, и мой маленький сын был в восторге от перспективы завести ручного сурка. Только на следующий день он начал есть. Попробовав молока, он с большим рвением ухватился за ложку, в которой оно было, и сосал его, как маленький поросенок. Мы все были невероятно увлечены им. Он охотно ел, быстро рос и вскоре уже мог бегать. Поскольку старого сурка убили, нам стало любопытно, какова судьба остальной части ее семьи, ведь их наверняка было больше. Перевела ли она их, или мы перехватили ее во время первой вылазки? Мы знали, где была старая нора, но не знали, где новая. Поэтому мы решили держать ухо востро. В конце недели, проходя мимо старой норы, мы увидели трех детенышей, ползающих в нескольких футах от входа. Они голодали и вышли посмотреть, чем можно поживиться. Мы поймали их всех, и семейство воссоединилось. Как же эти бедные, полуголодные создания вцеплялись в ложку, когда пробовали молоко! Нельзя было не рассмеяться. Их маленькие блестящие черные лапки были такими ловкими и гладкими; казалось, будто они в лайковых перчатках. Они хорошо росли на молоке, а затем на молоке и клевере. Но когда новизна прошла, мальчик обнаружил, что, взяв на себя роль приемной матери этого большого семейства, он обременил себя серьезными обязанностями; поэтому он раздал всех, кроме одного, самого первого, который перегнал всех остальных в росте. Вскоре он стал очень забавным питомцем, но всегда протестовал, когда его брали на руки, и всегда возражал против заточения. Должен упомянуть, что у кошки был котенок примерно того же возраста, что и сурок, и, поскольку молока у нее было больше, чем котенок мог выпить, сурка, когда мы его только получили, часто клали в гнездо к котенку, и кошка относилась к нему так же нежно, как к своему собственному, и позволяла свободно кормиться. Так между котенком и сурком завязалась дружба, которая длилась столько, сколько жил последний. Они играли вместе точно так же, как два котенка: сцеплялись, кувыркались и катались по траве очень забавным образом. В конце концов сурок поселился под полом кухни и постепенно перешел в полудикое состояние. Он не позволял фамильярностей никому, кроме котенка, но каждый день они устраивали пару раундов своих старых игр с кувырканием. Сурок был уже наполовину взрослым и добывал себе пропитание сам. Однажды собака, которая все это время смотрела на него с ревностью, встретила его слишком далеко от укрытия, и на этом его карьера закончилась.

В июле о сурке забыли из-за нашего интереса к маленькому серому кролику, которого мы нашли почти умирающим от голода. Он был таким крошечным, что мог поместиться на ладони. Вероятно, с его матерью случилась беда. Крошечное создание выглядело безжизненным и несчастным. Нам приходилось насильно вливать ему молоко в рот. Но через день или два он начал оживать и стал жадно лакать молоко. Вскоре он перешел на траву и клевер, а затем начал грызть сладкие яблоки и ранние груши. Он быстро рос и был одним из самых мягких и безобидных на вид питомцев, которых я когда-либо видел. Месяц или больше маленький кролик был моей единственной компанией, и он невероятно помогал скоротать время. Возвращаясь с поля или с работы, я редко забывал принести ему горсть цветков красного клевера, которые он очень полюбил. Однажды он украдкой начал лизать мою руку, и я обнаружил, что он хочет соли. Тогда я смачивал пальцы, окунал их в соль и предлагал кролику. Как быстро его нежный язычок бегал по ним, высовываясь то вправо, то влево от крупных передних резцов, а тонкие лапки прижимались к моей руке, словно пытаясь удержать ее! Но кролик оказался по-настоящему не приручаемым; его дикую натуру невозможно было преодолеть. В своей большой коробке-клетке или тюрьме, где он не видел ничего, кроме дерева над собой, он был ручным и временами игриво резвился вокруг моей руки и слегка ударял ее передними лапками; но как только его выпускали в комнату или спускали на траву на веревочке, вся его дикая натура выходила наружу. В комнате он бегал и прятался; на открытом воздухе он предпринимал отчаянные попытки к бегству, прыгал и скакал, когда вы натягивали веревку, которая его держала. По ночам он тоже никогда не упускал случая попытаться сбежать из клетки, и в конце концов, когда вырос на две трети, ему это удалось, и мы больше его не видели.

III

Как же полностью жизнь птицы вращается вокруг ее гнезда, ее дома! В случае с дроздом-отшельником его жизнь и радость, кажется, растут все выше и выше по мере того, как процветает гнездо. Самец становится фонтаном мелодии; его счастье растет день ото дня; он совершает небольшие триумфальные туры по окрестностям и изливает свою гордость и радость в уши всех окружающих. Как сладка, как благородна его демонстрация! Но пусть с этим драгоценным гнездом случится какая-нибудь беда, и какая внезапная тишина наступает для него! Прошлым летом пара дроздов-отшельников построила гнездо в нескольких стержнях от моего дома, и когда предприятие было в самом разгаре, а мать-птица сидела на своих четырех голубых яйцах, самец был на пике своего пения. Как он изливал свою богатую мелодию, никогда не находясь в непосредственной близости от гнезда, но всегда на расстоянии, где его легко было услышать! Каждое утро, так же пунктуально, как наступало утро, между пятью и шестью часами, он полчаса пел с вершины акации, которая затеняла мою крышу. Я стал ждать его так же, как ждал завтрака, и не был разочарован, пока однажды утром мне чего-то не показалось не хватать. Что это было? О, дрозд сегодня утром не пел. Что-то случилось; и, вспомнив, что вчера я видел рыжую белку на деревьях недалеко от гнезда, я сразу сделал вывод, что гнездо разорено. Подойдя к месту, я обнаружил, что мои опасения были обоснованными; каждое яйцо исчезло. Радость дрозда была повержена. Больше никаких песен с верхушки дерева, и никаких песен из любого другого места, пока не прошла почти неделя, когда я снова услышал его под холмом, где пара начала новое гнездо, осторожно настраивающегося, и, по-видимому, с недавним горьким опытом, все еще тяготившим его.

После того как пару птиц разогнали один или два раза за сезон, они становятся почти отчаянными и прикладывают огромные усилия, чтобы перехитрить своих врагов. В прошлом сезоне мое внимание привлекла пара рыжих дроздов. Сначала они построили гнездо на пастбище под низким, корявым яблоневым деревом, которое скот объел так, что оно раскинуло густую, широкую массу колючих веток всего в нескольких дюймах над землей. Там также выросли ежевичные кусты, так что укрытие было идеальным. Моя собака первой спугнула птицу, когда я проходил мимо. Нагнувшись низко и пристально вглядываясь, я смог разглядеть гнездо и яйца. Два или три раза в неделю, проходя мимо, я останавливался, чтобы посмотреть, как поживает гнездо. Мать-птица оставалась на месте, ее желтые глаза никогда не мигали. Однажды утром, заглянув в ее палатку, я обнаружил, что гнездо пусто. Какой-то ночной бродяга, вероятно, скунс или лиса, а может быть, черная змея или рыжая белка днем, разграбил его. Казалось бы, оно было слишком хорошо спрятано: оно находилось в таком месте, которое любой хищник наверняка исследовал бы. «Конечно», — сказал бы он, — «это подходящее место для гнезда». Затем птицы переместились за холм на сотню стержней или больше, гораздо ближе к дому, и попытались снова в довольно открытых кустах. Но снова их постигла неудача. Затем, после некоторой задержки, мать-птица сделала смелый ход. Она, казалось, рассуждала про себя так: «Поскольку я так неудачно искала уединения для своего гнезда, я теперь применю противоположную тактику и выйду прямо на открытое место. То, что скрывает меня, скрывает и моих врагов: давайте попробуем большую публичность». Итак, она вышла и построила гнездо у нескольких маленьких побегов, которые росли рядом с тропинкой, разделяющей два виноградника, и где мы проходили взад и вперед много раз ежедневно. Я обнаружил ее случайно рано утром, когда направлялся к своей работе. Она вспорхнула у моих ног и быстро пролетела над вспаханной землей, почти такая же красная, как почва. Я восхищался ее дерзостью. Конечно, никакой ночной или дневной бродяга не заподозрил бы гнездо в этом открытом и незащищенном месте. Не было никакого укрытия, через которое они могли бы подойти, и никакой маскировки нигде. Гнездо было поспешным делом, как будто терпение птиц в строительстве гнезда было почти исчерпано. Вскоре появилось яйцо, затем на следующий день другое, а на четвертый день третье. Без сомнения, птица преуспела бы на этот раз, если бы не вмешался человек. При обработке виноградников лошадь и культиватор должны были пройти прямо по этому месту. На это птица не рассчитывала. Я решил помочь ей. Я позвал своего работника и сказал ему, что в этом винограднике есть одно место, не больше его руки, куда нельзя позволить ступить ноге лошади или коснуться зубу культиватора. Затем я показал ему гнездо и велел избегать его. Вероятно, если бы я сохранил секрет при себе и позволил птице идти на свой риск, гнездо уцелело бы. Но результат был таков, что человек, тщательно пытаясь избежать гнезда, перестарался; лошадь дернулась и поставила ногу прямо на него. Такое маленькое пятнышко, шансов было мало, что нога лошади упадет именно туда; и все же это случилось, и надежды птиц снова были разбиты. Пара затем исчезла из моих окрестностей, и я больше их не видел.

Прошедшее лето я провел на ферме на окраине северных Катскильских гор. Как я мог не заметить то, чего, казалось, никто другой из всех окружающих людей не замечал — маленькую короткохвостую певчую воробьиху, строящую свое гнездо в куче сухого хвороста совсем рядом с кухонной дверью. Был конец июля, и она, несомненно, уже вывела один выводок в начале сезона. Ее наряд был явно потрепан. Я день за днем замечал ее очень занятой у забора и кустов айвы между домом и молочной, с клювом, полным грубой соломы и сена. Случайному наблюдателю казалось, что она бесцельно порхает, перенося соломинки с места на место просто чтобы развлечь себя. Когда я стал внимательно наблюдать за ней, чтобы узнать место ее гнезда, она, казалось, заподозрила мое намерение и делала много маленьких финтов и движений, рассчитанных на то, чтобы сбить меня со следа. Но я не поддался на обман и вскоре узнал ее секрет. Самец совсем не помогал ей, но большую часть времени пел на яблоне или на заборе, с другой стороны дома. Те художники, которые рисуют картины преданных птиц-самцов, поющих с ветки, на которой находится гнездо, или в его непосредственной близости, не отдают птицам должное за весь ум, которым они обладают. Они не рекламируют место, где спрятаны их сокровища, таким образом. Посмотрите вон на индиговую овсянку, стряхивающую свою счастливую песню с самой верхней веточки клена или дуба; ее гнездо находится в нескольких ярдах в низком кустарнике не более чем в трех футах от земли.

И так почти со всеми птицами. Единственное, на что они направляют весь свой ум, — это маскировка своих гнезд. Когда вы натыкаетесь на сидящую птицу, она скорее позволит вам коснуться себя, чем вспорхнет перед вами и тем самым выдаст свой секрет. Бобовая птица начинает браниться и кружить вокруг вас, как только вы входите на луг, где так хорошо спрятано ее гнездо. Она не ждет, чтобы показать свою тревогу, пока вы не окажетесь почти над ним. Никаким ее действием вы не сможете получить ключ к его точному местонахождению.

Певчий воробей почти всегда строит гнездо на земле, но моя маленькая соседка в прошлом июле заложила фундамент своего жилища на фут или больше над почвой. И какую массу соломинок и веточек она собрала! Как грубо, небрежно и бесцельно поначалу — просто куча мусора, брошенная на сплетение сухих веток; но вскоре как она начала утончаться и принимать форму в центре! пока не получилась самая изысканная чаша, выстланная волосом, окруженная хаосом грубой соломы и веток. Какой процесс эволюции! Завершенное гнездо было предвосхищено первой жесткой соломинкой; но как далеко еще до той изящной шкатулки с ее дополнением из крапчатых яиц! Гнездо было расположено так, что над ним был навес из большого, широкого, поникающего листа щавеля. Это создавало идеальный щит как от солнца, так и от дождя, в то же время служа для сокрытия его от любых любопытных глаз сверху — от кошки, например, бродящей по верху стены. До того, как яйца вылупились, лист щавеля завял, высох и упал на гнездо. Но мать-птица умудрилась пробраться под него и продолжала высиживать как ни в чем не бывало.

Затем я устроил искусственное укрытие из листьев и веток, которое защищало ее подопечных, пока они не улетели. Сущим пустяком была эта маленькая короткохвостая птичка с ее уловками и секретами, и самец с его песней, и все же пара придала тем дням и тому месту нечто такое, что я не хотел бы упустить.

Я говорил о природе как о сцене, на которой постоянно идет пьеса, более или менее прерывистая и косвенная. Одним забавным актером на этой сцене в один сезон, в моих собственных владениях, был некий самец синей птицы. Для зрителя это была комедия, но для самого актера, я полагаю, это было вполне серьезное дело. У птицы и его подруги было гнездо в ящике на флигеле. В этом флигеле было окно с одним разбитым стеклом. Почти в любой час дня с весны до начала лета можно было видеть, как самец порхает и клюет это окно снаружи. Хотел ли он попасть внутрь? По-видимому, да, и все же он время от времени делал паузу в своих демонстрациях, садился на раму разбитого стекла, пристально смотрел внутрь и через мгновение возобновлял свой штурм окна. Люди, видевшие действия птицы, были в недоумении, как их интерпретировать. Но я сразу понял, в чем дело. Птица видела свое отражение в зеркале стекла (темный интерьер помогал отражению) и вела войну, как он полагал, с соперником. Только неуступчивое стекло мешало ему выщипать каждое дерзкое синее перышко на месте! Затем он заглядывал через пустое стекло и пытался определить, куда так внезапно исчез его соперник. Как это, должно быть, озадачивало его маленькую головку! И он ничему не учился на опыте. Сотни раз он садился в разбитое стекло и пристально осматривал интерьер. И в течение двух месяцев не было, казалось, ни часа, когда бы он не штурмовал окно. Он никогда не терял веры в реальность птицы внутри, и он никогда не уменьшал ни на йоту свою вражду к нему. Если бы стекло было шероховатой поверхностью, он бы наверняка стер свой клюв, когти и крылья до простых обрубков. Этот инцидент показывает драчливый характер синей птицы, и он показывает, насколько поверхностен ум птицы, когда перед ним встают новые проблемы или условия. Я знал малиновку, которая нападала на воображаемого соперника в окне чердака, таким же образом, и продолжала войну неделями.

Еще по одному случаю подобные выходки самца синей птицы сильно нарушали сон моего наемного работника рано утром. У птицы с его подругой было гнездо в ящике рядом с домом, и, по обыкновению синих птиц, он был очень любопытен и дерзок по отношению к окнам; однажды утром ему довелось обнаружить свое отражение в окнах комнаты наемного работника. Штора из темного материала была опущена внутри, что помогало сделать из окна своего рода зеркало. Мгновенно птица начала штурм своего предполагаемого соперника в окне и подняла такой грохот, что в той комнате больше не было сна. Утро за утром птица продолжала это, пока уставший пахарь горько не пожаловался и не заявил о своем намерении убить птицу. В неудачный момент — неудачный для меня, у которого была утренняя работа, — я предложил ему оставить штору поднятой и попробовать эффект. Он так и сделал, и его утренний сон с тех пор был не потревожен.

Западный корреспондент пишет мне, что однажды она положила зеркало на пол перед клеткой канарейки. Бедная канарейка годами не общалась со своими сородичами. «Он часто наблюдал за уродливыми воробьями — маленькими плебеями — из своего аристократического позолоченного дворца. Я открыла его клетку, и он подошел к зеркалу, и вскоре он принял решение. Он собрал мертвые листья, веточки, кусочки бумаги и всякие случайные кусочки и сразу же начал гнездо. Несколько дней спустя в своей одинокой клетке он брал кусочки соломы и раскладывал их, когда их ему давали».

XI ЖИЗНЬ В СТРАХЕ

Когда я сидел и смотрел из своего окна на днях на рыжую белку, собирающую орехи гикори с маленького гикори и запасающую их в своей норе в насыпи, мне принудительно напомнили о состоянии постоянного страха и опасения, в котором живут дикие существа, и я попытался представить себе, какой была бы жизнь для меня, или для любого из нас, окруженного столькими опасностями, реальными или воображаемыми.

Белка взлетала на дерево, превращаясь лишь в коричневую полосу от низа до верха; хватала свой орех и снова бросалась вниз самым поспешным образом. На полпути к своей норе, которая находилась не более чем в трех стержнях, она бросалась вверх по стволу другого дерева на несколько ярдов, чтобы провести наблюдение. Не видя опасности поблизости, она ныряла в свою нору и снова появлялась в мгновение ока.

Возвращаясь за другим орехом, она снова взбиралась на второе дерево для другого наблюдения. Убедившись, что путь свободен, она мчалась по верху земли к дереву, которое приносило орехи, взлетала на него, как прежде, хватала плод, а затем возвращалась в свое убежище.

Ни разу за полчаса или больше, что я наблюдал за ней, она не забыла провести наблюдение по пути как к своему гнезду, так и от него. Это было «схватил и беги» с ней. Что-то, казалось, говорило ей все время: «Берегись! берегись!» «Кошка!» «Ястреб!» «Сова!» «Мальчик с ружьем!»

Это было мрачное декабрьское утро; первые мелкие хлопья холодной, пронизывающей метели только начинали осыпаться, и белка стремилась закончить сбор своих орехов вовремя. Было довольно трогательно видеть, какой она была поспешной, тревожной и нервной. Мне хотелось выйти и помочь. Орехи были маленькими, плохими свиными орехами, и я думал обо всем грызении, которое ей придется проделать, чтобы добраться до скудной мякоти, которую они содержали. Мой маленький сын однажды пожалел белку, которая жила в стене рядом с воротами, и расколол орехи для нее, и положил их на маленькую дощатую полку на дереве, где она могла сидеть и есть их в свое удовольствие.

Рыжая белка не так предусмотрительна, как бурундук. Она делает запасы нерегулярно, урывками; у нее никогда не отложено достаточно, чтобы продержаться всю зиму; поэтому она более или менее активна весь сезон. Задолго до декабрьского снега бурундук уже несколько дней совершает ежечасные поездки в свою нору с полными карманами орехов, кукурузы или гречихи, пока его закрома не вместят достаточно, чтобы продержаться до апреля. Ему не нужно, и я верю, что он не ступает ногой на улицу всю зиму. Но рыжая белка больше полагается на удачу.

Какой бы бдительной и осторожной ни была рыжая белка, ее часто ловит кошка. Мой Ниг, черный как эбеновое дерево, хорошо знает вкус ее мяса. Я знал, что ее ловила черная змея и успешно проглатывала. Змея, без сомнения, лежала в засаде для нее.

Об этом страхе, этом вечно присутствующем источнике опасности для диких существ, мы мало что знаем. Вероятно, единственный человек в цивилизованных странах, который в этом отношении не лучше животных, — это царь России. Он бы даже не осмелился собирать орехи так открыто, как моя белка. Более черная и ужасная кошка, чем Ниг, подстерегала бы его и сделала бы из него обед. Первые поселенцы в этой стране, должно быть, испытали нечто подобное этому страху перед индейцами. Многие африканские племена сейчас живут в таком же состоянии постоянного страха перед работорговцами или другими враждебными племенами. Наши предки, в доисторические времена, или еще раньше, в геологические времена, должны были знать страх как постоянное чувство. Отсюда и заметность страха у младенцев и детей по сравнению с молодежью или взрослым человеком. Младенцы почти всегда боятся незнакомцев.

У домашних животных страх также гораздо более активен у молодых, чем у старых. Почти каждый фермерский мальчик видел теленка, которому всего день или два от роду, которого мать спрятала в лесу или на отдаленном поле, яростно бросающегося на него с диким блеянием, когда его впервые обнаруживали. После этого первого всплеска страха он обычно успокаивается и переходит к рутинному спокойствию своих бычьих старейшин.

Вечная бдительность — цена жизни для большинства диких существ. Есть только одно среди них, чью дикость я не могу понять, и это обычная водяная черепаха. Почему это существо такое пугливое? Кто его враги? Я не знаю ничего, что охотилось бы на него. И все же посмотрите, насколько бдительны и подозрительны эти черепахи, когда они греются на бревне или камне. Прежде чем вы окажетесь на расстоянии выстрела от них, они соскальзывают в воду и исчезают.

Сухопутная черепаха, или террапин, с другой стороны, почти не проявляет признаков страха. Он действительно остановится в своей прогулке, когда вы будете очень близко к нему, но он не отступит в свой панцирь, пока вы не ткнете его ногой или тростью. Кажется, у него нет врагов; но маленькая пятнистая водяная черепаха так застенчива, как будто она — деликатесный кусочек, который ищет каждое существо. Я однажды нашел одну, которую лиса выкопала из грязи зимой, пронесла несколько стержней и бросила на снег, как будто обнаружила, что она ей не нужна.

Можно понять бесстрашие скунса. Почти каждое существо, кроме фермерской собаки, уступает ему дорогу. Все боятся его ужасного оружия. Если вы встретите его на своей прогулке в сумеречных полях, скорее всего, вы свернете для него, а не он для вас. Он может даже преследовать вас, просто ради забавы увидеть, как вы бежите. Он приближается к вам вальсируя, по-видимому, в самом веселом настроении.

Енот, вероятно, самое смелое существо среди наших знакомых диких животных. Кто когда-либо видел, чтобы енот проявлял трусость? Он встретит любые трудности с полным спокойствием. Я видел енота на земле, окруженного четырьмя мужчинами и двумя собаками, и он ни на мгновение не терял самообладания и не проявлял признаков страха. Енот — это чистая отвага.

Лиса — очень дикое и подозрительное существо, но, как ни странно, когда вы внезапно сталкиваетесь с ней лицом к лицу, когда она поймана в капкан или загнана гончей, ее выражение — не страх, а стыд и вина. Она, кажется, уменьшается в размерах и подавлена унижением. Знает ли она, что она старая воровка, и в этом ли причина ее смущения? У лисы нет врагов, кроме человека, и когда ее честно перехитрили, она выглядит так, как будто действительно чувствует стыд.

В сердце кролика постоянно живет страх. Как выпучены ее глаза! Она может видеть сзади, спереди и со всех сторон так же хорошо, как птица. Лиса охотится за ней, совы охотятся за ней, охотники охотятся за ней, и у нее нет защиты, кроме скорости. Она всегда держится ближе к укрытию. Северный заяц держится в самой густой чаще. Если заяц или кролик пересекает широкое открытое пространство, он делает это поспешно, как мышь, когда пересекает дорогу. Мыши грозит опасность быть схваченной ястребом, а зайцу или кролику — полярной совой или большой рогатой совой.

Один мой друг однажды утром шел по свежему следу кролика через открытое поле. Внезапно след оборвался, как будто существо отрастило крылья — как это и случилось, неприятным образом. Там, по обе стороны от его последнего отпечатка лапы, были несколько параллельных линий на снегу, сделанные крыльями большой совы, которая спикировала вниз и унесла его. Какая маленькая трагедия была написана там на белой, ровной поверхности поля!

У кролика не много ума. Я однажды, будучи мальчиком, видел, как недавно пойманного кролика выпустили на открытом поле в присутствии собаки, которую держали в нескольких ярдах. Но бедное существо потеряло всякое самообладание и было быстро поймано неуклюжей собакой.

Охотник однажды увидел зайца, бегущего по льду вдоль берега одного из озер Рейнджли. Вскоре появилась рысь в горячей погоне; как только заяц обнаружил, что его преследуют, он начал кружить, глупое создание. Это дало рыси огромное преимущество, так как она могла следовать по гораздо меньшему кругу. Вскоре заяц был загнан и схвачен.

Я видел, как тот же эксперимент пробовали с рыжей белкой с совершенно противоположными результатами. У мальчика, который поймал белку в свою проволочную ловушку, была очень умная и проворная собака размером с лису, которая, казалось, была очень уверена, что может поймать рыжую белку при любых обстоятельствах, если только деревья не мешают. Поэтому мальчик пошел в середину открытого поля со своей белкой в клетке, собака, которая, казалось, знала, в чем дело, танцевала и прыгала вокруг него. Это было в середине зимы; снег имел твердый наст, который держал и мальчика, и собаку. Собаку оттянули на несколько ярдов, и белку выпустили. Затем началась одна из самых захватывающих гонок, которые я видел за долгое время. Зрители не могли не содрогаться от смеха, хотя ни собака, ни белка, казалось, не считали это большой шуткой. У белки были все ее умственные способности при себе, и она держала их готовыми к мгновенному использованию. Она не проявила ни малейшего замешательства. Она не была ровней собаке в честном беге, и она обнаружила этот факт менее чем за три секунды; она должна была победить, если вообще победит, стратегией. Не прямой курс к ближайшему дереву, а зигзагообразный курс; да, двойной или тройной зигзагообразный курс. Каждое мгновение собака была уверена, что белка ее, и каждое мгновение она была разочарована. Это было невероятно и сбивало с толку. Белка уворачивалась то в одну, то в другую сторону. Собака выглядела удивленной и раздосадованной.

Затем белка выскочила из-под его задних лап и сделала три прыжка к лесу, прежде чем ее обнаружили. Наши бока болели от смеха, как бы жестоко это ни казалось.

Было очевидно, что белка победит. Собака, казалось, удвоила свои усилия. Она перелетала через дичь или пролетала мимо нее вправо или влево. Белка была меньшим судном и могла легко перехитрить его. Еще один прыжок, и белка была на дереве, а собака была подавлена замешательством и отвращением.

Он не мог поверить своим чувствам. «Не поймать белку в таком поле? Ну уж нет, я все равно его достану!» и он подпрыгивает на дерево до высоты головы, а затем кусает кору от гнева и досады.

Мальчик говорит, что его собака с тех пор никогда не хвасталась тем, что ловит рыжих белок, «если только деревья не вне досягаемости!»

Когда кто-либо из крылатых существ участвует в гонке не на жизнь, а на смерть таким образом, или в любой другой гонке, тактика белки не работает; преследователь никогда не перелетает и не пролетает мимо своей цели. Полет обоих синхронизирован, как будто они являются частями одного целого. Ястреб будет преследовать воробья или малиновку зигзагообразным курсом и не потеряет ни одного взмаха или полвзмаха крыла из-за каких-либо рывков вправо или влево. Ключ удерживается с фатальной точностью. Неважно, как быстро и как часто воробей или зяблик меняет свой курс, его враг меняется одновременно, как будто каждое движение было известно ему с самого начала.

То же самое можно заметить среди птиц в их любовных погонях; преследователь, кажется, прекрасно знает мысли преследуемого. Это согласованность действий среди птиц очень любопытна. Когда они начеку, стая воробьев, или голубей, или свиристелей, или пуночек, или черных дроздов — все взлетят, как будто это была одна птица, а не сотня. Тот же импульс охватывает каждую отдельную птицу в тот же самый момент, как будто они были подброшены электричеством.

Или когда стая птиц в полете, это все еще одно тело, одна воля; она будет подниматься, или кружить, или пикировать с единством, которое поистине удивительно.

Стая пуночек будет выполнять свои воздушные эволюции с точностью, с которой не сравнится лучше обученное войско. Есть ли у птиц дополнительное чувство, которого нет у нас? Выводок молодых куропаток в лесу взлетит как взрыв, каждая коричневая частица и фрагмент выброшены в воздух в тот же момент. Без слова или сигнала, как это делается?

XII ЛЮБИТЕЛИ ПРИРОДЫ

I

Мы любим природу разной любовью в разные периоды нашей жизни. В юности наша любовь чувственна. Это не столько сознательная любовь, сколько непреодолимое влечение. Чувства остры и свежи, и они жаждут поля для своего упражнения. Мы наслаждаемся цветом цветов, ароматом лугов и садов, влажным, свежим запахом лесов. Мы едим острые корни и кору, мы пожираем дикие фрукты, мы убиваем мелких оленей. Тогда природа также предлагает поле для приключений; она бросает вызов и возбуждает наши животные духи. Леса полны дичи, воды — рыбы; река приглашает весло, бриз — парус, вершина горы обещает широкий вид. Отсюда удочка, ружье, лодка, палатка, пешеходный клуб. В юности мы ближе к дикому состоянию, первобытному состоянию человечества, и дикая природа — наш настоящий дом. Мимолетный цвет молодой птицы указывает на ее отдаленное происхождение, и вкус юности к грубой природе подобным образом является выживанием более раннего расового инстинкта.

Позже в жизни мы идем к природе как к побегу от напряжения и суеты бизнеса, или для отдыха и восстановления сил от учебы, или в поисках утешения от горя и разочарования, или как к убежищу от легкомыслия и лицемерия общества. Мы лежим под деревьями, гуляем по переулкам, или на лугах и пастбищах, или размышляем на берегу. Природа «залечивает» наши худшие раны; она исцеляет и восстанавливает нас.

Или мы развиваем интеллектуальное удовольствие от природы и следуем какой-то отрасли естествознания, такой как ботаника, или орнитология, или минералогия.

Затем есть любовь к природе деревенского жителя, удовольствие от скота, лошадей, пчел, растущих культур, ручного труда, производства сахара, садоводства, сбора урожая и сельской тишины и покоя.

Наконец, мы идем к природе за одиночеством и для общения с нашими собственными душами. Природа настраивает нас на более высокое и тонкое настроение. Эта любовь проистекает из наших религиозных потребностей и инстинктов. Это была любовь Торо, Вордсворта, и она была вдохновением для многих современных поэзий и искусств.

Доктор Джонсон сказал, что он жил в Лондоне так долго, что перестал замечать смену времен года. Но доктор Джонсон не был любителем природы. От того чувства к деревне, которым, например, так полна поэзия Вордсворта, у него, вероятно, не было и следа. Подумайте о Вордсворте, запертом год за годом — в городе! Этот любитель пастухов, гор, одиноких горных озер, шумных водопадов,

"Who looked upon the hills with tenderness,

And made dear friendships with the streams and groves."

Удовольствием доктора Джонсона были люди и словесные кулачные бои с ними, но Вордсворт, кажется, любил природу больше, чем людей; по крайней мере, его больше всего тянуло к тем людям, которые жили ближе всего к природе и были больше ее частью. Так он говорит, что любил пастухов, «обитателей долин»,

"Not verily

For their own sakes, but for the fields and hills

Where was their occupation and abode."

Ваш настоящий любитель природы не любит просто красивые вещи, которые он собирает здесь и там; он любит саму землю, лица холмов и гор, скалы, ручьи, голые деревья не меньше, чем лиственные деревья — вспаханное поле не меньше, чем зеленый луг. Он не знает, что именно его тянет. Это не красота, так же как это не красота в его отце и матери, которая заставляет его любить их. Это «нечто гораздо более глубоко вплетенное» — нечто родное и близкое, что зовет его. В определенных настроениях как хороша земля, почва, кажется! Хочется почувствовать ее руками и понюхать — почти попробовать на вкус. Действительно, я никогда не вижу, как лошадь ест почву и дерн, без чувства, что я хотел бы попробовать ее тоже. Корка земли, этого «круглого и восхитительного шара», который так долго висел на великом ньютоновском дереве, созревая на солнце, должна быть сладкой.

Я вспоминаю ирландскую девушку, недавно приехавшую в эту страну, которая работала у нас, и которая, когда я выкопал и принес на кухню первый ранний картофель, ощупывала его, гладила рукой, нюхала и не хотела выпускать из рук, настолько он был полон напоминаний о дорогой земле и доме, который она так недавно покинула. Я полагаю, для нее было счастливым сюрпризом обнаружить, что земля здесь имеет тот же свежий, влажный запах, что и в Ирландии, и дает те же хрустящие клубни. Эта проницательная девушка всегда работала в полях, и любовь к почве и простым деревенским вещам была глубоко в ее сердце. Другой эмигрант из-за морей, рабочий человек, прикованный к городу, сказал мне во время своей последней болезни, что он верит, что поправится, если сможет снова походить по полям. Француз, который бежал из города и приехал в деревню, сказал с выразительным жестом, что он хочет быть там, где он может видеть голубое небо над своей головой.

Эти маленькие инциденты — лишь проблески или слабые отблески той любви к природе, на которую я хотел бы указать — привязанность к самой деревне, а не просто мимолетное восхищение ее красотами. Очень многие люди восхищаются природой; они пишут восхищенные вещи о ней; они апострофируют ее красоты; они подробно описывают красивые сцены здесь и там; они взбираются на горы, чтобы увидеть закат, или восход солнца, или совершают долгие путешествия, чтобы найти водопады, но настоящий любитель природы слушает их энтузиазм с прохладой и безразличием. Природу нельзя хвалить или покровительствовать. Вы не можете пойти к ней и описать ее; она должна говорить через ваше сердце. Леса и поля должны раствориться в вашем уме, растворенные вашей любовью к ним. Разве они не растворились в уме Вордсворта? Они окрасили все его мысли; одиночество этих зеленых, скалистых холмов Уэстморленда витает над каждой страницей. Он не говорит нам, насколько красивой он находит природу и насколько он наслаждается ею; он заставляет нас разделить его наслаждение.

Ричард Джеффрис был, вероятно, таким же искренним любителем природы, как и Вордсворт, но у него не было той же силы заставить нас разделить его наслаждение. Его страница иногда утомительна от простого описания и перечисления. Он редко интерпретирует; настроение, состояние ума, которое порождает сама природа, он редко передает нам. То, что мы в конечном итоге любим в природе, — это мы сами, какое-то напоминание о человеческом духе, и никакое кропотливое описание или тщательное перечисление деталей не приведет нас к этому.

"Nor do words

Which practiced talent readily affords,

Prove that her hand has touched responsive chords."

Было метко сказано, что Джеффрис был репортером гениальным, но что он никогда (в своих книгах о природе) не выходил за рамки репортажа. Его «Дикая жизнь» читается как своего рода полевая газета; он вкладывает все, он прилежен и неутомим, но о многом из этого мало заботишься после того, как он закончил. Для выбора и объединения вещей, представляющих постоянный интерес, чтобы возбудить любопытство и придать очарование, у него мало сил.

Страсть к природе — это отнюдь не просто любопытство к ней или зуд изобразить некоторые ее черты; она лежит глубже и, вероятно, является формой или тесно связана с нашими религиозными инстинктами. Когда вы идете к природе, принесите нам хорошую науку или хорошую литературу, а не просто инвентарь того, что вы видели. Одно демонстрирует, другое интерпретирует.

Наблюдение избирательно и детективно. Настоящее наблюдение порождает тепло и радость в уме. Видеть вещи в деталях, как они лежат вокруг вас, и перечислять их — это не наблюдение; но видеть значимые вещи, улавливать быстрое движение и жест, распутывать нити отношений, знать нервы, которые трепещут от связывающих их шнуров, или типичное и жизненное от обыденного и механического — вот что значит быть наблюдателем. В «Уолдене» Торо есть наблюдение; в журналах, опубликованных после его смерти, есть пристальное и терпеливое изучение, но лишь изредка что-то, что нам интересно знать. Учитывая, что Торо проводил половину каждого дня в течение более двадцати лет на открытом воздухе, стремясь выследить пути и дела природы, примечательно, что он сделал так мало реальных наблюдений.

И все же как пристально он смотрел! Он даже видел ту таинственную волнистую линию, которую иногда можно заметить в маленьких бегущих ручьях. «Я вижу, как от стороны к стороне этого гладкого ручья, где он имеет три или четыре фута в ширину, тянется то, что, кажется, указывает на невидимую волнистую линию, как паутина, о которую вода нагромождается совсем немного. Эта линия постоянно колеблется туда и сюда, как будто от течения или ветра, выпячиваясь вперед здесь и там. Я неоднократно пытаюсь поймать и разорвать ее рукой и дать воде течь свободно, но все же к моему удивлению я не хватаю ничего, кроме жидкости, и воображаемая линия сохраняет свое место».

Более пристальное изучение показало бы ему, что эта волнистая водная линия, вероятно, была вызвана каким-то образом встречей двух объемов или потоков воды.

Самое новое и интересное наблюдение, которое я сейчас могу вспомнить, — это его открытие того, как дикая яблоня на пастбищах торжествует над пасущимся скотом, а именно, огораживая себя густым колючим ростом, держа коров на расстоянии вытянутой руки, как говорится, а затем посылая центральный побег вне их досягаемости.

Одно из самых острых наблюдений, содержащихся в журналах Торо, относится вовсе не к природе, а к разнице между мужчинами и женщинами «в отношении украшения их голов»: «Вы когда-нибудь видели старый или помятый капор на голове женщины на публичном собрании? Но посмотрите на любое собрание мужчин в их шляпах; какая большая доля шляп будет старой, потрепанной погодой и вмятинами; но, я думаю, гораздо более живописной и интересной. Один фермер проезжает мимо моей двери в шляпе, на которую мне приятно смотреть, в ней так много характера, так много независимости, для начала, а затем привязанности к своим старым друзьям и т. д. Я не удивлюсь, если на ней были лишайники. . . . Мужчины носят свои шляпы для использования, женщины свои — для украшения. Я видел величайшего философа в городе в том, что торговцы назвали бы «шокирующе плохой шляпой», но женщина, чей капор не соответствует отметке, в лучшем случае синий чулок».

Такое умное наблюдение о чем-либо в природе, как это, трудно найти в журналах.

Наблюдать — значит различать и принимать к сведению все факторы.

Однажды, гуляя по своему винограднику, оплакивая ущерб, который нанесла ему вчерашняя буря, мой слух уловил среди смеси других звуков и песен незнакомую птичью ноту из воздуха над головой. Постепенно до моего сознания дошло, что это был не зов какой-либо из наших местных птиц, а незнакомца. Пристально глядя в направлении, откуда доносился звук, через несколько мгновений я различил форму птицы, летающей кругами высоко в воздухе и ежеминутно издающей свой громкий резкий зов. Размер, форма, манера и голос птицы были все странными. Через мгновение я узнал в ней английского жаворонка, по-видимому, сбившегося с пути и нерешительного, в какую сторону идти. Наконец, он, казалось, принял решение, а затем улетел на север. Мой слух был верен своему долгу.

Человек, который сказал мне, что некоторые из наших птиц принимают земляную ванну, а некоторые из них — водную ванну, и немногие из них принимают обе, заглянул в это дело ближе, чем я. Воробьи обычно принимают земляную ванну, но английский воробей делает и то, и другое. Фермерский мальчик, который рассказал натуралисту новость о черепахах, а именно, что причина, по которой мы никогда не видим маленьких черепах в полях, заключается в том, что в течение двух или трех лет молодые черепахи зарываются в землю и остаются совершенно скрытыми от глаз, использовал свои глаза с некоторой целью. Это было настоящее наблюдение.

Точно так же, как квалифицированный врач, диагностируя случай, выбирает значимые симптомы и отделяет их от остальных, так и настоящий наблюдатель, глазом и ухом, схватывает то, что является новым и характерным в сценах вокруг него. Его внимание проходит сквозь игру на поверхности и достигает более редких инцидентов под или за ней.

Ричард Джеффрис не был строго наблюдателем; он был живым и сочувствующим зрителем природы вокруг него, поэтом, если хотите, но он говорит нам мало такого, что запоминается или наводит на размышления. Его лучшие книги — такие как «Егерь дома» и «Любитель-браконьер», где привнесен человеческий элемент, а описания природы разбавлены пикантными кусочками характеристики персонажей. Безусловно, лучшее из всего — это статья, которую он написал незадолго до своей смерти, под названием «Моя старая деревня». Она очень красивая и трогательная, и раскрывает сердце и душу человека так, как ничего другого он не написал. Я должен позволить себе переписать один ее абзац. Он показывает, как он тоже был под заклятием прошлого, и такого недавнего прошлого, к тому же:—

«Мне кажется, я слышал, что дубы срубили. Стоят они или лежат — для меня это не имеет никакого значения; листья, которые я видел на них в последний раз, исчезли навсегда, и я никогда больше не увижу, как они вновь заалеют весной. Я бы и не хотел видеть их снова, даже если бы мог; они никогда уже не будут выглядеть так, как прежде. Слишком много с ними связано воспоминаний. Самые счастливые дни впоследствии становятся самыми печальными; давайте никогда не возвращаться назад, чтобы и мы не погибли. Нигде больше нет таких дубов, нигде нет таких высоких и прямых, с такими могучими кронами, на которые солнце светило, словно на земной шар: одна сторона в тени, другая в ярком свете. Как часто я смотрел на дубы с тех пор, и все же мне никогда не удавалось получить от них того же впечатления! Словно старая книга, напечатанная другим шрифтом: слова те же, а смысл иной. Ручьи перестали бежать. Больше нет музыки у старого шлюза, где мы привыкли сидеть, рискуя жизнью, счастливые, как короли, на узкой перекладине над глубокой водой. Полосатые щуки, которые раньше приходили туда в таком количестве, больше не водятся среди камышей. Окуни дрейфовали вниз по течению, а потом возвращались обратно. Солнце светило там очень долго, вода рябила и пела, и мне всегда казалось, что я чувствую эту рябь, это пение и этот блеск сквозь столетия. Ручей мертв, ибо там, где ступает человек, природа умирает. Осмелюсь сказать, вода там все еще есть, но это уже не тот ручей; ручей исчез, подобно душе Джона Брауна (не нашего Джона Брауна). Раньше над полями были облака, белые облака в синем летнем небе. Я немало жил облаками; они часто были для меня пищей; они приносят духу то, чего не дают даже деревья. Сейчас я иногда вижу облака, когда железная хватка ада позволяет мне на минуту-другую взглянуть на них; это совсем другие облака, и говорят они иначе. Я тоскую по старым облакам, в которых не было воспоминаний. В те времена над теми полями были ночи — не просто тьма, а Ночь, полная сияющих солнц и сияющего богатства жизни, которая восставала им навстречу. Ночи там все еще есть; они повсюду, в ночи нет ничего местного; но для меня, смотрящего в окно, это уже не та Ночь».

В литературе о природе я не знаю страницы более трогательной и человечной.

Морализаторство о природе или через природу достаточно утомительно, и все же, если произведение не имеет какой-то моральной или эмоциональной основы, оно нас не трогает. Иными словами, описывать вещь ради самого описания, набрасываться на нее, как репортер, — что бы там ни было в живописи, в литературе это не годится. Объект должен быть наполнен смыслом, а для этого требуется творческое прикосновение воображения. Возьмите этот отрывок из Уитмена о ночи и посмотрите, нет ли в нем чего-то большего, чем просто описание:—

«Казалось, большая часть неба была просто залита огромными пятнами фосфора. Можно было заглянуть глубже, дальше, чем обычно; светила были густы, как колосья пшеницы на поле. Не то чтобы было какое-то особое сияние — ничего столь же резкого, как я видел в ясные зимние ночи, но любопытная общая светимость, проникающая в зрение, чувства и душу. Последняя имела к этому прямое отношение... Теперь, воистину, если не прежде, небеса возвестили славу Господню. Это было в полной мере небо Библии, Аравии, пророков и древнейших поэм».

Или этот штрих январской ночи на реке Делавэр:—

«Над головой — неописуемое великолепие; и все же в ночи есть что-то высокомерное, почти надменное; никогда я не осознавал более скрытого чувства, почти страсти, в молчаливых бесконечных звездах там наверху. В такую ночь можно понять, почему со времен фараонов или Иова небесный купол, усыпанный планетами, служит тончайшей и глубочайшей критикой человеческой гордыни, славы и амбиций».

Мэтью Арнольд цитирует этот отрывок из «Обермана» как свидетельство редкого чувства природы:—

«Мой путь лежал вдоль зеленых вод Тиля. Чувствуя склонность к размышлениям и находя ночь столь теплой, что не было никакой тягости в том, чтобы провести ее под открытым небом, я отправился по дороге в Сен-Блез. Я спустился по крутому берегу и вышел к озеру, где его рябь доходила до берега и затихала. Воздух был спокоен; все отдыхали; я оставался там часами. Под утро луна пролила на землю и воды невыразимую меланхолию своих последних лучей. Природа кажется невыразимо величественной, когда, погруженный в долгую грезу, слышишь плеск вод на пустынном берегу в спокойствии ночи, все еще озаренной и светящейся заходящей луной».

«Чувствительность, не поддающаяся выражению, очарование и мука наших суетных лет; огромное осознание природы, которая повсюду больше нас и повсюду непостижима; всеобъемлющая страсть, зрелая мудрость, восхитительное самозабвение — все, что может вместить смертное сердце, полное усталости от жизни и томления, — я чувствовал все это. Я пережил все это в ту памятную ночь. Я сделал серьезный шаг к возрасту упадка. Я разом проглотил десять лет жизни. Счастливы простые люди, чье сердце всегда молодо!»

Моральный элемент стоит и за этим, являясь источником ценности и очарования. В литературе природа никогда не должна быть ради самой себя, но ради души, которая выше и значительнее всего остального.

II

Одна из самых желанных вещей в жизни — свежее впечатление от старого факта или сцены. Любовь к природе может быть постоянным фактором, но лишь изредка человек получает свежее впечатление от ее очарования и смысла; лишь изредка внешние объекты и внутреннее настроение так совпадают, что мы обретаем яркое и оригинальное чувство красоты и значимости, окружающих нас. Как часто мы действительно видим звезды? Вероятно, многие люди никогда не видят их вовсе — то есть никогда не смотрят на них с трепетом. Если я вижу их несколько раз в год, то считаю, что мне повезло. Если я намеренно выхожу, чтобы увидеть их, то наверняка пропущу их; но иногда, когда бросаешь на них взгляд во время одиночной ночной прогулки, разум открывается, или открываются небеса — что именно? — и человек получает мимолетный проблеск их невыразимого великолепия и значимости. Как это ошеломляюще, как внушает трепет! Его мысль, подобно вспышке молнии, устремляется в ту безмятежную бездну, а затем завеса снова опускается. Наука, понимание подсказывают человеку, что он — путник в небесной глубине, что земля под его ногами — звезда среди звезд, что мы никогда не сможем быть в небесах больше, чем сейчас, или быть ближе к небесным законам и силам; но как редко бывает настроение, в котором мы можем осознать этот поразительный факт, в котором мы можем получить свежее и яркое впечатление от него! Постоянно ощущать это во всем его обнаженном величии, возможно, было бы для нас непосильно.

Обыденное и привычное — как скоро они перестают производить на нас впечатление! Великая заслуга гения, говорящего через искусство и литературу, заключается в том, чтобы пронзить нашу черствость и безразличие и дать нам свежие впечатления от вещей такими, какие они есть на самом деле; представить вещи в новых сочетаниях или с новых точек зрения, чтобы они удивили и восхитили нас, словно новое откровение. Когда поэзия делает это, или когда это делает искусство, или наука, она воссоздает мир для нас, и на мгновение мы снова становимся Адамом в раю.

В этом заключается одна из компенсаций для любителя природы, который вынужден жить в городе: безразличие, порождаемое привычкой, ему не грозит. Его еженедельные или ежемесячные вылазки на природу приносят ему редкое наслаждение. Для его свежих, жадных чувств очарование новизны повсюду. Сельские жители с неким жалостливым любопытством смотрят на восторг своих приехавших из города друзей; но не отдали бы мы, в конце концов, что-нибудь, если бы могли хоть на время поменяться с ними глазами?

Мы, пишущие о природе, подозреваю, выбираем лишь те редкие моменты, когда нам удавалось мельком увидеть ее, и придаем им большое значение. Наши жизни скучны, а наши умы покрыты коркой мусора, как и у других людей. Затем, писательство о природе, как и о большинстве других тем, — это процесс расширения; мы находимся под законом эволюции; мы выращиваем из зародыша дерево; немного оригинального наблюдения идет далеко. Жизнь — это компендиум. Запись в наших умах и сердцах ведется стенографически. Когда мы садимся ее записывать, мы удивляемся ее длине и значимости. То, что мы чувствуем в мгновение ока, требуется много времени, чтобы рассказать другому.

Когда я иду вдоль луга в июне, где поют рисовые птицы и танцуют на ветру маргаритки, и в воздухе разлит аромат клевера, и где мальчики и девочки ищут в траве дикую землянику, я воспринимаю все это одним взглядом, оно быстро проникает через все мои чувства; но если я принимаюсь писать отчет о своем опыте для читателя, какой это долгий и утомительный процесс, как я должен ходить вокруг да около! И затем, если я хочу, чтобы он увидел и почувствовал это, я должен избегать прямого описания и подвести его к нему, или его к нему, своего рода окольным путем, чтобы удивить его и дать ему больше, чем я поначалу обещал.

Для такого сельского жителя, как я, присутствие природных объектов, открытый лик сельской местности всегда оказывают ободряющее и успокаивающее влияние; но лишь в редкие промежутки времени он испытывает трепет от свежего впечатления. Я обнаруживаю, что своего рода занятость — как фермер со своей работой, рыболов со своей удочкой, спортсмен со своим ружьем, гуляющий со своим другом, бездельник со своей книгой — создает условия, которыми нельзя пренебрегать. Так много проскользнет в уголки ваших глаз; непреднамеренный взгляд, когда ум пассивен и восприимчив, часто волнует душу. На кого ручей производит такое впечатление, как на рыболова? Как он узнает его характер! как он изучает каждую его фазу! как он чувствует его через это удилище и леску, словно они — часть его самого! Я жалею человека, который не получает хотя бы одного-двух свежих впечатлений от очарования и сладости природы весной. Позже в сезоне это становится более старой историей; но в марте, когда сезон ранний, и в апреле, когда сезон поздний, иногда приходят дни, которые пробуждают в сердце новую радость. Каждую повторяющуюся весну человек испытывает этот свежий восторг. В пробуждающейся природе еще нет ничего очень осязаемого, но есть что-то в воздухе, какое-то чувство в солнечном свете и в облике вещей, пророчество жизни и обновления, которое посылает трепет по всему телу. Первая песня воробья, первый зов малиновки, первая трель синей птицы, первая нота фебы — кто может слышать это без эмоций? Или первая стая мигрирующих гусей или уток — как много они приносят с собой на север! Когда красноплечие скворцы начинают булькать в вязах или золотистых ивах вдоль болот и водотоков, вы почувствуете весну; и если вы внимательно посмотрите на землю под ними, вы обнаружите этот крепкий передовой отряд нашей цветочной армии, скунсовую капусту, вонзающую свое острие копья сквозь ил, и весна снова ускорит ваш пульс.

Кажется, что в ранние весенние дни становишься ближе к природе: все экраны убраны, земля повсюду говорит прямо с вами; она не скрыта зеленью и листвой; есть особое наслаждение в ходьбе по коричневому дерну полей, которое невозможно почувствовать позже. Как желанно его дыхание, согретое солнцем; первый вздох возрождающейся земли. Как желанны полные, сверкающие водотоки, повсюду притягивающие взгляд; вскоре они будут скрыты зеленью и уменьшатся от жары. Когда март добр, как много значат его малейшие милости! На днях, стоя на склоне холма в сумерках, я услышал свист приближающихся крыльев, и вскоре вальдшнеп, летящий низко, пролетел мимо меня. Я мог смутно видеть его форму и длинные изогнутые крылья на фоне горизонта; его свист медленно исчезал в сгущающейся ночи, но его пролет заставил что-то шевельнуться и отозваться внутри меня. Март был на крыле, он был повсюду в мягких тихих сумерках, разыскивая влажные, пружинистые места, где черви впервые выходят на поверхность и где впервые начинает расти трава; и его путь лежал вверх по долине с юга. День или два спустя я сидел на склоне холма в лесу поздно вечером, среди сосен и тсуг, и слышал мягкий, неуловимый весенний зов маленькой совы — любопытный музыкальный подтекст, едва отделимый от тишины; колокол, укутанный в перья, звонящий в сумерках леса и различимый только для самого чуткого уха. Но это был голос весны, голос того же импульса, который заставил вальдшнепа прокладывать свой путь через сумерки, который только начинал заставлять ивы набухать, а траву — свежеть в весенних ручьях.

Иногда, в яркий, теплый, тихий мартовский день, какие у нас были в нынешнем сезоне, появляется маленький летающий паук. Это самый нежный из всех мартовских знаков, но очень многозначительный. Его длинные, развевающиеся нити паутины, невидимые, кроме как когда солнечный свет падает на них под определенным углом, тянутся здесь и там по воздуху, нить жизни, тянущаяся и тянущаяся, словно чтобы поймать и удержать самое тонкое из небесных влияний.

Природа всегда нова весной, и счастливы мы, если она находит и нас новыми.

XIII. ВКУС КЕНТУККИЙСКОГО МЯТЛИКА

Как прекрасна плодородность! Пейзаж плодоносных и хорошо возделанных полей; неразрывный простор травы; густой, равномерный рост зерна — как все это наполняет и удовлетворяет глаз! И это не потому, что мы по сути утилитарны и видим в этом лишь богатую буханку и жирную говядину, а потому, что мы читаем в этом выражение благодеяния и доброй воли земли. Мы любим видеть гармонию между человеком и природой; мы любим мир, а не войну; мы любим адекватное, полное. Идеальный урожай травы или зерна приятно видеть, потому что это успех. Эти вещи обладают красотой точно исполненной цели, красотой совершенной пригодности и пропорции. Бесплодное в природе уродливо и отталкивает нас, если только оно не в таком масштабе и не несет в себе такого внушения силы, чтобы пробудить чувство возвышенного. Что может быть менее привлекательным, чем запущенная и истощенная вирджинская ферма, где тонкая красная почва проглядывает кое-где сквозь рваный и скудный дерн? И что, с другой стороны, может порадовать глаз сельского жителя больше, чем неразрывная зелень и плодородие фермы с кентуккийским мятликом? Я обнаруживаю, что очень склонен смотреть на страну глазами фермера. Эта длинная вереница трудящихся и бережливых йоменов за моей спиной, кажется, завещала что-то моей крови, что заставляет меня очень быстро откликаться на плодородный и ухоженный ландшафт и, с другой стороны, делает меня одинаково недовольным в бедном, обшарпанном. Весь путь от Вашингтона до самого сердца Кентукки фермер во мне был несчастлив; он едва видел хоть один акр земли, который хотел бы назвать своим. Но тот остаток дикого человека лесов, который большинство из нас все еще носит в себе, видел многое, что радовало его, особенно в низовьях реки Нью-Ривер, где скалы и воды, и крутые, покрытые лесом горы были такими же дикими и свирепыми, как все, что он знал в свои ранние дарвиновские века. Но когда мы вышли на берега Грейт-Канава, человек лесов потерял интерес, а человек полей увидел мало утешительного.

Когда мы пересечем границу Кентукки, сказал я, мы увидим перемены. Но нет, мы их не увидели. Фермер все еще стонал в духе; никаких бережливых ферм, никаких солидных домов, никаких опрятных деревень, никаких хороших дорог, только нищета и бесплодие со всех сторон. Почти весь день мы ехали через страну, похожую на беднейшие части Новой Англии, не искупленную ничем, что напоминало бы новоанглийскую бережливость. Это была страна угля, очень новая страна, геологически говоря, и верхний слой почвы, казалось, не успел стать глубже и обогатиться растительным перегноем. Ближе к закату, глядя в окно, я подумал, что начинаю видеть перемены. Вскоре я был совершенно уверен, что вижу их. Это начало проявляться в более травянистом характере лесов. Затем я увидел своеобразные мягкие и однородные травянистые участки здесь и там на открытых местах. Через несколько мгновений поезд вынес нас прямо на край региона мятлика, и фермер во мне начал проявлять бдительность. Мы в мгновение ока перенеслись из части земной поверхности, которая нова, которая вчерашнего дня, в часть, которая одна из древнейших, из каменноугольного периода в нижнесилурийский. Здесь, на этом нижнем силуре, земля, которая видела и питала великих монстров и драконов, выращивала нежный мятлик. Потребовались все эти миллионы и миллионы лет, чтобы подготовить путь для этого маленького растения, чтобы оно выросло до совершенства. Я подумал, что никогда не видел, чтобы поля и невысокие холмы выглядели так мягко в сумерках; они казались одетыми в зеленовато-серый мех. Когда мы приблизились к Маунт-Стерлингу, как тучно и гладко выглядела земля; какие длинные, ровные, плавно текущие линии на фоне угасающего западного неба, нарушаемые кое-где стадами медленно пасущегося или отдыхающего и жующего жвачку скота! Какой мир и изобилие это внушало! Из земли сырой, грубой и горькой, как незрелый плод, мы внезапно были перенесены в самую середину земли, спелой и мягкой от полноты времени. Было сладостно смотреть на это. Я был охвачен сильным желанием выйти и попробовать ее на вкус, прогулявшись по ней в сумерках.

В течение десяти дней, которые последовали за этим, последних десяти дней мая, у меня была возможность попробовать ее довольно хорошо, и с тех пор мой ум имеет травянистый привкус. У меня была возможность увидеть эту нашу беспокойную и переменчивую американскую природу в более уравновешенном и благодатном настроении, чем я когда-либо видел ее раньше; вся ее дикость и едкость исчезли, теперь нет иных мыслей, кроме подчинения руке и нуждам человека. Впоследствии я видел прерии Иллинойса и огромные ровные просторы сельскохозяйственных угодий северного Огайо и Индианы, но эти земли нигде не были такими человечными, такими красивыми или такими продуктивными, как регион мятлика. Человеку нравится видеть поверхность земли приподнятой и слегка волнистой, как будто она вздымается и набухает от эмоций; это предполагает больше жизни, и в то же время чувство покоя становится больше. В прерии нет покоя; это застой, это мертвая равнина. Эти огромные просторы плоской земли причиняют боль глазам, как будто вся жизнь и выражение ушли с лица земли. В регионе мятлика достаточно неровностей, чтобы придать ландшафту подвижность и разнообразие. Почти с любой точки открываются широкие и обширные виды — на огромные поля пшеницы или ячменя, или кукурузы, или конопли, или травы, или клевера, или на лесные пастбища.

С профессором Проктором я проехал сто миль или более по стране в багги. Сначала из Франкфорта в Версаль, столицу округа Вудфорд; затем в Лексингтон, где мы провели пару дней с майором Макдауэллом в Эшленде, старом поместье Генри Клея; затем в Джорджтаун в округе Скотт; оттуда обратно во Франкфорт. Следующую неделю я провел три дня на большой животноводческой ферме полковника Александра, где увидел больше и лучше породистого скота — лошадей, коров и овец, — чем когда-либо прежде. Оттуда мы отправились на юг к полковнику Шелби, где провели пару дней на самом краю круга мятлика в округе Бойл. Здесь мы натыкаемся на обод острых невысоких холмов, которые тянутся вокруг этого сада штата, от реки Огайо на западе до Огайо снова на севере и востоке. Кентукки — великая страна для солонцов; существует множество ручьев и источников, которые носят названия «ликов» (солонцов). Вероятно, почву ни одного другого штата в Союзе так не лизали и не смаковали, как почву Кентукки. Ферма полковника Шелби находится недалеко от ручья под названием Ноб-Лик и в нескольких милях от места под названием Блю-Лик. Я ожидал увидеть какой-то соляной источник, куда раньше приходили лизать соль буйволы и олени; но вместо этого увидел сырой, голый участок земли, площадью в акр или два, который, по-видимому, был вылизан в форму глиняной модели какой-то сцены в Колорадо или Скалистых горах. Там были овраги, пропасти, острые выступы и пики, такие синие и бесплодные, насколько это возможно, и никаких признаков источника или воды. Буйволы лизали глину из-за содержащегося в ней соленого вещества и, безусловно, оставили глубокий и неизгладимый след.

Из Шелби-Сити мы отправились на запад на шестьдесят или более миль, огибая регион мятлика, в Ливан-Джанкшен, где я сел на поезд до Кейв-Сити. Регион мятлика по размеру равен штату Массачусетс и является, в целом, лучшим кусочком земной поверхности, за исключением частей Англии, который я видел до сих пор. В некотором смысле он более приятен, чем все, что видишь в Англии, из-за большего чувства свободы и простора, которое он дает. Все здесь в большом, щедром масштабе. Поля не так раздроблены, дороги не так узки, а заборы не так запретительны. Действительно, отличительной чертой этой страны является ее широта: видишь поля кукурузы, пшеницы или клевера от пятидесяти до ста акров каждое. У полковника Александра я видел три поля клевера, лежащих бок о бок, которые содержали триста акров: поскольку клевер был как раз в полном цвету, зрелище было очень приятным. Фермы больше, варьируясь от нескольких сотен до нескольких тысяч акров. Фермерские дома больше, с широкими дверями, широкими холлами, высокими потолками, обширными территориями и соответствующим гостеприимством. В людях или в их стране нет ничего скупого или мелкого. Не видишь никакой нью-йоркской или новоанглийской чопорности и аккуратности, но широкий, текучий южный образ жизни. Обычное дело — видеть лошадей и скот, пасущихся на территории непосредственно вокруг дома; там нет ничего, кроме травы и больших лесных деревьев, которым они не могут навредить. Фермерские дома редко стоят близко к шоссе, но расположены на английский манер, на расстоянии от трети до половины мили, среди рощи первобытных лесных деревьев, и окружены или подперты множеством меньших построек, которые сделали необходимыми времена рабства. Образованные джентльмены-фермеры, вероятно, здесь скорее правило, чем на Севере. Здесь не так много маленьких или арендованных ферм. Владельцы — люди состоятельные и ближе всего подходят к формированию земельного дворянства из всех классов людей, которые у нас есть в этой стране. Это не городские жители, ведущие короткую и быструю карьеру на модной ферме, а настоящие сельские жители, которые любят землю и намерены сохранить ее. Я с удовольствием вспоминаю одного розовощекого молодого фермера, чье поместье мы случайно посетили в округе Линкольн. Он был выпускником Гарвардского университета и юридического факультета, но вот он здесь, с брюками, заправленными в сапоги, помогает возделывать кукурузу или присматривает за своими стадами на своих широких акрах. Он был почти идеалом простого, сердечного, образованного сельского фермера и джентльмена.

Но особенность этой части Кентукки, которая поразила меня больше всего и которая, пожалуй, наиболее уникальна, — это огромные лесные пастбища. Леса — это просто обширные травянистые сады из клена и дуба или других деревьев, где стада пасутся и отдыхают. Они повсюду придают земле вид королевских парков и общинных земель. Они чисты, как луг, и привлекательны, насколько это могут сделать длинные травянистые аллеи и круги прохладной тени. Все саженцы и кустарниковые заросли, обычные для лесов, были удалены, оставив только большие деревья, разбросанные здесь и там, которые, кажется, защищают, а не занимают землю. Какой вид досуга, свободы, амплитуды придают эти лесные рощи ландшафту!

Какие аллеи, какие проходы, какие убежища, какие глубины солнечного света и тени! Трава такая же однородная, как ковер, и растет вплотную к стволам деревьев. Одна из особенностей мятлика заключается в том, что он полностью овладевает почвой; он не терпит соперников; он такой же однородный, как выпавший снег. Только один сорняк, кажется, держится против него, и это железняк, растение, похожее на крепкую пурпурную астру пяти или шести футов высотой. Это единственный сорняк Кентукки, насколько я видел. Он был низким и незаметным, пока я был там, но к осени он становится высоким и густым, и его массы пурпурных цветов представляют собой очень поразительное зрелище. Через эти лесные поляны бродят стада скота или лошадей. Я не знаю более красивого зрелища, чем табун породистых кобыл с жеребятами, медленно пасущихся по этим величественным аллеям, некоторые из них на солнце, а некоторые в тени. При езде по шоссе едва ли был час, когда такая сцена не была бы в поле зрения. Очень часто большой фермерский дом стоит в одном из этих открытых лесов, и к нему ведет гравийная дорога, петляющая среди деревьев. У полковника Александра коттедж его управляющего, а также многие фермерские постройки и конюшни стоят в травянистом лесу, и кобылы с жеребятами бродят далеко и широко. Иногда, когда они шли на водопой или их загоняли на ночь, они проносились мимо, как ветер, и какое это было приятное зрелище — видеть их лоснящиеся шкуры, мелькающие вдоль длинных, залитых солнцем аллей! Иногда более открытые из этих лесных земель возделываются; я видел прекрасные урожаи конопли, растущие на них, а в одном или двух случаях — кукурузу. Но там, где земля никогда не была под обработкой, она удивительно гладкая — можно проехать на багги с полной легкостью и свободой где угодно через эти леса. Земля такая гладкая, как будто ее укатали. В Кентукки мы находимся за пределами южной границы ледниковых отложений; здесь нет поверхностных валунов и нет резких холмов или гравийных насыпей. Еще одна особенность, которая показывает, насколько мягкими и однородными были силы, сформировавшие эту землю, — это красивые углубления, которые носят уродливое название «карстовые воронки». Это широкие, выстланные дерном чаши, погруженные в поверхность здесь и там, и такие гладкие и симметричные, как будто они были выточены на токарном станке. Те, что были в лесах полковника Александра, имели от ста до двухсот футов в поперечнике и пятнадцать или двадцать футов в глубину. Зеленый дерн спускается в них без перерыва, и большие деревья растут с их сторон и дна так же, как и везде. Они выглядят так, как будто могли быть вырезаны действием кружащейся воды, но, вероятно, являются результатом того, что поверхностная вода ищет скрытый канал в подстилающей породе, тем самым медленно унося с собой почву. У всех них все еще есть подземный дренаж через дно. Из-за этих углублений эта часть штата была названа «землей гусиных гнезд», их форма напоминает гнезда огромных гусей. На моем пути на юг к Мамонтовой пещере, над формацией, известной как субкаменноугольная, они составляли самую заметную черту ландшафта. Огромная стая гусей гнездилась здесь, так что местами края их гнезд соприкасались друг с другом. По мере приближения к великой пещере вы видите огромное углубление, не что иное, как широкую овальную долину, которая вмещает целые фермы и не имеет выхода, кроме как через дно. В Англии эти углубления называли бы чашами для пунша; и хотя в Кентукки хорошо знают, из чего делается пунш, и могут предоставить главный ингредиент превосходного качества и в количестве, которое вполне заполнило бы некоторые из этих травянистых бассейнов, я не знаю, применяют ли они этот термин к ним. Но в старые добрые времена до войны, когда дух политики был гораздо выше, чем сейчас, эти чаши для пунша и леса вокруг них были частыми местами счастливых и веселых собраний. Под большими деревьями выступали политические ораторы; целого быка зажаривали, чтобы накормить голодную толпу, и что-то покрепче пунша текло рекой. Один фермер показал нам во время нашей прогулки, где часто выступали Криттенден и Брекинридж, но трава уже давно росла над пеплом, где жарили быка.

Какая земля для пикников и встреч на открытом воздухе! Ее вид внушал нечто более масштабное и неспешное, чем стресс и суета нашей американской жизни. Что было в ней такого, что заставило меня подумать о Вальтере Скотте и эпохе романтики и рыцарства? И о Робин Гуде и его отважной банде под деревом в зеленом лесу? Вероятно, это были те величественные, открытые леса с их чистыми, травянистыми аллеями, где мог бы проводиться турнир, и те превосходные породы лошадей, бродящие по ним, на которых так легко было представить рыцарей и дам. Земля не имеет мягкого, обогащенного временем вида Англии; она не могла бы иметь его в нашем более суровом, свирепом климате; но она обладает чувством широты и простора, которого никогда не увидишь в Англии, за исключением больших королевских парков.

Заборы в основном из столбов и реек, которым немного не хватает, чтобы придать вид постоянства, который обеспечивают живая изгородь или стена и ров.

У кентуккийцев есть некрасивый способ обращения со своими лесами, когда они хотят избавиться от них; они окольцовывают деревья и дают им умереть, вместо того чтобы срубить их сразу. Окольцованное дерево умирает тяжело; борьба болезненна для наблюдения; дюйм за дюймом, лист за листом, оно сдается, и агония растягивается почти на весь сезон. Земля выглядела проклятой, когда все ее благородные деревья умирали или уже умерли, словно пораженные чумой. Едва ли ожидаешь увидеть траву или зерно, растущие на ней. Окольцованные деревья стоят годами, их скелеты, торчащие из земли, покрываются волдырями на солнце или чернеют под дождем. Через южную Индиану и Иллинойс я заметил этот же ленивый, уродливый обычай избавления от деревьев.

Самая заметная нехватка региона мятлика — это вода. Ручьи так легко прокладывают себе путь под землей через известняковую породу, что редко выходят на поверхность. С обилием сверкающих ручьев и рек, как в Новой Англии, это была бы земля бесконечных достопримечательностей. Самой неприглядной чертой, которую предлагала страна, были многочисленные мелкие бассейны, вычерпанные из почвы и наполненные стоячей водой, где пили стада. Это, вместе с окольцованными деревьями, были почти единственные вещи, представленные ландшафтом, на которые глаз не поворачивался с удовольствием. И все же, когда случайно натыкаешься на источник, он, как правило, поразительно красив. Известняковая скала, задрапированная темным, капающим мхом, открывает пещеристый рот, из которого в большинстве случаев вытекает значительный поток. Я видел три или четыре таких источника, возле которых хотелось задержаться подольше. Самый большой был в Джорджтауне, где ручей шириной десять или двенадцать футов и глубиной три или четыре фута вытекал из пещеристой скалы без единой ряби. Он расположен на самом краю города и легко мог бы стать необычайно привлекательной чертой. Когда мы подошли к его истоку, маленькая цветная девочка поднялась с его берега с ведром воды. Я спросил ее имя. «Венера, сэр; Венера». Это было ближе всего к тому, что я когда-либо видел, как Венера поднимается из пены.

В Кентукки есть три твердые вещи, только одна из которых мне по вкусу; а именно: твердый хлеб, твердые кровати и твердые дороги. Дороги отличные, макадамизированные, как в Англии, и почти так же хорошо содержатся; но этот «битый бисквит», своего рода домашний галет, при изготовлении которого муку или тесто долго и сильно бьют скалкой, является, на мой взгляд, плохой заменой янки-хлебу; и эти безжалостно твердые кровати — принцип макадамизации здесь тоже неуместен. Было бы неточно назвать кентуккийское масло плохим; но при всей их прекрасной траве и модном скоте они не преуспевают в этом предмете домашнего производства. Но кентуккийский виски мягкий, соблазнительно мягкий, и я предостерегаю всех путешественников остерегаться сосать любую его ледяную смесь через соломинку в жаркий день; это не наполовину так невинно, как кажется на вкус.

Регион мятлика отправил и продолжает отправлять самых известных рысистых лошадей в мире. В небольшом круге диаметром не более полудюжины миль были произведены все более знаменитые лошади последних десяти лет; но он пока не сделал ничего равного по совершенству в плане людей. Я не мог не спросить себя, почему эта зрелая и мягкая геология, этот величественный и щедрый ландшафт, эти большие и солидные усадьбы еще не произвели урожай людей, чтобы соответствовать. Холодный и бесплодный Массачусетс далеко впереди в этом отношении. Гранит кажется лучшей няней гения, чем известняк. Единственный великий человек, родившийся в Кентукки, Авраам Линкольн, не был продуктом этого плодородного региона. Генри Клей был вирджинцем. Двумя самыми выдающимися уроженцами региона мятлика были Джон К. Брекинридж и Джон Дж. Криттенден. Кажется, что для производства великих людей нужно нечто большее, чем плодородная почва; глубокая и богатая человеческая почва гораздо важнее. Кентукки был слишком далеко в стороне от основного течения нашей национальной жизни; он лишь очень мало ощутил влияние Новой Англии; также он не был разбужен суетой и предприимчивостью великого Запада. Его школьные здания слишком далеко друг от друга, даже в этой богатой части, и он ценит быстрого рысака или скакуна больше, чем хорошего ученого.

Что дает великое плодородие региону мятлика, так это старая известняковая порода, отложенная в древних силурийских морях, которая выходит на поверхность по всей этой части штата и создает почву путем своего распада. Поверхность земли, кажется, когда-то выпятилась здесь, как большой пузырь, а затем была сострогана или стерта элементами. Этот процесс изнашивания удалил все более поздние формации, угольные пласты и конгломерат или другие породы под ними, и оставил этот древний известняк обнаженным. Его постоянный распад поддерживает плодородие почвы. Пшеница, кукуруза и клевер чередуются в течение пятидесяти лет на одних и тех же полях без удобрений и без какого-либо снижения их продуктивности. Там, где почва удалена, порода представляет тот грубый, сотовый вид, который имеют поверхности, изъеденные червями, а не изношенные. Зуб, который грыз и все еще грызет ее, — это угольная кислота, переносимая в землю дождевой водой. Следовательно, в отличие от прерий Запада, плодородие этой почвы постоянно обновляется. Мятлик кажется родным для этого региона; любое поле, оставленное самому себе, вскоре будет покрыто мятликом. Его не косят на сено, а используют только для выпаса. Поля, которые были защищены в течение осени, дают хороший выпас даже зимой. А кентуккийская зима — это не легкое дело, ртуть часто падает на пятнадцать или двадцать градусов ниже нуля.

Я видел только одну новую птицу в Кентукки, а именно жаворонковую овсянку, и только одну пару. Это западная птица из рода воробьиных, которая медленно пробирается на восток, будучи обнаруженной так далеко на востоке, как Лонг-Айленд. Я ежедневно высматривал ее, но не видел ни одной, пока не собирался покинуть эту часть штата. Рядом с поместьем старого губернатора Шелби в округе Бойл, когда мы ехали по дороге, мой глаз уловил серовато-коричневую птицу, похожую на жаворонка, но с гораздо более широким и красиво отмеченным хвостом. Она напоминала и жаворонка, и воробья, и я сразу понял, что это жаворонковая овсянка, которую я искал. Она опустилась на какой-то низкий объект на вспаханном поле, и с помощью стекла я хорошо рассмотрел ее — очень элегантная, выдающаяся птица для той, что одета в воробьиный костюм, хвост большой и темный, с белыми отметинами на внешнем опахале маховых перьев. Как бы я ни хотел услышать ее голос, она не пела, и только когда я добрался до округа Адамс, штат Иллинойс, я увидел еще одну и услышал песню. Ездя по стране здесь — которая, кстати, напоминала мне больше регион мятлика, чем что-либо, что я видел за пределами Кентукки, — с другом, я снова был в поиске новой птицы, но начал думать, что она не является местным жителем, когда заметил одну на заборе у обочины. Она не запела, но дальше мы увидели еще одну, которая опустилась на фруктовое дерево рядом с нами. Мы остановились, чтобы посмотреть и послушать, как вдруг она запела и дала нам хороший образец своих музыкальных способностей. Это была и жаворонковая, и воробьиная песня; или, скорее, ноты воробья, произнесенные в непрерывной и быстрой манере жаворонка, — приятное исполнение, но не заслуживающее той похвалы, которую я слышал в ее адрес.

В Кентукки и Иллинойсе, и, вероятно, по всему Западу и Юго-Западу, некоторые птицы выходят на передний план и заметны, которых мы гораздо меньше видим на Востоке. Голубая сойка кажется садовой и фруктовой птицей и строит гнезда возле жилищ так же привычно, как малиновка у нас. Должны быть десятки этих птиц в этой части страны, где есть только одна в Новой Англии. И коричневые дрозды — в Иллинойсе они были такими же обычными вдоль шоссе, как певчие воробьи или чиппи у нас, и почти такими же привычными. Так же были горлицы и луговые жаворонки. То, что западные птицы должны быть более ручными и привычными, чем те же виды на Востоке, достаточно любопытно. Из полуодомашненности многих английских птиц, по сравнению с нашими собственными, мы делаем вывод, что чем старше страна, тем больше птицы меняются в этом отношении; однако птицы долины Миссисипи меньше боятся человека, чем птицы долины Гудзона или Коннектикута. Это потому, что усадьба с ее деревьями и постройками дает птицам в великих безлесных прериях их первое и почти единственное укрытие? Где могли бы сидеть пернатые, пока деревья, заборы и постройки не предложили это? По этой причине они сразу же искали близости человека и становились привычными к нему.

В Кентукки летняя красная птица повсюду привлекала мое внимание. Ее песня очень похожа на песню ее родственника танагры, и ее общие привычки и манеры почти такие же.

Иволга так же обычна в Кентукки, как в Нью-Йорке или Новой Англии. Однажды мы видели, как она вплетает в свое гнездо необычный материал. Сидя на лужайке перед коттеджем, мы заметили птицу, которая только начинала свою структуру, подвешивая ее к длинной, низкой ветке кентуккийского кофейного дерева, которое росло всего в нескольких футах. Я предложил своему хозяину, что если он возьмет немного блестящей пряжи и разбросает ее по кустарнику, забору и дорожкам, птица, вероятно, воспользуется ею и сплетет новое гнездо. Я слышал, что это делалось, но никогда не пробовал сам. Предложение было немедленно принято, и через несколько мгновений горсть зефирной пряжи, малиновой, оранжевой, зеленой, желтой и синей, была распределена по территории. Когда мы сидели за обедом несколько мгновений спустя, я увидел жадную птицу, летящую к своему гнезду с одной из этих блестящих нитей, развевающихся позади нее. Они сразу же бросились ей в глаза, и она принялась за работу с волей; ничуть не смущенная их блестящим цветом, она вскоре имела малиновое пятно там среди зеленых листьев. Она доставляла нам редкое развлечение весь день и следующее утро. Как она, казалось, поздравляла себя со своей редкой находкой! Как энергично она завязывала эти нити на своей ветке и собирала концы внутрь и прошивала их насквозь через структуру, дергая их злобно, как домохозяйка, обремененная многими заботами! Как свирепо она летала на свою соседку, иволгу, у которой было гнездо прямо за забором в нескольких ярдах, когда та вторгалась на ее территорию! Самец смотрел одобрительно, но не предлагал протянуть руку помощи. В манере самки в таких случаях есть что-то, что-то настолько решительное и выразительное, что полностью одобряешь курс самца в том, чтобы не вмешиваться или не предлагать никаких предложений. Это предприятие жены, и она, очевидно, так хорошо знает свой собственный ум, что муж держится в стороне или играет роль одобряющего зрителя.

Шерстяная пряжа была плохо приспособлена к кентуккийскому климату. Этот факт птица, казалось, оценила, ибо она использовала ее только в верхней части своего гнезда, прикрепляя его к ветке и связывая и уплотняя обод, делая бока и дно из конопли, оставляя его тонким и воздушным, гораздо более, чем те же гнезда у нас. Никакая другая птица, возможно, не использовала бы такой блестящий материал; их инстинкты скрытности восстали бы, но иволга стремится больше сделать свое гнездо недоступным, чем скрыть его. Его положение и глубина обеспечивают его безопасность.

Красноголовый дятел был почти единственной птицей этого класса, которую я видел, и он был очень обычен. Почти в любой момент, во время езды, их заметные белые отметины, когда они летели с дерева на дерево, можно было видеть, украшающими леса. И все же мне сказали, что их гораздо меньше, чем раньше. Губернатор Нотт сказал, что верит, что их было в десять раз больше, когда он был мальчиком, чем сейчас. Но какая красивая вещь есть в этом мире, которая не была в десять раз более обильной, когда человек был мальчиком, чем он находит ее, став мужчиной? Молодость — главный фактор в проблеме. Если бы человек мог только иметь досуг, бдительность и свободу от забот, которые он имел, когда был мальчиком, он, вероятно, обнаружил бы, что мир не испортился так сильно, как он склонен подозревать.

Полевая или луговая птица, повсюду слышимая в Кентукки и Иллинойсе, — это черногрудая овсянка, большеклювая птица размером и цветом с английского воробья, с резкой, скрежещущей песней, которой она предается непрерывно. Среди птичьих песен это как довольно грубый сорняк среди наших полевых цветов.

Я не мог найти пересмешника в песне, хотя он размножается в округах мятлика. Я видел только два экземпляра птицы во всех моих странствиях. Вирджинский кардинал был обычен, и местами был слышен желтогрудый чат. Однажды я услышал из-за широкого поля всплеск мелодии рисовой птицы из двадцати или более горл — стая птиц, вероятно, останавливающаяся на своем пути на север. В Чикаго мне сказали, что у иллинойсской рисовой птицы другая песня, чем у новоанглийского вида, но я не мог обнаружить никакой существенной разницы. Песня некоторых птиц, особенно рисовой птицы, кажется, слегка варьируется в разных местностях, а также меняется в течение ряда лет. Я больше не слышу точной песни рисовой птицы, которую слышал в своем детстве, в тех местах, где я тогда слышал ее. Не проходит и сезона, чтобы я не слышал заметных отклонений в песнях наших птиц от того, что кажется стандартной песней данного вида.

XIV. В МАМОНТОВОЙ ПЕЩЕРЕ

Некоторое представление о впечатлении, которое Мамонтова пещера производит на чувства, независимо даже от зрения, можно получить из того факта, что слепые люди ездят туда, чтобы увидеть ее, и очень поражены ею. Меня заверили, что это факт. Слепые кажутся такими же впечатленными ею, как и те, у кого есть зрение. Когда гид делает паузу в более интересном месте или освещает сцену большим факелом или бенгальскими огнями и указывает на более поразительные особенности, слепые восклицают: «Как чудесно! как красиво!» Они могут чувствовать это, если не могут видеть. Они получают некоторое представление о просторности, когда произносятся слова. Голос разносится в этих колоссальных камерах, как птица. Когда не произносится ни слова, тишина такого рода, какой никогда не испытывали на поверхности земли, она такая глубокая и бездонная. Это, и абсолютная тьма, для человека с глазами заставляет его чувствовать, как будто он лицом к лицу с первобытным ничто. Объективная вселенная исчезла; остается только субъективное; чувство слуха инвертировано и сообщает только о ропоте изнутри. Слепые упускают многое, но многое остается им. Великая пещера — это не просто зрелище для глаза; это чудо для уха, странность для обоняния и осязания. Тело чувствует присутствие необычных условий через каждую пору.

Что касается меня, мои мысли приняли решительно погребальный оборот; я думал о своих умерших и обо всех умерших земли и сказал себе: тьма и тишина их последнего пристанища похожи на это; к этому мы все должны прийти в конце концов. Никакие превратностями земли, никакие смены сезонов, никакой звук шторма или грома не проникают сюда; зима и лето, день и ночь, мир или война, все это одно; мир вне досягаемости перемен, потому что вне досягаемости жизни. Какой мир, какой покой, какое запустение! Следы и реликвии индейца, которые так быстро исчезают от дневного света наверху, здесь вне досягаемости естественных перемен. Отпечаток его мокасина в пыли может оставаться нетронутым в течение тысячи лет. В одном месте гид просовывает руку под скалы, устилающие пол, и вытаскивает обгоревшие концы тростника, которые использовались, вероятно, когда они были наполнены маслом или жиром, туземцами, чтобы осветить свой путь в пещеру, несомненно, столетия назад.

Здесь, в рыхлой почве, видны колеи, пробитые тележными колесами в 1812 году, когда во время войны с Великобританией землю перекапывали в поисках селитры. Проводник выбивает из пыли початки кукурузы, которыми здесь когда-то в полдень кормили волов, и они выглядят почти такими же свежими, как и тогда. Глядя на эти хрупкие початки и на следы от колес, словно телеги только что проехали здесь, кажется, что прикасаешься к самой юности того века, почти догоняешь ее.

В одном из больших проходов, если остановиться и прислушаться, можно услышать медленное, торжественное тиканье, словно бьют огромные часы в пустынном зале; слышно легкое эхо, которое измеряет и подчеркивает тишину. Эти «часы» — звук падающей каждую секунду в небольшую лужицу крупной капли воды. Призрачные часы в темноте, которые никогда не заводят и которые никогда не останавливаются. Это кажется насмешкой там, где нет времени и не бывает перемен — часы мертвых. Столь мрачный, погребальный ход мыслей кажется в этой огромной пещере настолько естественным, что я вполне мог понять чувства одной дамы, посетившей пещеру в составе группы за несколько дней до меня. Она с самого начала шла крайне неохотно; тишина и мрак этого огромного мавзолея явно поразили ее воображение, так что, когда она добралась до места, где проводник указывает на «Гроб великана» — огромную упавшую скалу, которая в тусклом свете в точности напоминает форму колоссального гроба, — страх совершенно овладел ею, и она жалобно умоляла увести ее обратно. Робость и богатое воображение, особенно у женщин, почти наверняка вызывают чувство страха в этом странном подземном мире. Проводник рассказал мне об одной даме из группы, которую он сопровождал: она захотела немного задержаться позади, в одиночестве; он позволил ей это, но вскоре услышал пронзительный крик. Бросившись назад, он нашел ее лежащей ничком на земле в глубоком обмороке. Она случайно погасила свою лампу и была настолько потрясена мгновенно сомкнувшейся вокруг нее темнотой, что тут же лишилась чувств.

Иногда мне казалось, что я брожу по улицам какого-то погребенного города из доисторических времен. С маленьким фонарем в руке вы следуете за проводником по этим бесконечным и безмолвным проспектам, то и дело замечая по обе стороны нечто похожее на странную античную архитектуру: седые и осыпающиеся стены, уходящие высоко вверх, в темноту. Теперь мы поворачиваем за крутой угол или сворачиваем на улицу, пересекающую наш путь под прямым углом; теперь мы выходим на большой круг или просторный двор, который проводник освещает факелом из пропитанной бумаги или цветным химическим огнем. Над вами улицы, и под вами улицы. Поскольку это был город, куда никогда не проникал дневной свет, нужды в освещении не было, и он построен слоями, один над другим, в четыре или пять ярусов, по плану огромного муравейника, причем самые нижние проходы находятся на несколько сотен футов ниже самых верхних. Главный проспект, ведущий от входа, называется Бродвеем, и если бы нью-йоркский Бродвей перекрыли сводом, погрузили в полную темноту и тишину, а его мостовую завалили грудами земли и обломками скал, ему, пожалуй, не хватало бы только этого серого, космического, первозданного вида, чтобы стать похожим на это место. В миле или около того от входа мы проходим мимо пары грубых каменных домов, построенных сорок или более лет назад чахоточными больными, которые надеялись продлить свою жизнь, поселившись в этом чистом, антисептическом воздухе. Пять месяцев прожили они здесь, бедняги, полдюжины человек, ни разу не выйдя в мир света. Но долгое заточение не остановило болезнь; гора не вытянула вирус, но, казалось, вытянула силы и жизненную энергию, так что, когда жертвы все же вышли на свет и воздух, бледные, как мел, они тут же пали духом и почти все умерли, не успев добраться до отеля, находившегося в нескольких сотнях ярдов.

Пожалуй, самое красивое, что вам могут показать в Мамонтовой пещере, — это Звездная палата. Похоже, она произвела впечатление на Эмерсона, когда он посетил пещеру, поскольку он упоминает ее в одном из своих эссе, «Иллюзии». Проводник забирает у вас фонарь и оставляет сидеть на скамье у дороги, в глубокой космической тьме. Он удаляется по боковому проходу, который, кажется, ведет на более низкий уровень, и в определенной точке прикрывает лампу шляпой так, чтобы свет падал на потолок над вашей головой. Вы смотрите вверх, и первая мысль — что прямо там есть отверстие, позволяющее взглянуть на ночное небо. Вы видите более темную линию горизонта, где заканчивается небо и начинаются горы. Небо сине-черное и густо усыпано звездами, довольно маленькими, но, по-видимому, настоящими. В одном месте длинная светящаяся полоса в точности имитирует форму и эффект кометы. Пока вы смотрите, проводник медленно убирает шляпу, и черное облако постепенно наползает на небо, и все снова погружается во тьму. Затем вы слышите шаги, удаляющиеся и замирающие вдали. Вскоре все стихает, если не считать звона в ваших собственных ушах. Затем, спустя несколько мгновений, в течение которых вы сидели в тишине, подобной тишине межзвездного пространства, вы слышите через левое плечо далекое хлопанье крыльев, за которым следует петушиный крик. Вы поворачиваете голову в ту сторону и видите, как на горизонте занимается слабый рассвет. Он медленно усиливается, пока вы не слышите приближающиеся шаги, и ваш смуглый спутник, играющий роль Аполлона, с лампой в руке возвещает приход дневного света. Это довольно театрально, но тем не менее очень приятное развлечение.

Еще одним сюрпризом стало то, что, когда мы остановились в определенном месте, проводник попросил меня крикнуть или позвать громким голосом. Я сделал это, но никакого необычного эффекта не последовало. Затем он заговорил очень глубоким басом, и мгновенно скалы вокруг и под нами стали подобны струнам эоловой арфы. Они словно преобразились по волшебству. Затем я попробовал, но не взял нужную ноту; скалы молчали; я попробовал снова, но не получил ответа; звуки возвращались плоскими и мертвыми, словно в насмешку; тогда я взял более глубокий бас, аккорд был найден, и твердые стены, казалось, стали тонкими и хрупкими, как мембрана барабана или корпус скрипки. Они буквально танцевали вокруг нас и отступали. Такой дикой, сладкой музыки, которую издавали скалы, я никогда прежде не слышал. Ах, магия верной ноты! «Что вы скачете, высокие горы?» — почему, как не потому, что к ним обратились правильным голосом? Не в том ли весь секрет жизни, чтобы настроить наши голоса на нужный лад? Когда мы делаем это, отклик приходит от самих скал. Я вспомнил строки нашего поэта Демократии:

"Surely, whoever speaks to me in the right voice, him or her I shall follow,

As the water follows the moon, silently, with fluid steps, anywhere around the globe."

Мы стояли на своде над проходом, который пересекал наш путь под нами. Резонанс на Эхо-Ривер, месте, до которого я не добрался, вряд ли может быть более удивительным, хотя его и описывают как нечто чудесное.

В пещере четыре или пять уровней, и на каждом — ряд проходов. Самый нижний находится примерно в двухстах пятидесяти футах ниже входа. Здесь поток, который проделал всю эту работу по вырезанию и прокладыванию туннелей, дошел до предела своих возможностей. Здесь он находится на одном уровне с рекой Грин-Ривер в долине внизу и впадает прямо в нее. Я говорю «дошел до предела», хотя, если Грин-Ривер углубит свою долину, поток, конечно, последует ее примеру. Русло реки, вероятно, в разные периоды находилось на уровне каждого из ярусов пещеры. Поток сейчас, несомненно, лишь малая часть самого себя прежнего. Действительно, каждая особенность пещеры свидетельствует о большем объеме и активности сил, которые вырезали ее в ранние геологические эпохи. Воды точили скалу, словно это был лед. Купола и ямы вырезаны и отфрезерованы точно так же, как капающая вода прорезает снег или лед. Количество осадков в те ранние времена должно было быть огромным, и вода, должно быть, обладала гораздо более сильным и острым «зубом» угольной кислоты, чем сейчас. Она вырезала огромные ямы с отвесными стенами глубиной в двести или триста футов. Я особенно хорошо помню купол Горинга. Вы просовываете голову в окно неправильной формы в стене сбоку одного из проходов, и там эта огромная шахта или колодец, начинающийся с более высокого уровня и уходящий на двести футов вниз под вами. Должно быть, такие колодцы были в древних ледниках, проеденные медленно просачивающимся вниз ручейком воды. Он был, вероятно, десять футов в поперечнике, все еще влажный и сочащийся водой. Проводник бросил вниз зажженный факел, и он падал и падал, пока мне не пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть, как он наконец достиг дна. Некоторые из этих ям просто ужасают, и там, где проход узкий, они были закрыты, чтобы предотвратить несчастные случаи.

Ни одна часть Мамонтовой пещеры не произвела на меня большего впечатления, чем ее вход, вероятно, потому, что именно здесь вам впервые открываются ее гигантские размеры, которые можно ясно разглядеть. Этот странный колоссальный подземный мир здесь смотрит в лицо дневному свету и вступает в контраст с привычными сценами и объектами. Когда вы уже находитесь в пещере, вы не можете ее видеть; то есть своими «надземными» глазами; вы идете при тусклом свете лампы, как в огромном лесу ночью; когда проводник освещает более интересные участки своими факелами и цветными огнями, эффект получается странным и призрачным; это кажется сном; это незнакомый мир; вы едва ли понимаете, испытываете ли вы чувство величия или просто странности. Если бы вы могли иметь там дневной свет, вы бы пришли в себя и смогли бы проверить реальность своих впечатлений. У входа у вас есть дневной свет, и вы смотрите прямо в лицо этому подземному чудовищу, да, в его открытую пасть, которая имеет ширину пятьдесят футов или более, и вниз, в его сужающееся горло, где человек едва может стоять в полный рост и где свет гаснет, а начинается тьма. Когда вы спускаетесь с холма через лес от отеля, вы не видите никаких признаков пещеры, пока не выйдете на небольшую поляну, где растет трава и падает солнечный свет, затем вы слегка поворачиваете направо, и там, у ваших ног, разверзается эта ужасная бездна; и вы действительно чувствуете, будто гора открыла свою пасть и подстерегает вас, чтобы проглотить, как кит мог бы проглотить креветку. Я никогда не уставал сидеть или стоять здесь, у этого входа, и всматриваться в него. Он обладал для меня тем же очарованием, что и проявление огромных стихийных сил природы, как это бывает во время гроз или при виде ревущего океанского прибоя. Две птицы-фебы свили свои гнезда в маленьких нишах скал, а края были окаймлены нежными папоротниками и полевыми цветами.

Еще одной очень интересной особенностью для меня было поведение холодного воздуха, который поднимался из устья пещеры. Он в точности имитировал фонтан воды. Он поднимался до определенного уровня, или пока не заполнял углубление непосредственно вокруг устья пещеры, а затем, переливаясь через край в самой низкой точке, стекал с холма к реке Грин-Ривер по небольшому руслу, точно так же, как если бы это была жидкость. Я развлекался тем, что заходил в него, как в фонтан. Воздух наверху был душным и жарким, термометр показывал около восьмидесяти шести градусов, и этот более прохладный воздух пещеры, температура которого была около пятидесяти двух градусов, был отделен в маленьком бассейне или озерце, которое образовалось из более горячего воздуха над ним, идеально горизонтальной линией. Когда я спускался в него, я чувствовал, как он смыкается над моими ступнями, затем он был у моих колен, затем я был погружен по бедра, затем по пояс, затем стоял в нем по шею, мое тело почти замерзало, в то время как мое лицо и голова были омываемы душным, гнетущим воздухом. Там, где соприкасались две массы воздуха, от конденсации образовывалась легкая пленка пара; я забрел так далеко, что мог заглянуть под нее, как под потолок. Она была такой же ровной и четко очерченной, как лист льда на пруду. Несколько мгновений погружения в этот воздушный фонтан заставляли вернуться к более теплому воздуху. У углубления в краю бассейна стоило только опустить руку, чтобы почувствовать холодный воздух, текущий, как вода. В пятидесяти ярдах ниже вы все еще могли зайти в него, как в ручей, а в ста ярдах он был все еще быстро ощутим, но шире и выше; он начал терять часть своей холодности и смешиваться с общим воздухом; все растения, растущие на краю русла, были в движении, как и листья на низких ветвях деревьев поблизости. Постепенно этот прохладный поток рассеивался и терялся в тепле дня.

XV ПОСПЕШНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ

Когда Босуэлл рассказал доктору Джонсону, что, будучи в Италии, он несколько раз видел, как проводили эксперимент: помещали скорпиона в круг горящих углей, и что в каждом случае скорпион, пытаясь прорваться сквозь огненный круг, отступал в центр и совершал самоубийство, вонзая жало себе в голову, доктор проявил истинно научный дух, потребовав дальнейших доказательств этого факта. Одного лишь свидетельства глаз в таких обстоятельствах было недостаточно; внешние проявления часто обманчивы. «Если бы великий анатом Морганьи, — сказал доктор, — после вскрытия скорпиона, над которым был проведен эксперимент, подтвердил, что его жало пронзило голову, это было бы убедительно». Почти единственный раз в жизни суеверный доктор показал себя, я бы сказал, истинным ученым, человеком, отказывающимся принимать на веру правдивость внешних проявлений.

Но такой склад ума не был для него привычным, ибо в следующий момент он сказал, что ласточки спят всю зиму на дне реки или пруда, «сбившись» в ком. Научный дух потребовал бы от него настаивать на доказательстве предполагаемого факта в этом случае так же, как и в другом. Проверял ли кто-нибудь из компетентных наблюдателей это утверждение? Вынимали ли ласточек из ила или видели, как они бросаются в воду?

Альберт Великий (1193–1280) в своей книге о животных говорит, что угорь покидает воду в ночное время и вторгается на поля и в сады, чтобы кормиться горохом и чечевицей. Ученый человек делает это заявление, вероятно, не имея более веских доказательств, чем то, что несколько угрей, брошенных браконьерами при поспешном отступлении, были найдены на гороховом поле. Если бы горох был найден, и найден во многих случаях, в желудках угрей, это было бы довольно убедительным доказательством того, что угри едят горох.

Главное в наблюдении — не поддаваться влиянию наших предвзятых мнений, или того, что мы хотим считать правдой, или наших страхов, надежд или любого личного элемента, а видеть вещь именно такой, какая она есть. Человеку, который верит в призраков и привидения, нельзя доверять в исследовании предполагаемого феномена такого рода, потому что он не будет углублять свое исследование достаточно далеко и примет за данность тот самый факт, который мы хотим доказать.

Глаз не всегда видит то, что перед ним. Действительно, можно почти сказать, что он видит только то, что у него в уме. Всякий раз, когда у меня на уме какой-то конкретный предмет, каждая прогулка дает мне новый материал. Если я думаю о квакшах, я нахожу квакш. Если я размышляю о птичьих гнездах, я нахожу множество гнезд, которые в противном случае пропустил бы. Если меня занимают птичьи песни, я обязательно услышу какую-нибудь новую или необычную ноту.

Каждый замечал, как после того, как он познакомился с новым словом, это слово постоянно встречается ему в чтении, как будто оно внезапно вошло в моду. Когда у вас что-то на уме, вскоре это окажется у вас в руках. Торри и Драммонд, ботаники, однажды гуляли в лесу недалеко от Вест-Пойнта. «Я еще никогда не находил такого-то», — сказал Драммонд, называя редкий вид мха. «Найди его где угодно», — сказал Торри, наклонился и поднял его прямо у них под ногами. Торо мог с такой же легкостью находить наконечники стрел. У многих людей такой же зоркий глаз на четырехлистный клевер. Я могу без тщеславия сказать о себе, что с такой же легкостью вижу птиц. Это не требует усилий, я не могу с этим поделать. Либо мой глаз, либо мое ухо на посту, совершенно без моего ведома. Когда я навещаю своих друзей, я оставляю за собой след из птиц, как старый Амфион оставлял плантацию деревьев, где бы он ни садился и ни играл.

Научный склад ума побуждает человека учитывать все возможные источники ошибок в таких наблюдениях. Чувства так легко обмануть. Люди, несомненно, правдивые, рассказывают вам о странных вещах, которые, по их словам, падали с неба, или о какой-то странной птице или звере, которых они видели. Но если вы расспросите их подробно, вы почти наверняка найдете какой-то изъян в наблюдении или отсутствие какого-то звена доказательств. Мы так склонны делать поспешные выводы; мы делаем один или два шага в отслеживании доказательств, а затем прыгаем к результату, который, кажется, обозначен. Если вы найдете форель в молоке, вы, возможно, будете оправданы, сделав вывод, не льстящий вашему молочнику, но если вы найдете дождевых червей в бочке с дождевой водой после ливня, вы не должны делать вывод, что они выпали с дождем, как думают многие.

Или если после летнего ливня вы обнаружите, что земля кишит маленькими жабами, вы не должны делать вывод, что их принес ливень. Я часто видел большое количество маленьких жаб, прыгающих после ливня, но только в определенных местах. На небольшом гравийном холме на шоссе, по которому я имел обыкновение ходить, я видел их несколько сезонов, но ни в одном другом месте на этой дороге. Почему именно они выходят в таких случаях — вопрос; вероятно, чтобы намочить свои «куртки». Неподалеку был пруд и болотистая местность, где они, несомненно, вылупились. Поскольку весной, как только сходят лед и снег, на болотах слышны лягушки, существует народное поверье, что они впадают в спячку в этих местах. Но я убежден, что две самые ранние лягушки проводят зиму в земле в лесу и ищут болота, как только сходят мороз и лед. Я слышал, как квакша издает слабые, робкие звуки в местах, где земля была свободна от мороза, в то время как близлежащие болота были еще покрыты твердым льдом; а весной я выкапывал другой вид из-под листового опада в лесу. Оба эти вида являются, по сути, наземными лягушками и идут в воду только для размножения, возвращаясь в лес позже в сезоне. То же самое верно и для древесной лягушки, которая проводит зиму в земле или в дуплах деревьев и идет на болота в мае, чтобы отложить яйца. Обыкновенная лягушка-бык и леопардовая лягушка, несомненно, проводят зиму на дне прудов и ручьев. Я думаю, совершенно точно, что зимующие в земле животные не замерзают, хотя и находятся в пределах досягаемости мороза. Лягушки, муравьи и сверчки, вероятно, защищены какой-то кислотой, которую выделяют их тела, хотя это лишь мое собственное предположение. Лягушка, которую я выкопал из листьев в один весенний день, когда земля выше и ниже ее была сильно промерзшей, была полностью свободна от мороза, хотя ее суставы, по-видимому, были очень жесткими. Мой друг, валя деревья зимой, прорезал логово полевых сверчков; земля вокруг их галерей была промерзшей, но сами сверчки, хотя и неподвижные, были свободны от мороза. Вырежьте больших черных древесных муравьев из соснового бревна зимой, и, хотя они кажутся безжизненными, они не замерзли.

В большинстве из нас есть что-то, что приветствует отклонение от обычного порядка естественных причин; нам нравится верить, что случается невозможное; нам нравится видеть, как чудесное и таинственное прорастает из обычных событий. Нам нравится верить, например, что змеи могут очаровывать свою добычу; могут оказывать какое-то таинственное влияние на птицу или зверя на расстоянии многих футов, что лишает их способности к бегству. Но в этом популярном представлении, вероятно, мало правды. Страх часто парализует, и, несомненно, в этом весь секрет способности змей и кошек очаровывать свою добычу. Это то, что называется субъективным феноменом; жертва очарована или заворожена внезапным и близким появлением своего врага. Спортсмен, в правдивости которого я полностью уверен, рассказал мне, что его легавая собака несколько раз подходила к вальдшнепу или куропатке и хватала их пастью. Конечно, собака не применяла никакой таинственной силы к птице. Она вряд ли видела птицу, пока не наткнулась на нее; она была полностью поглощена распутыванием ее следа. Птица, наблюдая за жадными движениями и постепенным приближением собаки, должно быть, пришла в такое состояние страха или оцепенения, что ее силы были полностью парализованы, и она позволила собаке схватить себя. В случае со змеями они, несомненно, в большинстве случаев приближаются и хватают свою добычу врасплох. Я видел в лесу маленькую змею, которая преследовала и настигала ящерицу, пытавшуюся ускользнуть от нее. Никакой попытки очарования не было; победу змее принесла только превосходная скорость. Я знал случай, когда рыжая белка была поймана и проглочена черной змеей, но я не верю, что белка была очарована; скорее всего, она была схвачена из какой-то засады.

Трудно понять, как мышь может быть поймана ястребом, кроме как на основе теории, что мышь внезапно парализована страхом. Полевая мышь, когда она на виду, очень осторожна и быстра в своих движениях; она грызет траву на лугу, или расчищает свою тропинку, или обустраивает гнездо, когда ястреб парит в воздухе высоко над ней. Когда ястреб обнаруживает свою жертву, он спускается с вытянутыми когтями на землю и хватает ее. Он не падает, как молния с небес; его спуск, напротив, довольно нетороплив и должен сопровождаться звуком шумных крыльев, который должен достичь уха мыши, если ее глаз не заметил форму.

В этом случае, несомненно, столько же «очарования», сколько и в любом другом, или когда скопа падает с воздуха и хватает рыбу у поверхности в совершенно прозрачной воде — что мешает рыбе увидеть и избежать своего врага? По-видимому, ничего; по-видимому, она позволяет себя схватить. Каждый рыбак знает, насколько бдительны большинство рыб, как быстро они обнаруживают его и уплывают, даже когда он находится прямо над ними. Все, на чем я настаиваю, это то, что змея, кошка, ястреб не оказывают какой-то таинственной силы на свою добычу, а что их добыча во многих случаях теряет способность к бегству из-за страха. Говорят, что чучело змеиной кожи очарует птицу так же хорошо, как и живая змея.

На днях я был близок к тому, чтобы сделать поспешный вывод относительно гнезда гаички. Гнездо находится в небольшой полости в ветке грушевого дерева рядом с моим кабинетом, и у нас с птицами очень дружеские отношения. Поскольку гнездо пары гаичек было разорено здесь несколько сезонов назад мышью или белкой, я опасался, что это гнездо постигнет та же участь. Поэтому, когда однажды утром птицы исчезли, и я обнаружил при осмотре то, что показалось мне шерстью какого-то мелкого животного, прилипшей к краям отверстия, ведущего в гнездо, я решил, что птиц снова уничтожили. Позже в тот же день я осмотрел предполагаемую шерсть с помощью своего карманного стекла и обнаружил, что это не шерсть, а какое-то растительное волокно. Моим следующим выводом было то, что птиц не беспокоили, но что они обустраивают свое жилище, и часть материала прилипла к дверным косякам. Это оказалось правильным выводом. Гаичка делает небольшой войлочный коврик или подстилку, которой покрывает дно гнездовой полости. День или два спустя, в моем винограднике неподалеку, я нашел место, где кусок толстой бечевки, удерживавшей молодую виноградную лозу у кола, был сорван на землю, общипан и побит, и части его были сведены к исходной пакле. Здесь, несомненно, птицы получили часть своего материала для подстилки.

Недавно я прочитал в труде по орнитологии, что кольца маленьких отверстий, которые мы видим на стволах и ветвях совершенно здоровых яблонь, сделаны дятлами в поисках личинок и насекомых. Это поспешный вывод. Эти отверстия сделаны дятлами, но пища, которую они получают на дне их, — это не плоть червя или насекомого, а плоть яблони — мягкая, молочная внутренняя кора. Тот же автор говорит, что эти отверстия не вредны для дерева, а способствуют его здоровью. Однако я видел ветви больших яблонь, почти убитые тем, что они были охвачены многочисленными кольцами больших, глубоких отверстий, сделанных желтобрюхим дятлом. Эта птица весной сверлит отверстия в сахарном клене ради сока. Я знал, как он проводит большую часть яркого мартовского дня на солнечной стороне клена, наслаждаясь глотком кленового сока каждые четыре или пять минут. Как только его отверстия наполнялись, он выпивал их досуха.

Одна дама сказала мне, что дятел сверлил отверстия в досках, образующих карнизы ее дома, ради личинок шмеля-плотника. Это также показалось мне поспешным выводом, потому что дятлы делали отверстия такими большими, что в следующем сезоне там гнездились синие птицы. Дятлы, вероятно, сверлили место для гнезда. Большой ледник стоит на берегу реки рядом со мной, и каждый сезон человеку, отвечающему за него, приходится стрелять или отгонять дятлов, которые прорезают многочисленные отверстия через внешнюю обшивку из досок тсуги в пространства, заполненные опилками, где они находят легкое копание и безопасное и уютное место для гнездования.

Мой сосед поймал маленького ястреба в свою сеть для ловли сельди и поэтому решил, что ястреб ест рыбу. Он посадил его в клетку и предложил ему кусочки сельди. Маленький ястреб, вероятно, преследовал птицу, которая нашла убежище под сетью, висевшей на сушильных шестах; или он мог броситься на сеть в духе чистого хвастовства и бравады и таким образом быстро попал в беду. Тонкие, прочные нити сети бросили вызов его убийственному клюву и когтям. Он был поглощен так же полностью, как муха в паутине, и чем больше он боролся, тем безнадежнее становилось его положение. Это был малый сокол, и эти маленькие мародеры очень дерзкие.

Мой сосед говорит, что в городе Бруклине он знал королевских тираннов, которые гнездились в ящиках, как ласточки и синие птицы. Я ставлю под сомнение это наблюдение, хотя оно может быть правдой. Кузен королевского тиранна, хохлатый мухолов, строит гнезда в дуплах деревьев, а его родственник, птица-феба, гнездится под мостами и сеновалами. Следовательно, есть этот факт, с которого можно начать в пользу наблюдения моего соседа.

Но когда дама из Пенсильвании пишет мне, что она видела, как «ласточки катались и плескались в грязи ранней весной, их грудки были так покрыты ею, что потребовалось бы лишь небольшое напряжение воображения, чтобы поверить, что они только что вышли со дна пруда, возле которого они играли», я более чем скептичен. Дама видела не прямо. Ласточки не катались в грязи; на их оперении, вероятно, не было ни пятнышка грязи, но немного было на их клювах и лапках. Красный цвет их грудок был их собственным надлежащим цветом. Они строили свои гнезда, как знала моя корреспондентка, но они не смешивали и не месили грязь тщательно, как она думала; они выбрали раствор, уже подходящего сорта.

Внимательный наблюдатель вскоре узнает, что есть правда в замечании поэта, что «вещи не то, чем они кажутся». Повсюду на поверхности природы вещи кажутся одним, а значат совсем другое. Поспешный наблюдатель вводится в заблуждение видимостью и поэтому упускает реальную истину.

Маленькая зеленая змея, которую я видел среди «живучек» на днях, как близко она избежала обнаружения благодаря близкому сходству своего цвета с цветом растения! И когда, несколько дней спустя, я увидел одну, небрежно расположившуюся на вершине сгибающейся травы и маргариток, всего в нескольких футах от того места, где я сидел, мой глаз снова был близок к тому, чтобы быть сбитым с толку.

Маленькая змея, вероятно, лежала в засаде в ожидании какого-нибудь насекомого. Вскоре она мягко соскользнула в траву, двигаясь так медленно, что ускользнула от любого, кроме самого бдительного глаза. После того как ее голова и часть тела оказались на земле, ее хвост все еще указывал прямо вверх и в точности напоминал какой-то свежий растительный рост. Защита этой маленькой змеи заключается в ее защитной окраске; поэтому ее движения медленнее и более обдуманны, чем у других змей.

Эта симуляция очень распространена в природе. У каждого существа есть свой враг, и оно притворяется тем, чем не является, чтобы избежать обнаружения. Квакша притворяется куском коры или лишайником на дереве; лесная лягушка имеет цвет сухих листьев, по которым она прыгает, хотя при нересте в маленьких черных лужах и горных озерах весной ее цвет очень темный, как у стихии, которую она населяет.

Однажды, во время моей прогулки в лесу, я потревожил козодоя, когда она сидела на своих яйцах на земле. Когда я вернулся на это место несколько часов спустя и попытался разглядеть птицу на ее гнезде, мой глаз был сбит с толку на несколько мгновений, настолько успешна она была в притворстве, что она — лишь пестрая палка или кусок упавшей коры.

Только самый натренированный глаз может обнаружить куропатку (воротничкового рябчика), когда она сидит или стоит на виду на земле в лесу. Как хорошо она играет свою роль, редко двигаясь, пока внезапно не вырывается перед вами и не исчезает в мгновение ока! Как хорошо ее молодые дисциплинированы всегда брать пример с нее! Ни один не пошевелится, пока она не даст сигнал.

Однажды во время моей прогулки, когда я остановился на склоне крутого холма на краю леса, мой глаз случайно упал на куропатку, сидящую на листьях рядом с пнем едва в трех шагах от меня. «Может ли у нее быть там гнездо?» — была моя первая мысль. Затем я вспомнил, что было позднее лето, и она, конечно, не могла насиживать. Тогда почему она сидит там таким открытым образом? Не сводя с нее глаз, я сделал шаг вперед, когда, быстро как вспышка, она вскочила в воздух и с гудением улетела. В тот же момент, повсюду вокруг меня, почти из-под моих ног, ее почти выросшие молодые вскочили и с грохотом пронеслись через лес вслед за ней. Ни один из них не пошевелился и не показал страха, пока их мать не дала команду.

Чтобы наблюдать природу и знать ее секреты, нужно не только зоркий глаз, но и устойчивый и терпеливый глаз. Вы должны смотреть снова и снова и не быть введенными в заблуждение видимостью. Вся дезинформация об объектах и явлениях природы, ходящая среди сельских жителей, является результатом поспешного и неполного наблюдения.

В частях страны, где выращивают пшеницу, среди фермеров довольно распространено убеждение, что если земля бедная или запущенная, пшеница превратится в костер или сорную траву. Разве они не видели этого, разве они не знали, что пшеница исчезает полностью, а костер оказывается на ее месте?

Но, как и многие странные понятия, которые распространены в сельских районах, это понятие является результатом неполного наблюдения. Сорная трава была там все время, более слабая и незаметная, но ждала своего часа; когда пшеница терпела неудачу и уступала владение почвой, трава вскакивала вперед и занимала ее место.

У природы всегда есть карта, которую можно разыграть таким образом. Нет никакого чуда или случая самопроизвольного зарождения в любопытной смене лесных деревьев — дуб, сменяющий сосну, или тополь, сменяющий березу или клен, — если бы мы могли добраться до фактов. Природа только выпускает микробы, которые ветры или птицы и животные давно хранили там, и которые только ждали своей возможности расти.

Очень многие люди уверены, что существует такое существо, как стеклянная змея, змея, которая распадается на части, чтобы избежать своих врагов, а затем, когда опасность миновала, собирается вместе снова и идет своим путем.

Не так давно человек опубликовал отчет в научном журнале о стеклянной змее, с которой он столкнулся на сенокосном поле и которая, когда он попытался сломать ей голову, разбилась на пять или шесть частей. Он тщательно осмотрел части и обнаружил, что они имеют регулярную длину в три или четыре дюйма и что они соединяются вместе приятным и регулярным процессом. Он оставил фрагменты в траве, и когда он вернулся с обеда, их всех не было. Поэтому он сделал вывод, что змея реконструировала себя и отправилась дальше. Если бы он подождал, чтобы увидеть этот процесс, его наблюдение было бы полным. В другом случае он разрезал одну пополам своей косой, когда змея снова сделала мелкую сдачу из себя. Снова он пошел на свой обед как раз в критическое время, и когда он вернулся, фрагменты рептилии исчезли.

Это не пойдет. Мы должны увидеть пьесу до конца, прежде чем мы сможем сообщить о последнем акте.

Существует, конечно, небольшая основа факта в суеверии о стеклянной змее. Существо — это вовсе не змея, а вид безногой ящерицы, довольно распространенный на Западе. И она обладает любопытной способностью добровольно разбиваться на регулярные части, когда ее беспокоят, но это только хвост, который так разбивается; часть тела остается нетронутой. Сломайте это, и змея мертва. Хвост непропорционально длинный и перерезается в определенных точках, очевидно, чтобы ввести в заблуждение своих врагов. Это старый трюк с бросанием бочонка киту. Существо жертвует своим хвостом, чтобы обеспечить безопасность своего тела. Эти фрагменты не имеют силы соединиться снова, но новый хвост вырастает на месте потерянной части. Когда настоящий наблюдатель столкнулся со стеклянной или суставной змеей, эти факты были установлены.

Суеверие о волосяном черве основано на подобном неполном наблюдении. Повсюду можно найти умных людей, которые скажут вам, что они знают, что конский волос, если его положить в источник, превратится в змею, и что все волосяные змеи имеют такое происхождение. Но волос никогда не превращается в змею, так же как пшеница не превращается в костер. Так называемая волосяная змея — это паразитический червь, который живет в телах различных насекомых и который при зрелости идет в воду, чтобы отложить свои яйца.

Какой мальчик, во время ловли форели в июле и августе и используя кузнечиков в качестве наживки, не был раздражен, обнаружив тело насекомого, когда его хватала форель, отдающее длинную, белую, хрупкую нить, которая забивала его крючок и портила привлекательность наживки? Эта нить — волосяной червь. Как микроб впервые попадает в тело кузнечика, я не знаю. После того как существо покидает насекомое, оно становится темнее по цвету, и тверже и прочнее по текстуре, и более близко напоминает большой волос.

Посмотрите, какие усилия приложит охотник, чтобы перехитрить лису; посмотрите, какое искусство будет практиковать рыболов, чтобы обмануть осторожную форель. Нужно преследовать истину с таким же терпением и усердием.

Фермеры все думают, или раньше думали, что куриный ястреб был их врагом, но одной весной Департамент сельского хозяйства закупил триста куриных ястребов и исследовал зоб каждого из них, и сделал ценное открытие, что этот ястреб питался почти исключительно полевыми мышами, тем самым доказывая, что он является одним из лучших друзей фермера. Ворона, также, когда наши наблюдения за ее пищевыми привычками полны, оказывается другом, а не врагом. Меньшие ястребы действительно охотятся на птиц и цыплят, хотя симпатичный маленький пустельга живет в значительной степени насекомыми.

Гилберт Уайт цитирует великого Линнея, говорящего, что «ястребы заключают перемирие с другими птицами, пока слышна кукушка». Это также суеверие. Наблюдайте внимательно, и вы увидите маленьких ястребов в преследовании птиц во все сезоны; и когда ястреб преследует птицу, или когда одна птица преследует другую, она имеет силу менять курс и поворачивать, и подстраивать свои движения к движениям преследуемой птицы, что довольно удивительно. Воробей мог бы так же хорошо уклоняться от своей собственной тени, как уклоняться от острокрылого ястреба. Он спасается, если вообще спасается, бросаясь в куст или дерево, где движения его врага затруднены листьями и ветвями.

Говоря о ястребах, напоминает мне, что я прочитал на днях в одном из журналов очень красивое стихотворение, в котором ястреб был представлен парящим в воздухе, на неподвижном крыле, во время спокойствия летнего дня. Теперь в тихий день это невозможный подвиг для ястреба или любой другой птицы. Поэт не наблюдал достаточно внимательно. Она отметила (как кто не отметил?) ястреба неподвижным в воздухе на неподвижном крыле, но она не отметила, или она забыла, что дул ветер. Он не может сделать это в спокойный день; дующий ветер обеспечивает силу, необходимую, чтобы поддерживать его. Он так приспосабливает свои крылья к движущимся потокам, что он висит неподвижно на них. Когда ястреб парит в воздухе тихого дня, он вынужден быстро бить своими крыльями. Он должен потратить на воздух силу, которая, в первом случае, тратится на него. Таким образом, поспешное и неполное наблюдение вводит в заблуждение.

Однажды в начале апреля, когда я ехал по дороге, я услышал песню коричневого пересмешника. Пересмешник еще не должен быть здесь, сказал я себе, но была его песня, и без ошибки, со всеми его причудами и интерлюдиями, распеваемая с какой-то верхушки дерева в нескольких ярдах впереди меня. Давайте посмотрим на птицу, сказал я, когда я подошел к дереву, на котором, как я вообразил, он сидел. Песня прекратилась, и пересмешника не было видно, но там сидел малиновка, которая, когда я остановился, улетела на более низкое дерево в поле на некотором расстоянии от дороги. Затем я двинулся дальше, думая, что певец ускользнул от меня. Оглянувшись назад, я случайно увидел, как малиновка улетела обратно на вершину дерева, где я впервые потревожил ее, и через мгновение или два еще раз раздалась песня пересмешника. Затем я осторожно вернулся и поймал малиновку в самый момент воспроизведения идеально песни коричневого пересмешника. Более смелого плагиатора я никогда не видел; не только он получил слова, как говорится, правильно, но он доставил их в той же самосознательной манере. Его выступление, вероятно, обмануло бы самого коричневого пересмешника. Как малиновка пришла к этой песне? Я не могу предложить иного объяснения, кроме того, что он должен был выучить ее от коричневого пересмешника. Вероятно, последняя птица пела возле гнезда малиновки, так что молодые слышали эту песню, а не песню своего собственного вида. Если так, было бы интересно узнать, выучили ли все молодые самцы эту песню.

Внимательное внимание — это секрет обучения из книги природы, как и из любой другой. Большинство людей только смотрят на картинки, но настоящий студент изучает текст; только он знает, что картинки действительно значат. Существует много побочной игры, происходящей в жизни природы вокруг нас, много вариаций и проявления индивидуальных черт, которые мы полностью упускаем, если у нас не открыты глаза и уши.

Это не похоже на игру в театре, где все сделано заметным и стремится поймать глаз, и где история ясно и полностью раскрывается. На сцене природы многие драмы разыгрываются одновременно, и без какой-либо ссылки на зрителей, если только чтобы избежать их внимания. Актеры спешат или ходят по сцене, занавес поднимается или падает, значительная вещь случается, и мы не обращаем на нее внимания, потому что наш ум туп, или же наши умы заняты. Мы не обращаем строгого внимания. Природа не придет к вам; вы должны идти к ней; то есть, вы должны поставить себя в общение с ней; вы должны открыть переписку; вы должны тренировать свой глаз, чтобы выбрать значительные вещи. Быстрое открытое чувство и живое любопытство, как у мальчика, необходимы. Действительно, чувствительность и бдительность юности и забота и терпение более поздних лет — это то, что делает успешного наблюдателя.

Другим утром мой маленький мальчик и я отправились найти лошадь, которая вышла из пастбища и ушла. Пошла ли она вверх по дороге или вниз? Мы не знали, но мы вообразили, что мы могли различить ее след, идущий вниз по дороге, поэтому мы начали наш поиск в этом направлении. Дорога вскоре вела через кусок леса. Внезапно мой маленький мальчик остановил меня.

«Папа, посмотри на ту паутину, растянутую через дорогу: наша лошадь не шла этим путем».

Мое лицо почти коснулось паутины или кабеля маленького паука, который растянулся полностью через дорогу, и который, конечно, был бы сметен, если бы лошадь или любое другое существо прошло там рано утром. Глаз мальчика был острее моего собственного. Он обращал более строгое внимание на знаки и объекты вокруг него. Мы повернули назад и вскоре нашли лошадь в противоположном направлении.

Этот же маленький мальчик, глядя внимательно, обнаружил, что есть определенные осы без жала. Когда он видит одну, которая несет знаки, он смело ловит ее в свою руку. Оса проходит через движения жаления так идеально, так работает и толкает своим гибким телом, что почти каждая рука, которой она предлагается, отступает. Знак, которым руководствуется мальчик, — это светлый цвет лица осы. Большинство сельских мальчиков знают, что белолицые шмели без жала, но я не знал раньше мальчика, достаточно смелого, чтобы следовать принципу и применять его к осам также. Эти белолицые — самцы, и отвечают трутням в улье; хотя трутни не имеют белого лица.

Мы не можем все найти одни и те же вещи в природе. Она — все вещи для всех людей. Она похожа на манну, которая спустилась с небес. «Он сделал манну, чтобы спуститься для них, в которой были все виды вкусов; и каждый израильтянин нашел в ней то, чем его вкус был главным образом доволен. Если он желал жира в ней, он имел его. В ней молодые люди пробовали хлеб; старые люди, мед; и дети, масло». Но все нашли в ней субстанцию и силу. Так с природой. В ней есть «все виды вкусов», наука, искусство, поэзия, полезность и добро во всем. Ботаник имеет одно удовольствие в ней, орнитолог другое, исследователь другое, ходок и спортсмен другое; что все могут иметь, — это освежение и воодушевление, которые приходят от любящего и умного изучения ее многообразных работ.

XVI ЖИЗНЬ ПТИЦ В СТАРОЙ ЯБЛОНЕ

Рядом с моим кабинетом раньше стояло несколько старых яблонь, которые приносили хорошие урожаи яблок, но лучшие урожаи птиц. Каждый год эти старые деревья были сценами птичьих инцидентов и птичьих историй, которые были источником большого интереса и развлечения. Молодые деревья могут быть лучшими для яблок, но старые деревья обязательно приносят больше всего птиц. Если они очень дряхлые и полны мертвых и полых ветвей, они будут приносить птиц зимой, так же как летом. Пушистый дятел не хочет лучшего места, чем хрупкий, дряхлый ствол яблони, в котором можно выкопать свой зимний дом. Мои старые яблони все упали, кроме одной, и эта одна, вероятно, восьмидесятилетняя, и я боюсь, не может выдержать еще одну зиму. Ее тело — просто оболочка не более одного дюйма толщиной, сердце и главная внутренняя структура превратились в черную плесень давно. Старое дерево, в отличие от старого человека, пока оно живет вообще, всегда имеет молодую полосу, или скорее кольцо, в нем. Оно носит пояс вечной юности.

Мое старое дерево еще никогда не подводило меня принести бушель или больше гиллифлауэров, и оно выпустило по крайней мере дюжину выводков хохлатого мухолова, и малиновок и синих птиц в пропорции. Оно несет один большой разложившийся ствол, который кто-то отпилил сверху до моего времени, и в этом пушистый дятел сейчас, 12 января, делает дом. Несколько лет назад пушистый дятел выкопал убежище в этой ветке, которое в следующем сезоне было присвоено синими птицами, и было занято ими почти каждый сезон с тех пор. Когда синие птицы впервые осмотрели полость весной, я полагаю, они не нашли дятла дома, так как он довольно ранний пташка.

Я случайно проходил мимо дерева, когда, снова осматривая помещения однажды днем, они нашли его внутри. Самец синей птицы был очень зол, и я полагаю, смотрел на невинного пушистого как на нарушителя. Он схватил его, и двое упали на землю, пятнистый дятел был полностью покрыт синим пальто своего антагониста. Пушистый кричал энергично и ушел, как только мог, но не до того, как синяя птица выдернула перо или два. Он, очевидно, не боец, хотя можно было бы подумать, что птица, которая имела инструмент, с помощью которого она могла просверлить отверстие в дерево, могла защитить себя против мягкоклювой синей птицы.

Два сезона домовые воробьи вытесняли синих птиц и обосновывались в этом дупле, но в свою очередь были вытеснены мной: их убранство из куриных перьев и соломинок было выброшено, а синие птицы приглашены вернуться, что они и сделали позднее в том же сезоне.

Новое углубление, которое сейчас выдалбливает малый пестрый дятел, находится как раз над старым и ближе к верхушке обрубка. Обычно их «колодцы» достигают глубины шести-восьми дюймов, но в данном случае его нельзя углубить более чем на четыре дюйма, не проломив стенку в старое дупло. Похоже, малый пестрый дятел оценил ситуацию и действует осторожно. Поскольку прошлую ночь она провела в своих новых покоях, я склонен думать, что работа почти завершена, и под ней должно быть не менее дюйма древесины. Она усердно трудилась большую часть дня, и ее желтая щепа устилала снег внизу. Я несколько раз останавливался, чтобы понаблюдать за ее действиями. Когда щепы скапливается много, она прекращает долбить и выбрасывает ее. Она делает это клювом, очень быстро вытряхивая щепу резким движением головы. Она не исчезала из виду каждый раз, чтобы наполнить клюв, а вынимала голову и, казалось, подхватывала обломки, словно из-под своих лапок. Если бы у нее был напарник, я бы подумал, что он подает их ей со дна дупла. Возможно, она складывала их у самого входа.

Дятлы, как большой, так и малый пестрый, обычно выдалбливают эти зимние убежища осенью. В них они проводят ночи и ненастные дни. Насколько я наблюдал, в следующем сезоне они не используют их как места для гнездования. Вчера вечером, когда я постучал по стволу старой яблони ближе к закату, малый пестрый дятел высунул голову с удивленным и вопрошающим видом, а затем снова спрятал ее, когда я пошел дальше.

Я уже упоминал о выводках хохлатых мухоловок, которые были выращены в старой яблоне. Это отнюдь не обычная птица, и, поскольку она уничтожает много вредных насекомых, я смотрю на нее дружелюбно, хотя это самая нескладная и немузыкальная из мухоловок. Действительно, среди других птиц сада и фруктового дерева она кажется настоящим варваром. У нее резкий, лягушачий крик, соответствующий ему облик и повадки, и одета она в костюм цвета масляничного ореха. Она ищет сброшенную змеиную кожу, чтобы вплести ее в гнездо, а не найдя таковой, возьмет кожицу луковицы, кусок промасленной бумаги или крупные рыбьи чешуйки. Она строит гнездо в дупле дерева, выводит один выводок и улетает рано в сезоне. Я никогда не вижу и не слышу ее после 1 августа.

Пара гнездится в большом полом суку моей старой яблони уже много лет. Та ли это самая пара или нет, я не знаю. Вероятно, да, или же кто-то из их потомков. Однажды я заглянул в дупло, пока мать-птица сидела на гнезде, но еще до того, как она отложила яйца. Из темных глубин сука раздался внезапный взрывной звук, очень похожий на тот, что издает встревоженная кошка. Я отпрянул, а птица вылетела и поспешно скрылась. Несколько дней я больше не видел эту пару и опасался, что они покинули это место. Но они не улетели; они были просто осторожнее, чем обычно. Вскоре я обнаружил в гнезде яйцо, затем другое и третье.

Однажды, когда я стоял неподалеку, прилетел самец синей птицы со своей подругой, присматривая место для второго гнезда. Он опустился у входа в это дупло и заглянул внутрь. Мгновенно мухоловка набросилась на него. Синяя птица была окутана цветом масляничного ореха. Оба упали на землю, где синей птице удалось вырваться, и через мгновение она вернулась и снова заглянула в дупло, как бы говоря: «Я все равно загляну в эту дыру, чего бы мне это ни стоило». Варвар снова бросился на него, но тот был уже начеку и увернулся.

Вскоре после этого синие птицы решили занять старое дупло малого пестрого дятла, из которого я ранее в том же сезоне выдворил домовых воробьев. После того как они обосновались здесь, между самцом синей птицы и мухоловками вспыхнула своего рода пограничная война, которая продолжалась неделями. Синяя птица очень ревнива и очень смела. Она не потерпит даже крапивника поблизости от своего гнезда. Каждую птицу, которая строит гнездо в дупле, она рассматривает как своего естественного соперника и врага. Мухоловки не искали с ним ссоры, пока он держался своего жилища, но он не мог терпеть их на том же дереве. Было забавно видеть, как этот маленький «синий мундир» атакует «масляничного ореха» в кронах деревьев. Клюв последней щелкал, как затвор ружья, а ее резкий, дикий голос был полон гнева, но синяя птица никогда не отступала и всегда была готова возобновить бой.

Домовой воробей иногда может одолеть синюю птицу, заняв скворечник или дупло раньше нее. Оказавшись внутри, воробей может удерживать крепость, и синяя птица вскоре прекратит осаду; но в честном бою без посторонней помощи местная птица быстро изгонит пришельца.

Говоря о птицах, которые строят гнезда в дуплах, я вспоминаю любопытную черту, которую выработал золотистый дятел в моих краях, — черту, которую я никогда не замечал и о которой не слышал в других местах. Он долбит здания, шпили и телеграфные столбы, а в некоторых случаях становится серьезной помехой. Один сезон большие имитации греческих колонн пустующего старомодного летнего дома рядом со мной были сильно испорчены ими. Птица пробила одну колонну и, обнаружив, что полость — шириной в фут или более — не совсем то, что она искала, пробила другую, а затем еще одну. Затем он пробил ледник на участке и в опилках, заполнявших пространство между внешней и внутренней обшивкой, нашел место по своему вкусу. Одна птица казалась мономаньяком: она долбила дыры вверх-вниз и вправо-влево, словно одержимая злым духом. Вполне вероятно, что если бы золотистый дятел или другой дятел сошел с ума, он занялся бы именно этим — долблением выдержанной древесины, пока не растратил бы все свои силы. Тот, о котором я говорю, пробивал сухую доску из тсуги за очень короткое время, заставляя щепки лететь во все стороны. Звук был похож на стук плотницкого молотка. Возможно, это была непарная птица, холостяк, чье ухаживание не увенчалось успехом в том сезоне, и который вымещал свои ущемленные инстинкты, выдалбливая эти ложные гнездовья.

XVII ПОВАДКИ СПОРТСМЕНОВ

Мне часто приходилось замечать, насколько больше разума в глазах птицы, чем у животного или четвероногого. Животное тоже увидит вас, если вы двигаетесь, но если вы будете стоять совершенно неподвижно, даже осторожная лисица пройдет в нескольких ярдах от вас и не отличит вас от пня, если только ветер не донесет до нее ваш запах. Но ворона или ястреб заметят вас, когда вы будете думать, что надежно спрятались. Их глаз так же остер, как обоняние лисицы, и, кажется, буквально пронзает завесы и укрытия. Большинство водоплавающих птиц обладают таким же острым зрением. Главная надежда животных на безопасность, как и на добычу пищи, — это острота обоняния, в то время как пернатые полагаются в основном на зрение.

Охотник из Миссури рассказывает, как близко олень подошел к нему однажды в лесу. Охотник стоял на вершине бревна, примерно в четырех футах от земли, когда олень игриво выскочил на лесную поляну в паре сотен ярдов от него. Животное начало кормиться и медленно двигаться к охотнику. Он был настороже, но не видел и не чуял своего врага. Он не съедал ни травинки, говорит охотник, не приложившись к ней сначала носом, а затем мгновенно подняв голову и оглядевшись.

Минут через десять олень подошел на пятьдесят ярдов к стрелку; тогда в последнем начал проявляться убийственный инстинкт. Его ружье было заряжено мелкой дробью, но он не смел пошевелиться, чтобы сменить патроны, опасаясь, что олень увидит его. В кармане у него был один патрон, заряженный дробью № 4. О! Если бы он мог только зарядить этот патрон в ружье.

Ничего не подозревающий олень продолжал приближаться; вскоре он прошел за большим деревом, и его голова на мгновение скрылась. Охотник принялся за дело; он вынул один из патронов с дробью № 8 из ружья, сунул руку в карман и схватил № 4. Затем сияющие глаза оленя снова показались. Охотник простоял в такой позе пять минут. Как бы нам хотелось, чтобы он был вынужден простоять так пятьсот!

Затем другое дерево на мгновение закрыло оленя от его взгляда; патрон № 4 вошел в ствол, и ружье быстро закрылось, но времени поднять его к плечу уже не было. Животное было теперь всего в тридцати ярдах. Его шерсть была гладкой и блестящей, и каждое движение было исполнено грации и красоты. Раз за разом он, казалось, смотрел прямо на охотника, и пару раз на его морде промелькнуло подозрение.

Человек начал осознавать, как мучительно стоять совершенно неподвижно на вершине бревна в течение пятнадцати минут. Каждый мускул ныл и, казалось, готов был взбунтоваться против его воли. Если бы олень продолжал свой путь, он прошел бы не более чем в пятнадцати футах от ружья, и человек, державший его, подумал, что мог бы почти вышибить ему сердце.

Оставалось еще одно дерево, за которым олень должен был пройти, после чего можно было поднять ружье. Он подошел к дереву, потерся о него носом и на мгновение наполовину скрылся за ним. Когда его голова появилась с другой стороны, ружье было направлено прямо ему в глаз — и только с дробью № 4, которая могла лишь ранить, но не убить его.

Олень остановился; он не подставил корпус за передней ногой, как того хотел охотник. Последний начал стыдиться самого себя и уже почти решил позволить прекрасному созданию пройти невредимым, как вдруг олень почуял его запах, голова его вскинулась, ноздри раздулись, и на морде появилось выражение ужаса. Это оказалось выше добрых намерений охотника. Бах! — гремит ружье, олень подпрыгивает в воздух, пару раз кружится, приходит в себя и мгновенно исчезает, несомненно, унося, как говорит рассказчик, сотню дробинок № 4 в морде и шее. Человек говорит: «Я всегда жалел, что выстрелил в него».

Я думаю, он должен жалеть. Но человек в лесу с ружьем в руках — уже не человек, он зверь. В ружье сидит дьявол, превращающий всех нас в зверей.

Если бы дичью в этом случае была, скажем, дикая индейка или рябчик, их проницательный глаз очень быстро вычислил бы охотника на том бревне. Этот «мужской» подвиг западного охотника напоминает мне подвиг одного бруклинца, который прошлой зимой убил лося в штате Мэн. Это было более спортивное мероприятие, но мои симпатии были полностью на стороне лося. Герой рассказывает свою историю в нью-йоркской газете. Со своими проводниками, все вооруженные винтовками «Винчестер», он проник глубоко в глушь, пока не нашел лосиное стойбище. Это было недалеко от вершины горы. Они спугнули одно из животных, а затем взяли его след. Как только лось понял, что его преследуют, он бросился наутек в надежде переходить своих врагов. Но у них были снегоступы, а у него нет; у них была еда, а у него нет. И они шли, преследуемые и преследователи, через занесенную снегом глушь, день за днем. Лось вел их самым трудным маршрутом, какой только мог найти.

По ночам люди разбивали лагерь, разводили костер, ели, курили, заворачивались в одеяла и спали. Утром они вскоре добирались до места ночлега бедного лося, где отпечаток его огромного тела оставался на снегу и где он провел холодную, голодную ночь.

На пятый день лось начал проявлять признаки усталости; он часто отдыхал, а также пытался обойти и зайти в тыл своим преследователям, чтобы дать им пройти вперед. Подумайте, насколько его смекалки не хватало, чтобы справиться с проблемой — он думал, что они пройдут мимо него, если он отойдет в сторону.

Утром шестого дня он решил больше не бежать, а встретить врагов лицом к лицу и покончить с этим. Услышав их приближение, он поднялся со своего снежного ложа, грива дыбом, взгляд свирепый и решительный. Бедное создание, он не знал, насколько неравным был этот бой. Как бы я хотел, чтобы у него в тот момент тоже была винтовка «Винчестер» и он знал, как ею пользоваться. Вот тогда была бы честная игра. С тем оружием, которое дал ему Бог, он решил встретить врага, и если бы у них было только то оружие, которое дал им Бог, он был бы в безопасности. Но у них было оружие, которое дал им дьявол, и их смертоносные пули вскоре сразили его, и теперь, вероятно, его благородные рога украшают зал его убийцы.

XVIII БЕСЕДЫ С ЮНЫМИ НАБЛЮДАТЕЛЯМИ

I

Учить молодых или старых людей наблюдать за природой — это во многом то же самое, что пытаться научить их обедать. Первое, что необходимо в последнем случае, — это хороший аппетит; если он есть, остальное придет очень легко. И в наблюдении за природой, если у вас нет аппетита, любви, спонтанного желания, вы получите мало удовлетворения. Именно сердце видит больше, чем разум. Любить природу — первый шаг к ее наблюдению. Если бы мальчику пришлось учиться рыбалке как повинности, какого медленного прогресса он бы достиг; но поскольку его сердце лежит к этому, как быстро он становится мастером.

Глаз быстро и легко видит те вещи, в которых мы заинтересованы. Человек, интересующийся лошадьми, замечает каждую породистую лошадь в местности, через которую проезжает; молочник отмечает скот; пчеловод считает ульи; овцевод отмечает отары и т. д. Разве трудно дамам замечать новые шляпки и новые плащи на улице? Мы все видим и наблюдаем легко в сфере нашего бизнеса, наших задач, наших желаний.

Если человек любит птиц, он видит их повсюду, их полно. Думаю, я редко пропускаю птицу во время прогулки, если она находится в пределах видимости или слышимости, даже если мой ум не сосредоточен на этом предмете. Прогуливаясь сегодня по дороге, чувствуя холодную, метельную бурю, я заметил несколько крупных птиц на вершине клена, когда проходил мимо. Не знаю, как я их увидел, ведь я не был в орнитологическом настроении. Но я увидел. Их было трое, они кормились почками клена. Они были почти размером с дрозда, темно-пепельного цвета, очень упитанные, с сильно раздвоенными хвостами. Что это были за птицы? Мой сосед не знал; никогда раньше таких не видел. Я мгновенно узнал в них сосновых дубоносов с далекого севера. Я не видел их раньше десять лет. За несколько дней до этого я слышал, как один из них подал голос в воздухе, пролетая мимо; я узнал этот звук и поэтому знал, что птицы где-то рядом. Они прилетают с севера через нерегулярные промежутки времени и встречаются стаями в разных частях Штатов. Кажется, они с равной вероятностью прилетают как в мягкие, так и в суровые зимы. Позже в тот же день птицы прилетели к моему кабинету. Я сидел за чтением спиной к окну, когда узнал об их присутствии, мельком увидев отражение одной из них в своих очках, когда она взлетела с земли на ветку яблони всего в нескольких футах. Я упоминаю об этом обстоятельстве только для того, чтобы показать, как быстро наблюдатель улавливает намек. Я был поглощен чтением, но в тот момент, когда эта маленькая тень промелькнула поперек того светящегося отражения окна в углу моих очков, что-то сказало: «это была птица». Подойдя к окну, я увидел несколько из них, сидящих всего в пяти футах. Я мог прекрасно их рассмотреть. Они были грифельно-серого цвета, с оттенком бронзы на голове и надхвостье. В полном оперении старые самцы имеют тускло-красный цвет. Следовательно, все они были либо молодыми самцами, либо самками. Иногда среди этих стай можно увидеть старого самца. Похоже, лишь очень немногие из более старых и мудрых птиц сопровождают этих молодых птиц в их экскурсиях в более южные края.

Вскоре птицы покинули яблоневую ветку, которая почти касалась моего окна, и вместе с дюжиной или более своих собратьев, которых я не видел, уселись на ели обыкновенной в нескольких ярдах отсюда и начали кормиться почками. Они выглядели очень красиво там, среди метели. Мне было лестно, что эти гости с далекого севера нашли развлечение на моем участке. Какими упитанными, довольными и совершенно как дома они выглядели. Но они устроили такой разгром еловых почек, что через некоторое время я начал опасаться, что на деревьях не останется ни одной почки; ели будут задержаны в своем росте в следующем году. Поэтому я вскоре вышел, чтобы выразить им свое недовольство и попросить двигаться дальше. Я приближался к ним очень медленно, и когда оказался рядом с деревом в нескольких футах от некоторых из них, они не обратили на меня внимания. Одна птица сохраняла свое положение и продолжала отщипывать почки, пока я не поднял руку, готовясь схватить ее, прежде чем она перелетела на ярд или два выше. Думаю, ее потревожила только моя белая, обнаженная рука. Действительно,

"They were so unacquainted with man,

Their tameness was shocking to me."

Снег был покрыт желтыми чешуйчатыми чешуйками почек, а птицы все еще сыпали их вниз, пока я не был вынужден «прогнать» их, после чего они перелетели на дерево ближе к дому, под которым оставили еще больше желтой шелухи на снегу.

Ум наблюдателя подобен ружью с чувствительным спусковым крючком — он срабатывает от прикосновения, в то время как умы большинства людей требуют очень сильного подталкивания. Вы должны уловить намек и уловить его быстро, если хотите наладить какую-либо полезную близость с природой. Прежде всего, не делайте поспешных выводов; смотрите снова и снова; проверяйте свои наблюдения. Убедитесь, что ворона тащит кукурузу, а не ищет личинок, прежде чем убивать ее. Убедитесь, что это иволга крадет ваш виноград, а не воробьи, прежде чем объявлять ее своим врагом. Однажды я видел, как колибри, по-видимому, протыкали спелые желтые щечки моих лучших персиков, но я не был уверен, пока не увидел птицу, зависшую над конкретным персиком, а затем, поднявшись по лестнице, я осмотрел его, и, действительно, золотая щечка была полна булавочных проколов. Иволги уничтожают много моих самых ранних груш, но потребовалось много наблюдений, чтобы поймать их на месте преступления. Однажды я видел, как феба спикировала на куст малины и унесла ягоду на перекладину соседнего забора, но я не стал делать поспешный вывод, что феба — любительница ягод. Ей нужен был червяк в ягоде. Откуда я знаю? Потому что я видел, как она извлекла что-то из ягоды и улетела.

Французский миссионер, как говорят, хороший натуралист, писавший в этой стране в 1634 году, делает такое любопытное заявление о нашем колибри: «Эта птица, можно сказать, умирает, или, говоря более правильно, погружается в сон в октябре, живя, прикрепившись лапками к какой-нибудь маленькой веточке дерева, и просыпается в апреле, когда цветы в изобилии, а иногда и позже, и по этой причине называется на мексиканском языке «Возрожденная»». Как добрый миссионер мог прийти к такому утверждению? Фактическое обнаружение птицы, зимующей таким образом, было бы доказательством, которого требует наука, и ничем иным, кроме этого.

Мальчик из глубинки штата написал мне на днях, что, находясь в поле в поисках индейских наконечников стрел, он видел коричнево-серую птицу с черной отметиной, проходящей через глаз, и что птица ходила, а не прыгала. Он сказал, что у нее был высокий, пронзительный свист и летала она как луговой жаворонок. Этот мальчик — прирожденный наблюдатель; он заметил, что птица ходит. Большинство птиц прыгают, держа обе ноги вместе. Этот мальчик слышал свою птицу позже, в сумерках, и «следовал за ней довольно долго, но не смог разглядеть». Он не заметил хохолок на голове и черное пятно на груди, ибо, несомненно, его странной птицей был рогатый жаворонок, северная птица, которая прилетает к нам стаями поздней осенью или ранней зимой, а в последние годы стала постоянным обитателем некоторых частей штата Нью-Йорк. Я слышал его в полном пении над холмами в округе Делавэр, на манер английского полевого жаворонка, но его песня была грубой, слабой, прерывистой по сравнению с песней полевого жаворонка. Эти птицы хорошо процветают в неволе. У меня была одна семь месяцев в клетке, когда я жил в Вашингтоне. Ей повредил крыло охотник, который принес ее мне. Ее рана вскоре зажила; она охотно принимала пищу; вскоре стала ручной и была объектом большого интереса и забавы. Клетка, в которую я поспешно поместил ее, была раньше ящиком, наполненным чучелами птиц. Ее передняя часть была стеклянной. Поскольку ее оставили на крыльце на ночь, странная кошка обнаружила птицу через это стекло, и сквозь стекло она прыгнула и схватила птицу. Утром в стекле была большая дыра, а хорошенького жаворонка не было. Я всегда питал слабую надежду, что стекло стало таким сюрпризом для кошки и произвело такой шум у ее глаз и ушей, когда она прыгнула на него, что она поспешно отступила, и что птица спаслась через пролом.

II

В мае два мальчика из города написали мне, чтобы я объяснил им значение яичной скорлупы, в основном дроздов, которую можно было видеть валяющейся на земле то тут, то там. Я полагал, что каждый мальчик знает, откуда берется большая часть этой яичной скорлупы. Как только молодые птицы вылупляются, мать-птица удаляет фрагменты скорлупы из гнезда, унося их в клюве на некоторое расстояние и разбрасывая то тут, то там. Все наши певчие птицы, насколько я знаю, делают это.

Иногда, однако, эта скорлупа сбрасывается голубыми сойками после того, как ее содержимое было проглочено. Сойка хватает яйцо дрозда, вонзая в него клюв, и поспешно улетает, чтобы ее не застали на месте преступления владельцы. На безопасном расстоянии она не спеша пожирает содержимое и бросает скорлупу.

Дрозды, однако, не раз ловили сойку на месте преступления. У них она имеет репутацию воровки. Много-много раз во время гнездового сезона вы можете увидеть, как стая дроздов нападает на сойку. Сойка хитро крадется через деревья в поисках своего любимого лакомства, когда ее обнаруживает бдительный дрозд, который мгновенно бросается на нее, крича во весь голос: «Вор! Вор!». Все дрозды, у которых есть гнезда в пределах слышимости, собираются на месте и присоединяются к преследованию сойки, крича и ругаясь.

Сойку поспешно вытесняют с дерева, и она удирает, а дрозды следуют за ней по пятам. Она обычно молчит, как и другие воры, но иногда птицы так «разогревают» ее, что она кричит от гнева и отвращения.

Из более мелких птиц, таких как виреоны и славки, сойка пожирает птенцов. Мой маленький сын однажды видел сойку, сидящую рядом с гнездом на дереве, вероятно, сероглазого виреона, и хладнокровно проглатывающую только что вылупившихся птенцов, в то время как родители были бессильны помешать ей. Они летали на нее и щелкали клювами у нее перед лицом, но она не обращала на них внимания. Дрозд сбил бы ее с ног при первом же пикировании.

Иногда человек озадачивается, увидев проколотое яйцо, лежащее на земле. Однажды я чуть не наступил на такое, лежащее на тропинке, ведущей к роднику, — свежее яйцо с маленькой дырочкой, аккуратно положенное на гравий. Я заподозрил, что это дело рук воловьей птицы, и несколько дней спустя получил убедительное доказательство того, что воловья птица способна на подобные вещи. Я сидел в своей летней беседке с книгой, когда мельком увидел птицу, быстро пикирующую с ветвей клена прямо надо мной в сторону виноградника, с чем-то в клюве. Проследив за своим первым взглядом более внимательно, я увидел, как самка воловьей птицы опустилась на землю и осторожно положила там какой-то маленький предмет, а затем, отойдя на несколько дюймов, осталась совершенно неподвижной. Не сводя глаз с этого места, я пошел прямо туда. Птица улетела, и я обнаружил, что предмет, который она бросила, — это маленькое крапчатое птичье яйцо, еще теплое. Я увидел, что это яйцо сероглазого виреона. Оно было проколото двумя дырочками там, где птица схватила его; в остальном с ним обращались очень осторожно. Несколько дней я был убежден, что пара виреонов свила гнездо на моем клене, но тщательные поиски не помогли мне его обнаружить.

Всего за несколько мгновений до появления воловьей птицы я видел, как счастливая пара покинула дерево вместе, улетев к группе деревьев ниже по склону холма. Самка, очевидно, только что отложила яйцо, воловья птица, вероятно, наблюдала поблизости и схватила его, как только гнездо освободилось. Ее план, конечно, состоял в том, чтобы положить свое собственное на его место.

Теперь я провел более тщательный поиск гнезда и вскоре нашел его, но оно было вне моей досягаемости на внешней ветке, и не знаю, подложила ли воловья птица одно из своих яиц вместо того, которое она удалила. Уверен я лишь в том, что виреоны вскоре покинули гнездо, хотя они не всегда делают это, когда их так обманывают.

Однажды в поезде я встретил джентльмена, который рассказал мне о выводке перепелов, вылупившихся на его глазах. Он был убежден, что мать-перепелка разбила скорлупу для птенцов. Он прислал мне одну из скорлупок, чтобы убедить меня, что она была разбита снаружи. На первый взгляд так оно и казалось. Она была надрезана вокруг широкого конца, за исключением небольшого пространства, как будто регулярными толчками или ударами птичьего клюва, так что этот конец открывался, как крышка коробки на петле, и позволял заключенной в ней птице выбраться. Что убедило джентльмена в том, что сила была приложена снаружи, так это то, что края разреза или излома были загнуты внутрь.

Если мы хотим правильно интерпретировать природу, добраться до точной истины о ее путях и делах, мы должны развивать то, что называется критическим складом ума; то есть склад ума, который не останавливается на одних лишь внешних проявлениях. Нужно просеивать доказательства, нужно перекрестно допрашивать факты. Этот джентльмен был юристом, но он отложил хитрость своего ремесла, имея дело с этим вопросом о яичной скорлупе.

Загибание внутрь или вдавленный вид края скорлупы объяснялись тем, что тонкая, похожая на бумагу кожица, выстилающая внутреннюю часть скорлупы, высохла и сжалась, и тем самым втянула края скорлупы внутрь. Разрез был сделан клювом молодой птицы, вероятно, поворотом головы справа налево; до одной маленькой точки она не могла дотянуться, и это образовало петлю крышки, о которой я говорил. Насколько вероятно, что если бы мать-птица проделала эту работу, она оставила бы эту петлю, причем на каждом яйце, поскольку петля была бесполезна? Полное удаление крышечки было бы ничуть не хуже.

Также неправда, что родительская птица выталкивает своих птенцов из гнезда, когда они готовы лететь, если только это не случай голубей. Наши маленькие птицы, безусловно, этого не делают. Молодые птицы отправятся в путь по своей собственной воле, как только их крылья смогут их поддерживать, а иногда и раньше. Обычно один из выводка немного более развит, чем его собратья, и именно он первым решается выйти. В случае с синей птицей, гаичкой, золотистым дятлом, поползнем и другими, птенцы обычно покидают гнездо в течение дня или двух.

В прошлом сезоне мне было очень интересно наблюдать, как выводок гаичек, выращенный на моем участке, совершает свой первый полет. Их головы были видны в дверях их жилища — дупла в суку грушевого дерева — с интервалами в два или три дня. Очевидно, им нравился вид огромного внешнего мира; и однажды вечером, как раз перед закатом, один из них вышел. Его первый полет был на несколько ярдов к акации, где он опустился на внутреннюю ветку и, после некоторого чириканья и призывов, принялся приводить в порядок свое оперение и устраиваться на ночь. Я наблюдал за ним, пока почти не стемнело. Он совсем не выглядел испуганным там, один на дереве, а спрятал голову под крыло и устроился на ночь, как будто это было то, что он делал всегда. Через несколько часов был сильный ливень, но утром он был там, на своем насесте, в хорошем настроении.

Я случайно проходил мимо утром, когда вышел другой. Он выпрыгнул на сук, встряхнулся, зачирикал и громко позвал. Через несколько мгновений его, казалось, осенила идея. Его поза изменилась, форма выпрямилась, и дрожь возбуждения, казалось, пробежала по нему. Я знал, что все это значит; что-то прошептало птице: «Лети!». С прыжком и криком он оказался в воздухе и сделал хороший рывок к соседней тсуге. Другие улетали подобным образом в течение того дня и следующего, пока все не выбрались.

Некоторые птицы, кажется, разлетаются, как только покидают гнездо. У других семья держится вместе большую часть сезона. Среди птиц, обладающих этой последней чертой, можно назвать гаичку, синюю птицу, голубую сойку, поползня, королевского тиранна, фебу и других настоящих мухоловок.

Часто можно увидеть птенцов фебы, сидящих в ряд на ветке, пока родители кормят их в порядке очереди. Дважды я натыкался на выводок молодых, но полностью оперившихся птенцов сплюшки в густом лесу тсуги, сидящих близко друг к другу на низкой ветке. Они стояли там, как ряд мумий, желтые занавески их глаз были сдвинуты до узкой щелки, пока они не видели, что их обнаружили. Затем они все изменили свои позы, как будто электрический ток прошел через ветку, на которой они сидели. Наклоняясь то в одну, то в другую сторону, они смотрели на меня как испуганные кошки, пока мать не взлетела, после чего птенцы последовали за ней.

Семья гаичек, о которой говорилось выше, держалась на деревьях вокруг моего дома в течение двух или трех недель. Они охотились на одной и той же кормовой площадке снова и снова и всегда, казалось, находили изобилие. Родители охотились, птенцы звали и ели. В любой час дня можно было найти стайку, медленно пробирающуюся по какой-то части своей территории.

Позже в сезоне одна из родительских птиц, казалось, была поражена какой-то смертельной болезнью. Если у птиц бывает проказа, то это должна была быть проказа. Бедняжка опустилась через клен рядом с домом, едва будучи в состоянии перелетать на несколько футов за раз. Ее оперение казалось сальным и грязным, а силы были почти на исходе. Я поместил ее на ветви ели и больше никогда ее не видел.

III

На днях мальчик принес мне мертвую птицу, которую его отец подобрал на железной дороге. Вероятно, она погибла, ударившись о телеграфные провода. Поскольку это была птица, подобной которой он никогда раньше не видел, он хотел узнать ее название. Это была крошечная птица, пестрая, серо-коричневая, как почти все наши наземные птицы, такие как воробьи, луговой жаворонок, перепел: цвет, который делает птицу практически невидимой для ее врагов в воздухе наверху. В отличие от обычных воробьев, ее маленькие круглые крылья были окаймлены желтым, с оттенком желтого на плечах; отсюда и ее название — желтокрылая овсянка. У нее также есть желтоватая линия над глазом. Это отнюдь не обычная птица, хотя, вероятно, найдется мало ферм в Средних и Восточных штатах, на которых ее нельзя было бы найти. Это одна из тех птиц, которых нужно искать. Обычные наблюдатели ее не видят и не слышат.

Она маленькая, пугливая, во всех отношениях неприметная. Ее песня больше похожа на песню насекомого, чем на песню любой другой нашей птицы. Если вы услышите в полях в мае и июне тонкую, стрекочущую песню, похожую на песню большого кузнечика, она, вероятно, исходит от этой птицы. Двигайтесь в ее направлении, и вы увидите, как маленькая коричневая птичка перелетает на несколько ярдов перед вами. Последние несколько утр я слышал и видел одну на сухом, гравийном холмике в поле. Каждый раз она была рядом с тропинкой, по которой я хожу. Если ваш слух не настороже, вы пропустите ее песню. Среди других птичьих песен мая, слышимых в поле, она подобна крошечному, незаметному растению среди высоких, густых зарослей. Птица представляет собой отличный объект для деревенского мальчика, или городского мальчика, когда он едет в деревню, чтобы упражнять свои способности к наблюдению. Если он найдет эту птицу, он найдет много других интересных вещей. Он может найти и саванную овсянку, которая очень похожа на птицу, которую он ищет. Она немного крупнее, имеет больше рыжего цвета на крыльях и чаще встречается ближе к побережью. Ее желтые отметины почти такие же. Существует также разновидность желтокрылой овсянки, называемая желтокрылой овсянкой Хенслоу, но она настолько похожа на первую, что требуется профессиональный орнитолог, чтобы их различить. Признаюсь, я никогда ее не идентифицировал.

Я никогда не вижу желтокрылую овсянку, чтобы не вспомнить о миниатюрном луговом жаворонке. Ее короткий хвост, округлые крылья, длинные и сильные ноги и лапы, короткий клюв, пестрое оперение, желтое пятнышко — словно птица только что потерлась о раскрывшийся одуванчик, но в данном случае на крыльях, а не на груди, — качество голоса, а также общие очертания и повадки, все это напоминает крошечную копию этого крупного, характерного пешехода наших лугов.

Песня этой маленькой овсянки звучит как слова «чик, чик-а-су-су», произносимые с характерным жужжанием. Гнездо она устраивает на земле на открытом поле, в нем обычно четыре или пять крапчатых яиц. Яйца более округлые, а их основной фон белее, чем у других видов овсянок.

Я не знаю, ходит этот вид или прыгает. Это был бы интересный вопрос для юного наблюдателя. Все остальные известные мне овсянки прыгают, но, судя по необычно длинным и сильным ногам этого вида, короткому хвосту и прямой осанке, я более чем наполовину уверен, что она ходит. Если это так, то это еще одна черта, роднящая ее с луговым жаворонком.

Пусть юный наблюдатель проследит за любой птицей и определит ее вид, и он удивится тому, как разгорится его любовь и энтузиазм к птицам. Он не остановится на одной птице. Карлейль писал в письме своему брату: «Попытайся объяснить то, что ты знаешь, и ты уже узнаешь нечто большее». Направьте те способности к наблюдению, которыми вы уже обладаете, на живую природу, и ваши способности сразу возрастут. Вы можете удвоить свой капитал и даже больше за один сезон.

Первой из менее распространенных птиц, которую я определил, когда начал заниматься орнитологией, была красноглазая вирео — маленькая серая птичка с полоской над глазом, которая весь день, в дождь или в ясную погоду, перемещается среди деревьев, издавая свою непрерывную веселую трель. Она настолько разожгла мой энтузиазм, что до конца сезона я добавил в свой список еще дюжину или более новых (для меня) птиц. Через некоторое время глаз и ухо становятся настолько чувствительными и бдительными, что, кажется, видят и слышат сами по себе и, как бессонные часовые, сообщают вам обо всем, что попадает в их поле зрения. Проезжая на днях по дороге, я увидел фиби, строящую гнездо под скалистым утесом. У меня был лишь миг, вероятно, две секунды, через просвет в деревьях, но этого было достаточно, чтобы мой глаз охватил всю картину: серую стену скалы, порхающую форму птицы и наполовину законченное гнездо, в которое уселась строительница. Вчера, 7 мая, я отправился на часовую прогулку в поисках птичьих гнезд. Я обошел несколько садов, пастбищ и лугов, но ничего не нашел, а вернувшись домой, обнаружил гнездо голубой сойки прямо у своего порога. Как я его нашел? Во-первых, мой ум был сосредоточен на поиске гнезд: я был готов к этому. Во-вторых, я уже некоторое время подозревал, что пара соек гнездится или собирается гнездиться в каких-то вечнозеленых растениях возле моего дома; пара уже несколько недель вела себя довольно фамильярно на участке, и я видел, как самец кормит самку — это всегда верный признак того, что птицы образовали пару и строят гнездо или готовы к этому. Многие птицы так делают. Я даже видел, как ворона кормит свою пару в апреле. Как раз в момент написания этих строк пара пухляков привлекла мое внимание на ели перед моим окном. Один из них, конечно, самец, усердно кормит другого. Самка прыгает вокруг, имитируя голос и манеры молодой птицы, ее крылья дрожат, крик жалобный, в то время как самец очень занят, собирая какой-то мелкий корм из только что лопающихся почек дерева. Каждые полминуты или около того он приближается к ней и передает кусочек в ее клюв. Только по этому факту я мог бы понять, что у птиц поблизости есть гнездо. Правда в том, что оно находится как раз с другой стороны кабинета, в небольшой полости в ветке грушевого дерева. Самка откладывает яйца, вероятно, по одному в день, а самец делает ее жизнь настолько легкой, насколько это возможно, собирая для нее всю пищу.

Поэтому, когда я спускался по подъездной дорожке и голубая сойка опустилась на клен рядом со мной, я остановился, чтобы понаблюдать за ней. Она вытерла клюв о ветку, пару раз сменила положение, а затем издала низкий мелодичный звук. Голос, похожий на голос молодой сойки, нежный и призывный, донесся из ели неподалеку. Крик продолжался, когда птица, за которой я наблюдал, влетела в верхние ветви, и крик стал еще более настойчивым и жалобным. Я сделал несколько шагов и увидел птиц: самка стояла в гнезде, а самец кормил ее. Гнездо было расположено в своего рода корзине, образованной мутовкой изгибающихся вверх ветвей на вершине дерева, центральный ствол которого отсутствовал.

В нем было четыре яйца грязно-коричневато-зеленоватого цвета. Когда я полез к нему, горлица выбросилась из дерева и затрепетала на земле, как будто смертельно раненая. Мой маленький сын наблюдал за этим и, увидев, что голубка выглядит такой беспомощной и находится в таком смятении, побежал посмотреть, «что же с ней случилось». Она протрепетала перед ним несколько ярдов, а затем, когда на сцене появился ее партнер, они оба улетели, к большому удивлению мальчика. Мы вскоре нашли гнездо горлиц — полку из веточек на ветке примерно на полпути к вершине дерева. В нем было два птенца, почти оперившихся. Как они, казалось, тяжело дышали, притаившись там, бесформенная масса пуха и перьев, глядя на нас! Горлицы были такими скрытными в своем гнездовании, что я ни на минуту не подозревал об их присутствии. На следующем дереве было гнездо малиновки, а гнездо пурпурного вьюрка, вероятно, находится поблизости. Обычно человек совершает ошибку, уходя далеко от дома в поисках птичьих гнезд. Ищите деревья вокруг своего порога.

Голубая сойка — жестокий разоритель гнезд, но эта пара пощадила горлиц на том же дереве, и я думаю, что они заключили мир с малиновками, так как я больше не вижу, чтобы последние гоняли их. Вероятно, они хотят поддерживать хорошие отношения со своими соседями, поэтому улетают подальше от дома, чтобы совершать свои грабежи.

IV

Если в моем районе появляется новая птица, мой глаз или ухо сообщают об этом немедленно. Однажды в апреле несколько тех редких дроздов — дроздов Бикнелла или дроздов горы Слайд — остановились на два дня в моем саду смородины. Откуда я узнал? Я слышал их песню, когда ходил по участку, — тонкий, неуловимый мотив, не похожий ни на один другой дрозд. Точно определить его местоположение оказалось очень трудно. Всегда казалось, что он гораздо дальше, чем есть на самом деле. В их песне есть тишина и уединенность, что делает ее уникальной. У нее мягкий, флейтовый оттенок, очень приятный, но в приглушенном ключе. Это птица отдаленных северных горных вершин, и ее песня, кажется, приспособлена к низким, густым зарослям таких местностей.

В прошлом сезоне одинокий большой каролинский крапивник поселился в кустарнике недалеко от одного угла моего виноградника. Он появился поздно, ближе к концу августа, единственный, которого я когда-либо слышал к северу от округа Колумбия. В мои вашингтонские дни, много лет назад, эта птица была одним из самых примечательных певцов, которых я наблюдал во время своих прогулок. Его громкий, перекатывающийся свист и трель, его веселые призывы и приветствия — как тесно они были связаны со всеми моими ассоциациями с природой на Потомаке. Поэтому, когда однажды утром мой слух уловил тот же беззаботный, звонкий голос на Гудзоне, будьте уверены, я сразу насторожился. Как это напомнило о прошлом. Как это открыло главу моей жизни, которая была давно закрыта. Он выделялся среди других птичьих песен и криков с такой отчетливостью, что привлекал даже самые тугие уши. Какой южный, вирджинский колорит он придал этому уголку у реки!

Я оставил свою работу среди винограда и спустился, чтобы взять интервью у птицы. Он несколько мгновений любопытно и подозрительно поглядывал на меня из небольшой кучки сорняков и кустов, затем вышел на более открытое место и, наконец, перепрыгнул на верхушку виноградного столба, опустил крылья и хвост, поднял голову и запел свою лучшую трель. Если бы он точно знал, зачем я пришел, и стремился сделать все возможное, чтобы порадовать меня, он не смог бы добиться большего успеха.

Большой каролинский крапивник — исполнитель, подобный пересмешнику, и его иногда называют крапивником-пересмешником. Он и поет, и ведет себя соответствующе. Он, кажется, намерен привлечь внимание кого-то или чего-то. Южный поэт удачно интерпретировал некоторые его ноты словами: «Милая, милая, милая».

День за днем и неделя за неделей, до самых заморозков позднего октября, птица оставалась на этом месте, ограничивая свои странствия очень небольшой территорией и распевая в любое время. Из своей беседки я часто слышал, как его голос доносится из-под холма, заполняя все пространство внизу звуком. Что привело эту одинокую птицу сюда, так далеко от мест обитания ее сородичей, я не знаю. Может быть, он просто разведывал местность и в следующем сезоне вернется со своей парой. Пересмешники забредали на север до самого Коннектикута, и коллекционер, который разорил их гнезда, обнаружил, что они там размножаются. Крапивник-пересмешник был бы отличным приобретением для наших северных речных берегов и заросших кустарником ручьев. Это самый крупный из наших крапивников, и по объему и разнообразию нот, а также по продолжительности сезона пения он превосходит всех остальных.

Любитель природы никогда не совершает прогулку, не заметив чего-то нового и интересного. Вся жизнь в зимних лесах или полях, как она открывается на снегу, — как это интересно. Недавно я встретил делового человека, который регулярно ездит в походы в леса штата Мэн каждую зиму из-за того удовольствия, которое он получает от различных следов дикой жизни, написанных на снегу. Его утренняя газета, говорит он, — это снежный покров, который он читает во время своей прогулки. Каждое событие зафиксировано, каждый новый прибывший регистрирует свое имя, если у вас есть глаза, чтобы прочитать это!

В декабре мой маленький сын и я взяли коньки и отправились в миле от дома в лес, к серии длинных, тихих омутов в диком, каменистом ручье, чтобы покататься на коньках в течение часа. На льду был тонкий слой снега, но не настолько, чтобы серьезно помешать нашему спорту, в то время как его было достаточно, чтобы обнаружить путь каждого дикого существа, прошедшего здесь накануне ночью. Здесь прошла лиса, там кролик, белка или ондатра.

Вскоре мы увидели другой след, и необычный. Существо, которое его оставило, вышло из норы в земле примерно в ярде от края длинного, узкого омута, на котором мы катались, и направилось вверх по течению, оставив на снегу след размером с след собаки среднего размера, но совершенно иного характера.

Мы наткнулись на след выдры, редкого животного в долине реки Гудзон; на самом деле, редкого в любой части штата. Мы следовали за ним с глубоким интересом; он придавал знакомому ручью атмосферу какого-то отдаленного омута или течения в глубине Адирондакских гор или лесов штата Мэн. Каждые несколько род (около 5-6 метров) выдра, по-видимому, опускалась на брюхо и протаскивала себя несколько футов на передних лапах, оставляя след, как будто там протащили бревно или мешок с мукой. Она делала это примерно каждые три рода.

У начала омута, где ручей был открыт и вода с шумом спускалась по скалам и камням, след заканчивался на краю льда; выдра ушла в воду. Холодная ванна, можно сказать, в середине декабря, но, вероятно, не холоднее для нее, чем воздух, так как ее мех совершенно водонепроницаем.

На другом омуте выше по течению след появился снова и был стерт кое-где тем же тяжелым волочением по снегу, как цепь с длинным твердым стержнем через равные промежутки вместо звеньев. В одном месте выдра вышла на берег и немного поскребла землю. Она переходила от омута к омуту, используя открытые пороги везде, где они появлялись.

Выдра — это крупная норка или ласка, длиной три фута или более, очень свирепая. Она питается рыбой, которую, кажется, ловит с легкостью. Говорят, что она преследует ее в воде, как гончая преследует лису на суше. Она может проплыть большое расстояние под льдом на одном вдохе. Время от времени она выдыхает этот воздух, который образует большой пузырь подо льдом, где через несколько мгновений он очищается и готов к тому, чтобы снова попасть в легкие существа. Если бы по какой-то случайности пузырь был разбит и рассеян, выдра могла бы утонуть, прежде чем успела бы собрать его снова. Человек, живший рядом с ручьем, сказал, что присутствие выдры объясняет нехватку рыбы там.

V

На днях один из моих соседей-фермеров спросил меня, не видел ли я новую птицу, которая появилась в округе. Этот человек был старым охотником и имел острый глаз на всякую дичь, но он никогда раньше не видел эту птицу, которая была почти размером с малиновку, тускло-синего или сланцевого цвета с белыми отметинами.

Другой сосед, который стоял рядом, сказал, что птица появилась у его дома накануне. Клетка с двумя канарейками висела у окна, когда внезапно большая птица спикировала вниз, как будто собираясь удариться о нее; но, остановившись у самого стекла, она на мгновение зависла, разглядывая птиц, а затем улетела на ближайшее дерево.

Бедные канарейки были так напуганы, что упали со своих жердочек и лежали, тяжело дыша, на полу своей клетки.

Никто никогда раньше не видел эту птицу; что это было? Это был сорокопут, который думал, что обеспечил себе обед, когда увидел этих канареек.

Если вы увидите поздней осенью или зимой стройную, пепельно-серую птицу размером чуть меньше малиновки, с белыми отметинами, тяжело летящую с места на место и всегда садящуюся на самую верхнюю ветку дерева, вы можете знать, что это сорокопут.

Он почти такого же размера и цвета, как пересмешник, но с совершенно другими полетом и манерами. В его душе есть немного музыки, хотя его убийственный клюв почти портит ее, когда он ее издает.

Однажды зимним утром, как раз на восходе солнца, когда я шел по улицам города, я услышал резкую трель сорокопута. Оглядевшись, я вскоре увидел птицу, сидящую на самой верхней веточке ближайшего дерева и приветствующую восход солнца. Это было то, что могла бы сделать малиновка, но в этом мотиве не было мелодии малиновки.

Некоторые сравнивали песню сорокопута со скрипом ржавой дверной петли, но она не совсем так плоха. Тем не менее, это безошибочно голос хищника. Ни у одной из хищных птиц нет музыкальных голосов.

Сорокопут, вероятно, прилетел в город, чтобы попытать счастья с английскими воробьями. Я не знаю, поймал ли он кого-нибудь, но в соседнем городе я слышал о сорокопуте, который устроил большую резню среди воробьев.

VI

Когда природа создавала белку-летягу, она, кажется, прошептала намек или обещание того же дара красной белке. По крайней мере, в последней есть явный намек на ту же способность. Когда ее сильно прижимают, красная белка доверяет себя воздуху с той же верой, что и белка-летяга, но, надо признать, лишь с долей успеха последней. Она превращает себя в грубое подобие парашюта, который значительно смягчает силу ее падения. На днях моя собака загнала одну по стене дома, через девичий виноград, на крышу. Когда я открыл по ней огонь горстями гравия, чтобы дать ей понять, что она здесь не желанный гость, она смело бросилась в воздух и приземлилась на гравийную дорожку, тридцатью футами ниже, с удивительной легкостью и, по-видимому, без малейшего шока или травмы, и в одно мгновение оказалась вне досягаемости собаки. В другом случае я видел, как одна прыгнула с вершины гикори, пролетела по воздуху не менее сорока футов и приземлилась без травм. Во время их спуска в таких случаях их ноги широко расставлены, тела расширены и уплощены, хвост выпрямлен и слегка изогнут, и любопытное дрожательное движение пробегает по всему телу. Совершенно очевидно, что делается сознательная попытка представить наибольшую возможную поверхность воздуху, и я думаю, что красная белка могла бы прыгнуть почти с любой высоты на землю без серьезных травм. Наша белка-летяга в строгом смысле слова не является летуном. На земле она более беспомощна, чем бурундук, потому что менее проворна. Она может только планировать или скользить вниз по крутому склону с вершины одного дерева к подножию другого. Белка-летяга активна только ночью; отсюда ее большие, мягкие глаза, мягкий мех и кроткие, пугливые повадки. Это самый кроткий и безобидный из наших грызунов. Пара их в течение двух или трех лет подряд устраивала гнездо за ставнями верхнего окна большого, нежилого загородного дома рядом со мной. Можно было стоять в комнате внутри и наблюдать за счастливым семейством через оконное стекло, к которому прижималось их гнездо. Там на подоконнике лежала куча крупных, блестящих каштанов, которые они, очевидно, приберегали на время бескормицы, так как куча не уменьшалась, пока я наблюдал за ними. Гнездо состояло из хлопка и шерсти, которые они украли с кровати в одной из комнат, и всегда оставалось загадкой, как они попали в комнату, чтобы добыть их. Казалось, не было другого пути, кроме дымохода.

В природе или в естественной жизни всегда есть градации; нет очень резких переходов. Если вы найдете какую-либо заметную черту или дар у вида, вы найдете намеки и предположения об этом, или, так сказать, предварительные исследования этого, у других родственных видов. Я думаю не о законе эволюции, который связывает животный мир земного шара, а о своего рода избытке в природе, который переносит любой заметный дар или характеристику вида с меньшей силой или завершенностью на другие окружающие виды. Или, если смотреть с другой стороны, прогрессивный ряд, где идея все более полно реализуется в каждом последующем типе — своего рода латеральная и вторичная эволюция. Таким образом, среди наших певчих птиц существуют прогрессивные ряды. Коричневый пересмешник — это шаг вперед по сравнению с кошачьим пересмешником, а пересмешник — это шаг вперед по сравнению с коричневым пересмешником в том же направлении. Каждый из них продвигает особый дар пения или имитации на несколько ступеней вперед. То же самое среди жаворонков, через так называемого лугового жаворонка и рогатого жаворонка, вплоть до венчающего триумфа полевого жаворонка. Соловей также завершает ряд, который начинается с садовой славки и включает малиновку. Песни наших наземных воробьев, вероятно, достигают своего наивысшего совершенства в песне воробья-лисицы; наши вьюрки — в песне пурпурного вьюрка и т. д.

То же самое можно наблюдать и в других областях. Идея летучей рыбы, рыбы, которая покидает воду и на мгновение устремляется в воздух, кажется, не исчерпала себя, пока мы не дойдем до ходячей рыбы тропической Америки или лазающей по деревьям рыбы Индии. От защитной окраски некоторых насекомых, животных и птиц недалеко до настоящей мимикрии определенных особых форм и цветов. Натуралисты находят на Яве паука, который точно копирует на листе форму и цвета птичьего помета. Сколько исследований пчел, собирающих мед, сделала природа, прежде чем достигла своего шедевра в этой области в медоносной пчеле наших ульев? Своеобразное оружие защиты скунса подсказывается норкой и лаской. Не является ли бобр главой ряда грызунов, гагара — ныряльщиков, кондор — парящих птиц? Всегда есть один вид, который превосходит любой другой. Посмотрите на коллекцию африканских животных и увидите, какие они высокоплечие, сколько намеков или пророчеств о жирафе существует, прежде чем жираф будет достигнут. После того как природа создала обычную черепаху, конечно, она не остановилась, пока не создала коробчатую черепаху. В ней идея полностью реализована. На теле дикобраза иглы отделяются и вонзаются в плоть врага при прикосновении; но природа на этом не остановилась. Хвостом животное вонзает свои иглы в нападающего. Теперь, если бы можно было найти животное, которое действительно метало бы свои иглы на расстояние нескольких футов, идея была бы еще более развита.

Гремучая змея — не единственный «гремящий» вид. Я видел, как черная змея и безобидная маленькая подвязочная змея вибрируют хвостами, когда их беспокоят, точно таким же образом. Хвост черной змеи соприкасался с сухим листом, и он издавал громкий жужжащий звук, который сразу заставил меня насторожиться.

На днях во время своих путешествий я встретил маленькую мышь, которая меня заинтересовала. Она тоже была в пути, и мы встретились посреди горного озера. Я забрасывал там свою мушку, когда увидел на зеркальной поверхности набросанную или вытравленную тонкую V-образную фигуру, острие которой достигало середины озера, в то время как две стороны по мере расхождения исчезали в направлении берега. Я увидел, что острие этой V медленно продвигается к противоположному берегу. Я приблизился в своей лодке и увидел маленькую мышь, энергично плывущую к противоположному берегу. Ее маленькие лапки выглядели как быстро вращающиеся колеса под ней. Когда я подошел ближе, она нырнула под воду, чтобы спастись от меня, но вынырнула снова, как пробка, и так же быстро. Было смешно видеть, как она неоднократно ныряла под поверхность и выныривала обратно в мгновение ока. Она не могла оставаться под водой более секунды или двух. Вскоре я протянул ей свое весло, она вбежала на него и на ладонь моей руки, где некоторое время сидела, поправляя мех и согреваясь. Она не выказала ни малейшего страха. Вероятно, это был первый раз, когда она пожала руку человеку. Это была мышь, которую мы называем полевой, но она, несомненно, всю свою жизнь прожила в лесу и была странно наивной. Как блестели ее маленькие круглые глазки, и как она обнюхивала меня, чтобы узнать, не опаснее ли я, чем кажусь на вид.

Через некоторое время я опустил ее на дно лодки и возобновил рыбалку. Но вскоре она стала очень беспокойной и, очевидно, хотела заняться своими делами. Она забиралась на край лодки и заглядывала в воду. Наконец она больше не могла терпеть задержку и смело прыгнула за борт, но она либо передумала, либо потеряла ориентир, потому что направилась обратно в ту сторону, откуда пришла, и последнее, что я видел, — это была лишь точка, исчезающая в тенях у другого берега.

Позже я увидел другую мышь, пока мы работали в полях, которая тоже меня заинтересовала. Это была наша местная белоногая мышь. Мы потревожили мать с ее детенышами в гнезде, и она бросилась наутек, а ее малыши цеплялись за ее соски. Любопытное зрелище она представляла, когда мчалась вперед, словно разорванная в клочья. Ее темп был настолько стремительным, что двое из детенышей не смогли удержаться и остались в сорняках. Мы оставались спокойны, и вскоре мать вернулась, ища их. Когда она нашла одного, она схватила его, как кошка хватает своего котенка, и убежала с ним. Через мгновение или два она вернулась, нашла другого и унесла его. Мне было любопытно посмотреть, будут ли детеныши снова хвататься за ее соски, как в первый раз, и будут ли их тащить таким образом, но они этого не сделали. Было бы интересно узнать, хватаются ли детеныши за мать инстинктивно, когда угрожает опасность, или они просто сохраняют хватку, которая у них уже есть. Я считаю, что бегство семьи всегда происходит таким образом у этого вида мышей.

VII

На днях я гулял по тихому, обнаженному апрельскому лесу, когда сказал себе: «В лесу ничего нет».

Я сел на камень. Затем я поднял глаза и увидел недавно построенное воронье гнездо на тсуге неподалеку. Гнездо было лишь немного выше уровня вершины скалистого выступа всего в нескольких ярдах, который венчал край долины. Но оно было расположено за стволом дерева со стороны скал, чтобы быть защищенным от наблюдения с той стороны. Ворона, очевидно, знала, что делает. Вскоре я услышал то, что, казалось, было голосом молодой вороны в верхушках деревьев недалеко. Я знал, что это голос самки и что ее кормит самец. Она, вероятно, откладывала или собиралась начать откладывать яйца в гнездо. Вороны, как и большинство наших более мелких птиц, всегда многократно репетируют этот акт кормления родителями птенцов, пока птенцы еще далеко в будущем. Мать-птица кажется робкой и по-детски беспомощной, и как голосом, так и манерами принимает характер молодого оперившегося птенца. Самец приносит пищу и кажется более чем обычно заботливым о ее благополучии. Это для того, чтобы сохранить ее силы или произвести впечатление на развивающиеся яйца? То же самое можно наблюдать среди домашних голубей, и это всегда признак того, что новый выводок не за горами.

Когда птенцы все же появляются, самка обычно более активна в их кормлении, чем самец. Среди хищных птиц, таких как ястребы и орлы, самка крупнее и мощнее, а потому лучше способна защищать и заботиться о своем потомстве. Среди всех животных привязанность матери к своему потомству кажется большей, чем у ее партнера, хотя среди птиц самец иногда проявляет избыток отцовской заботы, которая распространяется на птенцов других видов. Так, корреспондент присылает мне этот любопытный случай с самцом синей птицы и некоторыми молодыми вирео. Пара синих птиц выращивала свой второй выводок в ящике на крыльце моего корреспондента, а пара вирео имела гнездо с птенцами в кустах сирени всего в нескольких футах. Автор наблюдал, как самец синей птицы садился на сирень рядом с молодыми вирео, и, как он опасался, с убийственными намерениями. В таких случаях мать-вирео перемещалась среди верхних ветвей, очень взволнованная. Если она проявляла беспокойство, синяя птица прогоняла ее. Однажды днем наблюдатель раздвинул листья, чтобы иметь полный обзор гнезда вирео с места, где он сидел менее чем в десяти футах. Вскоре он увидел, как самец синей птицы прилетел к гнезду с червем в клюве, и, когда молодые вирео вытянули свои раскрытые рты, он уронил червя в один из них. Затем он наклонился и поухаживал за одной из молодых птиц, как это сделала бы ее собственная мать. Через несколько мгновений после этого он прилетел к своему собственному выводку с червем или насекомым, а затем в следующий раз снова посетил гнездо соседа, к большому неудовольствию вирео, которая резко ругала его, наблюдая за его движениями с ближайшей ветки. Мой корреспондент говорит: «Я наблюдал за ними несколько дней; иногда синяя птица посещала свое собственное гнездо несколько раз, прежде чем протянуть руку помощи вирео. Иногда он возмущался жалобными жалобами вирео и прогонял их. Я никогда не видел самку синей птицы возле гнезда вирео».

То, что самец птицы должен быть более широким в своих симпатиях и привязанностях, не покажется странным, по крайней мере, большинству людей.

Другой корреспондент рассказывает не менее любопытный случай о крапивнике и некоторых молодых малиновках. «Однажды прошлым летом, — говорит он, — наблюдая за малиновкой, кормящей своих птенцов, я был удивлен, увидев крапивника, который опустился на край гнезда в отсутствие малиновки и положил маленького червя в горло одного из молодых малиновок. Затем он улетел примерно на десять футов, и казалось, что он почти лопнет от чрезмерной болтливости. Затем он исчез, а малиновка приходила и уходила, как раз когда крапивник вернулся с другим червем для молодых малиновок. Это продолжалось в течение часа. Однажды они прибыли одновременно, когда крапивник был явно очень взволнован, но нетерпеливо ждал на своем предыдущем насесте, примерно в десяти футах, пока малиновка не улетит, после чего он посетил гнездо, как и раньше. Я залез на дерево для более близкого осмотра и обнаружил только хорошо организованное хозяйство малиновок, но нигде не было гнезда крапивника. Спустившись, я обошел дерево и обнаружил отверстие, а заглянув внутрь, увидел гнездо спящих неоперившихся крапивников. Ни разу, пока я был поблизости, крапивник не посещал этих малышей».

Из всех наших птиц крапивник кажется наиболее переполненным жизнью и активностью. Вероятно, в этом случае он набил своих собственных птенцов до отвала, когда его собственная активность перелилась через край в гнездо соседа. Хорошо известно, что самец крапивника часто строит так называемые «холостяцкие гнезда». Он просто настолько полон жизни, радости и инстинкта размножения, что после того, как настоящее гнездо завершено и пока откладываются яйца, он дает выход своей энергии, строя эти ложные, или холостяцкие, гнезда. Я находил гнездо длинноклювого болотного крапивника, окруженное полудюжиной или более этих имитаций. Бьющая ключом экстатическая натура птицы выражает себя таким образом.

Я сам знал только один случай, когда птица протягивала руку помощи в кормлении птенцов, не своих собственных. Этот случай следует записать на счет самки английского воробья. Маленькая «чиппи» (чип-воробей) имела на руках задачу удовлетворения потребностей этой пиявки — молодого воловьего пересмешника. Воробей наблюдал со своего насеста в нескольких ярдах, и когда «чиппи» улетала в поисках пищи, он время от времени приносил что-то и клал в клюв шумного пересмешника. Я думаю, «чиппи» оценила его добрые услуги. Конечно, ее смуглый приемный ребенок оценил. Эта птица, будучи молодой, кажется самой жадной из всех оперившихся птенцов. Она непрерывно кричит «Еще», «Еще». Когда ее приемный родитель — маленькая птичка, как «чиппи» или одна из славок, можно подумать, что она проглотит своего родителя, когда ей приносят пищу. Я полагаю, подобное зрелище наблюдается в Англии, когда кукушку воспитывает птица поменьше, как это всегда бывает. Поет шут в «Короле Лире»:—

"The hedge-sparrow fed the cuckoo so long,

That it had its head bit off by it young."

В прошлом сезоне я видел полностью выросшего воловьего пересмешника, следующего за воробьем «чиппи», требующего пищу и действительно выглядящего достаточно большим, чтобы откусить и проглотить голову своего родителя, и, по-видимому, достаточно голодным, чтобы сделать это. «Чиппи», очевидно, пыталась стряхнуть его и позволить ему самому заботиться о себе, потому что она избегала его и летала с места на место, чтобы спастись от него. Ее жизнь, вероятно, была отравлена жадным монстром, которого она невольно вырастила.

УКАЗАТЕЛЬ

Акцентор, золотокоронный. См. Дрозд, золотокоронный.

Кандык, или желтый эритрониум, или собачий зуб, 23-26.

Albertus Magnus, 252.

Alexander, Colonel, his stock farm, 225, 226, 228, 229.

Ants, 255.

Apple-trees, 165, 169, 209;

old trees bear the most birds, 271;

жизнь птиц на старом дереве, 271-276.

April, a natal month, 162, 163;

a perfect day in, 165.

Arbutus, trailing, 14, 15, 167.

Arethusa, 3, 4.

Arnold, Matthew, 214.

Ash, black, 6, 17.

Azalea, white, 6.

Бальзам. См. Пихта.

Bass, 16.

Bear, black (Ursus americanus), 41, 58, 163, 173, 174.

Beardslee, Mrs., 109 n.

Beaver (Castor fiber), 309.

Beaverkill, the, 34.

Пчела. См. Шмель и Медоносная пчела.

Монарда. См. Монарда.

Big Ingin Valley, 37.

Birch, yellow, 42.

Birds, colors of eggs, 64, 65;

lining materials for nests, 70;

shapes of eggs, 72;

courtship, 77, 85;

human traits of, 85, 86;

fickle-mindedness of, 91;

sense of taste, 96;

their sympathy with each other, 119;

gregarious and solitary, 120;

local attachments of, 172, 173;

sing at a distance from their nests, 188;

concert of action among, 200, 201, 266;

earth baths and water baths, 210;

variations in songs according to localities and during a series of years, 239;

their keenness of sight, 277;

removal of egg-shells from the nest, 288, 289;

the young leaving the nest, 292;

continuation of the family life after the nest is left, 293, 294;

the male feeding his mate, 298;

the females more active than the male in caring for the young, 312, 313;

самец более широк в своих симпатиях и привязанностях, чем самка, 313-315.

Blackbird, crow, or purple grackle, (Quiscalus quiscula), notes of, 167.

Черный дрозд, краснокрылый. См. Скворец, красноплечий.

Черный пруд, сбор кувшинок в, 16-18.

Blood-root, 5, 13, 14, 168.

Синяя птица (Sialia sialis), война с крапивником, 66-68;

courtship of, 79;

jealousy and a duel, 80-82, 91;

arrival of, 158, 159, 160;

воображаемые соперники, 189-191;

and downy woodpecker, 272;

war with a great crested flycatcher, 274, 275;

jealousy and courage of, 275;

and English sparrow, 275, 292, 293;

feeding a family of vireos, 313, 314;

notes of, 79-82, 158, 159, 163;

nest and eggs of, 15, 64, 66, 68, 79-82, 189, 191, 275.

Blue-grass, 223, 227, 228, 234.

Регион мятлика лугового, 223-234.

Блюетс. См. Хоустония.

Синяк. См. Воловик, гадючий.

Bobolink (Dolichonyx oryzivorus), 188, 239;

song of, 239;

nest of, 188.

Боб-уайт. См. Перепел.

Boneset, climbing, 31.

Boswell, James, 251.

Botany, the study of, 27, 28;

a needed aid in, 31, 32.

Bowlders, refusing to stay down, 100, 101.

Ручьи. См. Форелевые ручьи.

Bugloss, viper's, or blue-weed, 29, 30.

Bullfrog, 255.

Bumblebee, 14;

visiting the closed gentian, 27 and note;

drones, 269.

Bunting, black-throated, or dickcissel (Spiza americana), 239;

song of, 239.

Овсянка, индиговая. См. Индиговая птица.

Bunting, snow, or snowflake (Plectrophenax nivalis), 200.

Calf, fear in the young, 195.

Calypso, the orchid, 1, 2.

Cambium layer, the, 158.

Camp, repairing, 47, 52;

rain in, 48;

холодная ночь в, 52-54.

Кемпинг, в южных Катскильских горах, 33-60.

Campion, bladder, 29.

Canary, 96, 97, 191, 305.

Cardinal (Cardinalis cardinalis), 239.

Cardinal-flower, 11, 29.

Carlyle, Thomas, a woman's opinion of, 108, 109;

quotation from, 297.

Catbird (Galeoscoptes carolinensis), 142;

song of, 308.

Кошки, бурундуки и, 148-150;

red squirrels and, 195.

Катскильские горы, альпинизм в южных, 33-60;

the rocks of, 34, 46, 47;

the water of, 40.

Cattle, backwoods, 58, 59.

Cedar-bird, or cedar waxwing (Ampelis cedrorum), 72, 200;

nest and eggs of, 70, 72.

Очарование, сила, 255-257.

Chat, yellow-breasted (Icteria virens), 239.

Chelone, or turtle-head, 29.

Cherry pits, 151, 152.

Chewink, or towhee (Pipilo erythrophthalmus), 14.

Chickadee (Parus atricapillus), 121;

young leaving the nest, 292, 293;

family life continued after the nest is left, 293, 294;

a fatal malady, 294;

a male feeding his mate, 298;

notes of, 293, 294;

nest of, 70, 257, 258, 292, 293, 298, 299.

Chipmunk (Tamias striatus), 140;

spring awakening of, 145, 163;

breeding habits of, 146;

manners and conversation of, 146;

enemies of, 146, 147;

nervous, impetuous ways of, 147, 148;

a hermit, 148, 152;

приключения с кошками, 148-150;

the digging and furnishing of the den, 150, 151;

food for the winter, 115, 152, 194;

sociability, 152;

преследуемый лаской, 152-154.

Chippie, or social sparrow (Spizella socialis), 72;

a curious mishap, 124, 125;

and young cowbird, 315, 316;

nest and eggs of, 64, 124.

Claytonia, or spring beauty, 42, 43.

Clintonia, 42.

Clover, red, 42.

Clover, sweet, or melilotus, 29.

Columbine, 13.

Condor, 309.

Cone-flower, or rudbeckia, 98.

Довольство, 87-90.

Енот. См. Енот.

Corydalis, 13.

Cowbird, or cow-bunting (Molothrus ater), desecrating a vireo's nest, 290, 291;

молодая птица и ее приемный родитель, 315-316.

Журавль, канадский (Grus mexicana), 105-107;

nest and eggs of, 105, 106.

Crickets, field, hibernating of, 255.

Crow, American (Corvus americanus), their fellow-feeling and courtesy towards each other, 119, 120;

suspiciousness of, 121, 122, 164, 171, 265, 298;

the male feeding his mate, 312;

notes of, 163;

nest of, 312.

Cuckoo, European, 316.

Циприпедиум. См. Венерин башмачок.

Daffodil, 19.

Dandelion, 104, 105.

David, a guide in the Catskills, 39, 40.

Deer, Virginia (Cariacus virginianus), 41, 277-279.

Дицентра. См. Голландские штанишки и Беличья кукуруза.

Dickcissel. See Bunting, black-throated, 239.

Dipper, European, eggs of, 65.

Dog, a, detected in stealing, 58, 59;

a red squirrel's race with a, 198, 199, 256.

Dog-toes, 98.

Double-Top, 43.

Dove, turtle or mourning (Zenaidura macroura), 236, 299;

nest and young of, 299, 300.

Duck, eider, 70.

Ducks, wild, 101, 161.

Dutchman's breeches (Dicentra cucullaria), 4.

Eel, 252.

Emerson, Ralph Waldo, 109, 245;

quotations from, 14, 63.

Эритрониум. См. Кандык.

Evening primrose, 19.

Esopus Creek, 34.

Farmers, Kentucky, 226, 227.

Страх, у диких животных, 193-197;

in man, 195;

in domestic animals, 195;

паралич от, 255-257.

Fences, 100.

Папоротник. См. Озмунда.

Fertility, the beauty of, 221, 222.

Finch, lark, or lark sparrow (Chondestes grammacus), 234, 235;

song of, 235.

Finch, purple (Carpodacus purpureus), song of, 308;

nest of, 300.

Fir, balsam, 42, 43, 47.

Fish, a small, swallowing a large fish, 131.

Fishes, flying, walking, and tree-climbing, 308.

Фликер. См. Золотой дятел.

Flowers, wild, the identification of, 31, 32.

Flycatcher, great crested (Myiarchus crinitus), 274;

war with a bluebird, 274, 275;

notes of, 274;

nest of, 260, 272-275.

Fox, red (Vulpes vulpes, var. fulvus), tracks of, 126, 127, 303;

177, 196, 197, 277.

Frog, pickerel, 255.

Frog, wood, 261.

Frogs, spring awakening of, 163;

hibernating of, 254, 255.

См. Лягушка-бык, Гила и Древесная лягушка.

Fumitory, climbing, 4, 5.

Game, on the prairie, 101, 102.

Gentian, closed, 26, 27, 30.

Georgetown, Ky., 232.

Gerardia, rose, 11.

Ginger, wild, 26.

Girl, a young English, 28, 29.

Goethe, quotation from, 90.

Goldenrod, 98.

Goldenrod, mountain, 54.

Goldfinch, American, or yellowbird (Spinus tristis), 72;

habits of, 73, 74;

love-making festivals of, 83, 84;

change of plumage, 83, 84, 166;

notes of, 73, 74, 84;

nest and eggs of, 72, 73.

Goose, Canada (Branta canadensis), 101.

Gopher, pocket (Spermophilus sp.), 104.

Гракул, пурпурный. См. Черный дрозд, вороний.

Трава. См. Мятлик луговой.

Grass, chess or cheat, 262, 263.

Green River, 243, 249.

Дубонос, сосновый (Pinicola enucleator), визит, 284-286;

notes of, 284.

Grouse, pinnated, or prairie hen (Tympanuchus americanus), 101, 102, 106;

notes of, 101;

nest and eggs of, 61, 101, 102.

Grouse, ruffed, or partridge (Bonasa umbellus), courtship of, 85, 177, 201;

protective coloring of, 261;

her well-trained young, 262;

drumming of, 85;

nest of, 61.

Hair-snake, 264, 265.

Хардхэк. См. Спирея.

Hare, northern (Lepus americanus, var. virginianus), 197, 198.

Hats and bonnets, Thoreau on, 209, 210.

Hawk, banqueting-hall of a, 171, 172;

quickness of a, 200;

and mouse, 256, 257;

the smaller species as enemies of birds and chickens, 265, 266;

poised in mid-air, 266.

См. Куриный ястреб.

Hawk, American sparrow (Falco sparverius), 265.

Ястреб, рыбный. См. Скопа.

Hawk, marsh (Circus hudsonius), habits and appearance of, 133;

defending her nest, 134, 135;

young of, 135, 137, 138;

a tame young one, 138-143, 172;

notes of, 134, 135, 138, 139;

гнездо и яйца, 133-138.

Hawk, pigeon (Falco columbarius), caught in a shad-net, 259.

Hawk, sharp-shinned (Accipiter velox), 266.

Hawkweed (Hieracium aurantiacum), 8, 9, 10 and note.

Hen-hawk, 133;

one of the farmer's best friends, 265.

Печеночница. См. Печеночница.

High-hole, or flicker (Colaptes auratus), matchmaking of, 82, 83;

drumming of, 83;

unbridled boring propensities, 276, 292;

notes of, 82, 83, 165, 167;

nest and eggs of, 72, 83, 259.

Hogs of the prairie, 99.

Honey-bee, 14, 30;

in a chimney, 68;

working on sawdust, 158, 159, 162, 163.

Horses, gentleness towards children, 97;

in Kentucky, 228, 233.

Houstonia, or bluets, 19, 20.

Hummingbird, ruby-throated (Trochilus colubris), probing peaches, 286;

a curious statement about, 287;

nest and eggs of, 65.

Охотники и их жертвы, 277-281.

Hyla, Pickering's, or peeper, 166, 168, 254.

Illinois, birds observed in, 235, 236.

Indian cucumber root, or medeola, 2, 3.

Indigo-bird, or indigo bunting (Passerina cyanea), song of, 188;

nest of, 188.

Инвалид, наблюдения, 87-109.

Ironweed, 228.

Jay, blue (Cyanocitta cristata), hoarding food, 90, 91;

worried by a wren, 92, 128, 130, 236;

a devourer of the eggs and young of other birds, 289;

mobbed by robins, 289, 290, 293;

a male feeding his mate, 298, 299, 300;

notes of, 128, 299;

nest and eggs of, 92, 128, 298, 299.

Jefferies, Richard, a reporter of nature, 207;

his Wild Life, 207;

a sympathetic spectator of nature, not an observer, 211;

his Gamekeeper at Home, 211;

his Amateur Poacher, 211;

his My Old Village, 211;

цитата из, 211-213.

Jewel-weed, 28, 29.

Johnson, Dr. Samuel, 204, 205;

on scorpions and swallows, 251.

Совместная змея. См. Змея, стеклянная.

Журнал, ведение, 155-158.

Юнко. См. Снежная птица.

Кентукки, путешествие в, 221-223;

регион мятлика лугового, 223-234;

птицы, 234-239;

Мамонтова пещера, 241-250.

Kingbird (Tyrannus tyrannus), 293;

nest of, 70, 259, 260.

Kingfisher, belted (Ceryle alcyon), nest and eggs of, 65.

Kingfisher, English, 65;

eggs of, 65.

Knott, Governor, 238.

Венерин башмачок, эффектный (Cypripedium spectabile), 6-8.

Lady's-slipper, stemless or pink (Cypripedium acaule), 6, 71.

Lark, shore or horned (Otocoris alpestris) and prairie horned lark (O. a. praticola), 163, 164, 287;

in confinement, 288;

notes of, 163, 164, 287, 288.

Larkins, his house in the Catskills, 37, 56, 57;

directions from, 38, 39;

his dog, 59, 60.

Licks, of Kentucky, the, 225.

Lilies, scarlet, 98.

Lily, meadow, 17.

См. Кувшинка.

Limestone, of Kentucky, 234.

Linnæus, quotation from, 266.

Lion's-foot, 30.

Liver-leaf, or hepatica, 14.

Loon (Urinator imber), 309.

Loosestrife, purple, 12, 29.

Lynx, Canada (Lynx canadensis), 198.

Мальва. См. Алтей.

Mammoth Cave, general impressions of, 241, 242, 248;

relics of 1812, 242;

the clock, 243;

timidity of visitors, 243, 244;

a dark city, 244;

as a sanitarium, 244, 245;

the Star Chamber, 245, 246;

musical rocks, 246, 247;

water in, 247, 248;

Goring Dome, 248;

the entrance, 248, 249;

a river of cool air, 249, 250.

Maple, red, 17.

Maple, sugar, keys of, 152;

starting of the sap, 159;

a good sap day, 160, 161.

March, a typical day of, 161;

tokens of, 219, 220.

Marigold, marsh, 19.

Marsh-mallow (Althæa officinalis), 12.

Martin, Mrs., her Home Life on an Ostrich Farm, 86.

Martin, purple (Progne subis), eggs of, 65.

Meadow-beauty, or rhexia, 10.

Meadowlark (Sturnella magna), 236;

notes of, 165, 167.

Медеола. См. Индийский огуречный корень.

Мелилотус. См. Клевер, сладкий.

Milkweed, marsh, 13.

Mimicry, 308, 309.

Mimulus, purple, or monkey-flower, 29.

Mink (Putorius vison), 103, 104;

tracks of, 126, 127, 309.

Mockingbird (Mimus polyglottos), 239, 302;

song of, 308.

Monarda, or bee-balm, 11.

Обезьяний цветок. См. Мимулюс.

Moose (Alce alces), pursuit of a, 280, 281.

Mountain-ash, 42.

Альпинизм, в Катскильских горах, 33-60.

Mountains, their meaning to Oriental minds, 44, 45.

Mt. Graham, 43.

Mount Sterling, 223.

Mt. Wittenberg, 35, 38, 56, 57.

Mouse, meadow, 256;

пересечение озера, 309-311.

Mouse, white-footed, a mother with her young, 311.

Мышиное ушко, 21-23.

Muskrat (Fiber zibethicus), 103, 104;

in a doorway, 177, 178, 303.

Nature, the language of, 118;

various forms of the love of, 203, 204;

the real lover of, 205, 206;

the passion for Nature not a mere curiosity about her, 207, 208;

the creative touch of the imagination needed in descriptions of, 213, 215;

свежие впечатления, 215-220;

many dramas played at once on her stage, 268;

all things to all men, 269, 270;

градации в, 307-309.

Neversink, the, 34.

Newt, water, 162.

Night, Jefferies on, 213;

Whitman on, 213, 214;

in Senancour's Obermann, 214, 215.

Nightingale, song of, 308.

Oaks, English, 212.

Obermann, by Étienne Pivert de Senancour, quotation from, 214, 215.

Observation, the gift of, 90;

alertness of mind necessary in, 118, 286;

a translation of nature's language into human speech necessary in, 118;

on the part of wild creatures, 119;

selective and detective, 208, 211;

an unbiased mind necessary in, 252;

specialized, 252, 253;

all possible sources of error to be taken into account in, 253;

a steady and patient as well as sharp eye necessary in, 262-269, 286;

love of nature the first step in, 283;

the critical habit of mind necessary in, 291.

Oriole, Baltimore (Icterus galbula), 236-238, 286;

nest and eggs of, 65, 66, 124, 237, 238.

Osmunda fern, royal, 16.

Osprey, American, or fish hawk (Pandion haliaëtus carolinensis), regular habits of an osprey, 172, 173, 257.

Ostrich, 86.

Otter, American (Lutra hudsonica), tracks of, 303, 304;

habits of, 304.

Дрозд-печник. См. Дрозд, золотокоронный.

Owl, great horned (Bubo virginianus), 197;

nest of, 61.

Owl, screech (Megascops asio), a brood of young, 294;

notes of, 220;

nest of, 61.

Owl, snowy (Nyctea nyctea), 197.

Owls, the eggs of, 62, 198.

Oxen, 99, 100.

Panther Mountain, 43, 56, 57.

Куропатка. См. Рябчик, воротничковый.

Peak-o'-Moose, 43.

Пипер. См. Гила.

Perch, 16, 212.

Phœbe-bird (Sayornis phœbe), 286, 293, 294;

nest and eggs of, 62-64, 70, 249, 260, 297.

Pickerel, 16.

Pigeon, passenger (Ectopistes migratorius), 101;

nest of, 62.

Pike, barred, 212.

Pink, prairie, 98.

Pitcher plant, 6.

Polygala, fringed, 20, 21.

Кувшинка, 15-18.

Porcupine, Canada (Erethizon dorsatus), 36, 37, 47, 53, 58, 309.

Прерия, заметки, 87-109;

like the ocean, 88;

жизнь в пятидесятых на, 97-107;

дичь на, 101-107;

a dead level, 224.

Курица прерий. См. Рябчик, перистый.

Примула. См. Вечерняя примула.

Proctor, Professor, 224.

Pussy-willows, 220.

Quail, or bob-white (Colinus virginianus), 101;

setting, 136;

young of, 137;

answering a call, 175, 176;

hatching of the young, 291, 292;

notes of, 175, 176;

nest and eggs of, 75, 135-137, 291, 292.

Rabbit, 48.

Rabbit, gray (Lepus sylvaticus), 176;

a captive, 182, 183;

timidity and witlessness of, 197, 198.

Raccoon (Procyon lotor), 163;

a captive, 178, 179;

courage of, 196, 197.

Rain, in camp, 48.

Rat, pet squirrel and, 96, 104.

Red-bird, summer, or summer tanager (Piranga rubra), 236;

song of, 236.

Рексия. См. Луговая красавица.

Roads, in Kentucky, 232.

Robin, American (Merula migratoria), 72;

courtship of, 78, 79;

duels of, 78, 79, 142, 190;

singing a brown thrasher's song, 267;

mobbing a blue jay, 289, 290;

a brood of young fed by a wren, 314, 315;

notes of, 57, 159, 163, 166, 167, 267;

nest of, 15, 91, 124, 300, 314.

Robin redbreast, song of, 308.

Rocks, of the Catskills, 34, 46, 47.

Rondout Creek, 34, 49.

Rose, wild, 11, 98.

Рудбекия. См. Конус-цветок.

Дятел, желтобрюхий. См. Дятел, желтобрюхий.

Scorpion, 251.

Senancour, Étienne Pivert de, quotation from his Obermann, 214, 215.

Shad, 15.

Shad-bush, low, 42.

Shakespeare, quotation from, 316.

Shelby, Colonel, his form, 225.

Shrike (Lanius sp.), and chipmunk, 147, 304-306;

song of, 303, 306.

Sink-holes, 229, 230.

Skunk (Mephitis mephitica), a narrow escape, 179;

fearlessness of, 196.

Skunk cabbage, 162, 219.

Skylark, on the Hudson, 210;

song of, 210.

Slide Mountain, location and description of, 33, 34, 35;

восхождение, 37-42;

на вершине, 33-54;

спуск, 54-56.

Змея, черная, бой с парой, 128-130;

rifling nests, 128, 130;

swallowing a garter snake, 131, 146, 195, 256;

as a rattler, 309.

Snake, garter, 131;

as a rattler, 309.

Snake, glass, or joint-snake, 263, 264.

Snake, green, 131;

protective coloring of, 260, 261.

Snakes, spring awakening of, 163;

их так называемая сила очарования, 255-257.

См. Волосатик.

Snow, on Slide Mt., 54;

damage to peach buds caused by, 160;

следы в, 302-304.

Snowbird, or slate-colored junco (Junco hyemalis), 159.

Снежинка. См. Овсянка, снежная.

Sparrow, bush or russet or field (Spizella pusilla), 119;

song of, 165, 167.

Sparrow, Canada or tree (Spizella monticola), 159.

Sparrow, English (Passer domesticus), 62, 77, 118, 119, 272, 275;

a female assists a chippie in feeding a young cowbird, 315.

Sparrow, fox (Passerella iliaca), song of, 308.

Sparrow, Henslow's (Ammodramus henslowii), 296.

Воробей, жаворонковый. См. Вьюрок, жаворонковый.

Sparrow, savanna (Ammodramus sandwichensis savanna), 296.

Воробей, социальный. См. Чиппи.

Sparrow, song (Melospiza fasciata), 64;

building on an insecure foundation, 123, 124, 159;

интересная пара, 187-189;

song of, 169, 170, 187, 189;

nest and eggs of, 15, 63, 64, 123, 124, 135, 187-189.

Sparrow, swamp (Melospiza georgiana), 17;

nest of, 17.

Воробей, желтокрылый или кузнечиковый (Ammodramus savannarum passerinus), 295-297;

notes of, 295, 296;

nest and eggs of, 296.

Spider, a Javan, 309.

Spider, flying, 220.

Весна, первые дни, 158-160, 218-220.

Весенняя красавица. См. Клейтония.

Springs, in Kentucky, 232.

Spruce, 6;

a grove on Slide Mountain, 41, 42, 43.

Spruce, Norway, 285.

Squirrel, flying (Sciuropterus volans), 116;

habits of, 307.

Squirrel, gray (Sciurus carolinensis, var. leucotis), five tame squirrels, 93-96, 177.

Squirrel, red (Sciurus hudsonicus), 95, 145, 184;

cautious habits of, 193, 194;

not so provident as the chipmunk, 194;

caught by cats and snakes, 194, 195, 256;

a race with a dog, 198, 199;

as a parachute, 306, 307.

Squirrel corn (Dicentra canadensis), 5, 6.

Starling, red-shouldered, or red-winged blackbird (Agelaius phœniceus), notes of, 218.

Stars, the, 215, 216.

Steeple-bush, or hardhack, 11.

Strawberries, wild, 42, 43, 57.

Streams, in Kentucky, 231.

Sunflower, wild, 19.

Swallow, bank (Clivicola riparia), eggs of, 65.

Swallow, barn (Chelidon erythrogaster), 166, 260;

nest and eggs of, 65, 69, 70, 260.

Swallow, chimney, or chimney swift (Chætura pelagica), flight of, 69;

nest and eggs of, 65, 68, 69.

Swallow, cliff (Petrochelidon lunifrons), eggs of, 65.

Swallow, white-bellied or tree (Tachycineta bicolor), eggs of, 65.

Swallows, hibernating of, 251, 252.

Стриж, дымоходный. См. Ласточка, дымоходная.

Swift, European, eggs of, 65.

Table Mountain, 43.

Tanager, scarlet (Piranga erythromelas), eggs of, 64.

Танагра, летняя. См. Красная птица, летняя.

Terrapin, or land turtle, 196.

Thoreau, Henry David, a woman's view of, 107, 156, 204;

his Walden, 208;

его Журналы, 208-210;

as an observer, 208-210, 253;

quotation from, 208, 209.

Thrasher, brown (Harporhynchus rufus), an unfortunate pair, 185-187, 236;

its song sung by a robin, 267;

song of, 168, 306;

гнездо и яйца, 185-187.

Thrush, Bicknell's (Turdus aliciæ bicknelli), 46, 45;

visiting a garden, 300;

song of, 46, 48, 49, 54, 300.

Thrush, golden-crowned, or golden-crowned accentor, or oven-bird (Seiurus aurocapillus), 70, 71;

song of, 71;

nest and eggs of, 70, 71.

Thrush, gray-cheeked (Turdus aliciæ), 14.

Thrush, hermit (Turdus aonalaschkæ pallasii), 14;

song of, 17, 46.

Thrush, wood (Turdus mustelinus), struggles with a piece of paper, 125, 126;

a domestic tragedy, 184, 185;

song of, 184, 185;

nest and eggs of, 125, 126, 184, 185.

Thyme, wild, 30.

Toad, 168;

the young after a shower, 254.

Toad-flax, 29.

Torrey, John, 253.

Tortoise, box, 309.

Тоуи. См. Чевинк.

Tree-frog, or tree-toad, 254, 261.

Trees, succession of forest, 91.

Trillium, painted, 43.

Trout, brook, 57, 58.

Trout streams, beauty and purity of, 39, 40.

Turkey, domestic, 86.

Turkey, wild (Meleagris gallopavo), 101.

Черепаха, сухопутная. См. Террапин.

Turtle, spotted, 196.

Черепашья голова. См. Хелоне.

Turtles, 163, 196, 210.

Vervain, 29.

Violet, Canada, 20.

Violet, common, 20.

Фиалка, собачья. См. Кандык.

Violet, small white, 20.

Violet, spurred, 20.

Vireo (Vireo sp.), a brood of young fed by a bluebird, 313, 314.

Vireo, red-eyed (Vireo olivaceus), 289, 297;

notes of, 297;

nest and eggs of, 8, 290, 291.

Virginia, journey through, 221, 222.

Warbler, black-poll (Dendroica striata), on Slide Mountain, 46;

song of, 46.

Warbler, hedge, song of, 308.

Wasps, stingless, 269.

Водяная лилия. См. Кувшинка.

Свиристель, кедровый. См. Кедровая птица.

Ласка (Putorius sp.), и ее логово, 111-117;

pursuing a chipmunk, 152-154, 309.

Wheat, chess grass and, 262, 263.

Whip-poor-will (Antrostomus vociferus), 71, 72;

protective coloring of, 261;

eggs of, 71, 261.

White, Gilbert, 266.

Whitman, Walt, quotations from, 213, 214, 247.

Wild animal, a mythical, 174, 175.

Willow-herb, 16.

Witch-hazel, 27.

Wittenberg, the, 35, 38, 56, 57.

Wolf, gray (Canis lupus), 102, 103.

Wolf, prairie (Canis latrans), 102.

Женщина, наблюдения инвалида, 87-109.

Women, about the best lovers of nature, 88.

Woodchuck (Arctomys monax), friendly calls, 179;

mother and young, 180, 181;

a pet, 181, 182.

Woodcock, American (Philohela minor), 219, 220.

Woodland Valley, 37.

Woodpecker, downy (Dryobates pubescens), 66;

drumming of, 83, 145, 166;

зимние убежища, 271-273;

attacked by a bluebird, 272.

Woodpecker, hairy (Dryobates villosus), 273.

Woodpecker, red-headed (Melanerpes erythrocephalus), 238.

Woodpecker, yellow-bellied (Sphyrapicus varius), sapsucking habits of, 258, 259.

Woodpeckers, eggs of, 64, 65;

барабанная дробь, 83-85;

ухаживание, 83-85.

Woods, traveling through pathless, 50, 51;

в Кентукки, 227-231.

Вордсворт, Уильям, его любовь к природе, 204-207;

quotations from, 19, 204, 205.

Крапивник, каролинский (Thryothorus ludovicianus), на Гудзоне, 300-302;

a performer, 301;

song of, 301, 302;

nest of, 68.

Wren, European, nest of, 68.

Wren, house (Troglodytes aëdon), occupying orioles' nests, 65, 66;

war with a bluebird, 66-68, 92;

feeding a brood of young robins, 314, 315;

overflowing with life and activity, 315;

"cock-nests" built by the male, 315;

notes of, 67, 68, 314;

nest and eggs of, 65, 66, 68, 70, 92, 314, 315.

Wren, long-billed marsh (Cistothorus palustris), "cock-nests" built by the male, 315;

nest of, 68, 315.

Wren, short-billed marsh (Cistothorus stellaris), nest of, 68.

Wren, winter (Troglodytes hiemalis), 41;

song of, 41;

nest of, 68, 70.

Wryneck, eggs of, 65.

Желтая птица. См. Щегол.

ПРИМЕЧАНИЯ ТРАНСКРИПТОРА:

Страницы v, vii, 76, 110, 132, 144, 192, 202, 240 и 282 в оригинале пустые.

Вариации в написании и дефисах оставлены как в оригинале.

В оригинальный текст были внесены следующие исправления:

Страница 21: контрастируя [в оригинале «constrasting»] его со свежей зеленью

Страница 99: аристократ и, соответственно, презираемый. [в оригинале пропущена точка]

Страница 316: Что у него была откушена голова [в оригинале «it»]

Page 318: Catbird (Galeoscoptes carolinensis)[original has
"carolinenis"], 142

Пунктуация в указателе стандартизирована.

 The Project Gutenberg eBook of Riverby, by John Burroughs.