ОЧЕРК\nЗАПАДНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ.

АВТОР:\nХАРРИЕТ МАРТИНО,\nАВТОР КНИГ «ОБЩЕСТВО В АМЕРИКЕ», «ИЛЛЮСТРАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ» И ДР.\nВ ДВУХ ТОМАХ.\nТОМ II.

ЛОНДОН:\nИЗДАНИЕ САУНДЕРСА И ОТЛИ\nНЬЮ-ЙОРК:\nПРОДАЕТСЯ У ХАРПЕР И БРАТЬЕВ\n1838.

CONTENTS
ОТТИСК

ВТОРОГО ТОМА.

Page.

Mississippi Voyage
5

Compromise
26

Cincinnati
35

Probation
57

The Natural Bridge
65

Colonel Burr
69

Villages
78

Cambridge Commencement
91

The White Mountains
108

Channing
117

Mutes and Blind
128

Nahant
155

Signs of the Times in Massachusetts
159

Hot and Cold Weather
169

Originals
186

Lake George
221

Cemeteries
227

ОЧЕРК
ЗАПАДНОГО

ПУТЕШЕСТВИЯ.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО МИССИСИПИ.

"That it was full of monsters who devoured canoes as well as men;
that the devil stopped its passage, and sunk all those who ventured to
approach the place where he stood; and that the river itself at last was
swallowed up in the bottomless gulf of a tremendous whirlpool."—Quarterly
Review.

"Hic ver purpureum: varios hic flumina circum

Fundit humus flores: hic candida populus antro

Imminet, et lentæ texunt umbracula vites."

Virgil.

Около четырех часов пополудни 6 мая большая группа друзей проводила нас на пароход «Генри Клей», места на котором были забронированы для нас благодаря огромным усилиям нашего попутчика. «Генри Клей» пользовался самой безупречной репутацией среди всех судов на реке, совершив девяносто шесть рейсов без единой аварии — случай редкий для этой опасной реки. Когда я поднималась на борт, судья П. обмолвился, что надеется, будто каждый из нас запаслись спасательным жилетом. Я решила, что он шутит, однако он заверил меня, что говорит абсолютно серьезно, добавив, что мы, вероятно, окажемся единми пассажирами кают, не имеющими этого средства безопасности. Нам следовало бы сообщить об этом заблаговременно; теперь же было слишком поздно. Мистер Е., плывший с нами на борту, рассказал мне все, о чем я теперь, после этих расспросов, забеспокоилась. Он привык ежегодно подниматься и спускаться по реке со своей семьей и устраивал свои дела в соответствии с тем, как знал опасности этого судоходства. Он имел обыкновение бодрствовать почти до самого подъема остальных пассажиров, а спать днем. На этих судах всегда орудуют шайки карточных шулеров, которые, бодрствуя и будучи одеты в часы темноты, способны при первой же тревоге из-за ночной аварии захватить шлюпки и обычно оставляют остальных пассажиров позади. Мистер Е. был другом капитана; он обладал исполинской физической силой и хладнокровным нравом, во всех отношениях подходил для того, чтобы оказать помощь в чрезвычайной ситуации, и капитан поручил ему заведовать шлюпками на случай ночного происшествия. Мистер Е. сказал мне, что, поскольку мы находимся под его особой опекой, его первой мыслью в минуту опасности будет забота о нас. У него был спасательный жилет, и он отлично плавал, так что почти не сомневался в том, что сумеет спасти нас при любых обстоятельствах. Он просил лишь одного: прийти сразу же после того, как нас позовут, делать то, что велят, и сохранять спокойствие. Когда мы смотрели на величественное судно с его расторопным капитаном, двумя лоцманами, толпами веселых пассажиров и всеми приспособлениями для безопасности и комфорта, было почти невозможно представить себе саму мысль об опасности; однако мы знали, что угрозы этой необычайной реки, внезапные и сокрушительные, не похожи на океанские, от которых в значительной мере можно защититься искусством и осмотрительностью. Здесь предельная бдительность не способна оградить от шквалов, изменений речного фарватера, а также от топляков, плантаторов и пил (стволов деревьев, принесенных течением сверху и застрявших в иле под водой), которые в любой момент могут пробить корпус судна.

Наши друзья из Нью-Орлеана пробыли с нами около часа, представляя нас капитану и тем из пассажиров, с коими были знакомы. Среди них оказались мистер и миссис Л. из Бостона, штат Массачусетс. В тот день мы и вообразить не могли, сколь тесная дружба вырастет из этой случайной встречи; сколько недель мы проведем впоследствии в обществе друг друга, питая друг к другу все возрастающее уважение и привязанность. Последнее, что произнес один из моих друзей, было то, что он рад нашему отплытию, поскольку накануне в городе было зафиксировано сорок случаев холеры.

После пяти часов публика на палубе и в каютах, уже некоторое время назад простившаяся со своими близкими, принялась расспрашивать друг друга о том, почему мы не трогаемся с места. Солнце на палубе показалось нам слишком жарким, а взаимное глазение на группы людей на пристани — утомительным; мы перелистали книги, познакомились с гравюрами в женской каюте, а затем не спеша обустроили каюты по своему вкусу, однако признаков отправления по-прежнему не наблюдалось. Капитан явно нервничал. Задержка произошла из-за неприбытия группы пассажиров. Множество кентуккийцев и других жителей запада едва ли не силой прорвались на борт в качестве палубных пассажиров — людей, приплывших вниз по реке на плоскодонках с грузом и намеревавшихся работать на обратном пути, перетаскивая дрова утром и вечером к местам погрузки для топки пароходных котлов. Эти люди, как и прочие, предпочитают благоустроенное судно опасному, и их стремление непременно сесть на пароход было чрезмерным. Толпы продолжали валить и после того, как капитан объявил, что судно переполнено; на причале царила суета, а ожидаемая компания все не шла. Капитан приказал убрать трап, соединявший судно с берегом. Лишь в шесть часов его опустили для неторопливых пассажиров, которые, казалось, вовсе не сознавали неудобств, причиненных ими остальным. Они оказались англичанами. Какой-то мужчина на пристани воспользовался опущенным трапом, чтобы вопреки запрету пробраться на борт. С узлом в руках он направился к облюбованному им на второй палубе месту для ночлега и немедленно лег, не привлекая к себе особого внимания.

Мы пренебрегли жарой на шлюпочной палубе ради того, чтобы бросить прощальный взгляд на Нью-Орлеан. Город вскоре превратился в слитную массу строений, утопающих в болоте, но все же сохраняющих нечто жизнерадостное благодаря яркому солнечному свету. Высокий хлопковый пресс, столь знакомый каждому, кто бывал в тех краях, еще долго виднелся среди речных извивов, которые, казалось, вновь приближали нас к городу как раз тогда, когда мы думали, что уже не увидим его.

В семь нас позвали к ужину, и выдалась возможность разглядеть общество, в кругу которого нам предстояло провести следующие десять дней. Пестрота царила невероятная. Здесь был врач из Нью-Йорка с женой и парой друзей — компания ультра-эксклюзивная. Присутствовали мистер и миссис Б., тоже из Нью-Йорка, любезные пожилые люди с некоторыми наивными чудачествами, которые, проявляя друг о друге неусыпную заботу, не забывали и об окружающих. Была и та компания, из-за которой капитан заставил себя ждать, — некоторые ее члены оказались весьма приятными людьми; а также семейство Л., встречу с которым можно было бы счесть за честь в любом месте. Тянулись целые вереницы молодых людей — в таком количестве, что всякое любопытство относительно того, кто они и откуда, улетучилось; а еще семейство с Запада: отец, мать, бабушка и шестеро детей, обладавших удивительным даром орать во всю мочь, и их няньки-рабыни. Вот и все, кого я отчетливо запомнила среди множества людей, окруживших почти бесконечный стол в салоне. Стол этот, несмотря на всю свою длину, не мог вместить всех желающих. Многим приходилось ждать, пока освободятся места, и ведь нам предстояло подсаживать пассажиров на всем пути до Натача.

Этим вечером мы приняли на борту новых пассажиров. После ужина мы поспешили обратно на шлюпочную палубу, где воздух был прохладным и, к нашему великому радости, достаточно сильным, чтобы избавить нас от комаров. Берега реки были засажены плантациями хлопчатника и сахарного тростника, и этот пейзаж тянулся еще на двести миль. Почти каждый поворот могучего потока открывал взору сахарный завод из красного кирпича с центральным корпусом и флигелями, похожие друг на друга как две капли воды. Группы рабов, большинство из которых были почти наги, рубили дрова или выполняли иную работу вдоль берега. По мере того как сумерки таяли в золотистом здешнем лунном свете, я заметила искры среди тростника у кромки воды. Я не сразу сообразила, что это такое, пока не увидела скачущую по лугу лошадь, которая словно источала вспышки огня. Тогда я поняла, что наконец-то вижу светлячков. Один из них вскоре опустился на льняной пиджак стоявшего рядом джентльмена, где его сияние разлилось на пространстве размером с мою ладонь, сделав отчетливо видимыми самые тонкие нити ткани.

В темной речной излучине внезапно вспыхнул большой огонь, осветив группу людей на самом урезе воды. Наше судно приблизилось к берегу, ибо это был сигнал от компании, забронировавшей билеты на наш пароход. Вечер за вечером меня поражало то же самое причудливое сочетание огней, что открылось мне сейчас: широкий и ровный лунный свет, пылающие головешки то на берегу, то на встречных плоскодонках и мерцающие светлячки.

Спускаясь вниз на ночлег, мы впервые столкнулись с плачем маленьких детей Х. Это были неутомимые создания: стоило умолкнуть одному, как принимался другой, и все вместе они оглашали воздух криком почти круглые сутки. Мать бранила их, няньки потакали им, и меж этими двумя методами воспитания не было покоя никому в пределах слышимости. Над головой тоже то и дело раздавался топот. Многим палубным пассажирам приходилось спать под открытым небом на шлюпочной палубе из-за нехватки мест внизу, и пока они не устроились окончательно, о сне для тех, чьи каюты располагались прямо под ними, не могло быть и речи. Наконец, впрочем, все стихло, кроме рокота машины, и мы заснули.

Когда я вышла на палубу утром, еще не было шести, один из попутчиков по секрету поведал мне, что человек, последним прорвавшийся на борт, ночью умер от холеры и за несколько минут до этого был предан земле под деревом у места заготовки дров. Никогда еще не было утра прекраснее для измученного бедолаги, отправляющегося в свой долгий сон. Капитан настоятельно просил предать это происшествие полному молчанию, опасаясь паники из-за болезни на судне. Бедняга, как я уже упоминала, улегся на свое место сразу же после того, как оказался среди нас. Он лежал незамеченным до двух часов ночи, пока не разбудил соседей справа и слева. Те сразу же осознали его состояние и не теряя ни минуты позвали нью-йоркского доктора; но прежде чем тот успел добраться до него, больной скончался. Его тело передали людям на стоянке для погрузки дров и похоронили в лучах жизнерадостного утреннего солнца. Мы быстро умчались от этой одинокой могилы, словно торопясь забыть ее; а когда собрались за завтраком, вокруг царили веселье, беседы и светские приличия — точь-в-точь так, будто ночью среди нас не умирал человек. Это было лишь ускорением того естественного процесса, в ходе которого человек выпадает из жизни, а всё вокруг продолжает идти так, будто его никогда и не было — впрочем, лишь кажется. Даже в данном случае, когда усопший был для всех нас чужим человеком и угас среди нас за восемь часов, я верю, что не осталось сердец, которых бы не тронуло либо горе о нем, либо страх за самих себя. Никто из нас уже не был прежним — таким, каким был бы, если бы эта его мимолетная связь с нами никогда не существовала.

Все утро мы проплывали мимо плантаций, и по обеим сторонам на небольших расстояниях то и дело попадались дома: то особняки плантаторов, то сахарные заводы, то группы жилищ для рабов, окрашенные или неокрашенные, стоящие в тени платанов, магнолий, виргинских дубов или мелий. Множество смутных фигур — мужчин с топорами и женщин с кувшинами, вглядывавшихся вдаль, — непременно привлекли бы внимание художника. Поля выглядели ровными и плодородными, и их неизменно обрамлял великолепный лес. Ближе к полудню по множеству парусных судов мы поняли, что приближаемся к какому-то селению, и вскоре вышли к Дональдсонвилю — значительной деревушке сокрушительных размеров, где некогда заседал законодательный орган Луизианы, впоследствии переведенный в Нью-Орлеан, откуда он уже никогда не возвращался. В местном байю красуется пароход, на котором плантаторы из южной глубинки добираются до своих имений, покидая Миссисипи.

Теперь мы чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы определиться с распорядком дня. Погода стояла слишком жаркая, чтобы часами выносить тяготы общих бесед, впрочем, мало что в общественном кругу парохода заставляло нас жалеть об этом. Мы вставали в пять или чуть позже, так как раннее утро было упоительным. Завтрак подавали в семь, после чего я якобы удалялась в свою каюту на всю утреннюю пору; однако дело обстояло несколько иначе. Я заметила, что прачки вешают сушить покрывала и простыни в галерее перед моим окном, и поэтому никто туда не заглядывает. Мне пришло в голову, что это, должно быть, самое прохладное место на судне из-за постоянно происходящего там испарения. Поэтому я выходила из окна с книгой, рукоделием или записной книжкой и, устроившись в тени покрывала, с отличным видом на реку и западный берег, проводила в тишине самые приятные утренние часы из тех, что мне доводилось знать. То и дело я вспоминала бедного пастора, которому сочувствовала миссис Барбо:—

"Or crossing lines

Shall mar thy musings, as the wet cold sheet

Flaps in thy face abrupt;"

а иногда какая-нибудь нечувствительная прачка вывешивала непроницаемую завесу между мной и каким-нибудь речным пейзажем на берегу, за которым я с жадным вниманием наблюдала; но эти мелкие неудобства ничтожно мало весили на чаше весов по сравнению с роскошью уединения. Я не обращала внимания на призыв к ланчу в одиннадцать и находила, что обед в половине второго наступает слишком рано. Все мы считали своим долгом быть общительными во второй половине дня и потому занимали места в галерее на другом борту парохода, где нас ежедневно знакомили с членами нашего сообщества, прежде бывшими незнакомцами, и проводили два-три часа за беседой или игрой в шахматы. Как правило, стояла страшная жара, а разговоры были далеки от живости: в основном они сводились к жалобам на зной или слепящий свет, на детей или на унылость реки, перемежаясь взаимными расспросами о том, кто куда направляется. Кое-какие реплики звучали забавно — например, когда одна дама описала Канаду как место, где люди гребут в лодках, поют «Гребите, братья, гребите» и все в таком духе. Когда жара начинала спадать, мы поднимались на шлюпочную палубу, чтобы полюбоваться красотой надвигающегося вечера; и поскольку никто, кроме нас самих и наших самых дорогих знакомых, похоже, не стремился насладиться открывавшимся оттуда широким видом, это место принадлежало безраздельно нам, если не считать нескольких резвящихся сорванцов, которые держали нас в постоянном страхе своими бегами — как бы они не сиганули за борт. Там не было абсолютно никакого ограждения, а настилы нависали прямо над водой. Мистер Е. говорил, что никогда не позволял своим сыновьям играть здесь, давая им выбор: резвиться внизу или сидеть смирно на самом верху.

После чая в хорошие вечеры мы снова поднимались наверх; гуляли час-другой и наблюдали за великолепием ночи, пока не появлялись палубные пассажиры со своими одеялами, вынуждая нас уходить вниз.

Ничто не удивляло меня сильнее, чем то, что очень немногие дамы выглядывали за борт судна, если только их внимание не привлекали особо. Все утро большинство из них сидело в своей каюте, вышивая воротнички, плетя сетки из нитей или ничего не делая; весь вечер они развлекались в другом салоне танцами или разговорами. И при этом какие пейзажи проплывали мимо! Я не переставала изумляться тому, что при всем сказанном о величии этой могучей реки столь мало свидетельств было отдано ее красоте.

Вечером первого дня нашего путешествия по Миссисипи мистер Е. рассказал мне о смертельной опасности, которой они с женой дважды подвергались на пароходах. Его рассказы дают представление о тех рисках, с какими людям следует смириться ради подобных поездок. Во время свадебного путешествия супруги Е. в сопровождении своего родственника, судьи Х., спускались по реке Алабама. Одной ночью, когда мистер Е. как раз завершал вахту, которую, по его словам, неизменно нес, судно столкнулось с другим пароходом, разломилось надвое и мгновенно начало тонуть. Мистер Е. разбудил жену, велел ей засунуть ноги в его сапоги, набросил на нее свой плащ и вынес на палубу, не сомневаясь, что, поскольку она была единственной дамой на борту, ее в первую очередь устроят в шлюпке. Но шлюпку уже захватили какие-то шулеры, которые бодрствовали и были полностью одеты в момент аварии, и успели отплыть от парохода. Мистер Е. кричал им, чтобы они подобрали даму, только даму; он обещал, что ни судья Х., ни он сам не сядут в шлюпку. Они могли бы абсолютно безопасно вернуться за каждым находившимся на борту, но сдвинуть их с места не удавалось. Судья Х. тем временем раздобыл доску, на которую рассчитывал усадить миссис Е., в то время как мистер Е. и он сам, оба отличные пловцы, могли бы толкать ее перед собой к берегу, если удастся совладать с водоворотом от тонущего судна. Вскоре мистер Е. услышал голос знакомого пожилого джентльмена, который находился в шлюпке и пытался уговорить молодчиков повернуть назад. Мистер Е. крикнул ему, чтобы тот пристрелил негодяев, если они откажутся. Старый джентльмен последовал совету и приставил пистолет (правда, не заряженный) к голове человека, стоявшего у руля; после чего они повернули назад и подобрали не только миссис Е. с ее спутниками и багажом, но и всех остальных, так что обошлось без жертв. Миссис Е. потеряла лишь одежду, оставленную у изголовья кровати. Все это время она вела себя совершенно спокойно и беспрекословно следовала указаниям. Судно затонуло в течение четверти часа.

Несколько лет спустя супруги Е. поднимались вверх по Миссисипи со своей маленькой дочкой. Какая-то щеголеватая дама на борту удивлялась тому, что миссис Е. обменивается рукопожатиями с грубоватым фермером, с которым была знакома, и, судя по всему, фермер заметил это. Когда мистер Е. спускался ложиться спать ближе к утру, он услышал, как один палубный пассажир встревоженно говорит другому: «Послушай-ка, Джон, взгляни-ка сюда!» — «В чем дело?» — спросил мистер Е. — «Да ни в чем, сэр, просто судно тонет». Мистер Е. бросился к тому месту и понял, что известие ужасающе правдиво. Судно было пропорото топляком, и вода вливалась бочками. Казалось, через десять минут пароход пойдет ко дну. Мистер Е. протянул людям шест и велел затыкать пробоину постельными принадлежностями, что те и проделали с большим искусством, пока плотник не подоспел с более надежной заглушкой. Ужасные слова «судно тонет» все же были услышаны, и крики женщин стояли страшные. Сумятица наверху и внизу царила невообразимая; но сквозь весь этот галдеж послышался голос грубоватого фермера: «Где дочка Е.? Я спасу ее первой». Судно благополучно посадили на мель, и испуг оказался самым большим ущербом, который всем нам довелось пережить.

Во второй половине этого дня мы проплыли мимо Батон-Ружа, расположенного на восточном, луизианском берегу. Он стоит на первом возвышении, виденном нами на этих берегах, а казармы смотрятся с воды весьма привлекательно. Беседка, примостившаяся на холме, была полна людей, развлекавшихся курением и созерцанием реки; поистине, они занимали завидное место. Несколько миль спустя мы вышли на берег у дровозаготовочной стоянки, и мне впервые довелось прогуляться по нетронутому лесу. Высота деревьев казалась невероятной, когда мы стояли у их подножия и задирали головы вверх. От этого мы вдруг почувствовали себя какими-то карликами. Мы очутились среди зарослей акаций и тополей, вязов, кленов и виргинских дубов; все они были переплетены нерасторжимым клубом лиан, которые, казалось, преграждали нам путь дальше нескольких шагов вглубь леса от той черты, куда вторглись лесорубы. Я ужасно боялась зайти слишком далеко и ничуть не огорчилась, обнаружив, что это невозможно: пароходу было бы так легко оставить двух-трех пассажиров позади, даже не заметив этого, и трудно вообразить судьбу более унылую. Я заглянула в жилище лесорубов и едва знала, что и думать об отчаянной смелости того, кто мог бы ради чего бы то ни было хотя бы на одну неделю принять такой образ жизни. Посреди запустения и отвратительной грязи я заметила полог от комаров — кисейную занавеску, подвешенную над детской кроваткой. Без нее обитатель леса был бы искусан почти до безумия или смерти еще до наступления утра. Занавеска эта имела почти шафрановый цвет; пол в хижине был земляным и сырым, а само помещение — настолько крошечным, что оставалось только удивляться, как в нем могли жить двое мужчин. Вокруг хижины шла грубая ограда для защиты от непрошеных гостей, но все пространство заросло самой буйной травой и желтыми сорняками. Вокруг простиралась сплошная топь, доходящая до самой стены нетронутого леса, из-за чего это место было недоступно иначе как с реки. В изобилии рос прекрасный цветок сциллы, единственный радующий глаз элемент среди всеобщей дикости и буйства зарослей. У самой кромки воды высились поленницы дров, которые теперь стремительно таяли под напором наших палубных пассажиров, сновавших двумя цепочками туда и обратно к судну. Колокол с парохода звенел в диких зарослях словно чужеродный звук. Мы поспешили на борт, и я с глубокой жалостью наблюдала за лесорубами, которые с минуту смотрели нам вслед, а затем вернулись в свое убогое жилище.

Мы надеялись миновать слияние Ред-Ривер с Миссисипи до наступления темноты, однако выяснилось, что Ред-Ривер нам увидеть вообще не удастся: между островом и восточным берегом был отыскан, а частично прорыт проток, позволяющий срезать путь во много миль. В этом узком протоке течение яростно встречно давило на нас, и пока мы пробирались сквозь него в вечернем свете, у нас была возможность разглядеть каждый зеленый луг, каждое уединенное жилище, открывавшееся в промежутках между лесом. С наступлением сумерек мы умолкали все больше и больше, пока наконец не вырвались из темного протока на простор главного русла, сверкающего в лунном свете. Это было похоже на выход в открытое море.

Перед самым отходом ко сну мы остановились у байю Сара, чтобы принять на борт еще больше пассажиров. Стюард жаловался, что у него заканчиваются матрасы и для ночлега джентльменов почти не осталось свободного места, поскольку те уже уложены вдоль столов, а также по всему полу. Вот вам и репутация «Генри Клея».

На следующее утро, 8-го числа, я встала вовремя, чтобы застать потасовку за молоко, разыгрывавшуюся на дровозаготовочной стоянке. Стоило нам причалить к берегу и опустить трап, как стюард соскочил на сушу и бросился к жилищу лесорубов с кувшином в руке. Слуги знатных господ, плывших на судне, последовали за ним в надежде раздобыть молока к завтраку; но преуспеть удалось лишь слуге одной из элитарных персон. Этому семейству лучше было бы остаться без молока к кофе, чем соблазниться им ради столь дурных манер, какие они продемонстрировали за завтраком. Две молодые дамы, поднявшиеся на борт накануне вечером, ничего не ведавшие о личных изысках за общим столом и не подозревавшие о дефиците молока, попросили официанта подать им кувшин, который случайно принадлежал тем самым эксклюзивным пассажирам. Слугу последних тут же послали вокруг стола, чтобы забрать кувшин у них, не удосужившись при этом сказать ни единого слова объяснения.

Представшее перед нами жилище лесорубов сильно отличалось от увиденного накануне вечером. Это был довольно крупный дом, перед которым рос тополь, отбрасывающий трепещущую тень на крыльцо, а позади расстилалось хорошо расчищенное поле. Дети были прилично одеты, а из мест, где они занимались своими делами, то и дело выглядывали несколько рабов. Один из пассажиров принес мне прекрасный букет карликовых роз, сорванных им за садовой оградой. Огромные поленницы дров, заготовленные для пароходов, свидетельствовали о том, что в этом хозяйстве немало крепких рук.

Этим утром мы, казалось, затерялись среди островов посреди водной пустыни. Огромные масштабы реки начали давить на наше воображение. Встречные плоскодонки выглядели так, будто они полностью во власти стихии, а их длинные весла гнулись в течении словно соломинки. Тем не менее они столь живописны, а в навесе из зеленых ветвей, под которым плавающие путешественники отдыхают в знойные часы, есть нечто столь романтичное, что некоторые из нас предложили построить плоскодонку на Огайо и не спеша доплыть на ней до Нью-Орлеана.

Адамс-Форт в штате Миссисипи подарил нам самый прекрасный вид из всех, что мы до сих пор повидали на реке. Холмы с мягкими очертаниями, поросшие редким лесом, замыкали излучину вод и придавали им сходство с озером. Белые хижины примостились в зарослях; черные и белые козы паслись на вершинах многочисленных холмов, а безупречная гармония красок растворяла всю картину в чем-то сродни сновидению. Это последнее очарование поражает нас так же сильно, как и все прочее в той бескрайней глуши, через которую пролегает путь «Отца Вод». Даже мутные потоки, меняющие свои оттенки при смене света и тени, служат неотъемлемым элементом картины, и никто не желает видеть их иными, чем они есть.

После полудня мы наскочили на бревно; судно задрожало всем корпусом; дамы подняли головы от рукоделия; джентльмены выглянули за борт, и я увидела, как нашу шлюпку пропороло топляком, пока ее буксировали на корме. Острый конец бревна проткнул ее днище так, будто она была сделана из оберточной бумаги. Шлюпку тащили за нами полную воды, пока мы не остановились на вечерней стоянке для заготовки дров, после чего я побежала на шлюпочную палубу посмотреть, как ее вытащат на берег и починят. Там ветер показался мне настолько сильным, что усидеть на месте и одновременно спуститься вниз казалось одинаково невозможным; мой веер из перьев унесло порывом, и я ожидала, что за ним последую сама — столь удушливым был шквал, один из тех внезапных порывов, которые застают путешественника врасплох среди извивов этой заросшей лесом реки. Шлюпку залатали за удивительно короткое время. Палубные пассажиры столпились вокруг, чтобы помочь, и удары молотка прерывисто разносились вдоль берега, пока порыв ветра налетал и проносился мимо.

Каждый желал добраться до Натача и покинуть его до наступления темноты, что и было исполнено. Едва мы увидели утёс, на котором построен город, стюард предупредил нас запереть каюты и ничего не оставлять на виду, поскольку предотвратить появление горожан на борту не было никакой возможности. Мы сошли на берег. Трудно вообразить себе более живописное место: на излучине Миссисипи, с низким причалом, где может совершаться вся эта неприглядная местная торговля; с утёсами по обеим сторонам; крутой дорогой, ведущей наверх в город, и открывающимся оттуда благородным видом. Улицы спускаются под уклоном, сточные канавы выстроены на редкость добротно, однако место это далеко от здоровья, поскольку подвержено желтой лихорадке. Это один из старейших южных городов, хотя население в нем новое, то есть непрерывно сменяющееся. В нем есть красивые здания, в особенности Сельскохозяйственный банк, здание суда и два-три частных особняка. С подъема на Главной улице открывается прекрасный вид, а сама она обсажена мелиями. Полагаю, пристань в Натаче ничуть не улучшила свою репутацию со времен описаний, оставленных прежними путешественниками. Когда после часовой прогулки мы вернулись на пароход, мы застали капитана в сильном беспокойстве: он стремился поскорее избавиться от горожан на судне и сняться с якоря. Салон был наполовину полон непрошеных гостей, а разгоряченный, утомленный вид наших попутчиков за чаем свидетельствовал о тяготах минувшего полудня.

Вечером виднелся всего один светлячок; луна была скрыта туманной дымкой, и над горизонтом непрерывно сверкали зарницы. Перед рассветом похолодало настолько, что мы закрыли окна, а на следующий день в женском салоне затопили камин. Таковы перепады температур в этих краях.

Количество плавника, встреченного нами выше Натача, поражало воображение. Часть его медленно кружилась по течению, но куда больше древесины застревало в заливах островов, образуя непрерывно растущие завалы. Едва ли теперь еще нужно объяснять, что ошибочно считать этот плавник основой островов на Миссисипи. Не имея собственной опоры, он не мог служить никакой подобной цели. Острова образуются за счет отложений почвы, приносимой сверху мощным напором вод. Накопление продолжается до тех пор, пока нанос не достигает поверхности, после чего семена, содержащиеся в грунте или принесенные ветром, прорастают и скрепляют мягкую землю сетью корней, обеспечивая темром основу для более мощной растительности с каждым годом. Неудивительно, что поверхностные наблюдатели впали в это заблуждение относительно происхождения новых земель Миссисипи, ведь скопления плавника так похожи на зачаточные острова; а когда какое-нибудь бревно застревает в живописном месте, зрителю так и хочется набросать на него земли и засадить кустарником.

Когда мы вошли в поле зрения Виксбурга, младшие дети Х. подняли крик, требуя новых игрушек. Мать принялась доказывать им, до чего же глупо они поступают; какое это будет транжирство — покупать такие игрушки, какие продаются в Виксбурге; что они станут обсасывать краску и так далее. Как ни странно, ни одно из этих соображений не возымело действия. Кто-то сказал детям, что в Виксбурге можно купить игрушки, и любые доводы значили для них меньше самого этого факта. Спор продолжался до тех пор, пока пароход не остановился; тогда мать с самым кислым выражением лица уступила и отправила няньку-рабыню на берег за игрушками. Час спустя, когда мы снова были в пути, дама демонстрировала мне в присутствии детей обломки игрушек: лошадиные ноги, собачьи головы, поломанный кузов фургона и прочее — все это, будь оно зеленого, алого или желтого цвета, превращенное от слюны в отвратительную мазню. Она горько жаловалась на детей за их глупость и особенно за транжирение ее денег, словно деньги эти касались не ее, а забава предназначалась им!

Мы прошли пешком по трем или четырем улицам Виксбурга, но капитан не мог позволить нам времени на подъем в гору. Это неказистое, раскинувшееся кое-как местечко на склоне крутого холма привлекает внимание шпилем здания суда, который величественно возвышается над огромным пространством леса и глубокой речной излучиной. Спустя три месяца после этого здесь разыгралась чудовищная виксбургская резня — событие, от которого содрогнулась вся страна и значительная часть остального мира. В ходе тех бесчинств было казнено более двадцати человек без всякого суда присяжных или подобия справедливости. Некоторые из жертв были шулерами и людьми с сомнительной репутацией; иные оказались совершенно невиновны в каких бы то ни было проступках; и ныне, как я полагаю, общепризнанно, что заговор с целью поднять рабов на восстание, послуживший предлогом для всей этой расправы, никогда не существовал на самом деле. Он стал порождением той особой способности воображения, которой ныне монопольно владеют рабовладельцы, подобно некогда правившим тиранам. Среди жертв этого мятежа был молодой фермер, кажется, из Огайо, направлявшийся по делам в Нью-Орлеан и просто отдыхавший на восточном берегу реки во время пути. Редко доводилось мне видеть что-либо более трогательное, чем его короткое письмо к родителям с сообщением о том, что на следующее утро он будет казнен. Тон этого письма был поразительно спокоен, и в нем он просил близких не слишком скорбеть о его внезапной смерти, ибо он не знал, сможет ли когда-либо еще почувствовать себя более готовым к этому событию. Его пожилой отец обратился с проникновенной петицией к губернатору Миссисипи, прося не мести, ибо она не вернет утешения убитому горем родителю, а расследования ради памяти сына и будущей безопасности невинных граждан. Губернатор оставил петицию без внимания. В его оправдание приводилось то, что он якобы не мог поступить иначе: мол, если граждане штата предпочитают суд Линча законному правосудию, губернатор бессилен действовать против воли большинства. Последствием подобного варварства является не оправдание переноса его избытков на страну в целом, а обречение того края, где оно царит, на заселение варварами. Любители справедливости и порядка будут избегать мест, где их попирают ногами.

Каждый день напоминал нам о превосходстве нашего судна, поскольку мы обгоняли все пароходы, шедшие в том же направлении, и видели некоторые из них настолько задержанными авариями, что оставалось только удивляться, какова же участь ждет их пассажиров — по крайней мере, их терпение. Утром этого дня, 9-го числа, было замечено потерявшее ход судно, забитое кентуккийцами, некоторые из которых пытались шуточками добиться разрешения перейти на «Генри Клей»; однако наш капитан остался непреклонен, заявив, что мы больше никого не вместим. Затем мы обогнали пароход «Огайо», вышедший из Нью-Орлеана тремя днями раньше нас, но продвигавшийся крайне медленно из-за бушевавшей на борту холеры.

10-е число выпало на воскресенье. Дети ревели по-прежнему; но черные служанки нарядились; прачечных работ не велось, в салоне никто не занимался рукоделием, и во всем облике корабля чувствовалось нечто воскресное. Когда я сидела у окна каюты, то читая, то поглядывая на залитую солнцем реку, зеленые леса и плоскодонки, не соблюдающие субботу, вошел чернокожий слуга и передал, что мистер Е. просит меня «пожаловать на проповедь». Мне показалось маловероятным, что мистер Е. причастен к этому делу, к тому же я слишком хорошо представляла, каким будет богослужение в подобной компании и под началом такого священника, которому предстояло его проводить, чтобы испытывать желание присутствовать. Впоследствии я узнала, что служба эта состоялась вопреки воле капитана, мистера Е. и многих других и что со всех точек зрения было бы лучше ее пропустить. Разговор, который молодой священник навязал мне ранее, продемонстрировал не только его крайнее невежество в отношении религиозных чувств и убеждений христиан, мысливших иначе, чем он, но и немалую долю горечи и презрения по отношению к ним; а потому он являлся последним человеком, способным вести службу для столь многочисленного собрания, чьи мнения и настроения были едва ли не столь же разнообразны, сколь и их лица. Это напоминает мне, как одна пожилая дама на борту расспрашивала мою знакомую о моей вере. Услышав в ответ, что я унитарианка, она воскликнула: «Лучше бы ей бросить это дело; с нами у нее такое не пройдет». Мне никогда раньше не приходилось определять свою религию тем, что может понравиться обитателям Миссисипи.

Перед завтраком в одно из утренних утренников, когда я прогуливалась по шлюпочной палубе, ко мне присоединился молодой человек, получивший образование в Вест-Пойнте, который показался мне прекрасным и достойным образцом американской молодежи. Он поведал, что очень беден, и рассказал о трудностях, с которыми столкнулся из-за срыва ожидавшегося им повышения при выпуске из Вест-Пойнта. Теперь он переключался на юриспруденцию и поведал, какими ухищрениями намерен добиться двухлетнего изучения законов, прежде чем обосноваться в Мэне. Путешествовал он пешком, не выказывая никаких претензий на блага сверх тех, что позволяли его скромные средства. Манеры его были не столь изысканны, как у американской молодежи в целом, и поначалу он выражался не слишком гладко, используя скорее школярские обороты. Однако в беседе он оперировал именами множества мыслителей и юристов; и мне казалось, что ему никогда не надоест разбирать Бентами, от которого он перешел — подобно каждому, кто говорит в Америке о книгах или авторах, — к Бульверу, весьма тонко препарируя его философию и политику. Он дал мне ясные и разумные пояснения относительно принципов работы нескольких государственных институтов США и сообщил весьма ценные сведения. После того как наша прогулка и беседа продлились полтора часа, нас позвали к завтраку, и я подумала, что мы его заслужили.

В течение утра я слышала, как одна моя знакомая в серьезном, но забавном тоне отклоняла комплимент от двух рабынь, пытавшихся придать лицам самое угодливое выражение. Они умоляли ее скроить для каждой из них платье, похожее на то, что было надето на ней. Сами они были донельзя тучны и неряшливы, тогда как наряд этой дамы сидел столь безупречно, что мысль о переносе подобного фасона на них казалась невероятно комичной. Впрочем, пока мы находились на борту, они, судя по всему, ни на секунду не сомневались в способности моей подруги сделать их похожими на себя, стоит той лишь захотеть, и продолжали бросать на платье тоскливые взгляды.

11-го числа мы настигли еще одно аварийное судно, пролежавшее сорок восемь часов с лопнувшими цилиндрами и, разумеется, не способное сдвинуться с места ни на ярд. Мы отбуксировали его примерно на две мили до селения, и капитан согласился взять на борт двух молодых дам, желавших продолжить путь, а также нескольких палубных пассажиров.

К тому времени пейзаж стал совершенно диким. Эти сотни миль равнинных лесов, мутных несущихся вод и безлюдных островов угнетающе действуют на воображение. Жилья почти не было видно. Во второй половине дня мы сошли на берег просто ради того, чтобы побывать в Арканзасе. Нам удалось углубиться лишь на самое небольшое расстояние сквозь молодой тополь и спутанный лес, и мы ничего не увидели.

Вечером мы причалили к Хелене, и на борт поднялось еще больше пассажиров вопреки крикам капитана, пытавшегося их отговорить. Он заявлял, что палуба трещит по швам под тяжестью толпы и что он больше не станет приближаться к берегу, а бросит якорь посреди реки и будет отправлять за провизией шлюпки.

Когда утром 12-го числа я читала книгу, ружейный выстрел с нижней палубы заставил меня выглянуть наружу. Ружейные выстрелы раздавались часто, и они неизменно свидетельствовали о том, что мы находимся близко к берегу — обычно под крутым обрывом, где глаз стрелка соблазнялся какой-нибудь целью в лесной гуще. Мы шли вплотную к восточному берегу, откуда сквозь массивные стволы буков могли заглядывать в темные лесные чащи. Два дня наши глаза отдыхали на подобных пейзажах; теперь им предстояло измениться. Мы приближались к прекрасным Чикасавским утесам ниже Мемфиса в штате Теннесси. Капитан выразил пожелание, чтобы никто из пассажиров не сходил на берег в Мемфисе, где свирепствовала холера. Он намеревался задержаться всего на несколько минут ради хлеба и овощей и ни при каких обстоятельствах не пускать на борт ни единого пассажира. Мы и не помышляли пренебрегать его пожеланиями, если только зной вообще оставлял в нас желание проявлять хоть какую-то активность; однако мистер Б. так сильно хотел, чтобы его жена поднялась на утес, что она уступила его просьбе — хотя для столь дородной и пожилой женщины этот подъем обещал стать серьезным испытанием прохладным днем да еще при изобилии времени. Все пассажиры собрались на палубе, наблюдая за тем, что происходило на берегу: за тюками хлопчатника, сложенными на вершине утеса; за всадником на хребте, который разглядывал нас в ответ; за старым пароходом, переоборудованным под лавку и пришвартованным у берега в расчете на торговлю с путешественниками; и, пуще всего, за рабами, поднимавшимися и спускавшимися по крутой тропе с подносами припасов на головах — свежим хлебом и овощами, призванными нас порадовать. Разумеется, все взоры были прикованы к мистеру и миссис Б., предпринявшим попытку штурма. Муж оказал ей посильную помощь и протащил бедную жену примерно на треть пути наверх, как вдруг она обнаружила, что не может ступить ни шагу вперед или назад; она замерла в весьма законченной позе паники, лицом к отвесной скаче и спиной к нам, а муж придерживал ее за одну руку, совершенно не зная, что делать дальше. Надеюсь, они не слышали взрыва смеха, прокатившегося по нашему судну. Рослый лодочник бросился им на выручку и помог даме повернуться, после чего она без происшествий спустилась вниз. Своим безупречным добродушием в этой ситуации она заслужила всеобщее уважение. Разогретая и взволнованная, она была вполне довольна тем, что попыталась угодить мужу. В этом и заключалась ее цель, и она ее достигла; причем достигла в куда большей степени, чем сама подозревала — если только, конечно, она не заметила, что попутчики стали стремиться доставлять ей удовольствие после этого приключения куда сильнее, чем прежде.

Город Мемфис выглядел голым и знойным, а утесы, хоть и приносили некоторое облегчение после равнинных просторов, на которые мы таращились двое суток, все же не шли ни в какое сравнение по красоте с возвышенностями четырьмя-пятьюстами милями ниже по течению.

Воздух этой ночью стоял влажный и удушливый; луна тусклая, молнии синеватые и слепяще сверкающие без передышки, а древесная зола из труб доставляла немалое беспокойство. Погода никак не располагала к пребыванию на палубе; и заметив, что мистер Е. и еще джентльмен ищут партнера для преферанса, я присоединилась к ним. В нашей хорошо освещенной каюте молнии казались льющимися сплошными потоками, а вскоре над головой загремел гром. Миссис Х. подошла к нам и принялась отчитывать за то, что мы играем в карты во время грозы, которую она почитала величайшим богохульством. Когда наша партия окончилась и я уединилась в женской каюте, оказалось, что эта дама занималась вещами, в которых легкомыслия было ничуть не меньше. Раздевшись, она натянула спасательный жилет и шлепала по полу, демонстрируя, как она собирается плыть, если судно затонет. Ее служанки забрались под стол, чтобы посмеяться. Они и не подозревали, сколь близки мы можем оказаться к необходимости плыть за свою жизнь еще до наступления утра. Полагаю, прошло около трех часов пополуночи, когда меня разбудил страшный, необъяснимый грохот над головой. Больше всего это походило на движение сквозь лесной массив с сокрушением всех деревьев подряд. Разделившая со мной каюту дама уже встала — бледная и испуганная, а в женском салоне мелькали огоньки. Я предпочла не поднимать тревоги расспросами, однако движение парохода было настолько странным, что, казалось, оно должно было разбудить всех на борту. Сумятица продолжалась, по моим ощущениям, минут двадцать, после чего, судя по всему, улеглась, ибо я вновь заснула. Утром мне продемонстрировали остатки градин, которые должны были иметь гигантские размеры, судя по тому, что от них уцелело спустя три часа. Мистер Е. рассказал мне, что свыше четверти часа мы находились в смертельной опасности из-за одного из тех непреодолимых шквалов, которым подвержено згодное речное судоходство. Обоих лоцманов сдуло ветром от штурвала, и они были вынуждены предоставить судно его собственной участи. Удержаться на ногах наверху не представлялось возможным ни секунды; а бедные пассажиры, лежавшие там, попытались спуститься вниз, побитые страшным градом (который и производил необъяснимый для нас шум) и не видя, как и лоцманы, иного исхода, кроме полного срыва шлюпочной палубы; однако стоять этим людям было буквально негде, и им пришлось оставаться наверху, полагаясь на волю случая. Судно безумно швыряло из стороны в сторону опасного фарватера, и лоцманы ежеминутно ожидали крушения. Я заметила, что обычно мы проходим гораздо больший путь ночью, нежели днем, поскольку равновесие парохода сохраняется неизменным, пока пассажиры равномерно рассредоточены и спокойны, а не ноносятся из стороны в сторону и не толпятся в одной галерее, опустошая другую.

Я высматривала аллигаторов на всем протяжении пути вверх по реке, но так и не увидела ни одного. Один палубный пассажир уверял, что на днях небольшая рептилия соскользнула с бревна в воду, когда никто другой не смотрел; но его товарищи сочли, что он мог ошибиться, поскольку аллигаторов в этих краях нынче видят крайне редко. Водные черепахи встречались в великом множестве: иногда они грелись на плавающих бревнах, а иногда плыли так, что над водой торчали лишь их забавные маленькие головки. В лесу то и дело мелькали дикие голуби, когда мы подходили к берегам настолько близко, что могли заглянуть в чащу, а перед нашими глазами часто сверкала прекрасная синяя сойка. Ничто не поражало воображение сильнее каноэ, которые мы то и дело встречали и которые казались пугающе легкими и хрупкими среди бурного течения. Гребец пользовался лопатообразным веслом и продвигался с поразительной быстротой; порой пересекая путь прямо у нас перед носом, порой проносясь вдоль самого берега, а порой простреливая через полосу лунного света. Очень часто в каноэ находился всего один человек — как в том случае, о котором я упоминала в другом месте [1], когда женщина, как предполагалось, отправлялась в гости миль на двадцать-тридцать вверх по течению. Я едва ли могла вообразить столь глубокое одиночество, какое казалось мне свойственным этому состоянию: быть одной на этом бурлящем водном просторе, зажатой в тиски нетронутыми лесами; с медлительным скопой, кружащим в вышине, и опасными массами плавника, несущимися по течению — стволами, явно вырванными силами природы, а не поверженными рукой человека. Зрелище нашего парохода с его веселящимися толпами должно было казаться такому отшельнику чем-то невероятным! Каким откровением звучало то, что где-то все еще бурлит оживленный мир — факт, в котором, полагаю, я вскоре перестала бы верить, живи я в глубинах этой глуши, ведь жизнь там стала бы сносной лишь в том случае, если душа гармонично слилась бы с окружающим пейзажем, столь же диким и торжественным, как и все предметы вокруг.

Утром после бури пейзаж выглядел особенно диким. Облака рассеивались, и в тот момент, когда я заглядывала в лес у места погрузки дров, выглянуло солнце. После дождя лианы красиво смотрелись на черных стволах деревьев. Жилья почти не было видно, и, поскольку мы миновали столько островов на самых разных стадиях образования, казалось, будто нас перенесли назад ко временам творения. Часть утра я провела с семьей Л., и наш покой не раз нарушался страшным криком, за которым следовали топот и возня на соседней палубе. Это были всего лишь молодые девушки со своим рукоделием и гитарой, которые пришли в ужас из-за того, что зеленые ветви то и дело задевали борт, когда мы проходили совсем близко под крутым берегом. Джентльмены, ухаживавшие за ними, не смогли их успокоить, и они также отказались пересесть, так что нам пришлось выслушать долгую череду криков, пока изгиб русла не перенес нас к противоположному берегу.

После полудня мы увидели Новый Мадрид в штате Миссури — небольшое разбросанное селение на зеленом плато. Мы с грустью думали о том, как скоро закончится наше удивительное путешествие, и при каждом достигнутом посещении досаждали себе тем, что прибыли сюда так быстро. Пока остальные сходили на берег, я оставалась на судне, чтобы посмотреть, как они выглядят, рассеявшись по лесу, сгрудившись вокруг поленьев и усевшись на бревна. Священник уговаривал меня сойти на берег, говоря: «Сойти на берег — это прямо-таки отдых». Этот джентльмен является вице-президентом учебного заведения для молодых девушек, где проводятся публичные смотры их успехов, а бедные невежественные малышки получают ученые степени. Их головы, должно быть, настолько забиты тщеславием, что для всего остального в них едва ли остается место.

Были предзнаменования еще одной штормовой ночи. Судно сильно швыряло, погода была ветреной, с непрекращающимися молниями. Лоцманы говорили, что за последние двадцать минут предыдущей ночи они никогда еще не подвергались такой опасности на реке. Однако капитан был очень благодарен за несколько часов холодной погоды, так как его судно было настолько переполнено, что он больше всего на свете боялся появления на борту болезни. Некоторые из нас легли спать пораньше в эту ночь, рассчитывая, что нас разбудят, чтобы при том свете, который будет через два часа после полуночи, увидеть слияние Огайо с Миссисипи. Мистер Э. пообещал велеть меня разбудить, и, полагаясь на это, я уснула в обычное время. Я внушила ему свое горячее желание не пропустить это зрелище, так как не видела слияния крупных рек, за исключением слияния Томбигби с Алабамой. Миссис Б. не захотела полагаться на то, что ее разбудят, и бодрствовала, сказав мужу, что теперь его очередь радовать ее и он должен вовремя зайти за ней, чтобы увидеть это зрелище. Однако и она, и я были разочарованы. Когда я проснулась, было пять часов, и мы уже несколько миль шли по Огайо. Мистер Э. заснул и проснулся ровно на минуту позже, чем это имело бы какой-то смысл, чтобы меня будить. Мистер Б. заглянул в комнату своей жены, чтобы сказать ей, что пол в каюте настолько полностью забит спящими, что она никак не сможет пробраться к палубе, и захлопнул дверь прежде, чем она успела раскрыть рот для ответа. Ее стенания были горьки. «Три великие реки сходятся, и все прочее; и маленькое селение на мысе под названием Тринити, и все прочее; и я ведь ради этого не ложилась спать, и все прочее! Быть замужем в некоторых отношениях скверное дело. Будь я незамужней женщиной, я бы во всем разобралась сама, я знаю».

Впрочем, теперь слияния стали частыми, и утром мы увидели два небольших, чтобы компенсировать пропущенное крупное ночью. Когда я поднялась на палубу, я увидела солнце, освещающее полноводный Огайо, который после недавних буч теперь был столь же мутным, как и Миссисипи. Из-за сильного разлива поток затопил деревья на обоих берегах на большую глубину и на значительное расстояние. Самые огромные ивы, какие я когда-либо видела, нависали над нашей палубой, а буковые тени вдали, где дерн и свободные от подлеска стволы были облачены в полупрозрачную зелень, казались дворцом дриад. Как же некоторые из нас устремили взоры на берега свободного Иллинойса! Почти после пяти месяцев пребывания на земле рабовладельцев мы снова оказались в поле зрения свободного штата. Я увидела поселенца в диком месте, выглядевшего очень одиноким среди высоких деревьев; но я чувствовала, что предпочла бы быть этим человеком, нежели самым богатым гражданином противоположного штата, который довольствовался жизнью там среди своих рабов.

В одиннадцать часов этого девятого и последнего дня нашего путешествия мы прошли Падуку в Кентукки — небольшое аккуратное селение в месте слияния Теннесси и Огайо. На наших глазах шла подготовка к сходу с парохода: наш багаж и багаж семьи Л., присоединившейся к нам, был вынесен; в дамской каюте нам подали холодную говядину и негус, звучали прощальные слова, и мы внесли плату в пятьдесят долларов с человека за наше двенадцатисотнильное путешествие. Вскоре показался Смитленд в устье реки Камберленд; и, поскольку мы хотели без промедления подняться вверх до Нашвилла, мы обрадовались, увидев ожидавлюний небольшой пароход. Мы сошли на берег и некоторое время стояли там вопреки дождю, наблюдая, как «Генри Клей» взрезает реку, и махая платками в ответ на прощальные сигналы множества людей, сгрудившихся на всех палубах этого великолепного судна.

Если в этой жизни и существует избыток умственного наслаждения, то это, несомненно, путешествие вверх по Миссисипи в яркий и лиственный месяц май.

КОМПРОМИСС.

"For they have sown the wind, and they shall reap the whirlwind."—Hosea
viii., 7.

Величайшее преимущество долгой жизни, по крайней мере для тех, кто знает, как и зачем жить — это возможность видеть осуществление моральных экспериментов, присутствовать при созревании социальных причин и тем самым приобретать ту мудрость, которая в обычных случаях, судя по всему, зарезервирована для будущей жизни. Эквивалентом этого преимущества обладают те, кто живет в столь критические периоды общества, когда возмездие ускоряется или обнаруживается в ясной связи с истоками своих событий. Настоящее время кажется именно такой эпохой. Это эпоха, в которую общества всего мира ежедневно пожинают последствия поступков своих отцов, причем связь между причиной и следствием слишком очевидна, чтобы ее оспаривать; это эпоха, когда деятельные люди Нового Света воочию видят результаты собственных ранних замыслов и деяний. Действительно, кажется, будто ход событий повсеместно на какое-то время ускорился, чтобы предоставить некоторым лицам, еще не старым, несколько завершенных фрагментов жизненного опыта. Какое-нибудь устройство общества — например, политическое положение Франции — будет развиваться еще целые столетия; однако в других случаях — например, в случае влияния выдающихся личностей — результаты, по-видимому, следуют гораздо быстрее, чем в более медлительные и тихие прошлые века мира. Всем известно, как в Англии, а также в Америке люди с наибольшей интеллектуальной силой опустились с высшей ступени влияния на гораздо более низкую из-за отсутствия высоких нравственных качеств. Кажется, никакой уровень таланта и энергии не способен долго помогать человеку оставаться видной фигурой ни в политике, ни в литературе, если его мораль также не выше среднего уровня. Себялюбивое тщеславие, двуличность и высшая преданность конъюнктуре губительны для самых одаренных людей в наши дни, причем губительны почти так же быстро, как интеллектуальные способности для самозванца. Люди с гораздо меньшими знаниями и силой поднимаются над ними за счет чести и благодаря честности (абсолютной или относительной) сохраняют главенство даже несмотря на демонстрацию интеллектуальной слабости и заблуждений, над которыми павшие потешаются. Это отрадный знак времени, свидетельствующий о том, что прошли дни, когда люди находились во власти своих лидеров, и наступает время, когда власть будет распределяться менее несправедливо и удерживаться на лучших условиях, чем прежде. Это свидетельствует о том, что предателям и угнетателям впредь не позволят творить свою волю и достигать своих целей за чужой счет до тех пор, пока виновная воля и умысел не будут повергнуты на пороге вечности. Это указывает на то, что в этом мире можно будет лицезреть то славное и прекрасное зрелище суда, о котором религиозные люди говорили как о грядущем в ином мире, когда униженные будут возвышены; когда, не сознавая своего величия, они с изумлением услышат, как их приветствуют благословенными Отца, и увидят себя назначенными на нравственное владычество, по сравнению с великолепием которого

"Grows dim and dies

All that this world is proud of. From their spheres

The stars of human glory are cast down;

Perish the roses and the flowers of kings,

Princes, and emperors, and the crowns and palms

Of all the mighty, withered and consumed."

Сколько бы времени ни прошло до того момента, как последний лоскут мишуры будет брошен в огонь и последняя шелуха фальшивых притязаний будет развеяна, революция блага несокрушима в той мере, в какой она уже свершилась. Моральная сила начала свою долгую череду побед над физической силой и эгоистичной хитростью, а божественная часть человека является гарантом того, что ни один дюйм завоеванной земли никогда не будет потерян. В качестве ободрения нам предоставлены более концентрированные свидетельства возмездия, чем те, что до сих пор предлагались миру. Моральные причины, судя по всему, не только укрепляются в своем действии, но и ускоряются благодаря новому и более серьезному вниманию, которое им уделяется.

В Новом Свете, как бы долго некоторые моральные причины ни проявляли свои результаты, имели место определенные деяния, приведшие к последствиям с необычайной быстротой и неоспоримой очевидностью. Да откроются у всех глаза, чтобы увидеть их, и сердца, чтобы понять!

Жители Соединенных Штатов никогда не подвергались столь великому искушению предпочесть временную выгоду вечным принципам, как в случае с принятием Миссури в Союз с рабовладельческими институтами. Этому искушению они поддались небольшим большинством своих представителей. Окончательное решение, так уж вышло, оказалось в руках одного человека, мистера Клея; но это служит позором для Севера (который отменил рабство), что все обернулось именно так. Было принято решение предпочесть обычай и выгоду принципу; теплилась надежда, что если ветер однажды удастся запереть, то нечто помешает ему разразиться ураганом.

Довод рабовладельцев, и вполне правдоподобный вплоть до 1820 года, заключался в том, что рабство не было институтом по их выбору или тем, за который они несут ответственность: оно было унаследованным институтом. Начиная с 1820 года этот довод стал лицемерием, ибо в том году Конгресс принял осознанное голосование о сохранении рабства в Союзе путем принятия нового штата, институты которого основывались на этом фундаменте. Новым штатам к северо-западу от Огайо было запрещено вводить рабство самим актом уступки земель; и не было ничего проще, как добиться исключения рабства из Миссури, просто отказавшись принимать любой новый штат, чьим отличительным институтом был тот, который по принципу несовместим с принципами, на которых зиждилась американская Конституция. Миссури, несомненно, отказалась бы от рабства, была бы принята и добродетельно процветала бы, подобно своей соседке Иллинойс. Но мнения разделились; и поскольку политический механизм Союза казался находящимся под угрозой, вечные принципы справедливости были отброшены, и покровительство было сознательно обещано рабству не только в Миссури, но, как следствие, в Арканзасе и Флориде. Конституция и Декларация прав штата Миссури поэтому являют собой следующее странное смешение деклараций и положений. Впоследствии будет видно, как они соблюдаются.

«Генеральная ассамблея не обладает властью принимать законы:

1. Об освобождении рабов без согласия их владельцев либо без выплаты им до такого освобождения полной компенсации за таковых освобожденных рабов; и

2. О воспрепятствовании добросовестным эмигрантам в этот штат или фактическим поселенцам в нем привозить из любого из Соединенных Штатов или из любых их территорий таких лиц, которые могут там считаться рабами, до тех пор, пока законами этого штата разрешено удерживать в качестве рабов любых лиц того же описания.

В ее обязанности входит как можно скорее принять такие законы, которые окажутся необходимы:

1. Для того чтобы под каким бы то ни было предлогом не допускать приезда и поселения в этом штате свободных негров и мулатов».

«Школы и средства образования всегда должны поощряться в этом штате.

Право на суд присяжных должно оставаться незыблемым.

Обвиняемый не может быть лишен жизни, свободы или собственности иначе как по приговору равных ему граждан или по закону страны.

Жестокие и необычные наказания не должны применяться.

Свободное выражение мыслей и мнений является одним из неотъемлемых прав человека, и каждый человек может свободно говорить, писать и печатать на любую тему, неся ответственность за злоупотребление этой свободой».

Последствия компромисса начали проявляться прежде всего в разнице между характером населения Миссури и Иллинойса, причем последняя на два года старше первой. Они лежат друг напротив друга на Миссисипи, и обе богаты преимуществами почвы, климата и природных богатств. Тем не менее с самого начала своей самостоятельной карьеры они обнаружили социальные различия, которые с каждым днем становятся все более поразительными. Хищные авантюристы, знающие, что наибольшая прибыль от рабов извлекается при их тяжелом труде на девственной почве, начали стекаться в Миссури, в то время как поселенцы, предпочитавшие меньшие барыши обладанию рабами, селились в Иллинойсе. Когда выяснилось — а это выяснилось вскоре, — что рабство не столь оправдывает себя в фермерских районах Миссури, как на новых плантациях Юга, возникло дальнейшее различие. Новые поселенцы поняли, что с точки зрения одной лишь сиюминутной выгоды прекрасные земли Миссури стоят меньшего внимания с проклятием рабства на них, чем земли Иллинойса без него. Напрасно в Миссури снижали цены на землю по мере их роста в Иллинойсе. Поселенцы идут сначала посмотреть на более дешевую землю; некоторые остаются на ней; но многие переправляются обратно через реку и селятся в соседнем штате-сопернике. Это приводит жителей Миссури в ярость. Их болезненная щепетильность и ревность в сочетании с прочими влияниями рабства до такой степени озлобляют их предрассудки против цветного населения, что придают поистине дьявольский характер их ненависти к неграм и друзьям негров. О том, каков нрав тех, кто направляет общественные действия в штате, свидетельствуют некоторые события, произошедшие в 1836 году. В самой глубине души американских государственных деятелей, принявших Миссури на неправедных условиях, эти события должны разжигать жгучее сравнение между тем, каково социальное положение приграничных штатов их славного Союза и каким оно могло бы быть.

Цветной человек в Сент-Луисе был арестован за какое-то правонарушение и спасен свободным человеком своего же цвета кожи, гражданином Пенсильвании по имени Макинтош, работавшим стюардом на пароходе, который находился тогда в Сент-Луисе. Макинтоша препроводили в тюрьму за спасение товарища, чью сторону в этом вопросе мы не имеем возможности узнать. Макинтош, судя по всему, был буйным человеком или по крайней мере находился в отчаянном состоянии в то время, когда его вела в тюрьму стража из двух представителей закона. Он выхватил нож из-за пояса (поскольку почти каждый мужчина на западной границе привык носить оружие), убил одного из стражей и ранил другого. Его немедленно водворили в тюрьму. Жена и дети убитого стража оплакивали его на улице и разжигали ярость толпы против Макинтоша. Некоторые горожане признавались мне, что именно его цвет кожи был тем раздражителем, который усилил их ярость далеко за пределы того, что когда-либо наблюдалось в несколько похожих случаях личного насилия, и что никому бы и в голову не пришло обойтись с каким-либо белым человеком так, как обошлись с этим мулатом. Днем горожане собрались вокруг тюрьмы, требуя выдать заключенного, и тюремщик выдал его. Его отвели в лес на окраине города, и, оказавшись там, они не знали, что с ним делать. Раздумывая, они привязали его к дереву. Это, судя по всему, подсказало дальнейшее действие. Кто-то крикнул: «Сожгите его!» Множество голосов подхчатило этот крик. Хворост был вырван с корнем, и вокруг человека нагромоздили гору сырых дров. Кто принес огонь, осталась неизвестным. На месте присутствовало от двух до трех тысяч жителей Сент-Луиса. Два местных джентльмена уверяли меня, что это злодеяние совершили руки не более чем шестерых; однако они не смогли объяснить, почему две-три тысячи человек стояли в молчании, наблюдая за деянием этих шестерых, иначе как тем, что они боялись вмешаться!

Жертва, судя по всему, не оказала ни сопротивления, ни молений о пощаде. По словам одних, двадцать минут, по словам других, полчаса он умирал; все это время он твердым голосом молился или пел гимны. Этот факт лег в основу обвинения со стороны магистратов в том, что он «был связан с аболиционистами». Когда его ноги обгорели так, что тело рухнуло в огонь и его больше не было видно, один из зевак заметил другому: «Вот и все! С ним покончено: теперь он уже ничего не чувствует». — «Да нет, чувствую», — раздался спокойный голос человека из пламени.

Я видела первое сообщение об этом в газетах Сент-Луиса. В заметке кратко повествовалось о том, что какой-то цветной головорез убил гражданина, был востребован разгневанными согражданами убитого и сожжен в окрестностях города; что это неоправданное деяние вызывает сожаление, но выражается надежда, что на случившееся будет наброшен покров забвения. Некоторые из наиболее уважаемых горожан пришли в отчаяние, обнаружив, что газеты Союза в целом были склонны удовлетворить эту последнюю просьбу; и очевидно, что на месте происшествия никто не осмеливался открыто высказаться по поводу содеянного. Напутственная речь судьи Ловлесса (это его настоящее имя) присяжным заседателям служит достаточным комментарием к состоянию общества в Сент-Луисе. Он заявил присяжным, что было совершено дурное и прискорбное деяние путем сожжения человека заживо без суда, но что совсем другой вопрос — следует ли им обращать на это хоть какое-то внимание. Если будет доказано, что это дело рук немногих, каждый из этих немногих, несомненно, должен быть привлечен к суду и наказан; однако если будет доказано, что это дело рук множества людей, подстрекаемых тем электрическим и метафизическим влиянием, которое время от времени заставляет толпу совершать деяния выше и за пределами закона, то это вовсе не дело для вмешательства присяжных. Он упомянул Макинтоша как связанного с кругами аболиционистов. Разумеется, выяснилось, что дело носит электрический и метафизический характер, и все судебные преследования были прекращены.

Все разбирательства в пользу закона и порядка были прекращены; а действия противоположного характера активно предпринимались магистратами вопреки некоторым из тех положений конституции, которые я цитировала выше. Магистраты Сент-Луиса устроили домовые инспекции периодических изданий города, наведываясь в редакции газет, вынюхивая, угрожая и предлагая вознаграждения за обнаружение любой вероятности того, что институт рабства будет подвергнут критике в печати. В нарушение закона пресса подвергалась жесткому контролю.

Пока город находился в этом возбужденном состоянии, поступали доносы на любое проявление благосклонности к цветным людям и неодобрения рабства, а сент-луисские дикари были начеку, чтобы учинить расправу. В Мэрион-колледже в Пальмире (штат Миссури) двое студентов несомненно были виновны в том, что учили двух цветных мальчиков чтению. Этих мальчиков привели с собой в колледж для выполнения услуг: один из них был занят на ферме, а другой — в колледже, где чистил обувь и прислуживал юношам. Однажды во второй половине дня на пальмирской дороге появилось множество отлично державшихся в седле жителей Сент-Луиса, которые не скрывали своего намерения устроить суд Линча над двумя студентами, учившими своих слуг грамоте. Достопочтенный доктор Нельсон, который, кажется, возглавлял это учебное заведение, вышел из дома, со слезами умоляя толпу не совершать расправу, а дамы из его семьи бросились на дорогу прямо перед лошадьми. Дорогу расчистили силой, и преследователи продолжили свой путь. Юноши вышли, как только их вызвали. Их отвели к опушке леса, переходящей в прерию. Там образовали круг и объявили им, что они предстали перед судом Линча.

Младшего поставили в центр первым. Он признал вменяемый ему в вину поступок. Ему предложили на выбор: получить двадцать ударов ужасной сыромятной плетью (которую ему показали) или немедленно навсегда покинуть штат. Он обязался покинуть штат навсегда и был переправлен на лодке через реку в Иллинойс.

Для старшего студента испытание затянулось. Он признал факт обучения своего слуги чтению и добился того, чтобы его услышали, пока он защищался. Он утверждал, что является гражданином Миссури, поскольку достиг совершеннолетия и участвовал в голосовании на последних выборах. Он потребовал справедливого суда в судебно-правовой инстанции и пообещал предстать там перед любыми обвинениями. В конце концов дело дошло до того, что его привязали к дереву и предложили на выбор двести ударов сыромятной плетью либо обещание покинуть штат и никогда в него не возвращаться. Он знал, что приговор в двести ударов означает смерть через пытки (так это понимается на судах Линча), и он знал, что вырванное таким образом обещание не имеет силы; поэтому он пообещал. Его также переправили на другой берег реки, где он немедленно опубликовал рассказ обо всем случившемся и заявил о своем намерении вернуться в свой штат, чтобы возобновить обязанности и привилегии гражданина, как только он окажется в личной безопасности.

Линчеватели из Сент-Луиса затем приказали руководителям Мэрион-колледжа провести общественное собрание и заявить о своих убеждениях и чувствах по поводу рабства. Им подчинились, и они задали довольно каверзные вопросы профессорам, особенно доктору Эли, который читал подозрительным лицом.

Доктор Эли приехал из одного из восточных штатов и считался аболиционистами своего собственного вероисповедания одним из них. Спустя некоторое время после того, как он отправился в Миссури, в каких-то газетных сообщениях случайно всплыло, что он купил раба. Его друзья на Востоке возмутились этим обвинением и усердно встали на его защиту, однако вскоре были остановлены и повергнуты в изумление тем, что он сам открыто признал этот факт и выступил в его защиту. Он считал, что наибольшую пользу может принести именно путем покупки негров в просветительских целях. Поэтому он купил своего человека Авраама, планируя просвещать его в течение девяти лет, а затем отпустить на свободу, направив выручку от его девятилетнего труда на покупку двух других рабов, чтобы просвещать и грабить их точно так же ради покупки еще четырех по истечении следующего ряда лет, и так далее. Кажется поразительным, что священнослужитель столь преднамеренно предлагает творить дела милосердия посредством вопиющей несправедливости: но так оно и было. Когда на принудительном собрании линчеватели допросили его о его принципах, он объявил себя противником нехристианского фанатизма аболиционизма; отмахнулся от обвинений в том, что он принадлежит к их числу, и в доказательство своей искренности заявил, что является хозяином одного раба и уже ведет переговоры о покупке новых.

Линчеватели вернулись в Сент-Луис, не совершив убийства. Они триумфально попрали законы и растоптали свою шестнадцатилетнюю конституцию. Если бы можно было предать огласке то, ценой чего их уберегли от кровопролития; если бы можно было раскрыть, какому насилию они подвергли совесть, какие чувства растерзали, какие убеждения подавили, какие страсти воспламенили, какого неумирающего червя они заронили в сердцевину многих сердец, в корень многих жизней, — всем стало бы очевидно, что виселица и сыромятная плеть были бы милосердием по сравнению с теми муками, которыми они усеяли свой путь.

Я рассказала достаточно, чтобы показать, к чему приводит компромисс. Нет нужды удлинять мой рассказ о преследованиях. Я лишь упомяну, что последние новости из Миссури, которые мне довелось увидеть, предстали в виде отчета о деятельности ее законодательного собрания, хотя это все еще кажется мне невероятным. Утверждается, что был принят закон, согласно которому любое лицо любого цвета кожи, прибывающее в штат Миссури или обнаруживаемое в нем, в отношении которого будет доказано, что оно сказало, написало или напечатало хоть слово в неодобрение рабства или в пользу отмены рабства, должно быть продано в рабство в пользу штата. Если в ярости момента такой закон действительно был принят, он должен быть незамедлительно отменен. Всеобщее ожидание сводится к тому, что само рабство вскоре будет упразднено в Миссури, поскольку оно оказывается убыточным и опасным, а также серьезным препятствием на пути процветания региона.

Какой урок преподносится тем временем относительно результатов компромисса! Миссури сейчас могла бы быть мирным и благоустроенным краем, населенным поселенцами столь же достойными своей страны, как и жители соседних свободных штатов, вместо того чтобы быть гнездом бродячих работорговцев, хищных надсмотрщиков за рабами и свирепых погромщиков. Если жители считают несправедливым, что под общую гребенку подводят всех, хотя виновны лишь некоторые, они должны приложить усилия, чтобы доказать в своем законодательном органе и посредством улучшенного социального порядка, что большинство куда респектабельнее, чем они до сих пор себя показывали. В настоящее время кажется, будто тот, кто мог бы быть пророком, проповедующим в пустыне, предпочел ремесло разбойника с большой дороги. Но никогда не следует забывать, откуда взялась способность причинять зло благодаря тому, что было дано разрешение там, где следовало ввести запрет. Всякая опасность для Союза, исходившая некогда от разногласий по вопросу компромисса, теперь лишь возросла. Битву еще только предстоит выдержать в худших условиях, чем тогда, когда было совершено дурное дело ради ее предотвращения.

ЦИНЦИННАТИ

"'Sir,' said the custom-house officer at Leghorn, 'your papers are
forged! there is no such place in the world! your vessel must be confiscated!'
The trembling captain laid before the officer a map of the
United States; directed him to the Gulf of Mexico, pointing out the
mouth of the Mississippi; led him 1000 miles up it to the mouth of the
Ohio, and thence another 1000 to Pittsburg. 'There, sir, is the port
whence my vessel cleared out.' The astonished officer, before he saw
the map, would as soon have believed that this ship had been navigated
from the moon."—Clay's Speeches.

Мы добрались до Цинциннати, спускаясь по Огайо из Мейсвилла в Кентукки, откуда взяли билеты на первый же пароход, направлявшийся вниз к великому Городу Запада. Случайно это оказалось судно невысокого качества, но поскольку проводить ночь на борту нам было не нужно, это имело мало значения. В девять часов утра нас созвал колокол парохода, но отбыли мы лишь после полудня. Причина задержки исключала любые жалобы, хотя мы обнаружили, что наше место под солнцем и вдали от малейшего дуновения ветерка было удушающе жарким в самый разгар летнего дня. Капитан отправлял гонца за девять миль вглубь страны за своей матерью, которую собирался перевезти в местечко вниз по реке, где другой ее сын лежал больным холерой. В полдень показалась повозка со старушкой и ее пожитками. Мы были готовы отнестись к ее положению с самыми добрыми чувствами, но наша жалость едва пережила те попытки, которые она предпринимала для ее обеспечения. Полагаю, эмоции разных людей всегда должны иметь разные способы выражения, но я ничего не могла смыслить в подобном поведении. В то время как на судне имелись помещения, где опечаленная мать могла предаться своим чувствам в уединении, было неприятно наблюдать выставление напоказ нашатырного спирта с водой, а также восклицаний и проявлений чувствительности в присутствии совершенно незнакомых людей. Ее сын и добросердечная стюардесса уделяли ей много внимания, и оставалось только пожелать, чтобы она ограничилась их заботами.

Пейзаж полностью оправдал мои ожидания; а когда мы вышли на середину реки, нам посчастливилось поймать ветерок, позволивший усесться на палубе и в полной мере насладиться роскошью видов. Заливающиеся солнечным светом и погруженные в тень холмы, то приближающиеся, то удаляющиеся, украшенные ребрами и гребнями полос и рощ гигантских буков; богатые поймы, неизменно отвечающие на одном берегу группе холмов на другом — совершенно ровные, гладкие, изобильные и зеленые, с разбросанными по ним небольшими селениями; тенистые ручьи, очень частые между холмами, где порой виднеются лодка и фигуры под деревьями, сходящимися кронами над водой, — все эти картины сменяли друг друга перед нашими неутомимыми глазами.

Мы заходили в ряд небольших селений на берегах, чтобы высадить и принять пассажиров. Полагаю, мы были почти так же нетерпеливы, как и добрый капитан, стремясь добраться до Ричмонда, где лежал его больной брат, чтобы семейство избавилось от терзавшей его неизвестности. Капитану передали с берега письмо, которое вовсе не способствовало поднятию его духа. В нем сообщалось о смерти от холеры женщины, которую он только что привез вверх по реке. Брат капитана, однако, чувствовал себя лучше. Все мы были поручены заботам судового клерка, и, когда мы снова вышли на речное течение, мы увидели, как капитан помогает матери подниматься на холм, и всего за несколько минут он выглядел совершенно другим человеком!

Нравственные язвы, следующие за поветриями эпидемий, — тема старая, но вечно новая для наблюдателя. Эгоизм выживших, жестокость здоровых к больным во времена чумы издавна подвергались остракизму со стороны тех, кто не испытал этого на себе, по меньшей мере со времен Дефо; однако кажется, будто вся полнота ужаса подобного социального пароксизма осталась на суд демонстрации в Америке. Не то чтобы свирепость холеры была или могла быть там сильнее, чем в сезоны чумы в Старом Свете; но в стране, в духе взаимопомощи гораздо более христианизированной, чем любая другая, примеры эгоистичного дезертирства выглядят более жутко, чем где бы то ни было. Болезнь встретили там и перенесли ее удары в благороднейшем духе милосердия, мужества и мудрости. Тысячу и одну историю можно было бы рассказать о преданности духовенства своим паствам, хозяев — своим рабам, врачей — беднякам, соседей — друг другу; но в страшном контрасте с этим выделялись некоторые из мрачных фактов, присущих такому времени. На Западе болезнь была особенно смертоносной, и паника не утихла, когда я находилась там два года спустя после самого разрушительного сезона. В окрестностях Лексингтона в Кентукки я видела большой белый дом в красивом месте и услышала о печальном конце его недавней обитательницы — женщины, которую любили все вокруг и которая благодаря своим благотворительным делам ранее считалась бы последним человеком, кому могло не хватить утешения на смертном одре. В этом доме жила миссис Дж. со своей сестрой мисс А. Мисс А. умерла от холеры в девять часов вечера, и ночью слуги похоронили ее в саду. Миссис Дж. слегла до наступления следующего вечера, и рядом не оказалось женской руки, чтобы ухаживать за ней. Врач, знавший, как сильно он нужен в городе, счел правильным покинуть ее, когда положение стало совершенно безнадежным. Он велел помогавшим мужчинам, что она не переживем ночь, и распорядился похоронить ее сразу после смерти. Едва в ней угас дух, как эти мужчины завернули ее в простыню, на которой она лежала, положили в большой ящик и выкопали яму в саду, где и предали земле рядом с сестрой. Сорок восемь часов назад сестры казались абсолютно здоровыми и были заняты оказанием помощи своим больным соседям. Вот так и столь стремительно их свалили в могилы.

С момента нашего отправления из Ричмонда пароход шел с хорошей скоростью. Мы перестали кружить, подбирая бочки и доски по мановению каждого встречного на берегу. Обед был на редкость отвратительным: жесткая говядина, тощие цыплята, сероватый картофель, гигантская редиска, кислый хлеб и мутная вода в грязных стаканах. Единственным съедобным предметом на столе было блюдечко с клюквой, к тому же у нас с собой была бутылка кларета. Было уже очевидно, что мы не доберемся до Цинциннати так, чтобы увидеть его при дневном свете: наши надежды ограничивались тем, чтобы не быть вынужденными садиться за еще один прием пищи на борту.

Западное небо бледнело, пока мы наблюдали за «Хантером» и «Кокетт» — двумя прелестными маленькими пароходами, двигавшимися в тени берегов. Некоторое время спустя после наступления темноты мы увидели длинные ряды желтых огней, перемежающиеся здесь вспышками и дымом печей, которые занимали пространство почти в два мили от пристани, где мы наконец остановились. Я и представить себе не могла, насколько прекрасен этот пылающий край при солнечном свете.

Прождав некоторое время на судне прибытия наемного экипажа, мы поднялись по крутой мостовой над пристанью к отелю и пансиону Бродвея. Там нас попросили записать свои имена, после чего вручили карточки некоторых горожан, которые заходили справиться о нас. Нас обслужили хорошо и с готовностью, и я легла спать с глубокой благодарностью за то, что снова оказалась вдали от видов рабства.

Следующее утро выдалось светлым, и я едва ли припомню день приятнее за все свои путешествия, чем это 16 июня. Мы оказались в большом пансионе, которым управлял исключительно усердный и добрый хозяин. Его забота о нас сильно забавляла все время нашего пребывания. О его рвении можно судить по одному случаю, произошедшему однажды утром. За завтраком он появился раскрасневшимся и растерянным, с видом человека, страдающего от сильной головной боли. Он попросил извинить его за возможную рассеянность, которую мы могли заметить, и упомянул, что по ошибке принял опасную дозу лауданума. Мы стали умолять его покинуть стол и не беспокоиться о нас, выразив надежду, что он немедленно предпринял меры, чтобы избавиться от этой дозы. Он ответил, что у него не было времени заниматься собой до нескольких минут назад. Выяснилось, что он фактически отложил прием рвотного до тех пор, пока не сходил на рынок и не отправил домой всю провизию на день. Последствия этой ошибки не прошли у него и на следующее утро. Дамы за завтраком выглядели несколько вульгарно; и нельзя отрицать, что горчица была пролита, а остатки трапезы оставлены в некотором беспорядке джентльменами, больше всех спешившими по делам. Тем не менее все были любезны; и за этим столом я увидела нечто лучшее, чем за любым другим столом в Соединенных Штатах — цветную даму, завтракающую среди нас!

Я выглянула из окна нашей гостиной и заметила, что мы находимся на широкой, хорошо застроенной улице с широкими тротуарами и красивыми домами. В этот момент по улице перемещался дом — задача довольно сложная, поскольку подъем был весьма крутым. Там имелось восхитительное устройство из рычагов и блоков; и он продвинулся почти незаметно на несколько ярдов, прежде чем начали прибывать наши посетители и мне пришлось прекратить наблюдение за его шествием. Когда длинная череда визитеров подошла к концу, шествующий дом скрылся из виду.

Первым из наших посетителей стал английский джентльмен, занимавшийся бизнесом в Цинциннати. Он немедленно взялся за поручение по наведению справок о семье поселенцев, с которым я была отправлена из Англии, и прислал мне стопку новых книг и билеты на концерт, который должен был состояться в базаре миссис Троллоп на следующий день. За ним последовал джентльмен, о котором многое будет рассказано в моей следующей главе; доктор Дрейк, первый врач города; и мисс Бичер, дочь преподобного доктора Бичера, главы Лейнской семинарии близ Цинциннати, который тогда находился под судом по обвинению в ереси и был справедливо уверен в своем оправдании. Мисс Бичер — дама, выдающаяся своими познаниями и талантами, а также усердием в деле образования. За ними последовали несколько купцов с женами, сестрами и дочерьми. Впечатление, оставленное их визитами в наших умах, говорило о высоком уважении к обществу Цинциннати, если они являлись честными образцами по части манер, одежды и беседы. Доктор Дрейк и его дочь предложили заехать за нами для послеобеденной поездки и отвезти нас к себе домой на чай — план, с которым мы охотно согласились.

После обеда мы сначала расположились в гостиной, которая была просторнее и лучше обставленной, чем та, которую мы занимали вначале, а затем спустились к реке в ожидании экипажа доктора Дрейка. Противоположный берег Кентукки выглядел богатым и прекрасным; а суета на реке, заполненной судами всех видов — пароходы стояли швартовавшись по шесть и более бортов кряду, — произвела на нас весьма внушительное впечатление на местную торговлю.

Доктор Дрейк покатал нас на машине, причем удовольствие от поездки значительно усилилось благодаря его весьма интересной беседе. Он представляет собой полноценный и благоприятный тип жителя Запада. Он ступил на землю Огайо ровно сорок семь лет назад, когда в штате насчитывалось не более сотни белых людей, причем все они были французами, а берега представляли собой сплошные заросли тростника, кишащие бизонами. Он видел заложение основ великого города; он наблюдал за его ростом, пока теперь не получил возможность указать чужеземцу не только на инфраструктуру для экспорта продуктов и изделий на 6 000 000 долларов в год, но и на то, что он ценит куда больше: десять или двенадцать зданий, возведенных для нужд народных училищ, новую церковь Святого Павла, два прекрасных банковских здания и сто пятьдесят красивых частных особняков — все это творения 1835 года. Он указывает на периодические издания, респектабельные ежемесячники, а также четыре ежедневные и шесть еженедельных газет города. Он смотрит с некоторой родительской самоуспокоенностью на 35 000 жителей, почти каждый из которых обеспечен жизненными удобствами, средствами образования и светлыми перспективами на будущее. Будучи истинным западником и истово веря, что бакаи (уроженцы Огайо) превосходят всех прочих божьих творений, он приветствует каждое пополнение своего обожаемого общества интеллектуальными членами. Он заметил мне со своим спокойным энтузиазмом (сопутствующим убеждению, выросшему на основе опыта, а не книг) о благотворном влиянии эмиграции на потомство эмигрантов; и рассказывал, как при тех же видимых средствах образования они превосходят потомков коренных жителей. Они сочетают в себе влияния двух стран. Веря в это, он приходит с жизнерадостным лицом в дома своих пациентов-валлийцев, ирландцев, англичан, немцев и янки; он приветствует их и от всего сердца говорит, что рад их видеть. Знание им положения эмигранта позволяет ему в большей или меньшей степени облегчать — с помощью той силы, которую носит с собой честный и дружелюбный врач — зло, которое он считает худшим сопутствующим элементом эмиграции. Он говорил мне, что если главу семьи эмигрантов вовремя и разумно не предупредить, то мир в семье разрушается из-за тоски жены. Муж вскоре находит интересы в новом жилище; он становится гражданином, деловым человеком, человеком важным, с проясняющимися перспективами; в то время как бедняжка жена, окруженная трудностями или изнуренная лишениями по хозяйству, лишенная какой-либо компенсации за то, что оставила позади, чахнет и удивляется, как ее муж может быть так счастлив, пока она столь несчастна. Когда исчезает дух общности, все кончено; и пара, которая на родине радостно прошла бы сквозь жизнь рука об руку, превращается в неуютных соратников по упряжке посреди значительно улучшившихся внешних условий или перспектив.

Доктор Дрейк теперь должен быть намного старше, чем выглядит. Он кажется бодрым, как и прежде, бегущим рядом со своей крепкой черной лошадью в упряжке на сложных участках лесной дороги, с непокрытой головой и в забрызганном пальто, совсем как любой фермер, пробирающийся на рынок. Его фигура сухощава и подвижна; лицо выражает проницательность, юмор и доброжелательность. Его беседа отличается высоким уровнем, хотя я осмелюсь предположить, что ему никогда и в голову не приходило, будто разговор вообще бывает какого-то уровня. Его фразы принимают любую форму, какую может определить судьба; но они несут в себе богатый груз правды, с трудом завоеванной опытом, и озарены проблесками философии, сияющими из глубин его собственного разума. Некоторая доля западной напыщенности забавляет приезжего; но в этом высокопарном стиле есть нечто гораздо более любящее, нежели тщеславное, так что незнакомцам это скорее нравится, чем неприятно — в отличие от янки, которые возмущаются этим как областничеством и в присутствии которых от этого следовало бы воздержаться. Следующий отрывок, извлеченный из речи, произнесенной доктором Дрейком перед Литературным съездом Кентукки, дает некоторое представление об одном из аспектов духа этого человека, хотя в нем и нет меткости его беседы:

«Отношения между штатами верхнего и нижнего течения Миссисипи, устанавливаемые общими водами всей долины, должны вечно оставаться неизменными. Чем является возвышающийся дуб для нашего цепляющегося зимнего винограда, тем «Отец Вод» всегда должен быть для общин вдоль его русла и бесчисленных притоков: неразрушительной опорой, неисчерпаемой силой единения. Чем являются отложения его нижнего течения и аллювиальные равнины, как не почвой всех верхних штатов и территорий, перенесенной, перемешанной и отложенной его водами? В пределах собственных границ Луизиана и впрямь обладает богатым перегноем десяти братских штатов, которые тем самым внесли свой вклад в плодородие ее плантаций. Можно почти сказать, что веками этот регион отправлял туда часть своей почвы, где в более мягком климате она могла бы давать хлопок, апельсины и сахар, которые по тому же каналу мы получаем в обмен на продукты наших кукурузных полей, мастерских и рудников; факты, которые подготавливают почву и призывают к вечному союзу между Западом и Югом.

Штат Теннесси, отделенный от Алабамы и Миссисипи на юге и Кентукки на севере естественными преградами, простирает свои южные поля вперемежку с плывущим хлопком, приносимым из первых двух штатов каждым осенним ветерком; в то время как тень его северных лесов простирается в течение половины летнего дня на границы последнего. Песни и шум кентуккских посиделок по обдирке кукурузы находят отклик в Теннесси; а полуночная охота на енота, следующая за ними, начинаясь в одном штате, завершается в другом. Камберленд, на каменистых берегах которого во всей красе возвышается столица Теннесси, берет свое начало и заканчивается в Кентукки; неся тем самым на своей груди в один и тот же момент продукты двух штатов, спускающиеся к общему рынку. Более того, прекрасная река Теннесси дренирует восточную половину этого штата, погружается в Алабаму, вновь пересекает штат, в котором зародилась, и пересекает Кентукки, чтобы достичь реки Огайо; тем самым объединяя все три в единый естественный и нерушимый торговый союз.

Еще севернее тополя, окаймляющие границы Миссури и Иллинойс, отражают друг друга в водах Миссисипи: топор трудящегося эмигранта в глуши лишенных листвы лесов и грохот падающего дерева для изгородей на мерзлой земле одинаково отдаются эхом среди холмов обоих штатов; тучи дыма от горящих прерий смешиваются в воздухе над ними и обагряют закат солнца в Кентукки, Индиане и Огайо.

Пекан роняет свои плоды одновременно среди жителей Индианы и Иллинойса, а мальчишки обоих штатов вместе мастерят каноэ и удят рыбу в Уобаше или окликают друг друга с противоположных берегов. Даже деревни принадлежат одновременно Индиане и Огайо, и дети обеих республик катают обручи вместе на одной улице.

Но река Огайо образует самую интересную границу между республиками Запада. На протяжении тысячи миль ее плодородные поймы возделываются фермерами, принадлежащими к разным штатам, в то время как они навещают друг друга как друзья или соседи. Школьник, шагая или бродя по ее берегам, приветствует своих товарищей по играм через реку, или же они проводят в праздности летние часы в ее водах. Им предстоит стать будущими, возможно, противоборствующими государственными деятелями различных республик. Когда при низком уровне воды мы изучаем камни в русле, мы находим их одинаковыми с обеих сторон. Произрастающие наверху растения роняют свои семена в общее течение, которое без разбора заносит их на тот или иной берег. Таким образом, сами деревья и цветы мигрируют из одной республики в другую. Когда пчела выпускает свои рои, они так же часто ищут жилище за рекой, как и в родных лесах. На всем ее протяжении холмы Западной Виргинии и Кентукки отбрасывают свои утренние тени на равнины Огайо, Индианы, Иллинойса и Миссури. Грозовая туча проливает свои ливни на разные республики; а радуга, опираясь своими концами на два братских штата, являет прекрасную арку, по которой духи мира могут гармонично и с любовью переходить туда и обратно.

«Будучи соприродными в этой великой долине, мы должны жить в узах товарищества либо обагрить наши руки кровью друг друга. Иного жребия нам не дано. Чтобы обеспечить первый исход для нашего потомства, нам следует начать, пока общество еще не огрубело и податливо. Молодые лесные побеги, переплетясь, приспособятся друг к другу и вырастут вместе; маленькая птичка может свить гнездо на ветвях разных деревьев, а капля росы — последовательно падать на листья, питаемые от разных стволов. Торнадо обрушивается на такую беседу без вреда, ибо различные части поддерживают друг друга; но взрослое дерево, крепкое и закосневшее в своем укладе, не согнется перед соседом и, будучи вырванным бурей с корнем, с яростью обрушивается на все, до чего может дотянуться.

«Общества, подобно лесам, со временем затвердевают. Чтобы воспитать их должным образом, их нужно формировать в молодом возрасте. Наш долг, следовательно, совершенно очевиден. Все, кто обладает нравственной силой, должны приложить ее сообща. Зачатки гармонии необходимо взлелеять, а корни нынешнего несогласия или будущей вражды — вырвать с корнем и бросить в огонь. Следует принять меры к тому, чтобы сформировать единую систему нравов и обычаев из тех разнообразных элементов, что рассеяны по всему Западу. В различных штатах надлежит проводить литературные собрания, а в центральных городах великой долины — устраивать периодические съезды, дабы собрать для дружеской консультации наших просвещенных и ревностных учителей, профессоров, юристов, врачей, духовных лиц и литераторов из самых отдаленных ее уголков. В ходе их обсуждений можно было бы выявить литературные и нравственные потребности различных регионов и разработать средства для их удовлетворения. Каждая часть должна поочередно протягивать руку помощи всем остальным в великом деле образования: от начальной школы до университета. Следует собирать и представлять статистические факты, касающиеся этого захватывающего интереса; системы обучения в обычных школах — сопоставлять, а достоинства различных учебников, как зарубежных, так и отечественных, — свободно обсуждать. Должны быть созданы планы образования, отвечающие природным, коммерческим и социальным условиям внутренних областей; учреждена переписка между всеми нашими высшими учебными заведениями и налажен обмен всеми местными публикациями на тему образования. Короче говоря, мы должны взращивать западный гений, поощрять западных авторов, спонсировать западных издателей, увеличивать число западных читателей и сотворить западное сердце.

«Когда эти великие цели всерьез завладеют нашими умами, союз будет прочен, ибо центр его окажется крепким, а притяжение к нему окружающих земель — непреодолимым. Тогда наши правительства штатов станут соперничать друг с другом в делах на общее благо; жители отдаленных мест начнут чувствовать себя членами одной семьи; и все наше просвещенное и добродетельное население сердцем и рукой объединится в одном долгом, сосредоточенном, неутомимом усилии — поднять еще выше социальный облик и навеки увековечить политическую гармонию зеленого и растущего Запада».

Как странно путешественнику в диких краях ощущать, что его домашние ассоциации неожиданно связываются с открывающейся перед ним картиной! Здесь, в этой долине Миссисипи, казавшейся моим глазам столь же дикой и пышной по красоте, какой я воображаю Цейлон или Хуан-Фернандес, доктор Дрейк указал мне на два красивых дома с садами, построенных ремесленниками из Бирмингема, а вскоре он вышел из экипажа, чтобы навестить валлийского пациента. Какое видение литейного производства латуни, чайников и мрачных улиц, а затем бобровых шляп и чепцов вызвали к жизни эти происшествия! И снова, когда мы углубились в буковый лес, где «заблудившийся солнечный луч» полосовал стволы и освещал дикий виноград, доктор Дрейк, рассказывая мне о поре холеры в Цинциннати, похвалил медицинскую книгу о холере, написанную, как оказалось, моим зятем. Это было забавное происшествие. Леса Огайо — едва ли не последнее место, где автор мог ожидать услышать случайные похвалы своей книге.

В данный момент у доктора был пациент в доме доктора Бичера, так что мы вернулись через Теологическую семинарию. Доктор Бичер и его дочери были дома. Мы встретили их на дороге в их повозке: дамы возвращались из своей школы в городе, — а на следующей неделе мы провели у них вечер. Семинария (пресвитерианская) находилась тогда в упадочном состоянии вследствие изгнания большинства учеников за их отказ избегать обсуждения вопроса о рабстве. Эти изгнанные юноши впоследствии стали основателями и сторонниками аболиционистских обществ; и благое дело выиграло даже больше, чем семинария потеряла из-за нелепой тирании, проявленной по отношению к студентам.

С этой Монтгомерской дороги открывается вид на город и окрестности, который не поддается описанию. В нем была та трогательная красота, которая застилает глаза и наполняет сердце, — то волшебное сочетание всех элементов: холмов, леса, лужайки, реки — с живописным городом, утопающим в вечернем солнце, впечатление от которого невозможно ни утратить, ни передать словами. Мы взбежали на холмик и остановились под сенью буковой рощицы, чтобы полюбоваться; и спускались вниз, и возвращались снова и снова с чувством, что, живи мы на этом месте, мы больше никогда не увидим его столь прекрасным.

Мы вскоре оказались в несколько иной обстановке, проезжая мимо бойниц на Дир-Крик — места, где больше тысяч свиней в год, чем я осмелюсь назвать, суждено испустить последний дух. Дир-Крик, при всей прелести своего названия, представляет собой не более чем сточную канаву, по которой уплывает их кровь. Разделение труда доведено на этих бойнях до такого же совершенства, как на игольных фабриках Бирмингема. Так мне рассказывали. Разумеется, я не стала проверять это утверждение, присутствуя при самом процессе. В детстве мне довелось по небрежности няньки увидеть разделку дымящейся туши быка, и я могу засвидетельствовать, что одного такого зрелища хватит на всю жизнь. Но — пересказывая эту историю так, как она была рассказана мне, — бойни эти разделены на сообщающиеся между собой помещения: один человек загоняет в загоны или камеры упрямых свиней, которых оглушает ударом молота другой, чей молот не перестает стучать никогда. Третий перерезает им горло, после чего они с помощью какого-то ловкого приспособления переправляются в помещение для разделки, оттуда — в засолочную, а оттуда — в упаковочную и маркировочную, причем для каждой операции задействован свой штат работников. Вывоз соленой свинины из Цинциннати носит колоссальный характер. Помимо снабжения американского флота, целые корабельные грузы отправляются на Вест-Индские острова и во многие другие уголки земного шара. Доктор Дрейк показал мне дом и бойню англичанина, который в 1818 году был его слугой, затем выбился в торговцы свининой и за несколько лет сколотил состояние в десять тысяч долларов.

Чайный стол был накрыт в саду у доктора Дрейка. Обслуживал нас, впервые за много месяцев, свободный слуга. Высокая трава густо роилась под нашими ногами; вокруг порхали светлячки, и я сомневалась, доводилось ли мне когда-либо слышать больше ума и красноречия за любым чайным столом Старого Света, чем то, коим нас развлекали по мере наступления сумерек.

Когда мы шли домой по оживленным улицам, где не было ни апатии Юга, ни беспорядка, проистекающего от присутствия класса нищих, я почувствовала сильный искушение сделать поспешные выводы относительно счастья гражданства в Цинциннати. Я приняла добродетельное решение воздержаться от любых суждений; но каждый день казался мне столь же упоительным, как и первый, и, когда я покидала город, мои впечатления были во многом схожи с теми, что остались у меня после суток наблюдений.

Большая часть следующего утра ушла на визиты; однако мы нашли перерыв, чтобы под руководством друзей отправиться посмотреть на несколько достопримечательностей, находившихся поблизости. Мы посетили музей, где обнаружили — как и во всех новых музеях, чьи залы нуждаются в заполнении, — немного мишуры среди множества экспонатов, заслуживающих внимания. Там была не слишком искусно изготовленная русалка и несколько дурных восковых фигур, расставленных наподобие часовых среди витрин с геологическими и энтомологическими образцами; но в целом музей делает честь усердию его спонсоров. Там находится, помимо прочих ценных вещей, довольно полная коллекция денежных знаков страны, начиная с ранних колониальных времен, а заодно и некоторых других стран. Я надеюсь, что это начинание получит продолжение и что цинциннатские купцы воспользуются возможностями, предоставляемыми их торговлей, для сбора образцов всех видов денежных знаков, используемых в мире, — от позолоченной и тисненой кожи китайцев и сибиряков до последней двадцатидолларовой банкноты мистера Биддла. Среди публики бытует вполне разумное мнение, что американцы — это тот народ, который доведет философию и практику денежного обращения до совершенства; и именно в их музеях должна находиться полная история денежного обращения в виде исчерпывающего собрания образцов.

Мы заглянули в книжный магазин мистера Флэша, где увидели множество хороших книг, некоторые из них — весьма изящного исполнения, и все по доступным ценам. Там мы услышали хорошие отзывы об улучшающемся и улучшенном литературном вкусе города, что проявляется в растущем числе книжных обществ и превосходном характере произведений, поставляемых по их заказам. Мистер Флэш и его партнер выступают за защиту чужой литературной собственности как из соображений выгоды, так и по принципиальным соображениям.

Затем мы отправились в мастерскую молодого художника мистера Бирда, чьи работы понравились мне больше, чем творения любого другого американского художника. Узнав его историю и увидев то, чего он уже добился, я не сомневалась, что, если он будет жить, его ждет блестящая карьера. Главные сомнения касались его здоровья — те самые сомнения, которые висят дамокловым мечом над судьбой почти каждого выдающегося по своим задаткам человека в Америке. За два года до нашей встречи Бирд писал портреты по доллару за штуку во внутренних районах Огайо; и прошло всего лишь около года с тех пор, как он внезапно и случайно ступил на ту стезю, на которой он, вероятнее всего, проявит себя Фламинго Нового Света. Прошел ровно год с тех пор, как он начал писать детей. До того он никогда не покидал свой родной штат. Он родился в глубинке, где начал рисовать, не видя до того ни одной картины, за исключением мазни бродячих художников. В девятнадцать лет он женился и приехал в Цинциннати с женой, ребенком, пустым кошельком, головой, полной восхищения самим собой, и сердцем, исполненным уверенности в том, что это восхищение разделяют все жители города. Однако ему нечего было показать, что могло бы оправдать его громкие претензии, ибо его портреты были очень плохи. Пребывая в крайней нищете, он и его семья жили — или, скорее, прозябали — в одной комнате, в открытое окно которой он выставил несколько своих картин, чтобы привлечь внимание прохожих. Богатый купец, мистер Г., и шедший с ним джентльмен остановились и обменялись замечаниями, причем мистер Г. заметил: «А у парня все-таки есть талант». Бирд сидел за своими картинами, расслышал реплику и узнал голос. Он пришел в ярость. Мистер Г. навестил его, желая поддержать и помочь; но разгневанный художник долго противился любым попыткам его успокоить. Когда вскоре после этого он впервые попытался написать ребенка, весь его гений воссиял к изумлению всех, кроме него самого. Он оказался из числа тех привилегированных натур, которые под влиянием признания становятся мягкими, если не скромными; он простил мистера Г. и написал для него несколько картин. Несколько богатых горожан выразили желание отправить его учиться в Италия. В ответ на любое упоминание об этом он неизменно заявляет, что намерен поехать в Италию, но пробьет себе дорогу туда собственными силами. Желая посмотреть, прийдется ли ему по душе большой мир, он нанес визит в Бостон, пока я была там, намереваясь погостить некоторое время. Из окна экипажа я видела его на улице: он вышагивал, словно вождь среди подчиненных, с широким белым воротником, лежащим поверх пальто, с обнаженной шеей и волосами, разделенными посередине лба и ниспадающими прядями по бокам лица. Прохожие оборачивались, чтобы взглянуть на него. Он пробыл там всего две недели и вернулся в Огайо, выражая величайшее презрение к городам. Это было последнее, что я о нем слышала.

У меня сохранилось яркое воспоминание о трех его картинах с изображением детей. На одной из них был мальчик, бредущий в школу через ручей у мельницы, — абсолютно американский, причем не только пейзажем, но и обликом и выражением лица мальчика, отличавшимися изысканной естественностью и свежестью. На другой был запечатлен мальчик, нехотя отправляющийся в школу; его ранец был перекинут через плечо так, что сразу было видно: надевал его не он сам; огромный укус в ломтике хлеба с маслом намекал на то, что завтрак продолжается прямо посреди горя; а лицо было искажено самым нелепым выражением бурного чувства. До сих пор все это вполне могло быть создано кистью обычного карикатуриста. Торжество же художника заключалось в красоте и изяществе ребенка, просвечивавших сквозь нелепые обстоятельства, в которых он оказался. Было очевидно, что выражение его лица в спокойном состоянии отличалось беззаботной жизнерадостностью. Третья картина представляла собой изображение детей и собаки; одно прекрасное создание сидело верхом на животном, водружая свою кепку на голову пса, которому придали вид главного мудреца всей компании. Я видела и другие его картины иного рода, которые мне тоже понравились. Любая из его юмористических групп могла бы показаться почти достойной кисти Уилки; но в них чувствовалось повторение; в частности, две излюбленные головы появлялись в слишком похожих ситуациях. Самым удивительным его достижением, пожалуй, стал прекрасный портрет в полный рост покойной дамы, которую он никогда в жизни не видел. Он был написан по миниатюре под руководством вдовца, который остался полностью доволен портретным сходством. Это было живое, дышащее полотно. Он сильно склонен попробовать свои силы в скульптуре. Я видела созданный им бюст самого себя. Это было безупречное сходство, полное живости. Если учесть все это и многое другое, сделанное всего за один год человеком, никогда не видевшим хорошей живописи, представляется вполне разумным ожидать великих свершений от столь стремительно и обильно развившихся способностей. Во время моего пребывания в стране имя Бирда было мало известно за пределами его родного штата, если вообще было известно. Если он будет жить, о нем скоро услышат в Европе.

После полудня к нам заехала большая компания, собиравшаяся в поездку по Кентукки. Мы переправились через реку на пароме, не выходя из экипажей, проехали через Ковингтон и стали медленно подниматься сквозь лесную чащу, пока не достигли подножья крутого холма, где и вышли. Мы взобрались на холм, заросший высокой травой и кустарником, и оттуда открылся вид на Цинциннати, который считается самым полным и панорамным. Теперь я поняла, что город вовсе не зажат между двумя холмами, а располагается на великолепной платформе, вокруг которой изгибается река, в то время как позади поднимаются холмы. Эта платформа отлично проветривается, и лучшее тому доказательство — здоровье города, превосходящее любое другое поселение в Штатах. Врач, проживший там семь лет, рассказал мне, что до приезда его здоровье было очень слабым, как и у многих других жителей; однако с момента прибытия он, опять же как и многие другие, не болел ни единого дня. Средняя смертность в городе в лучший сезон составляла семь человек в неделю, а в худшее время года показатель смертности был ниже, чем в любом другом городе республики сопоставимого размера.

На этой платформе предостаточно места для города величиной с Филадельфию, причем без малейшего посягательства на склоны холмов. Жители уже совещаются о том, где именно должен стоять Капитолий, когда нация наконец издаст указ о переносе центрального правительства за горы. Если бы не великолепное здание в Вашингтоне, этот переезд, вероятно, состоялся бы в скором времени, возможно — после открытия великой Южной железной дороги. Кажется довольно нелепым созывать сенаторов и представителей в Вашингтон из Миссури и Луизианы, в то время как на великих реках есть место, которое сберегло бы им половину пути и устроило бы почти каждого, а многих — и вовсе намного лучше. Угроза здоровью в Вашингтоне в зимний сезон велика, а мягкий и ровный климат Цинциннати — немаловажное обстоятельство в данном вопросе.

Мы поспешили домой, чтобы подготовиться к вечернему приему, и пока мы одевались, нам подали наверх чай. Все вечеринки, на которых я побывала в Цинциннати, были весьма занимательны из-за разнообразия публики и нравов уроженцев Востока и Запада. Здесь стремятся скорее поддерживать отличительные особенности, нежели отказываться от них, и это порой заставляет странника вообразить, будто между одним вечером и следующим он пропутешествовал тысячу миль. Для иностранного гостя этот эффект достаточно забавен, но не слишком благотворен для нравов местных жителей, судя по доходившим до меня жалобам на местническую обособленность. Мне казалось, что в данном контексте больше всего хотелось бы пожелать восточникам проявлять побольше уступок и терпимости. Им стоило бы помнить, что это они выбрали западный город, а не город — их; и что если пожилые обитатели несколько гордятся своими западными подвигами и демонстративно привязаны к своей западной символике, то это обстоятельство неотделимо от здешних мест, и новые жители сознательно столкнулись с ним наряду с прочими обстоятельствами; более того, все, на что они жалуются, — лишь проявление чувств всего лишь одного поколения. Когда пожилые члены общества сойдут со сцены, дети всех жителей станут носить веточку конского каштана или забудут о ней в равной степени. И мне определенно казалось, что прохладное допущение со стороны выходцев с Востока превосходства Новой Англии над всеми прочими странами, справедливо оно или нет, должно быть столь же неприятно жителям Запада, сколь жителям Востока — любые проявления западного триумфализма.

На одном из вечерних приемов гости сиживали кругом в гостиной, время от времени меняясь местами или образуя группы без излишнего церемонного этикета. В основном это были янки с самыми разными дарованиями — от ученого юриста, с восторгом толковавшего о Ченнинге и с большим здравомыслием рассуждавшего обо всем, кроме политики, где его аристократические предрассудки уводили его в сторону чего-то смахивающего на чепуху, до сентиментальной молодой вдовы, которая тут же заводила со мной разговор о своем дорогом мистере ____ и неизменно возвращалась к этой теме, едва я пыталась ее увести. Любое место казалось ей примечательным тем, что ее дорогому мистеру ____ там приходилось лучше или хуже; и любое событие измерялось тем, произошло ли оно до или после того, как ее дорогого мистера ____ предали земле. Разговоры в обществе велись по большей части о книгах, о светской жизни и ее заводилах как на родине, так и за рубежом. Манеры хозяйки дома, хотя и слегка омраченные застенчивостью, были таковы, что сделали бы честь любому обществу в любой стране. Дом, роскошно обставленный и украшенный некоторыми из лучших картин Бирда, стоял на террасе, красиво окруженной кустарником и открывающей прекрасный вид на город.

На другом приеме царило великое множество всякой всячины. Огромная каштановая чаша с лимонадом и каштановым половником стояла на холлах стола, а символические ветки того же дерева украшали стены. При входе в гостиную мне преподнесли роскошный букет, присланный дамой через ее брата из сада и оранжереи, которые служат гордостью города. Мое первое знакомство состоялось с католическим епископом, следующее — с дамой, которую я тогда и впоследствии считала одной из умнейших женщин, встреченных мной в этой стране. Там чувствовался легкий налет педантизма, которому можно было сделать скидку, а также изрядная доля торийских предрассудков по отношению к большей части человечества, превзойти которую едва ли удалось бы даже в Англии; однако во всем этом сквозило очаровательное добродушие, а также сила наблюдения и рассуждения, заслуживающие глубокого уважения. Один западный джентльмен семенил вокруг в некоем подобии менуэтного па, оставаясь при этом безусловным джентльменом во всех существенных отношениях; а одна молодая леди, которая, как мне кажется, впервые заглядывала в большой мир, держала глаза пристально устремленными на входящих гостей, бессознательно отвечая поклоном на каждый поклон любого джентльмена и делая реверанс на каждый реверанс любой дамы. К концу вечера она должна была изрядно напрактиковаться в приветствиях, ибо собрание было многочисленным. Все остальные, за исключением чересчур развязного шотландца, были прекрасно воспитаны, и вечер прошел весьма приятно среди оживленной беседы, веселья и отменных угощений.

Другой вечер проходил в роскошном особняке, которому принадлежали упомянутые сад и оранжерея. Хозяин питает страсть к садоводству, и этот его главный вкус, судя по всему, станет благословением для города. Он держит четырех садовников и трудится на своих землях собственными руками. Его сад разбит на террасе, с которой открывается вид на канал, а на заднем плане высятся холмы, напоминающие парковые ландшафты. Между садом и холмами раскинулись его виноградники, из урожая которых он преуспел в изготовлении двенадцати сортов вина, причем некоторые из них весьма высоко оцениваются знатоками. Сам мистер Лонгворт с оптимизмом смотрит на перспективы превращения Огайо в винодельческий регион и сделал всё от него зависящее, чтобы повысить эту вероятность. В этом доме находится нелепая картина Веста «Офелия», созерцание которой поразило меня после всего услышанного о ней. Нелегко вобразить, как она могла приобрести репутацию лучшего полотна художника, пока существует его «Кромвель». Вечеринка в этом доме была самой многочисленной и изысканной из всех, что я посетила в Цинциннати. Среди множества прочих гостей мы встретили одного из судей Верховного суда, члена Конгресса с супругой, двух католических священников, судью Холла — популярного писателя, а также духовных лиц, врачей, юристов, купцов и членов их семей. Живость и высокий уровень беседы соответствовали собравшимся людям.

Утро 19-го числа ярко осветило празднество этого дня. Это была годовщина открытия общеобразовательных школ. Некоторые из школ прошли мимо наших окон процессией, их знамена были украшены гирляндами, а дети пестрели цветами и лентами. Сидевшая со мной дама заметила: «Это наш простой народ». Я вспомнила это выражение спустя несколько месяцев, когда джентльмены Цинциннати собрались для принятия резолюций на тему аболиционизма и когда в одной из резолюций в качестве возмездия за обсуждение темы рабства рекомендовалось устраивать суды линча с толпой, поскольку закон не предусматривает наказания за свободное обсуждение. Среди тех, кто выдвигал и поддерживал эти резолюции, а также вошел в делегацию, угрожавшую поборнику свободы дискуссий, были некоторые купцы, составляющие местную аристократию; а секретарем собрания выступал тот самый искусный юрист, о котором я упоминала выше и который говорил мне, что целью его жизни является судебная реформа в Огайо! «Простой народ», которым дама справедливо гордилась, ни в одном известном мне случае не выступал в роли нарушителей закона; и поскольку «простой народ» означает вовсе не «толпу», а «грубую чернь», я не разделяю мнения этой дамы о том, что эти дети были простонародьем. Некоторые из попечителей и дарителей призов впоследствии сами зарекомендовали себя «чернью» этого города.

Дети были одеты аккуратно и со вкусом. На моей памяти в Англии произошло значительное улучшение в костюме маленьких мальчиков, но я никогда не видала столь изящных детей, как маленькие американцы, по крайней мере в их летних нарядах. Они стройны, подвижны и свободны. Я заметила, что некоторые из них были босиком, хотя в остальном одеты хорошо; и выяснила, что многие по собственной воле сбрасывают обувь и чулки на время трех жарких месяцев. Другие ходили босиком из-за нищеты — это дети недавних поселенцев и беднейшего слоя общины.

Мы отправились в церковь сразу же после того, как прошла процессия, и прибыли туда до того, как открылись двери. Под кафедрой была сооружена платформа, на которой восседали мэр и видные джентльмены города. Затем в зал стройной чередой влились две тысячи детей. Был зачитан отчет, оказавшийся весьма удовлетворительным. Эти школы были учреждены благодаря сердечному союзу различных политических и религиозных партий; и ничто не могло быть более обнадеживающим, чем перспективы этого заведения в отношении средств, удовлетворения потребностей бенефициаров и неизменного единства их благодетелей. Затем несколько мальчиков продемонстрировали образцы ораторского искусства, которые были весьма забавными. Казалось, они не страдают ложной стыдливостью и не испытывают никаких сомнений относительно эффекта той бурной жестикуляции, которой их научили пользоваться. Мне стало интересно, сколько из них будут выступать в Конгрессе в будущем. Мне кажется сомнительным, не заблуждается ли нынешнее поколение американцев относительно ценности и влияния популярного ораторского искусства. Им, конечно, должно быть виднее; но мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы какая-либо речь производила и близко столь сильный эффект, как книги, газеты и беседа. Я подозреваю, что в американских умах существует более сильная связь между республиканизмом и ораторским искусством, чем это оправдано текущим моментом; и что они упускают из виду тот факт, что пресса привнесла колоссальные изменения — революцию, которая преобразила вкусы и привычки мышления людей, а также изменила методы воздействия на умы. Что до самого стиля ораторства, то нынче искусство убеждения доводами оказывается куда впечатлительнее декламации — во всяком случае в Англии, и, как мне мнится, в Соединенных Штатах тоже; и хотя, поскольку каждый американский мальчик с большей или меньшей вероятностью сыграет ту или иную роль в общественной жизни, желательно, чтобы все они умели излагать свои мысли четко и изящно, я склонна считать пагубным заблуждением возведение ораторских навыков в столь значительную часть образования, какой она является ныне. Я уповаю на то, что следующее поколение отсечет все неискреннее и традиционное в практике публичных выступлений, распознает истинную ценность этого навыка и смоет упрек в дурном вкусе, который ораторство нынешнего поколения набросило на народ. При том что американцы обладают славой нации, где каждый гражданин является читателем и имеет книги для чтения, они не могут — да им и не нужно — обладать славой преуспевания в публичном красноречии, славой ушедшей эпохи.

Джентльмены с платформы вручили множество книжных наград, и церемония завершилась обращением с кафедры, правдивым и в некоторых отношениях прекрасным, но показавшимся не совсем уместным тем, кто знаком с детским складом ума. Детей призывали полностью доверять своим учителям; быть уверенными, что их друзья поступят с ними самым добрым образом. Но ни дети, ни взрослые не доверяют большему числу вещей лишь потому, что им велят верить. Призывы обрести уверенность — это пустая трата дыхания. Если они воспитаны правильно, у них неминуемо возникнут это доверие и уверенность, и чем меньше об этом говорят, тем лучше. Если же нет, то молчать тем более предпочтительно, ибо доверие тогда исключено, а превращение его в пустую фразу чревато опасностью. Было бы неплохо, если бы те, чей долг — обращаться к детям, в полной мере осознавали, что увещевания, убеждения и отговаривания в их случае бесполезны, а противоположный метод воззвания обладает неизмеримой ценностью. Сделайте истину правдоподобной, и они поверят ей; сделайте добро привлекательным, и они полюбят его; сделайте святость радостной, и они будут радоваться ей; но напоминайте им о них самих посредством угроз, посулов или увещеваний — и вы подорвете (если вообще хоть чего-то добьетесь) силу их бессознательных привязанностей; попытайтесь возложить на них задачу произвольного самоконтроля, и ваши слова пролетят мимо их ушей лишь для того, чтобы быть забытыми.

Еще не было восьми часов вечера, как цинциннатская публика хлынула в базар миссис Троллоп на первый концерт, когда-либо предложенный ее вниманию. Этот базар — главное уродство города. К счастью, он не слишком бросается в глаза, зажатый среди домов, почти столь же высоких, как и вершина его купола. Из моего окна в пансионе он, однако, был виден слишком отчетливо. Он выстроен из кирпича и снабжен готическими окнами, греческими колоннами и турецким куполом, а изначально был украшен египетскими орнаментами, которые, впрочем, все исчезли под малярной кистью. Сам концерт проходил в большой просторной комнате, где собралась тихая, воспитанная публика. Было нечто чрезвычайно увлекательное в зрелище первого публичного приобщения музыки к этому растущему городу. Одним из лучших исполнителей оказался пожилой мужчина, одетый с головы до ног в серое домотканое сукно. Он был полностью поглощен своим наслаждением, столь сосредоточен на скрипке, что можно было наблюдать за изменениями его радостного лица на протяжении всего выступления без страха смутить его. Там выступала молодая девушка в простом белом платьице, с великолепным голосом, хорошим слухом и страстью к пению, которая позволила ей справиться с задачей весьма неплохо, хотя ее собственный вкус явно был ее единственным учителем. Если память мне не изменяет, там было около двадцати пяти инструменталистов и шесть или семь вокалистов, не считая длинного ряда участников заключительного хора. Это было многообещающее начало. Мне пришло в голову: как далеко мы от музыкальных регионов Старого Света и как недавно это место было тростниковым зарослям, оглашавшимся ревом и рычанием диких зверей, — и вот дух Моцарта царит и вдохновляет молчаливую толпу так, словно они собрались в капелле в Зальцбурге!

Этот рассказ о наших первых трех днях в Цинциннати дает достаточное представление о впечатлениях странника от этого места. Нет нужды приводить отчет о его благотворительных учреждениях и торговле; детали последней хорошо известны тем, кого они касаются; а в Америке повсюду, где собираются люди, помогают беспомощным и облегчают страдания страждущих. Самое грозное зло для Цинциннати кроется в том вероломстве, которое проявляется в нетерпимости. Уже упоминались секционная предвзятость двух ведущих классов жителей, а также беспринципный характер противодействия аболиционизму. Преступление против свободы — не только мнения, но и действия — было в данном случае столь вопиющим, что жители Луизиллы, на рабовладельческой стороне Огайо, попрекали цинциннатцев преследованием людей за убеждения из корыстных побуждений; подавлением свободного обсуждения из страха навредить своей торговле. Третье направление, в котором проявляется эта нетерпимость, направлено против католиков. Католическая религия стремительно распространяется во многих или большинстве недавно заселенных районов Соединенных Штатов, и ее рост вызывает почти безумный ужас у некоторых протестантов, не желающих понять, что никакие беды, способные породиться католической религией в нынешнем состоянии общества, не могут сравниться по своей тягостности и опасности с фанатизмом, с помощью которого ее предлагают искоренить. Переезд в Цинциннати доктора Бичера, показного и ярого врага католиков, значительно подстегнул дух тревоги в том регионе. Остается надеяться, что доктор Бичер и жители Цинциннати вспомнят о том, какими были неизменные последствия в Америке публичных обличений мнимых правонарушений, до которых закон не дотягивается, а именно — судов линча. Будем надеяться, что все стороны вспомнят: доктор Бичер проповедовал в Бостоне три проповеди, поносящие католиков, в воскресенье перед сожжением Чарльстаунского монастыря бостонской толпой. Обстоятельства, возможно, к настоящему моменту также продемонстрировали им, как любая вера разрастается под воздействием гонений; и, главное, можно надеяться, что более зажиточные слои горожан осознают в большей степени, чем прежде, свой республиканский (не говоря уже о человеческом) долг воздерживаться от посягательств — даже в мельчайших деталях — на права своих собратьев на собственное мнение и свободу совести.

Дороги во внутренних районах Огайо из-за недавних дождей находились в столь скверном состоянии, что в этот раз я не стала пытаться посетить центральные или северные части штата, где можно увидеть те памятники исчезнувшей расы, вокруг которых ведутся столь многие антикварные изыскания. Один из крупных курганов, назначение коего до сих пор не объяснено и в котором находят образцы ремесел, считающиеся свидетельством того, что их создатели не принадлежали к индейской расе, до сих пор цел в черте города. Когда я его видела, он уже осыпался, будучи излюбленным местом для детских игр. Жаль, что его не охраняют бережно; ибо вся история свидетельств, в особенности ее недавняя часть, демонстрирует невозможность предугадать, какие откровения могут исходить от единого объекта исторического интереса.

Целый том можно было бы сию минуту заполнить описаниями наших поездок по окрестностям Цинциннати. Существует бесчисленное множество точек обзора, откуда город с его массами зданий и шпилями виден сияющим сквозь прозрачную атмосферу, подобно облачному граду на вечернем небе. Есть немало мест, где терять речку из виду и быть заключенным среди неисчислимых ярко-зеленых холмов — настоящее облегчение. Но есть одна поездка, совершать которую каждый летний день жителями, как мне кажется удивительным, они пренебрегают: к низинам Литтл-Майами. Мы продолжали путь на восток вдоль берега реки на протяжении семи миль, и весь пейзаж был прекрасен; но незабываемым уголком стала равнина вокруг устья реки Литтл-Майами — богатейшая из равнин или плоских долин, усеянная фермерскими домами, оживленная вырубками и сохраняющая первозданный вид благодаря массивам темных лесов, заполнивших все незанятые пространства. На эту картину мы взирали с огромной высоты, словно Нифатес Нового Света. Въехав в небольшой проход между двумя поросшими травой и увенчанными лесом холмами, нас попросили выйти из экипажа. Я взбежала на возвышение справа и испугалась, обнаружив себя на краю обрыва. Далеко внизу протекал Литтл-Майами с узкой белой галечниковой косой, стремительные деревья свешивались с самого края пропасти, а длинные вечерние тени делали течение черным, как ночь, тогда как зелень у самого уреза оврага казалась самой солнечной в последних потоках западного света.

По ряду причин я предпочла бы Цинциннати для проживания любому другому крупному городу Соединенных Штатов. И не последней из этих причин было бы то, что «Королева Запада» восседает на троне в краю удивительной и неисчерпаемой красоты.

ИСПЫТАНИЕ

"Small is it that thou canst trample the earth with its injuries under
thy feet, as old Greek Zeno trained thee; thou canst love the earth
while it injures thee, and even because it injures thee; for this a greater
than Zeno was needed, and he, too, was sent. Knowst thou that
'Worship of Sorrow?' The temple thereof, opened some eighteen
centuries ago, now lies in ruins, overgrown with jungle, the habitation
of doleful creatures. Nevertheless, venture forward; in a low crypt,
arched out of falling fragments, thou findest the altar still there, and
its sacred lamp perennially burning."—Sartor Resartus.

"I will tell you, scholar, I have heard a grave divine say that God
has two dwellings; one in heaven, and the other in a meek and thankful
heart."—Izaak Walton.

Среди самых сильных свежих чувств, пробуждаемых зарубежными путешествиями — тех свежих чувств, что служат подлинным подспорьем для жизни, — числится радостное удивление перед лицом той симпатии, которую путешественник способен подарить и которую ему довелось получить в дар. Все мы склонны терять веру в общее сходство между людьми, когда слишком долго задерживаемся среди раз и навсегда заданных обстоятельств; все мы почти столь же слабовольны, как школьница, полагающая, будто ученица из другой школы не способна постичь ее чувства; или как государственный деятель, удивляющийся тому, что низшие классы порой кажутся понимающими собственные интересы; или как моралист, отшатывающийся от античной страницы, где он встречает отражение собственных убеждений; или как священник, имеющий одну истину для своего кабинета и другую для амвона. Интеллектуальная симпатия является путешественнику в чужой земле словно благосклонный упрек его узости; и когда он сталкивается с нравственной красотой, воплощающей его сокровенные и тайные мечты, он воочию видит, как истинно то, что в нравственном творении нет национальности и что всюду, где растет трава и сияет солнце, истина пробивается из-под земли, а праведность взирает с небес. Те, кто привозит домой глубокое, благодарное и исполненное влияния убеждение в этом, овладевают наилучшими плодами путешествий; те же, кто не стал увереннее прежнего в изначальной симпатии каждого встреченного ими человека, ничуть не проиграют, просидев дома всю оставшуюся жизнь. Я была восхищена замечанием бостонского купца, совершившего несколько плаваний в Китай. Он обронил у собственного камина фразу об узости взглядов, заставляющей нас открыто или молчаливо заключать, что, сколь бы искусно люди ни пользовались имеющимся у них светом, они должны быть весьма жалкими созданиями, безнадежно отстающими от нас, если только у них нет нашей философии, нашего христианства, наших способов познания Бога, являющегося Отцом для всех нас, и Природы, служащей общим домом для всех нас. Он поведал, что его мысли часто возвращаются с живым удовольствием к долгим беседам, которые он вел с некоторыми своими китайскими друзьями на самые глубокие темы философии и высочайшие истины религии, когда обнаруживал у них знакомство с теми убеждениями, эмоциями и надеждами, кои в религиозной Новой Англии принято выводить исключительно из здешнего христианства. Его слова доставили мне огромное удовольствие в момент услышанного; и теперь, хоть у меня и нет столь экзотических друзей, какими китайцы кажутся ограниченному воображению, я могу заявить ему с расстояния в три тысячи миль, что его вдохновляющий опыт разделяют и другие умы.

Наиболее полное согласие, какое мне когда-либо доводилось наблюдать между тремя умами, существовало между двумя моими друзьями в Америке и мной самой: доктор Ф. был немцем, миссис Ф. — американкой, а я — англичанкой по рождению, воспитанию и (по крайней мере у одного из троих) предрассудкам. До того как мы трое встретились, каждый из нас успел выработать столь устоявшиеся привычки мысли и чувства, насколько это вообще возможно; и тем не менее наши различия были столь незначительны, а сходства — столь обширны, что общение наше напоминало скорее вечное узнавание, нежели постепенное открытие. Быть может, живое воображение способно представить себе хоть отчасти прелесть взаимного обмена крупицами ранней жизни. Пока наши годы текли среди столь непохожих друг на друга сцен и занятий, наши умы сближались через чуждые сферы обстоятельств к общему центру убеждений. Мы часами сидели, слушая друг друга изо дня в день, из недели в неделю: он — рассказы о ранних годах, проведенных на заповедных землях королевского лесничества, и о политических баталиях более позднего времени; она — повесть о юности, впитавшей в себя всевозможные американские влияния; а я — рассказ свой, столь же непохожий на их истории, сколь они не походили друг на друга.

Тот же род опыта дарует любая глава человеческой истории, попадающая в поле зрения ума в чужой стране. Праздность же спекулятивного мыслителя, как правило, мешает ему извлекать эту пользу из чего-либо, кроме самых экстраординарных и событийных разделов сей нескончаемой истории. Подобные раздумья пробуждают сочувствие, стирают национальные границы и расширяют дух до вмещения нового родства через непреодолимую уверенность в справедливости любых притязаний на братство. Каждая история любви производит этот эффект, ибо истинная любовь повсюду на широкой земле одинакова. Большинство историй о горе имеют то же влияние, ибо глубочайшие скорби проистекают из повсеместно распространенных причин. Но пуще всего чудеса примирения между чуждыми друг другу умами творят зрелища нравственной красоты. Сердце откликается на каждый акт великодушия, а дух шлет пламенный привет каждому подлинному выражению благородства — будь то кроткая неустрашимость в действии или бессознательная храбрость в страдании.

Много подобных согревающих сердце мгновений выпадает на долю странника в Америке, где социальные различия столь же велики, как на всем Европейском континенте, и где любые добродетели могут обрести надлежащую почву для процветания. Если в одних краях предстают более масштабные проявления порока — распущенности и насилия, — нежели те, что можно узреть там, где нет рабства, то в других краях или при иных обстоятельствах являют себя столь яркие откровения добродетели, каких редко увидишь за пределами первобытного состояния общества. Одно из них, одно из многих, можно, пожалуй, упомянуть без риска задеть чьи-либо чувства или предать чье-то доверие, хотя я должна воздержаться от того, чтобы озарить эту историю тем светом и красотой, которые исходят из писем самих участников. Никогда еще я не испытывала столь сильного искушения обнародовать переписку; и трудно вообразить, что из этого могло бы выйти какое-то зло, помимо вреда от нарушения святости частной переписки, однако об этом не может быть и речи.

В Цинциннати я познакомилась с преподобным Э. П., в коем обрела пастыря, горячо, но разумно любимого своей паствой, часть которой считает его ничуть не уступающим в проповедническом даре доктору Ченнингу. Он был родом из Новой Англии; и до тех пор, пока он не начинал говорить, его можно было принять за одного из старых пуритан, восставших из ранней могилы, чтобы походить по земле еще некоторое время. Он был высок, тощ и суров на вид, с довольно длинными черными волосами и очень большими черными глазами. Стоило ему заговорить, как вся суровость испарялась; его лицо и голос выражали мягкость, а тихий юмор показывал, что внутренне он вовсе не пуританин. Речь его отличалась своеобразием. Голос звучал несколько глуховато и не вполне поддавался управлению, а выражаться он привык с мальчишеской резкостью и неловкостью фраз, обронив жемчужины истины и цветы красоты без малейшего осознания неравнородности собственной беседы — а быть того и гляди, и самого факта, что он беседует. Время от времени, когда он касался темы, которой уделил немало размышлений, вся эта неравномерность исчезала, и его красноречие достигало высочайшего порядка. Это был человек, сразу же приковывающий к себе внимание и незабываемый после первой же встречи. При нашей первой встрече он поведал мне, что они с женой надеялись сделать своим домом в Цинциннати меня, но ей с ребенком пришлось отправиться в летнюю поездку к родителям в Новую Англию еще до моего прибытия. Всякий раз, когда он заводил речь о своем доме, тон его был исполнен совершеннейшей жизнерадостности; так что я и не подумала бы о таящихся там тревогах, если бы не пылкий, но спокойный манер, с коим он обронил как-то в разговоре, что внешние беды являются бедами лишь постольку, поскольку мы сами их таковыми считаем; и что наше восприятие их в этом качестве можно удивительным образом смягчить полным убеждением в истинности сего утверждения. Сказано это было таким тоном, который убедил меня: перед нами не отрывок из проповеди, а плод размышлений. Я узнала, что он около двух лет женат на миловидной, оживленной, образованной девушке из Новой Англии. Некоторые из его друзей были несколько удивлены этим браком, ибо прежде она являла собой лишь бойкую красавицу — милую, но самую чуточку легкомысленную. Однако дело было вовсе не в том, что он лишь гордился ее красотой и талантами или был охвачен кратковременной влюбленностью: его молодая жена вскоре получила возможность проявить силу ума, уступающую разве что его собственной. Ее зрение стало ухудшаться; оно слабело все быстрее, пока после рождения ребенка ей не пришлось уступить другим все тончайшие заботы по материнскому уходу. Ее таланты внезапно оказались бесполезными. Сначала пришлось оставить любимое рисование; затем была отложена в сторону игла; после этого она уже не могла ни писать, ни читать, ни переносить яркий свет. В своем состоянии вынужденного бездействия (величайшем испытании для духа из всех возможных) ее жизнерадостность не иссякала никогда. Ее поступь была столь же легкой, а голос — столь же веселым, как и прежде. Она говорила: все оттого, что муж счастлив по-прежнему. Он помогал ей всевозможными мыслимыми способами, беря на себя все то, что она была не в силах совершить, и подкрепляя ее уверенность в том, что разум сам себе хозяин; тем самым он доказал, что не жаждет ни для нее, ни для себя бездумного подчинения, но ищет радостного согласия.

С наступлением лета ребенок заболел на прорезывании зубов и был отправлен вместе с матерью в Новую Англию, дабы избежать сильнейшей жары. Они отправились в путь под надежным присмотром за неделю до моего прибытия в Цинциннати. Мистер П. не мог оставить свою церковь на долгие недели, но должен был последовать за ними в августе, как раз успевая к произнесению поэмы перед обществом «Фи Бета Каппа» в Кембридже, штат Массачусетс, во время гарвардской недели начала учебного года. Мне чудилось, что я не раз видела, как он обдумывает эту поэму во время наших поездок по великолепным окрестностям Цинциннати. Я беспокоилась за его здоровье и выразила некоторые опасения одному из его друзей, который, однако, отмахнулся от моих слов. Мне казалось, что при всем его богатырском виде сил у него оставалось мало. Было заметно, что он непрестанно борется с истощением, и я была уверена: в беседах он зачастую участвует лишь глазами, поскольку не способен выдержать напряжение разговора. Я была абсолютно уверена во всем этом и дивилась тому, как остальные умудряются этого не замечать, — особенно в день процессии свободных школ Цинциннати, когда ему было поручено обратиться к детям. Очевидное напряжение на кафедре и последовавшее за ним истощение заставили меня опасаться, что его молодую жену ждут новые испытания. Во время их разлуки она не могла ни писать ему, ни читать его письма.

Когда к исходу августа я прибыла в Кембридж к началу учебного года, одним из моих первых вопросов был вопрос о чете П. Он уже присоединился к жене, его поэма была готова, и они пребывали в бодром расположении духа, хотя зрение супруги и здоровье ребенка стали скорее хуже, чем лучше. Я не заметила их среди собравшихся в великий день начала учебы. Назавтра же, когда общество «Фи Бета Каппа» под музыку шествовало в зал, была произнесена торжественная речь, и мы все с нетерпением выискивали глазами мистера П. и его поэму, на возвышении появился молодой священник с рукописью в руке и с дрожащим голосом, а также с лицом, на котором читалось подавленное горе, сообщил нам, что мистера П. сразил внезапный и тяжелый недуг и он попросил его в знак дружбы прочитать поэму, которую самому автору произнести было не суждено. Весть разнеслась по собравшимся скорбным шепотом: мистер П. разорвал кровеносный сосуд.

Поэма носила описательный характер, с многочисленными и сильными штрихами человечности. В ней рассказывалось о переселении семьи эмигрантов через Аллеганские горы и их обосновании на Западе. Она была прочитана с большой скромностью, правдивостью и изяществом. В одном месте голос чтеца дрогнул при кратком описании похорон младенца в лесу; это слишком напоминало недавнюю сцену, на которой чтец присутствовал в качестве главного скорбящего.

Супруги П. остановились неподалеку, в загородном доме в двух милях от того места, где я проводила десять дней. Мистер П. был заперт в четырех стенах и обречен на испытание, которое его жена переносила столь стойко — на вынужденное бездействие. Его физическая слабость заставляла его ощущать это еще острее, и ему было трудно с этим мириться. Он не привык к болезни, и единственная слабость, которую я когда-либо замечала в нем, проявлялась в нежелании подчиняться требованиям своего положения и предписаниям врача. Он не мог написать и страницы письма, а чтение утомляло его голову; однако он не мог удержаться от попыток делать то, что привык выполнять с легкостью; и никакая ловкость его посетителей не могла помешать ему нахлобучить шляпу и оказаться у двери экипажа раньше них. Мне показалось однажды, что я надежно заперла его в гостиной, но он уже держал мое стремя, прежде чем я успела попрощаться с его женой. Мне было поручено привезти ему виноград и персики из оранжереи общего друга; и я с удовольствием ходила бы к нему каждый день, чтобы читать ему, но обнаружила, что его навещает слишком много людей, и поэтому приходила редко. Трудно вообразить что-либо более трогательное, чем жизнерадостность его жены. Многие сочли бы про себя жестоким то, что теперь она почти ничего не могла сделать для своего мужа — или того, что она считала почти ничем. Она не могла ни читать ему, ни записывать за ним те бесчисленные мимолетные мысли, те многочисленные приветы отсутствующим друзьям, изложение которых на бумаге принесло бы облегчение его мятущемуся ныне уму. Но их общая убежденность полностью поддерживала их обоих, и я никогда не видела их иначе как неподдельно жизнерадостными. Ребенок чувствовал себя то лучше, то хуже. Я видела его лишь однажды, но узнала бы среди тысячи. Полный невинности взгляд его ярких черных глаз, прямая осанка, столь поразительная для ухоженного младенца, и поза покоя, в которой он созерцал на руках у матери все происходящее вокруг, навсегда запечатлели образ ребенка в моей памяти. Месяц спустя я издалека услышала о смерти малыша. В течение двух предшествующих недель он был совершенно слеп и тяжко страдал. Общепринятыми словами мне сообщили, что родители держатся удивительно.

С приближением холодной погоды мистеру П. потребовалось перебраться на юг. Это было томительное путешествие через Аллеганские горы в Огайо, но его необходимо было совершить. Были приняты все меры относительно спутников, транспорта, мест для остановок и т. д., чтобы максимально уменьшить усталость; но мы все трепетали за него. Компания должна была сделать остановку в Провиденсе, штат Род-Айленд, где пароход должен был простоять четверть часа. Я находилась в Провиденсе и, разумеется, отправилась на пристань, чтобы поприветствовать их. Мистер П. увидел меня издалека, выбежал на берег и опустил подножку экипажа с такой бодростью, которая наполнила меня радостью и надеждой. Он был не так исхудал, как в нашу последнюю встречу, и его лицо сияло ярче прежнего. „Я знал, что мы вас увидим“, — произнес он, проводя меня на борту к своей жене. Она тоже улыбалась. Они были не в трауре. Подобно некоторым другим жителям Америки, не одобряющим ношение траура, у них хватило смелости нарушить этот обычай. И в самом деле, было бы противоречием тому убеждению, что воодушевляло их все это время — убеждению в том, что все происходящее с нами мудро, правильно и милосердно, — выражать внешним видом скорбь по поводу случившегося. Я не могла не заметить контраста между их лицами и лицом их служанки, сердце которой, несомненно, сжималось от боли при мысли о том, что ей придется возвращаться без ребенка. Чувства матери были отнюдь не притуплены. Жизнерадостность и сердечная скорбь уживались вместе. Слезы дрожали в ее глазах, и ее голос не раз срывался; но затем вновь появлялась светлая улыбка и намек, высказанный почти в игривом тоне, на то, что всё легко перенести, пока он неизменно так силен духом и так счастлив.

Это было последнее, что я видела из их жизни. Их попутчики писали безрадостно о его недостатке сил и о тех страданиях, которые причинило ему долгое путешествие. Их приютили в доме доброго друга в Цинциннати, где одна комната была обита зеленым сукном ради глаз миссис П., и все было устроено с такой же чуткостью. Но это не помогло; покою больного еще не суждено было наступить. Волнение от нахождения среди своей паствы, будучи не в силах послужить ей чем-либо, пагубно сказывалось на нем. Его отправили вниз по реке в Нью-Орлеан, а жене не разрешили сопровождать его. Причины были уважительными, но разлука в то время, когда он переживал о ее здоровье почти так же сильно, как она о его, стала страшным испытанием. Услышав об этом, я написала ему длинное письмо, чтобы развлечь его, попросив при этом не напрягаться с ответом. Однако через некоторое время он все же ответил, и я никогда не расстанусь с этим письмом. Он коротко рассказал о себе и своих делах, но в этом скупом рассказе я увидела всё состояние его духа. Он чувствовал, что ему ничуть не лучше; во многом стало даже хуже. Он часто ощущал, что спускается в темную долину, и страстно жаждал услышать голоса родного дома, чтобы они ободрили его в пути. И все же его счастливейшая уверенность оставалась непоколебимой. Он знал, что всё в мире устроено наилучшим образом, и не ведал тревог. Он более пространно писал о других вещах: о своем путешествии вниз по великой реке, о состоянии ума и нравов в условиях влияния рабства, которое обратило его суждения и сочувствие к делу аболиционистов; и о великодушной доброте его народа, всю полноту которой он, возможно, никогда бы не познал, если бы не нынешняя болезнь. Это письмо оставило мне мало надежды на его выздоровление; однако даже здесь дух жизнерадостности, преобладавший во всем тексте, был неотразим, и он оставил меня менее тревожной за них, чем прежде.

После этого я странствовала в течение нескольких месяцев вне досягаемости кого-либо из близких мистера П. и могла получать лишь общие сведения о том, что ему лучше. Незадолго до отплытия я получила от мистера П. письмо, полное добрых новостей, исполненное столь же спокойной жизнерадостности, что и любые строки, написанные в глубинах его невзгод. С первыми весенними теплами он поднялся вверх по реке; ему стало настолько лучше, что ему разрешили проповедовать один раз по воскресеньям и он собирался возобновить службы дважды в неделю; и теперь он писал у колыбели своей новорожденной дочери, мать которой передала мне весть, что все они здоровы и счастливы.

Сила такой веры простирается в самых разных направлениях, творя множество чудес. Она не только укрепляет умы страдающих, но и изменяет сами те обстоятельства, от которых они страдают, закаляя нервы в болезни и уравновешивая эмоции в горе; она на практике утверждает верховенство подлинного над кажущимся и возвышенного над ничтожным; и, среди прочих благотворных проявлений, освежает душу странника откровением истинного родства на чужбине: ибо эта вера составляет основополагающее свойство в братстве всего человечества.

ЕСТЕСТВЕННЫЙ МОСТ.

"Come on, sir; here's the place: stand still. How fearful

And dizzy 'tis to cast one's eyes so low!"

Shakspeare.

"Desperate now

All farther course; yon beetling brow,

In craggy nakedness sublime,

What heart or foot shall dare to climb!"

Scott.

Продувной янки-кучер «эксклюзивного обратного дилижанса», в котором ехали четверо из шести членов нашей дорожной партии по Виргинии, отпускал шуточки насчет приближения к Естественному Мосту. Мистер Л. и я ехали верхом, и кучер дилижанса крикнул нам вслед, когда мы „вырвались вперед“, предупреждая, что мы переедем через мост и не заметим этого, если поедем первыми. Мы, разумеется, решили избежать столь глупого положения, в каком оказались бы, проскочив Естественный Мост — это крошечное местечко, сочтенное достаточно важным, чтобы его обозначали заглавными буквами на картах Американского Союза, — и не заметив его. Из окон дилижанса высовывались головы, чтобы выкрикнуть нам предупреждение; и шутки казались до того оскорбительными, что мы были склонны прибавить ходу и увидеть великое чудо Джефферсона прежде, чем подоспеют наши попутчики. Пять миль мы не видели дилижанса; но в этом месте произошло разветвление дорог, и мы не видели никакой возможности узнать, какой именно нам следует следовать. Нам пришлось ждать в тени, пока хлыст отдаленного кучера не указал нам правую дорогу. Теперь мы были уже недалеко от предмета наших ожиданий. Мы сошлись на том, что чувствуем себя весьма спокойно по этому поводу; что мы почти не ощущаем того благоговения, которое внушает сама мысль о Ниагаре. Интенсивность мощи в сочетании с безмятежностью — вот в чем очарование Ниагары. Никакая скальная форма, сколь бы грандиозной она ни была сама по себе или сколь бы прекрасным ни было ее окружение, не способна произвести и подобия такого впечатления. Опыт доказал нашу правоту.

В миле от моста дорога сворачивала в лес. Пока дилижанс громыхал и трясся по чрезвычайно скверной дороге, мистер Л. и я шарили повсюду вокруг лесной полосы, тыча носы лошадей в каждый кустарник и между любыми обломками скал, чтобы непременно не упустить нашу цель, а кучер с улыбкой поглядывал на нас всякий раз, когда мог отвлечься от своей нелегкой задачи — продвигать свой экипаж дальше. Несмотря на все свое внимание, я не видела никакого обрыва и уже склонялась к тому, чтобы следовать по дороге без дальнейших чудачеств, как вдруг мистер Л., опередивший меня немного, взмахнул хлыстом, стоя возле своей лошади, и произнес: „Вот мост!“ Тогда я заметила, что мы уже почти проехали над ним: нагромождения скал с обеих сторон образовали преграду, мешающую беглому взгляду заметить ущелье, которое он перекрывает. Я повернула к обочине дороги и приподнялась в стремени, чтобы заглянуть за край, но поняла, что из этого ничего не выйдет. Я поехала дальше к постоялому двору, оставила там лошадь и вернулась к мосту пешком.

Несмотря на все старания, я не могла пристально вглядеться вниз, в казавшуюся бездонной пучину листвы и тени. Я пыталась сделать это с каждой точки моста, но всё было тщетно. Я была разгорячена, ужасно голодна и очень сердита на собственную слабость. Единственным способом было спуститься вниз и посмотреть снизу вверх; хотя где там находится дно, вообразить было невозможно, поскольку вид сверху казался бесконечным наслоением листвы под листвой.

Путь к ущелью лежит через поле напротив постоялого двора и вниз по крутой, неровной, каменистой тропе, которая ведет под мост и на несколько ярдов дальше него. Я думаю, что самый прекрасный вид открывается именно с этой тропы, прямо перед тем, как дойти до моста. Неправильной формы каменная арка, перекинутая через расщелину высотой 160 футов и шириной от шестидесяти до девяноста футов, изысканно окрашена во все оттенки серого и коричневого; в то время как деревья наступают по краям и свешиваются сверху, причем между ними и аркой имеется дополнительная глубина в пятьдесят шесть футов. Стоял конец июля; деревья стояли в своем самом ярком и густом убранстве; а высокие буки под аркой контрастировали своей зеленью с серым камнем и принимали позолоту солнечных лучей, падавших косо в ущелье и сверкавших в капели, срывающейся с арки, а также в плещущих и бурлящих водах Кедар-Крик, бежавшего у наших ног. Под аркой порхали ласточки. Кто еще из их собратьев может похвастаться таким домом?

Мы переходили ручей туда и обратно по выступающим камням, выискивая каждое место, с которым была связана какая-либо легенда. Под аркой, в тридцати футах от воды, на скале виднеется высеченная нижняя часть букв G.W. Когда Вашингтон был молодым человеком, он забрался сюда, чтобы оставить это свидетельство своего посещения. Имеются и другие надписи того же рода, а выше них — доска, на которой выкрашены имена двух лиц, счевших за благо увековечить таким образом свой подвиг наивысшего восхождения. Но слава их оказалась в конце концов лишь преходящей. Их превзошел путешественник, чье достижение, вероятно, никогда не будет затмено, ибо он ни за что не совершил бы его, если бы мог каким-либо образом уклониться от этой задачи. Никогда еще чудесный поступок не совершался более невольно. В этом нет никакого умаления достоинств джентльмена: это лишь освобождает его от обвинения в безрассудстве.

Этот молодой человек по фамилии Блэклок в сопровождении двух друзей посетил Естественный Мост и, охваченный подобающим этому месту честолюбием написать свое имя выше всех, взобрался на скалу напротив той части, которую выбрал Вашингтон, и высек свои инициалы. Другие, возможно, заметили то, что мистер Блэклок упустил из виду: подняться наверх было легко, а вот спуститься вниз невозможно. Он находился в сорока с лишним футах от тропы; опора под ногами была ненадежной; он устал держаться одной рукой, пока высекал свое имя, и у него закружилась голова, когда он осознал невозможность спуститься обратно. Он крикнул товарищам, что его единственный шанс — забраться на мост без колебаний и промедления. Те поняли это и с болью в сердце сошлись на том, что шанс этот весьма призрачен. Они ободрили его и посоветовали не смотреть ни вверх, ни вниз. Он полез дальше, поднимаясь по диагонали из-под арки, обходя выступ, опора для ног под которым снизу не видна, а затем исчезая в нише, заросшей листвой. Долго-долго они ждали, вглядываясь в малейшее движение и прислушиваясь к треску ветвей среди деревьев. Теперь он должно быть находился футах в 150 над ними. Наконец их глаза так напряглись, что они уже ничего не видели, и они почти потеряли всякую надежду. Было мало сомнений в том, что он сорвался где-то за деревьями, где его тело никогда не найдут. Они поднялись наверх, чтобы испытать судьбу и поискать его сверху. Они обнаружили его лежащим без чувств на мосту. Он смог лишь припомнить, как добрался до вершины, после чего сразу же лишился чувств. Хотелось бы знать, оставила ли эта авария его трусом в отношении скалолазания или же укрепила его уверенность в собственных нервах.

Проводник показал нам небольшой кедр, выступавший из каменного уступа примерно в двухстах футах над нашими головами, вдоль ствола которого молодая леди поднялась на несколько футов вверх, весьма суетным и глупым образом напрашиваясь на гибель. Если бы опора подвела, как того следовало ожидать, бессмертие ее репутации оказалось бы незавидного свойства.

Мы оставались в ущелье, пока все не изнемогли от голода, но обеда пришлось ждать еще целый час по прибытии на постоялый двор. Чтобы скоротать время, один джентльмен из нашей компании упал в обморок, и его пришлось вытянуть на полу; это обстоятельство, полагаю, несколько ускорил объявление о нашем кушанье. Как только с ним было покончено, я поспешила к мосту и с удовольствием обнаружила, что, избавившись от усталости и голода, я могу созерцать бездну с абсолютной легкостью. Я легла на скалы и изучала облик ущелья в его полуденных светотеньях с пяти разных точек зрения. Во время этого занятия меня позвали посмотреть на красивого медноглавого змея, но он успел скрыться в своей норе до того, как я добралась до места. Мы, дамы, до того предпочитали вид моста из ущелья виду ущелья с моста, что спустились вниз еще на часок перед отъездом. Он выглядел великолепно. Солнечный свет медленно уходил из-под арки, оставляя нас в вечерних тенях, в то время как все вокруг сияло, словно в полдень, в той области, куда мы смотрели снизу вверх со своих скромных мест — выступающих камней посреди журчащего ручья.

Естественный Мост находится почти в самом центре Виргинии, примерно на полпути между Финкаслом и Лексингтоном, расстояние между которыми составляет около тридцати семи миль. Главная центральная дорога Виргинии проходит через мост, так что у путешественников, пренебрегающих посещением этого творения, созданного могучей рукой Природы,

"By wondrous art

Pontifical, a ridge of pendant rock

Over the vex'd abyss,"

тревожимого не сумятицей хаоса, а криками птиц в пещерах, битвами змей с их добычей и плеском вод о противостоящие скалы, не остается никаких оправданий.

ПОЛКОВНИК БЕРР.

"His extraordinary plans and expectations for himself might be of
such a nature as to depend on other persons for their accomplishment,
and might, therefore, be as extravagant as if other persons alone had
been their object."—Foster's Essays.

Романтика политических авантюр обычно процветает в областях деспотии; и само собой разумеется, что в демократической республике не может быть места для заговоров, где каждый человек является членом правительства и предусмотрены средства для выражения любого рода политических мнений и стремлений. И тем не менее Соединенные Штаты способны продемонстрировать случай заговора и политического авантюриста, которые могли бы привести в восторг души любителей романтики. До британской публики доходили разрозненные сведения о полковнике Аароне Берре и его предполагаемых замыслах, однако при его жизни так и не появилось ни одной связной истории, на которую можно было бы положиться. Он скончался в прошлом году и не оставил родственников; так что теперь нет никаких причин скрывать всё, что только можно узнать о нем.

К 1795 году Аарон Берр достиг выдающегося положения в коллегии адвокатов Нью-Йорка. Он был примерно того же возраста, что и Александр Гамильтон, родившийся в 1757 году, и их профессиональная репутация и практика были примерно равны. Гамильтон был лидером федеративой партии. Внешне он был необычайно хорош собой, в манерах — обаятелен, по характеру — дружелюбен и привязан к людям, в красноречии — убедителен и властен; а его ум был столь всеобъемлющим, а способности к применению знаний и исполнению — столь велики, что федеративная партия считала его величайшим человеком, которого произвела их страна. Берр придерживался демократических взглядов; под мягкими и обольстительными манерами он скрывал свирепо амбициозный нрав. Обычно он был настолько тих и сдержан, что его могли бы счесть равнодушным, если бы не выражение его пронзительных черных глаз. В остальном лицо его было заурядным, а фигура и походка — сутулыми и не изящными. По случаю он принимал на себя весьма властный вид. Его выступления в суде были краткими и по существу дела. Самой примечательной его чертой, судя по всему, была способность к сокрытию истинных намерений. Он не только вел заговор на глазах у всей нации, который она по сей день не может полностью постичь, но и прожил долгие годы с этой страшной тайной в груди и ушел в могилу, так и не дав разгадки этой тайне. Можно сомневаться в том, что во всех долгих личных беседах с отдельными людьми он хоть когда-либо скомпрометировал себя перед кем-либо иначе как внешне. Судя по всему, Гамильтон раскусил его с самого начала, и Гамильтон никогда не скрывал своего мнения о том, что Берр — человек честолюбивый и опасный.

Джефферсон питало великодушное доверие к Берру, и в течение многих лет они состояли в близкой переписке. Очень трогательно читать после всего, что произошло впоследствии, такие письма, как следующее, написанное вскоре после того, как эти два человека были соперниками-кандидатами на пост президента, в пору беспрецедентного партийного ажиотажа:

"To Colonel Burr.

"Washington, February 1, 1801.

"Dear Sir—It was to be expected that the enemy would
endeavour to sow tares between us, that they might divide us
and our friends. Every consideration satisfies me that you
will be on your guard against this, as I assure you I am
strongly. I hear of one stratagem so imposing and so base,
that it is proper I should notice it to you. Mr. Munford,
who is here, says he saw at New-York before he left it an
original letter of mine to Judge Breckinridge, in which are
sentiments highly injurious to you. He knows my handwriting,
and did not doubt that to be genuine. I enclose you
a copy, taken from a press copy of the only letter I ever
wrote to Judge Breckinridge in my life: the press copy itself
has been shown to several of our mutual friends here. Of
consequence, the letter seen by Mr. Munford must be a forgery;
and, if it contains a sentiment unfriendly or disrespectful
to you, I affirm it solemnly to be a forgery, as also
if it varies from the copy enclosed. With the common trash
of slander I should not think of troubling you; but the forgery
of one's handwriting is too imposing to be neglected.
A mutual knowledge of each other furnishes us with the best
test of the contrivances which will be practised by the enemies
of both.

"Accept assurances of my high respect and esteem.

"Th. Jefferson."

В президентских выборах 1800 года участвовали четыре кандидата: Джефферсон, Берр, Джон Адамс и Пинкни. Голоса распределились следующим образом: за Джефферсона — 73, за Берра — 73, за Адамса — 65, за Пинкни — 64. Поскольку количество голосов у Джефферсона и Берра оказалось равным, право выбора перешло к Палате представителей, которая постановила не заниматься никакими другими делами, пока выборы не будут улажены, и не распускать заседание до тех пор, пока решение не будет достигнуто. Семь дней и ночей продолжалось голосование при полном составе депутатов. Некоторым больным или немощным предоставили кровати и кушетки, а одному больному депутату разрешили находиться в сопровождении жены. Адамс в качестве президента находился на месте, наблюдая за своей надвигающейся политической аннигиляцией. Джефферсон был поблизости, ежедневно председательствуя в Сенате. Берр находился в штате Нью-Йорк, с тревожным ожиданием прислушиваясь к вестям. Федеративная партия пребывала в отчаянии от необходимости выбирать между двумя республиканцами (как тогда называли демократическую партию). Говорят, что с Гамильтоном консультировались члены его партии, и его совет заключался в том, чтобы выбрать Джефферсона, а не Берра — совет, который предопределил вечные судьбы страны и стоил советчику жизни. По истечении семи дней Джефферсон был избран президентом, а Берр — вице-президентом, каковую должность Берр занимал в течение одного срока, равного четырем годам.

Зимой 1804 года Берр выдвигался в Олбани кандидатом на пост губернатора штата Нью-Йорк. Гамильтон на публичном собрании своей партии решительно выступил против этой кандидатуры, заявив, что никогда не станет поддерживать такого кандидата. Примерно в это время доктор Чарльз Д. Купер написал письмо, в котором говорилось: „Генерал Гамильтон и —— по сути своей заявили, что считают мистера Берра опасным человеком, которому нельзя доверять бразды правления“. „Я мог бы поведать вам о еще более презрительном мнении, которое генерал Гамильтон высказал о мистере Берре“. Это письмо было опубликовано; и 18 июня 1804 года Берр направил Гамильтону его копию с требованием подтвердить или опровергнуть содержавшиеся в нем выражения. Последовавшая за этим переписка делает честь обеим сторонам. Выражаясь словами великого человека, „Гамильтон ввязался в это как капуцин“. Он знал, что Берр твердо намерен затеять с ним смертельную ссору; он знал, что Берр — недостойный противник; он не одобрял практику дуэлей, но боялся обвинений в трусости, если откажется встретиться с неприятелем. Поэтому он объяснялся и вел переписку с такой обстоятельностью и нерешительностью, которые подвергают его репутацию большей опасности со стороны суровых судьей, чем это сделал бы отказ от поединка. Что же до Берра, то он свирепо преследовал своего неприятеля. Он расширял свои обвинения и требования по мере того, как видел нерешительность своей жертвы; и я полагаю, нет никаких сомнений в том, что, хотя он и раньше был хорошим стрелком, двадцатидневный интервал, прошедший до дуэли, он использовал для стрельбы по мишеням, не делая секрета из цели своих тренировок.

Этот интервал был вызван отказом Гамильтона выходить на поединок до тех пор, пока не завершатся заседания окружного суда, делами которого он был занят. Суд завершил работу в пятницу, 6 июля, и Берр получил извещение, что генерал Гамильтон будет готов в любое время после следующего воскресенья.

В среду утром, 11-го числа, противники переправились через Гудзон на берег Джерси и прибыли на место в семь часов. Берра сопровождали мистер Ван Несс и хирург; Гамильтона — мистер Пендлтон и доктор Хосак. Гамильтон не собирался стрелять; но когда пуля противника поразила его в правый бок, он непроизвольно приподнялся на носках и немного повернулся влево, причем от этого движения его пистолет выстрелил. Он заметил своему врачу: „Это смертельная рана, доктор“, после чего потерял сознание. Однако в лодке, во время перевозки домой, он пришел в себя и предупредил сопровождающих насчет пистолета, о произведенном выстреле из которого он и не подозревал. Он прожил в страшных мучениях до двух часов следующего дня.

Он оставил записку, в которой изложил причины своего согласия встретиться с Берром, несмотря на свое принципиальное неодобрение практики дуэлей и особое желание избежать столкновения с таким противником и по такому поводу, как нынешний. В этой записке он заявлял о своем решении приберечь и выстрелить в воздух при первом выстреле, а возможно, и при втором. Причины, по которым он вступил в бой, теперь, как я полагаю, общепризнанно считаются неудовлетворительными. Что же касается последствий его решения щадить противника, я никогда не слышала, чтобы полковник Берр высказал хоть малейшее сожаление по поводу того упорства, с которым он преследовал до смерти такого врага — всего лишь политического неприятеля. Не казалось также, чтобы он ощущал то проклятие, с которым к нему относились в краях, где Гамильтон был гордостью и украшением.

Чтобы избежать юридических последствий своего поступка, он отправился странствовать на Запад и так долго оставался в уединении, что это вызвало мимолетное удивление: чем же он там занимается? Он заманивал в сети новых жертв.

В реке Огайо, в нескольких милях ниже Мариетты, есть прекрасный остров, поросший чудесным лесом, но ныне представляющий собой унылую картину запустения. Этот остров был куплен около тридцати пяти лет назад ирландским джентльменом по имени Херман Бленнерхассетт, чье имя остров носит с тех пор. Этот джентльмен увез свою прекрасную и преданную жену в свое новое имение, и их общие вкусы превратили его в такое жилище, какого прежде не видывали и после не встречали в Соединенных Штатах. Кустарники, оранжереи и сады украшали остров, а в доме имелась прекрасная библиотека, физические приборы и музыкальная салон. Берр, судя по всему, был представлен этой семье какими-то общими друзьями с Востока и поначалу был принят как обычный знакомый. Близость крепла; и чем чаще он ездил на остров Бленнерхассета и чем дольше там оставался, тем более глубокий мрак омрачал это несчастное семейство. Сам Бленнерхассетт, по-видимому, утратил интерес к своим детям, книгам, занятиям, по мере того как Берр завладевал его умом и отравлял его какой-то нечестной амбицией. Лицо жены стало печальным, а манеры — скованными. Неизвестно, в какой степени ее посвятили в то, что происходило между ее мужем и Берром.

Цель заговора Берра остается такой же загадкой, как и прежде, в то время как в самом его существовании нет никаких сомнений. Некоторые предполагают, что он намеревался завладеть Мексикой — предприятие менее абсурдное, чем кажется на первый взгляд. В тот период, в пору ажиотажа вокруг приобретения Луизианы, по отношению к мексиканцам царила великая ненависть; тысячи граждан были готовы двинуться на Мексику под любым предлогом; и несомненно то, что Берр был обеспечен средствами из какого-то неизвестного источника столь щедро, что у него имелись активные сторонники, вершившие его дела от границ Мейна и до самого устья великих западных рек. Другое предположение заключается в том, что он замышлял грабеж Нью-Орлеана в случае войны с Испанией. Более вероятным является то, что он предлагал основать великую Западную Империю с помощью Испании, сделав себя ее императором и отвратив верность всех стран к западу от Аллеганских гор; и, наконец, что в качестве прикрытия и окончательной замены прочих замыслов он намеревался осуществить колонизацию берегов реки Уошито. Таковы различные цели, приписываемые итогам маневров Берра; но все, что известно наверняка, сводится к следующему: он привлек к себе на службу множество людей — как полагают, не менее тысячи — под уверениями, что требуемая от них служба одобрена правительством; он попытался убедить архитектора Латроба нанять еще пятьсот рабочих под предлогом их работы на канале Огайо, к которому, как выяснилось, он не имел никакого отношения; вокруг острова Бленнерхассета была выставлена стража; лодки, укомплектованные командами и вооруженные, отплыли с острова в ночь на 10 декабря 1806 года; в устье Камберленда к ним присоединился Берр с подкреплением; и все они вместе направились вниз по Миссисипи.

Правительство узнало о тайных встречах между Берром, испанцем Ирухо и доктором Боллманом, одним из освободителей Лафайета; и был выбран подходящий момент для обнародования прокламаций, которые открыли людям глаза на действия Берра и заставили их восстать против него везде, где он действовал. Приказы о поимке его самого и его отряда и, в случае необходимости, об уничтожении его лодок были встречены с энтузиазмом. Берр не рискнул отправиться в Нью-Орлеан. Он велел высадить себя на берег на территории Миссисипи и оттуда в сопровождении лишь одного человека добрался до берегов Томбигби, куда прибыл 19 февраля 1807 года. В одиннадцать часов вечера странники проезжали селение под названием Вашингтонский судный дом: Берр шел впереди своего спутника на несколько ярдов и проследовал тихо; однако его спутник расспросил стоявшего у дверей постоялого двора человека о доме майора Хинсона и, получив ответ, догнал Берра. Расспрошенный человек отправился к Хинсону вместе с шерифом и настолько укрепился в своих подозрениях, что направился в форт Стоддарт и привел оттуда офицера и четырех солдат, которые взяли Берра под стражу. К концу марта он был доставлен в качестве узника в Ричмонд, штат Виргиния.

Ранее Берр предстал перед судом в Кентукки по обвинению в противозаконных тайных махинациях в этом штате. Его защищали и оправдали мистер Клей и полковник Аллен, которые были убеждены в его невиновности и отказались от гонорара. Мистер Клей еще долго оставался его защитником на публике и в частной жизни и просил его из дружеских побуждений дать полное заявление в том, что он невиновен, каковое Берр дал без колебаний и прямо, и эта записка ныне хранится среди бумаг Джефферсона. Когда некоторое время спустя всплыло написанное шифром письмо Берра, мистер Клей осознал, как его обманули; однако его адвокатская поддержка сослужила Берру большую службу на тот момент.

17 августа Берр предстал перед судом в Ричмонде под председательством верховного судьи Маршалла. Его обвинили в том, что он подстрекал к мятежу, бунту и войне 10 декабря 1806 года на острове Бленнерхассета в Виргинии. Во-вторых, то же обвинение было повторено с добавлением предательского умысла захватить город Нью-Орлеан вооруженной силой. Доказательства подтвердили всё, кроме самого́ точного обвинения. Было доказано присутствие Берра на острове, а также его вербовка людей и сбор провизии на берегах Огайо. Присутствие вооруженных людей на острове и экспедиция 10 декабря также были доказаны, но не было доказано ни единой встречи этих людей с Берром. Доказательства прямых преступных действий полностью провалились. Тогда в том же суде его судили по обвинению в проступке и оправдали. Затем было отдано распоряжение предать его суду по обвинению в штате Огайо. Его отпустили под залог, и нет никаких свидетельств того, что штат Огайо вообще возился с ним.

Боллман был одним из свидетелей со стороны обвинения. Свидетельство о помиловании было предложено ему в суде адвокатами обвинения. Он отказался принять его, но принес присягу, и его показания были приняты.

Невозможно заподозрить суд в каком-либо пристрастии в пользу заключенного. Его оправдание, по-видимому, проистекало из неумения выводить обвинения из улик и из того факта, что суд состоялся до того, как все необходимые доказательства могли быть собраны из отдаленных регионов.

Бленнерхассетт и другие были преданы суду по тем же обвинениям, что и Берр; но что стало с ними, я не помню, за исключением того, что Бленнерхассетт был полностью разорен и опозорен.

Берр отправился в Англию. Его связь с Бентамом кажется совершенно необъяснимой. История гласит, что однажды он зашел в книжную лавку, куда вошел Бентам, и привлек к себе его внимание; что он написал Бентаму письмо, как только тот ушел, выражая величайшее восхищение его трудами; что Бентам удостоил его встречи, пригласил пожить у него и настаивал на продлении его визита раз за разом, пока тот не вылился в двухлетнее пребывание. Трудно постичь, как столь долгое время могло поддерживаться приятное общение между простодушным философом и лукавым, но хвастливым, мстительным, но сладкоречивым политическим авантюристом.

В октябре 1808 года Джефферсон писал другу:

„Берр находится в Лондоне и распускает среди своих друзей слухи о том, что тамошнее правительство предлагает ему два миллиона долларов в ту самую минуту, как он поднимет знамя мятежа величиной с носовой платок. Некоторые из его приверженцев поверят в это, потому что хотят в это верить. Но те, кто знает его лучше всех, не станут верить этому сильнее оттого, что он сам об этом говорит“.

Он тихо обосновался в Нью-Йорке и возобновил адвокатскую практику, которую продолжал до тех пор, пока позволяло здоровье. Своей практикой он был обязан своим высоким юридическим способностям, а не какому-то улучшившемуся мнению о его характере. Когда мистер Клей прибыл в Нью-Йорк из своей английской миссии, он совершил обход общественных учреждений в сопровождении главных жителей. В одном из судов он встретил Берра и, разумеется, после истории с шифрованным письмом проигнорировал его. Берр пробрался к нему, заявил о своем желании прояснить любое недоразумение и попросил уделить ему полчаса для частной беседы. Мистер Клей с готовностью согласился на это, и было назначено время. Берр не явился на встречу и с тех пор больше никогда не появлялся перед мистером Клеем.

Один чистый свет, одна здоровая привязанность озаряли и отчасти искупали жизнь авантюриста. У него был единственный ребенок — дочь, которую он любил всей любовью, на какую только был способен, и которую она всецело заслуживала. Она рано вышла замуж за некоего мистера Олстона и жила в Чарлстоне. Полагаю, ей было около двадцати пяти, когда она заболела, и сильная душа ее отца содрогнулась от ужаса потерять ее. Он не щадил ни сил, ни средств, чтобы получить лучшие заключения по ее делу из Европы; и горячность его обращений к врачам, которым он писал подробные описания ее болезни, весьма трогательна. В ожидании решения о том, какие меры следует предпринять для ее выздоровления, было решено, что она должна покинуть Чарлстон до летней жары, и он вызвал ее к себе домой в Нью-Йорк. Во избежание усталости она отправилась морем со своим ребенком и кормилицей. Ее отец получил известие об ее отплытии и часами ждал ее прибытия. Шли часы, и дни, и недели, и годы. Корей так и не прибыл, и не пришло никаких вестей о ней. Должно быть, судно потерпело крушение или, что гораздо хуже, попало в руки пиратов. Сердце каждого сжималось от боли на протяжении многих лет всякий раз, когда возникала мысль о том, что миссис Олстон и ее ребенок могли жить в рабстве у пиратов в каком-то месте, недоступном для расспросов даже ее несчастного отца. Когда было сделано все, что только можно было придумать, и каждый перестал надеяться, Берр сомкнул уста на этот счет. Никто из тех немногих людей, что находились подле него, никогда не слышал, чтобы он упоминал свою дочь.

Когда я была в Америке, в больнице скончался иностранный матрос; моя память подводит меня относительно того, где именно это произошло. На смертном одре он сделал признание, которое все, от кого я слышала об этом, сочли правдивым. Он признался, что был пиратом и служил на борту корабля, который захватил судно, перевозившее миссис Олстон. Он заявил, что ее заперли в трюме, в то время как капитана и команду убивали на палубе. Затем ее вывели наверх и привлекли к обсуждению решения о том, что оставлять ей жизнь небезопасно. Ей приказали пройти по доске с ребенком на руках; и, обнаружив, что любые тихие увещевания бесполезны, она сделала это без колебаний и видимого трепета. Воспоминание об этом оказалось слишком тяжелым для пирата в его смертный час.

Около года до своей смерти полковник Берр одобрил публикацию так называемой биографии самого себя — панегирика, который оставляет в сознании читателя сильнейшую уверенность в реальности его западных приключений и в справедливости каждого важного обвинения против него. Он скончался в прошлом году; и вскоре, вероятно, станет с точностью известно, позаботился ли он о том, чтобы его секреты были похоронены вместе с ним, или же он распорядился так, чтобы на его полную событий и загадочную историю был пролит хоть какой-то свет.

ДЕРЕВНИ.

"These ample fields

Nourished their harvests: here their herds were fed,

When haply by their stalls the bison lowed,

And bowed his maned shoulder to the yoke.

From the ground

Comes up the laugh of children, the soft voice

Of maidens, and the sweet and solemn hymn

Of Sabbath worshippers."

Bryant.

Деревни Новой Англии более или менее прекрасны, и прекраснейшая из них всех, полагаю, Нортгемптон. В них есть все: изящные плакучие вямы, широкие дороги, осененные листвой, холмы или равнины богатой зелени, белые церкви и уютные, живописные каркасные дома. Нортгемптон обладает этими красотами и многим другим. Он лежит на тучных лугах, окаймляющих Коннектикут, под защитой высоких лесистых холмов. Жилища его знати венчают зеленые холмы и террасы, на которых раскинулась деревня, либо наполовину утопают в веселых садах, либо скрываются под сенью вямовых рощ. Знаменитые горы Холиок и Том находятся совсем рядом, а на горизонте виднеется гора Шугарлоуф; в то время как полноводный Коннектикут петляет по лугам туда и обратно, словно не желая, подобно путнику, покидать столь дивное место.

Пилигримам не потребовалось много времени, чтобы обнаружить потенциал богатых аллювиальных земель, среди которых стоит Нортгемптон; и их потомки обосновались здесь, как посреди глухой дикой местности, задолго до того, как появились какие-либо поселения между местом их высадки и побережьем. Опасности такого жилища были чрезвычайными, но столь же велики были и соблазны; и здесь в течение многих лет горстка белых продолжала жить в окружении соседей-индейцев: то торгуя, то воюя, порой договариваясь об оказании взаимных услуг, но всегда настороже против взаимного вреда. Еще в 1658 году тауншип Нортгемптон (тогда называвшийся Нонотук) был куплен по цене, назначенной самими индейцами, а именно: за девяносто квадратных миль земли продавцы потребовали сто морских саженей вампума на счет и десять курток, а также чтобы покупатели вспахали для индейцев шестнадцать акров земли на восточном берегу реки следующим летом. Заключение этой покупки было наименьшей частью забот поселенцев; защита самих себя в дикой местности, в окружении многочисленных племен индейцев, представляла собой куда более серьезную проблему. Типичная планировка деревни разрабатывалась с учетом безопасности от грабежей и резни. Дошедший до нас эффект заключается в красоте, о которой занятые поселенцы в то время вряд ли сильно задумывались. Жилища возводились вдоль одной длинной улицы, каждый дом — в пределах собственного огороженного участка, и во многих случаях они были укреплены. Улица была обсажена деревьями, а посредине стоял «молитвенный дом», часто также укрепленный. По возможности эта улица прокладывалась поперек перешейка полуострова, образованного изгибами реки, или от холма к холму в самой узкой части долины. Скот, пасущийся днем на полуострове или под присмотром хозяев, на ночь загонялся в пространство между рядами домов. Кое-где деревня была обнесена частоколом. Но ни один вид обороны не помогал надолго. Время от времени беды случались и с самыми осторожными, и с самыми доблестными. Огонь был разрушительной стихией, которой не всегда удавалось бросить вызов. Когда деревня сгорала, ее жители оставались беззащитными. Женщины и дети уводились в плен, а место оставалось опустошенным до тех пор, пока новая партия искателей приключений не прибывала, чтобы расчистить руины и начать очередной эксперимент.

Предания об ужасах индейских войн возникают на каждом шагу в этой долине и заставляют чужеземца размышлять о том, из какого теста были сделаны мужчины и женщины в те дни, когда они могли добровольно обосноваться среди диких врагов, в то время как в их распоряжении имелись более безопасные места для жизни на побережье. Судя по свидетельствам всей истории, поселенцы обладали духом, соответствовавшим их нуждам. Мы слышим о женщинах, которых привлекали к работе в подвалах — они отливали пули и подавали их мужьям во время нападения дикарей; и о девушке, вытащившей седло из-под головы спящего индейца, оседлавшей лошадь и ускакавшей вброд через реки и сквозь лесные чащи, пока она не добралась до дома. Судьба семьи преподобного Джона Уильямса, жившей в долине Коннектикута в конце семнадцатого века и разоренной индейцами во время нападения на деревню Дирфилд, служит прекрасным примером тех рисков, которым подвергались жители подобных форпостов в дикой природе.

Враг пришел по снегу, который был глубиной в четыре фута и достаточно тверд, чтобы выдержать их вес, и это позволило им преодолеть частокол. Поскольку в то время года их не ждали, они не встретили никакого сопротивления. У жителей не было времени оправиться от сна, прежде чем их зарубили томагавками или захватили в плен. Из населения в двести восемьдесят человек сорок семь были убиты, а сто двенадцать взяты в плен. Мистер Уильямс был пастором этого поселения. Двое его детей были убиты на пороге его собственного дома. Его сын Элеазер спасся и был оставлен позади. Миссис Уильямс приходилась родственницей Матерам из Нортгемптона. Ее погнали вместе с мужем и несколькими оставшимися детьми в сторону Канады; однако им не разрешалось быть вместе и утешать друг друга. Это был томительный поход для страдальцев, уносивших столь тяжелые сердца в столь ужасный плен. По снежным пустыням, через тающие ручейки, по пересеченным лесным тропам их гнали вперед, не разрешая оглядываться, медлить или останавливаться иначе как по воле похитителей. Миссис Уильямс вскоре отстала. Она была слабого здоровья и не привыкла к подобным лишениям. Когда ее муж миновал Зеленую реку, он оглянулся и увидел, как она спотыкается на берегу, а затем падает в воду. Он повернулся, чтобы взмолиться к охранявшему его дикарю разрешить ему вернуться и помочь жене. Ему отказали, а когда он взглянул снова, она уже исчезла. Упав в воду от бессилия, индеец вонзил томагавк ей в череп, перешагнул через ее тело и пошел дальше. Ее останки были обнаружены и возвращены в Дирфилд для погребения.

На мгновение пленных дразнила надежда на освобождение. Во время отступления индейцы подверглись нападению небольшого отряда поселенцев и были сильно прижаты. В этот момент к страже был отправлен индейский гонец с приказом предать смерти всех пленников. Пуля сразила его на бегу; и поскольку поселенцы были вынуждены отступить, приказ насчет пленников не был возобновлен.

Ночью они располагались лагерем на снегу, выкапывая углубления, чтобы лечь в них, и устилая ложа ветвями ели. Во время первой же ночи один из пленников сбежал; и утром мистера Уильямса заставили сказать товарищам, что если сбежит кто-нибудь еще, то остальные пленники будут сожжены.

В конце дневного перехода, когда они продвинулись довольно далеко в своем долгом путешествии, служанка из семьи мистера Уильямса подошла к пастору, попросила его благословения и распрощалась с ним. Он поинтересовался, что она имеет в виду. Она ответила с великим спокойствием манер, что заметила: всех отстающих в походе рубят томагавками; что этот день она выдержала с большим трудом; и что чувствует, будто погибнет таким образом завтра. Мистер Уильямс оценил ее физическое состояние и убедился, что она почти истощена. Он дал свое благословение, и это было всё, что он мог для нее сделать. Весь следующий день он неотрывно следил за ней. Он видел, как с каждым часом она становится все слабее, но остается спокойной и кроткой. Она держалась до позднего вечера, после чего отстала; когда ее начали подгонять, она упала и была зарублена томагавком. Двое пленников умерли от голода в дороге, а еще пятнадцать были убиты подобно миссис Уильямс и ее служанке.

Пастор с оставшимися детьми добрался до Канады, где провел два с половиной года, претерпевая великие лишения. Его выкупили вместе с шестьюдесятью другими людьми, и он вернулся в Бостон, где его ожидала депутация от старого прихода с просьбой возобновить обязанности среди остатка его паствы. Он действительно вернулся и мирно скончался там двадцать три года спустя. Оказывается, все его плененные дети, кроме одного, были выкуплены. Двое помимо Элеазера получили образование в Гарвардском университете. Его маленькой дочке Юнис было шесть лет, когда ее увезли. Она выросла среди индейцев, вышла замуж за краснокожего, сохранив фамилию Уильямс и приняв католическую веру. Будучи привезенной в Дирфилд повидаться с семьей, она не пожелала остаться; она также не захотела приспосабливаться к привычкам цивилизованной жизни, предпочитая спать на полу на одеяле вместо использования кровати. Некоторые из ее потомков смешанной крови живут на берегах озера Мичиган.

Пострадавшие, по-видимому, утешались тем, что облекали свои бедствия в стихи: порой благочестиво — в гимнах, а порой на мотив легкой баллады, вроде следующей:

"'Twas nigh unto Pigwacket, on the eighth day of May,

They spied a rebel Indian, soon after break of day;

He on a bank was walking, upon a neck of land,

Which leads into a pond, as we're made to understand.

Then up spoke Captain Lovewell, when first the fight began,

'Fight on, my valiant heroes! you see they fall like rain.'

For as we are inform'd, the Indians were so thick,

A man could scarcely fire a gun, and some of them not hit."

Многие из метисов, родившихся от войн между поселенцами и коренными жителями, становились миссионерами среди дикарей. Полезность индейских миссий вызывает большие сомнения: если и было сделано что-то хорошее, то главным образом благодаря посредничеству метисов, которые приспосабливают передаваемую религии веру к укладу мышления и жизни новых новообращенных. Насколько я могла узнать, следующий анекдот является вполне типичным примером того, как миссионеры и их религия воспринимаются в первую очередь дикарями, к которым они направляются.

Мистер К., миссионер среди племени северных индейцев, имел обыкновение выставлять для своих новообращенных нехитрое угощение — фрукты и сидр, — когда те приходили издавика навестить его. Один старик, не претендовавший на звание христианина, очень хотел получить доступ к угощению и предложил некоторым из своих новообращенных друзей взять его с собой в следующий визит к миссионеру. Ему сказали, что сначала он должен стать христианином. Что это такое? Он должен все знать о Библии. Когда настало время, он объявил себя готовым и отправился в путь вместе с ними. Прибыв на место, он уселся напротив миссионера, завернувшись в одеяло и выглядя чрезвычайно серьезно. В ответ на вопрос миссионера он закатил глаза и торжественно произнес следующие слова, делая паузу после каждого:

«Адам — Ева — Каин — Ной — Иеремия — Вельзевул — Соломон —»

«Что вы имеете в виду?» — спросил миссионер.

«Соломон — Вельзевул — Ной —»

«Стойте, стойте. Что вы имеете в виду?»

«Я имею в виду — сидр».

Таков один из способов восприятия непонятной религии дикарями. Другой напоминает то, как они отвечают на предложения о торговле со стороны подозрительных лиц: «чем больше вы говорите про лук и стрелы, тем сильнее мы не будем их делать». Там, где христианство находит среди них хоть какой-то отклик, это происходит, судя по всему, строго пропорционально искусству миссионера увязывать приносимую им новую истину с тем, что уже было священно в их сердцах; пропорционально тому, насколько новая религия преподносится как продолжение старой, а не как ее замена.

Образ смуглой расы стоял у меня перед мысленным взором, когда мы следовали за изгибами реки через плодородную долину от Спрингфилда до Нортгемптона. Сами названия мест — деревушка Хокканум у подножия горы Холиок и Паскоммук, лежащая ниже горы Том, — напоминают путешественнику о том, как прежние хозяева были вытеснены с этой прекрасной земли и как их потомки должны оплакивать свой утраченный Коннектикут. Впрочем, подобные симпатии вскоре увядают среди суеты и прелести солнечной деревни.

У нас были рекомендательные письма к некоторым жителям Нортгемптона, и мы знали, что нас ждут; но мы никак не ожидали столь пылкой гостеприимности, с какой нас встретили. Дилижанс был остановлен джентльменом, который спросил меня. Это был мистер Бэнкрофт, историк, живший тогда в Нортгемптоне. Он сердечно приветствовал нас как своих гостей и велел дилижансу ехать вверх по холму к его дому; о, какому дому! Он стоял на высокой террасе, и с его балкона открывался вид сначала на сад, затем на уходящий вниз по склону фруктовый сад, затем на прелестную деревню и реку с ее лугами, а напротив возвышалась гора Холиок. Вдали, в долине слева, лежал Хадли, наполовину скрытый среди деревьев, а на холмах, еще дальше слева, находился Амхерст, чьи университетские здания выделялись на возвышенности.

Все было готово к нашему приезду: просторные комнаты с их прохладной обстановкой (было 7 августа) и дамы из семейства с их готовым веселым приветствием. Было за полдень, когда мы прибыли, и еще до раннего обеда мы чувствовали себя так же непринужденно, будто были знакомы уже несколько месяцев. Американское веселье, повсеместно распространенное, в этом доме было особенно сердечным; что же до нас, то мы были опьянены красотой пейзажа. С балкона мы смотрели на все так, будто оно вот-вот должно было растаять у нас на глазах. В этот день, насколько я помню, мы впервые отведали сахарную кукурузу — один из самых восхитительных овощей, который некоторые предпочитают зеленому горошку. Самый большой недостаток заключается в том, как именно ее необходимо есть. Початок длиной в восемь или десять дюймов держат за оба конца и, предварительно посолив, обгрызают и обсасывают от одного конца до другого, пока не будут съедены все зерна. Выглядит это достаточно неловко: но что поделать? Отказаться от такого овоща из соображений изящества немыслимо.

После обеда мы гуляли по цветущему саду, пока нас не позвали в дом визитеры. Мой хозяин уже заметил мою страсть к пешим прогулкам и решил сделать мое короткое пребывание счастливым, возя меня по окрестностям в экипаже. Он и сам ничего не любил больше. Его исторические изыскания накопили в его памяти все предания долины, штата и, как мне кажется, всей Новой Англии. Я нахожу записи в своем дневнике за этот и два последующих дня самыми подробными за всю мою поездку.

Сегодня во второй половине дня мистер Бэнкрофт отвез меня в Амхерст. Он объяснил мне устройство моста, который мы проезжали и который отличается на редкость дешевой, простой и безопасной для деревянного моста конструкцией. Он указал мне на устройство и планировку деревень, через которые мы проезжали, и позабавил и заинтересовал меня множеством рассказов о старых индейских войнах. Он удивил меня тем светом, который пролил на философию общества в Соединенных Штатах; светом, почерпнутым из истории и проливаемым на все нынешние отношения между расами и партиями. Раньше мне нравилось то, что я знала о духе «Истории Соединенных Штатов» мистера Бэнкрофта, которая, однако, тогда еще не выходила за пределы первого тома. Теперь я увидела, что он в высшей степени квалифицирован для своей сложнейшей задачи.

Мы поднялись на крутой холм, на котором стоит Амхерст, и остановились перед краснокирпичными зданиями колледжа. Когда лошадь была устроена, мистер Бэнкрофт оставил меня любоваться великолепным видом, а сам отправился на поиски кого-нибудь, кто мог бы стать нашим проводником по колледжу. Через минуту он с радостной улыбкой поманил меня за собой и провел в лекционную аудиторию, где читал лекцию профессор Хичкок. Перед лектором сидело множество студентов, а по обе стороны — человек сорок или пятьдесят девушек. Эти девушки были из соседней школы, а также из семей фермеров и ремесленников деревни. Студенты выглядели такими же внимательными, будто аудитория принадлежала только им. Мы обнаружили, что допуск девушек на такие лекции, которые они были способны понять (речь шла о геологии), практикуется уже несколько лет и что никаких дурных последствий из этого не проистекало. Это было радостное зрелище, свидетельствующее как о простоте нравов, так и о страсти к образованию. Сомневаюсь, что подобное зрелище можно увидеть где-либо за пределами Новой Англии.

Профессор показал нам «индюшиные следы» — главную достопримечательность этого места; и поистине они были отчетливыми и гигантскими, глубоко отпечатавшись в пласте породы. Имя профессора Хичкока хорошо известно среди геологов благодаря его высоко оцененному труду «Отчет о геологии, минералогии, ботанике и зоологии Массачусетса». Мы поднялись на обсерваторию, откуда открывался великолепный панорамный вид на те самые места, которыми я восхищалась весь день, и мы единодушно признали этот колледж местом, где можно лишь позавидовать жизни.

Это пресвитерианский колледж, и он процветает, как процветают пресвитерианские колледжи Новой Англии, благодаря усердию профессоров, которые не довольствуются чтением курсов лекций, но трудятся со студентами, держась с ними скорее как товарищи, нежели как наставники. Учебное заведение работало всего десять лет, и в настоящее время в нем насчитывалось двести сорок студентов младших курсов — больше, чем в любом другом колледже штата, за исключением, пожалуй, Гарварда.

Следующий день выдался хлопотным. После завтрака нас оторвали от созерцания видов с балкона, так как к крыльцу подали экипаж. Еще два экипажа присоединились к нам в деревне, и мы двинулись в направлении горы Холиок. Наша дорога пролегала через богатые поля незагороженной кукурузы и луга, где вовсю трудились косцы. Существовал разительный контраст между здешним земледелием и сельским хозяйством в других частях штата. Здесь ежегодное половодье избавляет от значительной части труда земледельца. Кажется, будто требуется лишь бросить семена и пожать урожай; в то время как в менее благодатных краях можно увидеть фермера, пашущего вокруг торчащих из земли скал и прилагающего бесконечные усилия на своих каменистых полях. Экипажи довезли нас довольно высоко по склону знаменитого холма. Когда подъем стал слишком крутым для повозок, мы сошли на землю и обнаружили, что идти дальше довольно легко. На сложных участках тропы устроены грубые, но удобные широкие и прочные лестницы, а крупные камни и корни деревьев обеспечивают надежную опору на промежутках. Самое буйное воображение не могло бы выдумать и намека на опасность, и детей можно выводить на самую вершину в абсолютной безопасности.

На вершине находится здание, которое служит укрытием на случай дождя, а также предлагает лимонад и тодди на случай жажды. Там есть прекрасная каменная площадка, на которой путешественник может передохнуть, озирая пространство примерно в шестьдесят миль почти во всех направлениях. Долина представляет собой наиболее притягательный объект: полноводная река петляет среди лугов, а шпили деревенских церквей то тут, то там кучкуются вдоль ее берегов; однако на склонах холмов поднимаются дымки — от Зеленых гор на севере до угасающей дали за Спрингфилдом на юге. На востоке вид простирается почти до Нью-Хейвена (Коннектикут), находящегося в семидесяти милях отсюда. Гора Холиок возвышается над рекой на одиннадцать сотен футов.

Пока я была поглощена созерцанием этого пейзажа, меня кто-то похлопал по плечу. Обернувшись, я увидела улыбающуюся спутницу по кораблю. Она была в восторге от этой странной встречи на вершине пика, и мы тоже. Лицо приятной судовой знакомой приятно везде, но особенно в пейзаже, который так резко контрастирует с тем, среди которого мы жили вместе — как вершина горы с корабельной каютой. Какой-то любитель контрастов вписал в альбом на горе Холиок имена людей, якобы только что побывавших здесь: Ханна Мор, лорд Байрон, Мартин Лютер и др.

Мы возвращались к обеду по более короткой, но столь же живописной дороге; а вскоре после него, совсем не уставши, отправились снова — на гору Шугарлоуф, что в десяти милях вверх по долине. Нас ждала жаркая поездка и утомительный подъем на Шугарлоуф по крутому склону; но мы были вознаграждены видом, который, пожалуй, показался мне еще прекраснее утреннего, хотя и не столь разнообразным. С него открывался вид на всю долину с ее полным кольцом холмов. Белые точки строений на склонах холмов свидетельствовали о цивилизации; Амхерст с его красными зданиями сиял на солнце; а река внизу была темно-серого цвета, идеально отражая свои заросшие бахромой берега, упряжку волов на кромке воды и мальчишек, удящих рыбу среди камышей. Там, где сжигали хворост, поднимался дым, указывая на основание новых поселений. В одном из таких мест, на которое мне указали, минувшей весной произошел несчастный случай, служащий еще одним напоминанием о том, что порой приходится переносить сердцам матерей-эмигранток. Двухлетний ребенок однажды во второй половине дня заблудился вдали от родителей и отсутствовал, когда дневная работа подошла к концу. Семья и соседи часами прочесывали леса с факелами, но лишь сбились с пути сами, так и не обнаружив малыша. Утром его нашли на значительном расстоянии от дома лежащим под кустом, словно во сне. Однако он был мертв: ночной холод схватил его, и он совершенно остыл.

Солнце зашло, когда мы со всей поспешностью возвращались домой, так как нужно было переодеваться к вечернему приему. Пока в долине еще теплилось яркое свечение, а небо начинало переливаться из малинового в бледный морской зелено-голубой цвет вечерних сумерек, я увидела нечто плывущее по воздуху, похожее на сверкающий золотой шар. Я вовремя привлекла внимание своих спутников. Он лопнул широкой вспышкой и ливнем зеленого огня. Это был самый великолепный метеор из всех, что я видела. Мы пожалели тихую парочку, которую мы встретили мирно покатывающей в коляске «дирборн» и чьи спины, разумеется, были обращены к этому зрелищу. Они, должно быть, удивлялись глазению и суете среди нашей компании. Перед самым возвращением домой я увидела необычное множество падающих звезд.

Приемы во все три вечера, что я провела в Нортгемптоне, напоминали деревенские вечера по всей Новой Англии. Там наблюдался избыток дам, почти каждая из которых была хорошенькой и прекрасно одетой. Среди джентльменов царил изрядный партийный дух, а дамы громко жаловались на религиозный фанатизм. Один из местных жителей, сын священника-унитарианца, собирался уезжать отсюда главным образом из-за того, как, по его словам, его семья подвергалась обращению со стороны соседей-кальвинистов. Пока он был дома, все шло более-менее сносно; но ему порой приходилось уезжать, и он не мог выносить мысли о том, чтобы оставлять жену на произвол такого обращения, с каким она сталкивалась в его отсутствие. Это был худший случай из всех, что доходили до меня; однако примеры столь же возмутительного фанатизма болезненно напоминали мне о подобных проявлениях благочестивой жестокости на родине. Манеры по отношению к незнакомцам на этих общественных встречах неизменно учтивы, веселы и дружелюбны. У меня был частый повод удивляться тому, почему иностранный унитарист почитается лицом куда менее опасным, чем местный.

Наблюдение за деревенскими нравами и образом мыслей доставляло мне бесконечное удовольствие. Иногда мне приходилось ждать объяснений происходившего перед моими глазами, поскольку я оказывалась в полном тупике. В другие же дни меня очаровывало прямодушное простодушие, которое сельские жители проявляют не только у себя дома, но и выносят с собой в большой мир.

В одной деревне Массачусетса меня пригласили на большой прием. Во время чаепития я была поглощена беседой с другом, когда поднос с чаем мне поднесла молодая особа в скромном белом платье. Налив себе чай, она еще долго стояла прямо передо мной и постоянно возвращалась. Я снова и снова отказывалась от чая, но она все подходила. Позже ее настойчивость получила объяснение. Это была деревенская девушка, которая очень хотела повидать меня и знала, что на следующий день я уезжаю. Днем она зашла к хозяйке дома и испросила разрешения прийти в простом платье в качестве официантки. Разумеется, ее приглашали как гостью, но она отказалась принять приглашение, и ей позволили следовать собственной прихоти.

В другой деревне я познакомилась с одним из ее самых полезных жителей — школьным учителем, который питает страсть к музыке и служит органистом в церкви. Было восхитительно слушать, как он наслаждается собственной музыкой, изливая свою душу через орган. Он побывал в Риме и побаловал себя прослушиванием «Miserere». Он рассказал мне, что два монаха, встреченные им в Италии еще до прибытия в Рим, застали его за чтением Библии, перед которой лежал комментарий. Передавая его собственные слова:

«Они сказали мне, что лучше бы я бросил это. “Бросил что?” — говорю я. “Ну, читать Библию с этой книгой в помощь”. “Почему же мне не читать мою собственную Библию?” — говорю я. “Потому что папе это не понравится”, — сказали они. “По моему скромному мнению, — говорю я, — далеко не очевидно, какое отношение папа имеет к моему долгу и способам самосовершенствования. У меня, поверьте, нет никакого желания говорить неуважительно о папе или вмешиваться в то, что он предпочитает делать в своей сфере; но я должен спасать свою собственную душу тем путем, который считаю правильным”. Ну, они заговорили об инквизиции и попытались было заставить меня поверить, что я делаю нечто весьма небезопасное; так что, после долгих споров, я решил для себя, как поступлю. Когда я добрался до Рима, я отложил комментарий в сторону, подумав, что такой способ чтения не обязателен и его можно оставить на другой раз; но я продолжал читать Библию, как обычно».

«Ну вот: когда наступила Страстная неделя, я постарался увидеть все, что происходило, и находился на большой площади, когда папа вышел, чтобы преподать благословение. Площадь была забита до отказа, и я стоял примерно посередине. Я обнаружил, что весь народ собирается опуститься на колени. Теперь вы знаете, что это совершенно противоречит моим принципам — падать на колени перед папой или любым другим человеком; поэтому я начал думать, что мне делать. Я подумал, что правильный принцип заключается в том, чтобы оказывать папе такое же уважение, какое я оказал бы любому верховному правителю, но никакого особого — по религиозным соображениям; и я решил поступить точно так же, как поступил бы с Президентом Соединенных Штатов. И вот, когда вся толпа в одно мгновение рухнула на колени, я так и остался стоять, совершенно один, посреди площади. Я знал, что папа должен был увидеть меня и окружавшие его люди тоже; но я надеялся, что толпа будет настолько поглощена собственными чувствами, что не заметит меня. Однако вышло иначе. Один посмотрел на меня, потом другой, и это пошло дальше, пока мне не показалось, что вся толпа смотрит только на меня. Между тем я стоял со склоненным корпусом — вот примерно так — и снятым шляпой, которую держал вот так, над головой. Случилось так, что солнце пекло очень сильно, и я заработал сильную головную боль оттого, что держал голову непокрытой; но об этом не стоило и беспокоиться. Ну, я был очень рад, когда все люди снова поднялись на ноги. Но все было далеко не окончено. Папа спустился и пошел среди людей; и так вышло, что он направился как раз в мою сторону. Меня не огорчила перспектива рассмотреть его поближе, так что я просто стоял на месте, пока он не прошел мимо. Люди продолжали опускаться на колени по обе стороны от него по мере его приближения. Некоторые из них дергали меня за рукав, чтобы я сделал то же самое; но я сказал: “Извините, не могу”. И вот, когда старый папа подошел ко мне так близко, как я к вам, он остановился и пристально всмотрелся мне в лицо, в то время как я стоял со склоненным корпусом и приподнятой, как и прежде, шляпой, думая про себя: “Ну же, сэр, я оказываю вам то же уважение, какое выказал бы Президенту Соединенных Штатов, и большего не могу выказать никому”; после долгого разглядывания меня старик двинулся дальше, а находившиеся поблизости люди, казалось, вскоре совсем забыли обо мне. Так мне и удалось отделаться».

В последний день моего визита в Нортгемптон я заглянула на кладбище. Некоторые из местных жителей улыбались над тем, что мистер Бэнкрофт отвел меня туда, поскольку там не было ни изящных памятников, ни садов и насаждений, как на более современных кладбищах; но там были вещи, которые, как знал мой хозяин, покажутся мне более интересными. Там виднелись несколько осевших, потертых, поросших мхом камней, на которых были начертаны имена почтенных пилигримов и благочестивые эпитафии. Здесь покоятся несколько первопоселенцев; и их могилы, пестреющие изобилием золотарника и шуршащие высокой травой, кажутся путешественнику более интересными, чем если бы их останки покоились менее первобытным образом. Странник с удивлением обнаруживает, насколько сильнее эмоции, пробуждаемые этими местами упокоения пилигримов, чем те учреждения, в которых по-прежнему живет их дух. Их дух живет как в своих порочных, так и в более благородных чертах. Я увидела здесь могилу молодой девушки, которая была убита фанатизмом точно так же, как Мэри Дайар, повешенная за антиномианство в первые дни колонии. Это юное создание, чья могила едва успела зарасти травой, умерла от воспаления мозга, вызванного религиозным пробуждением («ривайвелом»).

Мне довелось объезжать несколько деревень Массачусетса как раз тогда, когда в свет вышел поразительный рассказ об открытиях мистера Джона Гершеля на Луне. Вызванный им фурор был поистине удивителен. Поскольку он выдавался за перепечатку из «Эдинбургского научного журнала», прошло немало времени, прежде чем многие, за исключением преподавателей естественной философии, задумались о том, чтобы усомниться в его правдивости. Жена одного из таких профессоров, будучи допрошена компанией дам относительно чувств ее мужа по поводу столь грандиозного расширения сферы науки, вызвала к себе сильное чувство недовольства. Она не могла подтвердить, что он в это верит, и с радостью предпочла бы вообще ничего об этом не говорить; но ее любопытные собеседницы сначала подвергли ее перекрестному допросу, а затем рассердились на ее скептицизм. Ходит байка, которую рассказывают друзья мистера Джона Гершеля (впрочем, не знаю, всерьез или в духе той истории про Луну), будто астроном получил на Мысе Доброй Надежды письмо от множества баптистских священников из Соединенных Штатов, в котором они поздравляли его с открытием, сообщали, что оно стало поводом для множества назидательных проповедей и молитвенных собраний на благо братьев в новооткрытых регионах, а также умоляли его сообщить своим корреспондентам, дает ли наука какие-либо надежды на обретение способа донесения Благой Вести до жителей Луны. Как бы то ни было с этой историей, мой собственный опыт столкновения с вопросом по поводу другой («Разве вы в это не верите?») оказался весьма обширным.

Среди нашего веселья по поводу подобной доверчивости нельзя забывать, что реальные научные открытия с куда большей вероятностью будут честно и широко преданы огласке в деревнях Соединенных Штатов, нежели в любых других деревнях мира. Розыгрыш с Луной, будь он преподнесен с большей выгодой, нашел бы веру у гораздо большей доли представителей любой другой нации, чем у американцев, которые продвигаются вперед гораздо быстрее любого другого народа, удаляясь от досягаемости подобных обменов и обмана. Их обычные и высшие школы, их лицеи и недорогие колледжи пробуждают и питают тысячи умов, которые в Англии никогда бы не вышли за рамки ткацкого станка или сохи. Если в деревнях Массачусетса немногие сильны в глубоких науках, то еще меньше тех, кто пребывает в глубоком невежестве; и у всех есть и сила, и воля приглашать к себе ученость из городов и оплачивать ее служение знаниям. Следствием этого является такое состояние деревенского общества, при котором лишь порок и тотальное невежество должны опускать голову, в то время как (за пределами мрачной зоны религиозного фанатизма) все благородные вкусы столь же непременно находят поддержку и уважение, сколь все добрые чувства — взаимность. Я верю, что большинство просвещенных и добродетельных жителей деревень Новой Англии охотно признают, что жребий выпал им на прекрасных землях.

КЕМБРИДЖСКИЙ КОММЕНСМЕНТ

"A good way to continue their memories, while, having the advantage
of plural successions, they could not but act something remarkable
in such variety of being, and, enjoying the fame of their passed selves,
make accumulation of glory unto their last durations."—Sir Thomas
Browne.

Отцы-пилигримы рано засвидетельствовали ценность образования. «Когда Новая Англия была бедна и число их было невелико, существовал дух поддержки учености». Одним из их главных требований, сначала в силу обычая, а затем и по закону, было следующее: «Ни один из братьев не должен допускать в своей семье такого варварства, чтобы не обучить своих детей и учеников грамоте в такой степени, которая позволяла бы им свободно читать на английском языке». Затем они постановили: «Дабы ученость не была погребена в могилах наших предков, каждый поселок, после того как Господь увеличит их число до пятидесяти домохозяев, должен назначить одного учить всех детей письму и чтению; а если какой-либо город вырастет до числа в сто семей, они должны учредить грамматическую школу, учители которой были бы способны обучать молодежь в объеме, необходимом для поступления в Университет».

Этим университетом был Гарвард. В 1636 году Генеральный суд вотировал на возведение колледжа сумму, равную годовому налогу всей колонии. Два года спустя Джон Гарвард, прибывший в поселения лишь для того, чтобы умереть, оставил новорожденному учебному заведению половину своего состояния и всю свою библиотеку. Штат выделил в пользу колледжа арендную плату за паром. Самые богатые люди общины делали щедрые, как тогда считалось, подарки, и рядом с их именами в летописях значатся записи о более скромных дарах: от каждой семьи в колониях — двенадцать пенсов, или бушель кукурузы, либо эквивалент в вампуме; а от частных лиц — суммы в пять шиллингов, девять шиллингов, один фунт и два фунта. Имелись и завещания: от одного колониста — овечья отара; от другого — хлопчатобумажная ткань стоимостью в девять шиллингов; от иных — оловянный кувшин стоимостью в десять шиллингов, блюдо для фруктов, ложечка для сахара, кувшин с серебряной окантовкой, одна большая солонка, одна маленькая солонка для подноса. Впоследствии знаменитый Теофил Гейл завещал колледжу свою библиотеку; а в 1731 году епископ Беркли, посетив учебное заведение, преподнес ему в дар несколько сочинений греческих и латинских классиков.

На следующий год после завещания Джона Гарварда была установлена Кембриджская печатная машина — единственная типография в Америке к северу от Мексики. Генеральный суд назначил цензоров этой типографии и не колеблясь вмешивался в дела самих цензоров, когда какое-либо подозрение в ереси тревожило умы достопочтенных отцов. Их надзор за другими сферами управления был столь же строгим. Миссис Итон, жена первого президента колледжа, была допрошена перед Генеральным судом по жалобе студентов на скудное или неприятное столичное (или общее) питание. «Завтрак состоял из двух порций хлеба и кварты (или Q, quartus) пива; а вечерней трапезой был пирог». Что стало с миссис Итон, помимо того, что вина за раздоры пала на ее скверное хозяйствование, я не знаю. Впоследствии был принят закон «об исправлении крайностей комменсментов», которым предусматривалось, что «отныне ни один выпускник не должен делать никаких приготовлений или запасов сливового пирога, равно как и жареного, вареного или печеного мяса или пирогов любого рода»; ни у кого из них «не должно быть в комнате никаких дистиллированных спиртных напитков или смесей на их основе» под угрозой конфискации лакомств и штрафа в двадцать шиллингов. Был принят и другой акт: «Если кто-либо из тех, кто претендует или будет претендовать на свои степени, осмелится сделать что-либо вопреки названному акту или попытается обойти его с помощью простого (plain) пирога, они лишаются университетских почестей». Был принят еще один закон, запрещающий «дорогостоящие наряды многих студентов, ношение ими золотого или серебряного кружева, парчи, шелковых шлафроков и т. д., поскольку это ведет к отвращению людей от предоставления своим детям университетского образования и несовместимо с серьезностью и пристойностью, подобающими для соблюдения в этом обществе».

В течение ста лет после своего основания Гарвардский колледж поддерживал обычай, в те дни распространенный в Европе, наказывать непокорных студентов телесными наказаниями. В рукописном дневнике судьи Сьюэлла обнаружена следующая запись от 15 июня 1674 года: «Таков был его приговор (Томаса Сарджента): —»

«Будучи изобличен в произнесении богохульных слов относительно Св. Духа, он должен быть за это публично высечен розгами перед всеми студентами.

«Он должен быть отстранен от получения степени бакалавра. (Этот приговор дважды зачитывался ему в присутствии президента перед комитетом и в библиотеке перед приведением в исполнение».

«Сидеть отдельно в зале с непокрытой головой во время трапез, по усмотрению президента и феллоу, во всем повинуясь и выполняя те упражнения, которые будут назначены президентом, в противном случае — быть окончательно исключенным из колледжа.

«Первая часть была немедленно приведена в исполнение в библиотеке на глазах у студентов. Он опустился на колени, а исполнитель, Гудман Хили, ожидал слова президента относительно исполнения своей роли в этом деле. Президент произнес молитву до и после».

В 1733 году один тьютор подвергся судебному преследованию за применение такого рода наказания; тем не менее, в пересмотренном своде законов, принятом в следующем году, мы находим следующее: «Несмотря на предшествующие денежные штрафы, президенту, тьюторам и профессорам разрешается наказывать студентов младших курсов рукоприкладством (boxing), когда они сочтут, что природа или обстоятельства проступка требуют этого».

Времена изменились изрядно. В последние годы студенты не раз казались почти дошедшими до того, чтобы отвешивать тумаки своим тьюторам.

Если Гарвард когда-нибудь вернет себе былое главенство, вернет свое положение в полезности и в сердцах людей, это должно произойти через обновление ее руководства и смену некоторых из исповедуемых ею принципов. Каждый готов признать ее прежние заслуги. Все американские граждане гордятся плеядой великих людей, которых она взрастила на службу и украшение страны; но, подобно некоторым другим университетам, она отстает от эпохи. Ее слава увядает, даже во внешних ее проявлениях; и она обязана увядать до тех пор, пока лучшая молодежь общества перестанет отправляться на учебу в ее стены.

Политические взгляды руководителей Гарвардского университета противоположны взглядам основной массы американского народа. Это самый аристократический колледж Соединенных Штатов. Ее гордость древностью, тщеславие первенства и богатства способны помешать ей обновить свои принципы и управление так, чтобы соответствовать запросам времени; и она, вероятно, будет получать достаточную поддержку со стороны аристократии еще долгое время, чтобы укрепляться во всех своих пороках. У нее громкое имя, и образование, которое она дает, обходится очень дорого по сравнению со всеми другими колледжами. Поэтому туда будут стекаться сыновья богачей. Знания, обычно приобретаемые в ее стенах, уступают тем, что достигаются в других местах, поскольку ее профессора (получающие мизерное жалование с учетом стоимости жизни) привыкли лишь читать лекции и принимать экзамены у студентов, не делая ничего сверх того. Поэтому туда будут стекаться ленивые и беспечные. Но тем временем поднимается все больше и больше новых колледжей, которые заполняются по мере своего возникновения и чьи принципы и порядки лучше отвечают требованиям времени. Жизнь в них дешевле, а потому профессора богаче при том же или меньшем жаловании; туда стекаются сыновья фермеров и ремесленников; и там, где практикуется работа тьюторов со своими воспитанниками наряду с чтением лекций, достигаются такие успехи, которые позорят знания гарвардских студентов. Средние и низшие классы обычно не являются ни унитарианами, ни епископальцами, но «ортодоксальны», как звучит их отличительный термин; и они, составляющие силу и надежду нации, избегают Гарварда и до отказа заполняют старейшие ортодоксальные колледжи; а когда те уже не вмещают всех желающих, учреждают новые.

Когда я была в Бостоне, состояние Университета было предметом глубокой скорби среди его друзей. Предпринимались попытки заручиться услугами трех выдающихся джентльменов в качестве профессоров, но безуспешно. Предложенное жалование оказалось недостаточным для того, чтобы содержать семьи этих джентльменов в благополучии в таком месте, как Кембридж; хотя в то самое время руководители дел этого заведения скупали земли в Мен. Кафедра моральной философии оставалась вакантной на протяжении восьми лет. Двое профессоров в то время были прикованы к постели затяжными болезнями; третий отсутствовал в продолжительной поездке; а молодые люди выпускного класса были предоставлены сами себе практически без всякой занятости. Непопулярность президента среди молодежи была предельной, и это нерасположение не ограничивалось ими. Студенты в течение нескольких лет неоднократно восставали против властей; и последние беспорядки 1834 года носили весьма серьезный характер. Каждый задавался вопросом, что же будет дальше, и предвкушал дальнейшее освобождение кафедр, заполнить которые окажется непросто. Я слышала, как одна веселая дама советовала профессорам устроить забастовку за повышение жалованья и тем самым принудить совет и сторонников университета к тщательному и серьезному рассмотрению его состояния и перспектив в отношении настоящего и будущего.

Жалованье президента составляет свыше 2000 долларов. Жалованье профессоров варьируется от 1500 до 500 долларов; то есть от 375 фунтов стерлингов до 125 фунтов стерлингов. На эту сумму от них ожидают жизни джентльменов и поддержания аристократического характера заведения. Мне был известен случай, когда проявилась ревность, когда один усердный профессор с большой семьей попытался за счет литературного опыта увеличить свои средства. Тем не менее, Гарвардский колледж по своим зданиям, библиотеке и приборам, по своим землям и деньгам богаче любого другого в Союзе.

Число студентов младших курсов в 1833–1834 годах составляло двести шестнадцать человек. Они не могут прожить в Гарварде менее чем на 200 долларов в год, не считая личных расходов. Семидесяти пять долларов должны быть внесены каждым на текущие расходы; топливо дорого; пятнадцать долларов взимается за проживание в стенах колледжа, и восемьдесят выплачиваются за пансион теми, кто пользуется правом жить в студенческой столовой. Общепризнанно, как я полагаю, что сравнительная дороговизна жизни является одной из причин упадка Гарварда по сравнению с его прежним положением среди других колледжей; однако это ведет к предположению, которое далеко не всем кажется справедливым: будто бы расходы бедных студентов можно было покрыть за счет общественного фонда, созданного для этой цели, сыновья фермеров вновь потянулись бы в Гарвард. Один из друзей заведения пишет по поводу этого плана:

«Это, вероятно, возымело бы незамедлительный эффект возвращения того, пожалуй, наиболее желанного класса студентов — сыновей семей среднего достатка из городов и деревней, которые, как мы опасаемся, были изгнаны в огромном числе изменением размера платы за обучение в 1807 году или около того. Они намерены платить в полной мере наравне с другими вокруг них за все, что они получают. Так они привыкли поступать. Это их обычай; быть может, это их вопрос чести; неважно что. Но они вынуждены строго сообразоваться с экономией. И разница в годовых расходах в двадцать или тридцать долларов, которые их отцы должны выкроить из доходов фермы или лавки и урезать себя в необходимом, является и должна являться для таковых весьма серьезным соображением. По сути, это соображение, решающее из года в год судьбу множества юношей, которым страна ради нее самой обязана предоставить лучшие преимущества образования из всех возможных; тех, кто по своему моральному и интеллектуальному складу составляют кость и жилы содружества и по всем причинам — личным и общественным — имеют право на наилучшую подготовку»[3].

Можно усомниться в том, что если бы бесплатное образование для бедных студентов стало раздаваться из Гарварда завтра, оно смогло бы соперничать в подлинной респектабельности и уровне знаний с ортодоксальными колледжами, которые уже превзошли ее. Ее руководство и контингент слишком аристократичны, ее движение слишком неторопливо, чтобы привлечь молодежь этого круга; а юноши этого круга предпочитают платить за получаемые блага: они предпочитают хорошее образование, устроенное экономно, чтобы оно было им по карману, нежели столь же хорошее образование, преподносимое им ценой их гордого чувства независимости. Лучшие друзья Гарварда полагают, что ее процветание может быть восстановлено не дополнительными ухищрениями, а таким обновлением всей системы ее управления, которое вновь приведет ее в соответствие с запросами большинства, духом страны и времени.

Первый комменсмент состоялся в августе 1642 года, всего через двадцать лет после высадки пилигримов. Мистер Пирс, историк Университета, пишет: «По этому новому и знаменательному случаю почтенные отцы земли, губернатор, магистраты и министры со всех концов, а также великое множество других лиц прибыли в Кембридж и с восторгом присутствовали на утонченных демонстрациях европейской учености в месте, которое еще совсем недавно было обителью дикарей. Это был день, который по многим причинам должен был быть исключительно интересным». Посетив комменсмент 1835 года, я почувствовала, что присутствую на старинном ритуале.

Мы так рассчитали свои передвижения, чтобы прибыть в Кембридж как раз к торжествам, которые всегда происходят в последнюю среду августа. Мы были гостями профессора естественной философии и его супруги и прибыли в их дом до полудня в понедельник, 24-го числа. Следом за сердечным приемом нас жло наслаждение завладеть моими покоями, выглядевшими столь роскошно. Помимо удобств полноценной меблировки на английский манер и прекрасного вида из окон, там нашелся стол, уставленный книгами и цветами, а на нем — программа мероприятий на неделю. Взглянув на книги, я обнаружила среди них «Историю» и несколько «Отчетов» об Университете; так что это была исключительно моя вина, если бы я погрузилась в хлопоты недели, не ведая о происхождении и причинах ее обычаев.

Облик Кембриджа очарователен. Здания колледжа, правду сказать, не могут похвастаться красотой; однако разбросанные окрест дома профессоров, каждый в своем саду, придают этому месту аристократический вид, какого я не видела больше нигде при подобных размерах и который обладает прелестью новизны. Лужайки, белые штакетники и гравийные дорожки содержатся в безупречном порядке, и нигде новоанглийский вяз не процветает так пышно. Благородный старый вяз, под которым Вашингтон впервые обнажил свою шпагу, раскинул широкую тень над землей.

Освежившись лимонадом, мы отправились в Ботанический сад, очень живописно расположенный и ухоженный. Здесь я впервые увидела красные водяные лилии. Ничто не кажется мне столь прекрасным, как белые; но красные отлично смотрятся вперемежку с ними и с желтыми в большом пруду. Там росли великолепные южноамериканские растения, но главный садовник казался более гордым своими георгинами, нежели любыми другими своими подопечными. Из небольшого коттеджа на террасе в верхнем конце сада вышел мистер Спаркс, издатель «Переписки Вашингтона». Занимаясь своим великим трудом, он живет в этом восхитительном месте. Он провел меня в свой кабинет и показал переплетенную в пергамент коллекцию бумаг Вашингтона — столь пугающую по своему объему, что я почти дивилась бесстрашию любого редактора, способного взяться за их разбор. Когда смотришь на полку за полкой толстых фолиантов, кажется, будто Вашингтон всю жизнь только и делал, что писал. Полагаю, мистер Спаркс уже завершил свой тяжкий труд и явил миру последний из двенадцати объемистых томов. Интересно отметить, что он получал заказы на эту книгу из самых отдаленных уголков Союза. Один друг пишет мне: «Двести экземпляров недавно отправились на Красную реку; а в Джорджии, Южной Каролине и Алабаме этот труд пользуется щедрой поддержкой. Разве может мертвая буква мысли такого человека распространяться по стране, не неся с собой чего-то от его духа?»

Из Ботанического сада мы направились в Колледж, где посетили пару студенческих комнат, музей, лекционную аудиторию и аппаратуру нашего хозяина, а также библиотеку.

Гарвардская библиотека была в 1764 году уничтожена пожаром (как, кажется, рано или поздно уничтожается в Америке все). Непосредственным поводом к бедствию послужило то, что Генеральный суд заседал в библиотеке и (поскольку стоял январь месяц) велел развести там большой огонь. Одним из самых щедрых жертвователей сгоревшей библиотеки был благотворительный Томас Холлис. Впоследствии он помог возместить утрату, написав: «Я готовлю и вношу свою лепту для Гарвардского колледжа и чрезвычайно сожалею о понесенном им убытке; но надеюсь, что публичная библиотека больше никогда не будет превращаться в советную комнату». По этому случаю царил глубокий траур. Губернатор направил представителям послание с соболезнованиями; газеты оплакивали это как «гибельную потерю»; а метрополия и колонии были подняты на ноги, чтобы исправить бедствие. И все же теперь, когда библиотека насчитывает 40 000 томов, среди которых есть драгоценные сокровища, к пожарной безопасности относятся столь же беспечно, как и прежде. На это яростно жалуются на месте: один честный рецензор заявляет, что не может спать в ветреные ночи, думая о риске, возникающем из-за того, что библиотека находится в шести футах от здания, где день и ночь горят тридцать печей под присмотром одних лишь студентов, которые по роду своих занятий обязаны отлучаться трижды в день. Хотелось бы надеяться, что кембриджские ученые извлекут урок из судьбы статуи Вашингтона работы Кановы. Эта статуя была собственностью штата Северная Каролина и хранилась в Роли — украшением и гордостью этого бедного штата. Один гражданин выразил беспокойство по поводу того, что столь выдающееся произведение искусства укрыто под деревянной крышей, и настаивал на построении для него каменной часовни. Над ним лишь посмеялись. Вскоре статуя была полностью уничтожена пожаром, и всеобщее раскаяние в том, что к совету гражданина не прислушались, не заставило себя ждать.

Томас Холлис был дарителем прекрасной Полиглотты, которую я видела в библиотеке; на ней рукой самого дарителя было начертано определение себя как «гражданина мира». К своим вкладам, сделанным до пожара, он подходил с огромным тщанием, уделяя первостепенное внимание отбору книг, представлявших огромную ценность, а во-вторых — их переплетам. По его заказу вырезались эмблематические знаки, такие как Кадуцей Меркурия, Жезл Эскулапа, Сова, Шапка Свободы и т. д.; причем, если книга носила патриотический характер, на ее корешке красовалась шапка свободы; если книга содержала глубокую мудрость (полагаю, по философии или морали) — изображалась сова; если по красноречию — кадуцей; если по медицине — эскулапов жезл, и так далее. Все эта изобретательность утрачена, за исключением преданий. Тридцать пять лет назад Фишер Эймс заметил, что Гиббон не смог бы написать свою историю в Кембридже из-за нехватки справочной литературы. Тогда библиотека насчитывала менее 20 000 томов. Семь лет назад в библиотеке не было ни одного экземпляра сочинений Кеплера. С тех пор было сделано многое. Самые вопиющие пробелы были восполнены, а количество томов возросло до более чем 40 000. На месте царит огромное воодушевление по поводу дальнейшего расширения этого сокровища; и преобладает мнение, что как только будет возведено подобающее здание, щедрость частных лиц не оставит поводов для жалоб и почти не оставит желаний. Имена дарителей книг выписаны на алтарях (альковных нишах) библиотеки, однако сами книги ныне распределены по предметам. Там выставлены портреты некоторых патронов заведения, причем два из них, кисти Копли, весьма хороши.

Остаток нашего первого дня в Кембридже прошел в обществе. Это была моя первая встреча с профессором Нортоном, который из всех богословов Америки произвел на меня — как, полагаю, он произвел на унитариев Англии в целом и некоторых других теологов — наибольшее уважение. По широте ума, силе мысли, глубокому чувству благочестия и, согласно всеобщему свидетельству лучших судей, чем я, в библейской учености он не имеет равных среди американских духовных лиц, а в некоторых из этих отношении — и себе подобных. Достойнейшие из его учеников смотрят на него с благоговейным почтением за ту бесценную помощь, которую он оказывал им в бытность профессором в их библейских штудиях; хотя они не могут не скорбеть о том, что его философские предрассудки, а также крайний страх и неприязнь к возражениям против его собственных взглядов толкают его к высокомерному тону и пробуждают в нем дух гонения, который, если бы не вековые свидетельства обратного, казался бы несовместимым со столь обширными познаниями и столь смиренной и подлинной верой, как у него. Именно из-за должного почитания его доселе и боялись сверх меры. Его заслуги перед богословской наукой и религией оцениваются по достоинству, и, вполне естественно, по крайней мере до недавнего времени его суждениям о людях и делах придавалось больше веса, чем когда-либо следует уделять суждениям простого смертного. Но это временное неудобство. Когда поборники свободного поиска и защитники равных интеллектуальных прав еще немного продвинутся вперед в отстаивании своей свободы, особенности профессора Нортона утратят способность вредить, а его великие качества, таланты и заслуги обретут более искреннее и чистое преклонение, нежели прежде.

Во вторник к завтраку прибыли несколько друзей; утро мы заполнили посещением прекрасно устроенной психиатрической лечебницы в Чарлстауне и поездкой к Фреш-Понд — одному из живописных озер, которыми изобилует Массачусетс. Обедали мы в доме другого профессора неподалеку. Дом был набит до отказа родственниками, приехавшими на выпускные торжества. Помню, в доме было одиннадцать детей. За длинным обеденным столом мы составили веселую компанию, а вечером комнаты заполнила целая толпа гостей. После полудня дамы сидели на веранде и наблюдали за дымом далекого пожара. Вскоре зазвонили пожарные колокола, дым и зарево усилились; к наступлению темноты это было потрясающее зрелище. Это был тот самый великий чарлстаунский пожар, который уничтожил шестьдесят домов. Некоторые из нас поднялись на чердаки, откуда было видно, как горит целая улица с обеих сторон, а ряды за рядами дымоходов обрушиваются в пламя. Считается, что частая повторяемость пожаров в Америке отчасти объясняется привычкой носить древесную золу из комнаты в комнату — возможно, общим небрежным отношением к древесной золе, — а отчасти тем, что дома строятся в спешке, из-за чего возникают трещины, порой в дымоходах, и обнажаются балки.

Важное утро выдалось темным и пасмурным, и вскоре перешло в дождь. Было довольно досадно, что в регионе, где в это время года, за исключением долин, зонт можно отложить на три или четыре месяца, именно этот день окажется дождливым. Друзья один за другим подъезжали к дому, заглядывали внутрь, пожимали руки и снова уезжали — и так до тех пор, пока через час после завтрака не пришло время отправляться в церковь. Мне посчастливилось занять место на выступающем сиденье в углу хоров, над флангом платформы, откуда было видно все и слышно большую часть церемонии. Церковь большая и была заполнена до отказа. Хоры и половина партера были забиты дамами в нарядных туалетах; некоторые сидели без чепцов и шляпок, что производило странное впечатление. До десяти часов мы были вдоволь заняты разглядыванием разнообразия лиц и костюмов, собравшихся по такому случаю, и узнаванием старых знакомых из отдаленных мест; затем послылась музыка, загородку у центрального двери церкви убрали, и студенты со странниками хлынули через боковые входы, мгновенно заполнив все свободные скамьи. Студент из Мэриленда был распорядителем, он встретил президента и проводил его по центральному проходу и ступеням платформы. Губернатор штата со свитой, корпорация и должностные лица колледжа, а также несколько выдающихся гостей заняли места по обе стороны от президента. Почтенная седая голова доктора Дрейка виднелась с одной стороны, а оживленное лицо судьи Стори — с другой. Там присутствовали наиболее видные унитарианские священнослужители Массачусетса и некоторые из его ведущих политиков. Мистер Уэбстер ускользнул из-за кулис, когда процедура была уже наполовину позади, и удалился до ее завершения. Молодые люди исполнили самые разнообразные номера: произносились речи, читались стихи, диалоги и обращения. Некоторые из них показались мне весьма содержательными; два или три были прочитаны студентами, полагавшимися на свою репутацию в колледже, причем в манере, сочетавшей напыщенность и наглость, что забавно контрастировало со скромностью некоторых их товарищей, делавших вещи гораздо более достойные уважения. Я обнаружила, что многие, если не большинство сочинений, содержали намеки на суд Линча, разумеется, с его осуждением. Это было весьма отрадно, особенно если осуждение сопровождалось пониманием причин и признанием истинных виновников недавних незаконных бесчинств; пониманием того, что они неизменно проистекали из столкновения эгоистичных интересов с вечными принципами, и признанием того, что их зачинщики повсеместно были, прямо или косвенно, аристократическими членами американского общества.

Церемония четырежды прерывалась музыкой в течение утра; а затем все беседовали, многие менялись местами, и перерывы делались настолько освежающими, насколько это было возможно. И все же этот распорядок должен утомлять людей, обязанных посещать его каждый год. С моего высокого сиденья я смотрела сверху на макушку друга — одного из почтенных профессоров — и с интересом наблюдала за развитием его скуки. Профессору не пристало выглядеть утомленным или беспечным, поэтому мой друг прибегнул к занятию, которое придавало ему достаточно солидный вид и одновременно развлекало. Он покрыл свой экземпляр программы бесконечным количеством рисунков. По мере того как текли часы, я видела, как по бумаге постепенно распространяются звезды, лавровые ветви и множество других милых узоров. Позже я пыталась уговорить его подарить мне его творение на память о выпуске, но он отказался. Наконец, остроумная прощальная речь на латыни, забавно произнесенная выпускающимся студентом, заставила большую церковь огласиться смехом и аплодисментами.

Затем президент занял старинное кресло, с которого вручаются университетские награды, и выдал студентам дипломы. Во время этого процесса мы ушли в половине пятого, так как мероприятие подошло к концу, если не считать финального благословения, произнесенного старейшим профессором из духовенства.

Дома мы собрались чисто женской компанией, без кавалеров. Мужчинам предстояло обедать в зале Колледжа. Наша хозяйка случайно собрала за своим столом общество дам, в той или иной степени известных на литературном поприще, и все они, по крайней мере в этот раз, были веселы как дети, или, что то же самое, как обычно веселы американцы. Так что обед у нас выдался вполне приятным, и во время него одна из этих умных дам согласилась поехать с нами в Белые горы по возвращении от доктора Ченнинга в Род-Айленде. Это был как раз тот день, который идеально подходил для планирования предприятий.

После обеда несколько джентльменов заглянули к нам, чтобы рассказать о том, что происходило и говорилось в зале. Их уход стал сигналом к тому, что пора одеваться на прием у президента. Это была самая страшная давка из всех, с какими я сталкивалась в Америке, поскольку явиться на прием — непременная дань вежливости президенту и Университету. Оркестр, который услаждал нас утром, играл в холле, а в гостиных был представлен великолепный выбор прекрасного общества. Полагаю, там присутствовал почти каждый выдающийся человек в штате — будь то по официальному рангу или по научным и литературным достижениям. Мне, как водится, преподнесли цветы и одарили восхитительными знакомствами, так что я очень наслаждалась этим коротким часом нашего пребывания. К восьми часам мы были дома и снова чувствовали себя совершенно отдохнувшими в прохладной гостиной нашей хозяйки, где семейный круг угощался шампанским и вел беседы, пока усталость от выпускных торжеств не забылась. Мое любопытство было столь разбужено зрелищами этого пышного дня, что я не могла лечь спать, пока не просмотрела историю Университета, лежавшую на моем столе. В таких случаях я находила наилучшим откладывать на раннее утро составление заметок о том, что видела. Многие вещи, кажущиеся запутанными при столь близком рассмотрении, подобно объектам внешнего мира, ярки и отчетливы на рассвете; но все же дневник следует писать до того, как начнутся события нового дня.

Мистер Спаркс завтракал с нами утром 27-го числа. Он привез с собой пропуск, выданный Арнольдом Андре, и бумаги, найденные в сапогах Андре. В его распоряжении также имеются отчеты о фортификационных сооружениях Уэст-Пойнта, написанные неизменным почерком Арнольда. Странно ощущать переход от памятника Андре в Вестминстерском аббатстве к берегам Гудзона, где совершилось предательство, и к кабинету мистера Спаркса, где улики лежат в целости и сохранности.

После завтрака мы снова направились в церковь, где должны были состояться обряды общества Фи Бета Каппа. Это общество состоит из сливок ученого сообщества, получивших образование в Гарварде, и выдающихся профессионалов. Его общая цель — поддерживать дух и увековечить историю образованности. Подразумевается, что каждый член обязан своим избранием тем или иным свидетельством выдающихся заслуг в словесности, хотя число участников столь велико, что доказывает: это предположение не стало правилом. Общество проводит ежегодное празднование в Кембридже на следующий день после вручения дипломов, когда в церкви проходят публичные мероприятия, а члены общества обедают вместе в зале Колледжа.

Мы видели, как общество под музыку шествует внутрь и занимает платформу, как и накануне. В целом это был красивый набор мужчин, представлявший интерес для иностранца как цвет образованного общества республики. Путешественник никак не мог понять, почему их так много и каковы заслуги подавляющего большинства.

Капеллан общества вознес молитву, после чего один из членов выступил с речью. Эта речь тогда и сейчас вызывает у меня величайшее удивление. Я не знаю, что думали о ней члены общества в целом; но если ее догмы и настроения хоть сколько-нибудь одобряются ими, я должна расценивать это как еще одно доказательство в дополнение ко многим другим, что меньшинство в Америке в отношении социальных принципов глубоко неправо. Повсеместно среди аристократии этой страны путешественник сталкивается с тем, что кажется ему ошибочным выводом, будто словесность есть мудрость, а ученость — образование. Среди народа, чьей профессией является социальное равенство, а правилом ассоциации — всеобщее самоуправление, он с удивлением наблюдает претензии определенного класса и презрение, с которым меньшинство выражает себя по отношению к большинству с такой уверенностью, будто они живут в России или Англии. Во многом это, несомненно, объясняется тем, что умы образованного класса питались литературой Старого Света, в результате чего их идеи пришли в соответствие с представлениями подданных феодальных институтов, а наименее сильные и оригинальные умом люди без разбора заимствуют не только язык, но надежды и опасения, понятия о добре и зле, порожденные архаичными устоями европейского общества; но, делая скидку на это, как на вполне ожидаемое от всех, кроме весьма сильных и оригинальных умов, все же удивляет, что в пределах республики наглость бывает столь благодушной, а презрение к большинству — столь до смешного категоричным, каково оно есть. Самодовольное, изрекающее пророчества невежество и заблуждение всегда столь же нелепы, сколь и печальны; но когда они предстают во всей красе среди сообщества, самый фундамент которого зиждется на превосходстве знаний и любви к ним, это несоответствие преподносит наблюдателю поразительнейший урок. Разумеется, я не выношу всеобщего порицания ассоциации, о которой идет речь, ибо знаю о ней не больше, чем могла почерпнуть из публичных выступлений этого дня да из нескольких печатных речей и стихов. Я говорю о тоне и доктрине оратора дня, который мог и не быть верным выразителем взглядов общества, но чьи мысли и способы их выражения были уж слишком похожи на таковые у многих литераторов и профессионалов, встреченных мною в новоанглийском обществе.

Тема речи звучала так: «Обязанности образованных людей в республике» — благородная тема, осознавать которую оратор, казалось, начал в самом начале своего выступления. Он удачно пояснил, что если во всех номинальных республиках Старого Света люди все еще находились в подчинении у произвольной человеческой воли, то новая республика была создана на том принципе, что люди могут жить в повиновении истине в форме закона. Он утверждал, что первейшим социальным долгом образованных людей является просвещение общественного мнения в отношении того, что есть истина и какими, следовательно, должны быть законы. Но здесь он ударился в ряд чудовищных предположений, высказанных или подразумеваемых: что люди пера являются образованными людьми общества не только в том, что касается литературы и умозрительной истины, но также морали, политики и ведения всех общественных дел; что власть и собственность были созданы вечно идти рука об руку; что «массы» невежественны; что невежественные массы естественным образом образуют партию против просвещенного меньшинства; что массы желают исторгнуть власть у богатого меньшинства; что, следовательно, массы ведут войну против собственности; что индустрия должна быть достоянием многих, а собственность — немногих; что массы естественным образом стремятся творить право, а не отыскивать его; что они, следовательно, противятся закону; и что грядет борьба, в которой вся мощь разума должна быть противопоставлена грубой силе. Этот из ряда вон выходящий набор заблуждений не был подан в виде перечня положений, но все они принимались как должное, даже когда не декларировались прямо. Оратор широко ссылался на недавние бесчинства в стране; но, к счастью для истины и для репутации «масс», факты этого года предоставили столь полное опровержение, какое только можно было пожелать, автору сегодняшней речи. Бесчинства совершались не трудящимися против собственности, а собственностью против принципов. Нарушители закона были, почти без исключения, членами богатого и «образованного» класса, в то время как победоносными защитниками закона выступали «трудящиеся» массы. Быстрая череда одержанных с тех пор побед принципа над сопротивлением собственности — и без ущерба для собственности, священных и безвредных побед, неудача нарушителей закона во всех их начинаниях и их фактическая капитуляция перед здравым смыслом и принципами большинства достаточчны, хотелось бы надеяться, чтобы просветить «просвещенных»; чтобы указать образованному классу американского общества: хотя поистине его долгом является распространение всех благ образования, которые он в силах предоставить «массам», крайне необходимо, чтобы это благо было взаимным, и чтобы меньшинство также получало образование от большинства. Есть тысяча мастерских ремесленников, тысяча бревенчатых хижин, где те или иные члены общества Фи Бета Каппа — и оратор дня в том числе — могли бы извлечь новые и полезные уроки о морали и политике, о первоосновах человеческих взаимоотношений.

Я имела удовольствие ознакомиться с речью, произнесенной перед обществом Фи Бета Каппа на его последнем праздновании, — речью, самым почетным образом отличающейся от той, на которой присутствовала я. Речь прошлого августа принадлежала перу мистера Р. Уолдо Эмерсона, чье имя служит достаточной гарантией отсутствия в его произведении всякой аристократической наглости, всякого презрения к человеку или людям в любой форме и при любом сочетании. Его выступление дышит истинно философским благоговением перед человечеством и являет возвышенное представление о том, каковы истинные цели и разумная дисциплина разума ученого и мыслителя. Что бы ни заключил читатель относительно философской доктрины этой речи и способа ее подачи — обвинит ли он ее в мистицизме или приветствует как озарение, — он не может не быть тронут духом преданности и взбудоражен тоном моральной независимости, которые пронизывают все произведение. Можно считать, что общество с избытком искупило своей последней речью оскорбление, нанесенное республиканской морали его глашатаем (сколь бы неосознанно это ни делалось) в 1835 году.

За речью последовало чтение поэмы, чье прочтение автором, как я упоминала ранее, было предотвращено его внезапной и тревожной болезнью. Собрание было глубоко тронуто целиком, и это стало наиболее интересной частью событий того дня.

Общество под музыку вышло из церкви и в сопровождении оркестра направилось к колледжу, где поднялось по ступеням зала к обеду в порядке старшинства членства.

Мы поспешили домой, чтобы переодеться к обеду у президента, где встретили университетскую корпорацию. Мое место оказалось между доктором Дрейком и одним из профессоров; а само угощение было для нас, чужестранцев, столь великолепным и новым, что нам было жаль возвращаться домой, хотя нас ждал не менее приятный вечерний прием.

Церемониал недели начала учебного года подошел к концу, но не суета и веселье. Оставшиеся два дня прошли в поездках в Бостон и на Банкер-Хилл, а также в визитах за обедом и вечером к судье Стори, некоторым профессорам и мистеру Эверетту, ставшему впоследствии губернатором штата.

Вид с Банкер-Хилла прекрасен: он включает в себя город и гавань Бостона, длинные мосты и перешеек, соединяющие город с материком, деревню Медфорд, где был построен первый американский корабль, и возвышенности, выгодно ограничивающие перспективу. Британцы вряд ли имели много времени любоваться пейзажем, пока удерживали холм, ибо колонисты не давали им покоя ни на минуту. Я видела остатки укрепления, бывшего их единственным реальным оплотом. Они бродили по холмам и маршировали по деревням, но не имели возможности закрепиться где-либо еще. Отражение врага обошлось им дороже, чем побежденным, поскольку они потеряли больше офицеров, чем американцев участвовало в бою.

Возводится монумент, но дело продвигается очень медленно из-за нехватки средств. Для этого народа характерно то, что деньги на данную цель иссякают, в то время как их в изобилии находится во всех случаях, когда они требуются на благотворительные, религиозные или литературные нужды. Слава борьбы при Банкер-Хилле бессмертна в сердцах нации, и гранитный обелиск не ощущается необходимым как ее выражение. Когда он будет завершен, никто не знает, и немногие, кажется, заботятся об этом, тогда как интерес к подвигу остается столь же восторженным, как и прежде.

Пока мы осматривали местность, к нам присоединился очень пожилой человек со своим планом поля боя. Он был сильно потрепан, почти истерт, но он развернул его перед нами еще раз на глыбе мемориального гранита и в очередной раз поведал нам тысячекратно рассказанную историю. Он участвовал в битве с мушкетом в руках, будучи тогда пятнадцатилетним подростком. Множество мальчишек нанесли первые удары в той войне; и из тех мальчишек кое-кто до сих пор жив то тут, то там, и узнать их можно по виду безмятежного торжества, с которым они шагают по полю своей битвы, когда-то пропитанному кровью, а ныне ставшему центром краев, где за обретением свободы последовали мир и прогресс.

БЕЛЫЕ ГОРЫ.

"Hast thou entered the storehouses of the snow?"

Book of Job.

Одна из прелестей такого путешествия, какое совершают англичане в Соединенных Штатах, — это его разнообразие. Возможность отдохнуть в течение месяца на ферме после нескольких недель передвижения в дилижансе с ненормированным графиком, сильной усталостью и посредственной пищей — это роскошь, которую способны понять лишь те, кто испытал ее на себе; и не меньшая роскошь — удрать из большого города, оставив позади его суету и формальности, а также тяготы осмотра достопримечательностей и светской жизни, чтобы окунуться в глужайшее горное уединение. У меня сохранилось яркое воспоминание о том ликовании духа, с которым мы проезжали по длинному мосту в Бостоне, направляясь в Нью-Гэмпшир прекрасным утром 16 сентября. Наша компания состояла из четырех человек: двух американцев и двух англичан. Нам предстояло потратить восемь или десять дней на посещение Белых гор Нью-Гэмпшира с возвращением вниз по долине Коннектикута. Погода все это время стояла великолепная, и я отлично помню, как нарядно выглядели живые изгороди тем первым утром — все усыпанные фиолетовыми, сиреневыми и белыми астрами, пестреющие золотарником, среди которого то тут, то шиповник. Сады радовали глаз сбором яблочного урожая. Едва ли нашелся бы хоть один, возле чьего усыпанного плодами дерева не стояла бы лестница, не залегал бы ряд корзин и корыт и не крутилась бы компания детей, подбирающих фрукты с травы. Какой контраст с пейзажем, в который мы собирались погрузиться!

О первой части этой поездки (нашем посещении озера Виннипесоки и Ред-Маунтин) я рассказывала в своей предыдущей работе, мало предполагая, что когда-либо вернусь к этой теме. Мое повествование теперь должно продолжиться с той точки, на которой я тогда остановилась.

С вершины Ред-Маунтин я видела, сквозь какие пейзажи нам предстоит проехать по дороге к Конвею. Сначала шли горы и дикие маленькие долины, а затем мрачные сосновые рощи; пустоши с редкими осенними перелесками и перемежающиеся участки озер и ручьев. Озеро Оссипи выглядело так, какими я воображаю себе самые дикие уголки Норвегии: темно-синяя гладь, слегка рябящая от ветра, с соснами, обрамляющими все уступы, и ощетинившимися соснами мысами, вдающимися в воду; никаких жилищ и никаких признаков жизни, кроме пары диких птиц, ныряющих и барахтающихся в воде, да ястреба, устроившегося на самой макушке сучковатого, засохшего дерева.

На пароходе по озеру Виннипесоки плыла компания, которую мы безоговорочно сочли женихом, невестой и подружкой невесты. Они были очень молоды, и нам вряд ли пришло бы в голову такое предположение, если бы не очевидная гордость юноши тем, что у него есть дама, о которой нужно заботиться. Наши догадки подтвердились по тому осогому тону, с каким он упоминал «мою жену», отдавая распоряжения работникам гостиницы. В нем забавно смешивались гордость и неловкость, новизна ощущения и попытка сделать так, чтобы слова звучали совершенно привычно. Несколько дней мы постоянно встречались с этой компанией, и в этот полдень они сами подошли ко мне под тем предлогом, что ожидали увидеть меня в Портсмуте по дороге в Белые горы. Полагаю, будь я там, они были бы слишком поглощены своими свадебными хлопотами, чтобы сильно интересоваться моей персоной. Я была рада нашему знакомству, так как оно добавило поездке интереса. Мы смотрели на пейзажи их глазами и радовались возможности вообразить, каким раем должны казаться эти виды молодым людям; каким священным краем это станет для них, когда они будут вспоминать о нем в старости и рассказывать молодежи тех дней о том, какими были Белые горы, когда они возвышались посреди дикой природы.

Все мы обосновались в гостинице Конвея, а на следующее утро вновь встретились за завтраком, скрепив наше знакомство сочувственными взглядами по поводу отвратительного качества всего, что стояло на столе. Счастливой находкой оказались яйца, поскольку хлеб был несъедобным. Мы тронулись в путь только в десять, так как наша компания заказала частный экипаж, а лошадей пришлось посылать за восемь миль. Так что свадебной компании досталось в попутчики наше багажное отделение вместо нас самих в дилижансе, а мы вчетвером весело вскочили в нашу открытую двуколку, в то время как полы утреннего тумана сходили с вершин холмов, а долина сияла в лучах великолепного осеннего солнца. Это должен был быть главный день поездки — день, когда нам предстояло пройти через Ноч; и мы были полны решимости насладиться им в одиночестве, если удастся раздобыть частный экипаж от станции к станции.

Мы пересекли долину, которую пересекает река Сако. Никогда еще долина не выглядела столь восхитительно: со всех сторон окруженная горами, зеленая как изумруд, плоская как водная гладь, усеянная группами и обрамленная деревьями, окрашенными в самые мягкие осенние тона. Каждый изгиб Сако был так опоясан и затенен. Мы остановились у Пендекстера — милого дома, хорошо известного туристам; напоив лошадей, мы проехали еще один этап, не менее прекрасный, а затем вступили в дикую местность. На протяжении семи миль мы не увидели ни единого жилья; и то тут, то там из окна дилижанса выглядывала чья-то голова, показывая, что наши друзья «молодожены» следят за тем, чтобы мы были неподалеку, как будто дикость пейзажа заставляла их сильнее ценить идею близости общества.

Горы расступались и смыкались во всех направлениях все утро; теперь же они сомкнулись вокруг нас окончательно и выглядели устрашающе, будучи чрезвычайно крутыми и обрывистыми, голыми и белыми там, где их изрезали оползни, а в других местах — темными от низкорослой пихты. Проехав семь миль этой глуши, мы прибыли к старшему Кроуфорду — в уединенный дом, окутанный благодарными воспоминаниями множества путешественников. Кроуфорды, живущие на расстоянии двенадцати миль друг от друга, ведут удивительную жизнь, которая, судя по всему, идет на пользу и уму, и телу. Это крепкие, живые мужчины с необыкновенной простотой манер, страстно любящие компанию, но умеющие быть счастливыми и в одиночестве. Их год проходит в чередовании толп гостей с полным уединением. В течение долгих унылых месяцев оттепели никто не показывается на глаза; а если и приблизится случайный путник, то в несколько сомнительном обличье — не иначе как голодный медведь, последний из своего клана. В течение двух месяцев, августа и сентября, пока эти отшельники пытаются добыть хоть какой-то урожай из неблагодатной почвы, привозя зерно издалека, через эти края пролетает стайка летних туристов. Тогда Кроуфорды расстилают постели в каждом углу своих жилищ, накрывают длиннейшие столы и суетятся с утра до ночи: хозяева выступают гидами по всем доступным точкам окрестностей, а женщины семьи готовят и прислуживают от рассвета до полуночи. После 1 октября наступает пауза, мертвая тишина еще на три месяца, пока снег крепко не смерзнется и в перевалах не появятся вереницы нагруженных саней. Торговцы из самых разных дальних мест приезжают с товарами в пору, когда дороги находятся в таком состоянии, что одна лошадь может везти груз пяти. Это пора великого веселья; и дома оживают от ревущих каминов, горячей еды, хорошего спиртного, громких песен и романтических рассказов путешественников — рассказов о шалостях диких зверей, смелых возницах саней и закаленных лесорубах.

У старшего Кроуфорда есть любимый альбом, в котором он почти настоятельно требует от гостей делать записи. Мы обнаружили в нем образчики отборнейшей чепухи и хвастовства, какие только можно найти во всей библиотеке альбомов. Мы неплохо пообедали бараниной, яйцами и голубикой с молоком. Чай подавался к обеду столь же неизменно, как и хлеб на протяжении всего этого путешествия. Пока остальные члены компании завершали приготовления к отъезду, я нашла местечко на камне, на возвышении напротив, откуда могла какое-то время обозревать перевал вверх и вниз и всласть подивиться бесстрашию того, кто решился избрать подобное жилище.

Мы продолжили путь в открытом фургоне; дорога петляла среди высоких деревьев, а солнце уже начинало уходить вверх по горным склонам. Вскоре мы въехали в уединенную долину, где стоит жилище Вилли — несчастной семьи, которую целиком смыло за одну ночь сходом оползня с горы, возвышающейся позади дома. Никто больше не живет в этой долине, и тому не приходится удивляться, столь опустошен выглядит ее пейзаж. Ровная площадка, на которой стоит уцелевший дом, — единственный тихий зеленый уголок на всем перевале. Оползни содрали с гор лес, и они стоят иссеченные бурями, в шрамах и бороздах; внизу же лежит обломочный хаос, принесенный великим оползнем 1826 года, — груда скал и почвы, ощетинившаяся сосновыми стволами и вывороченными корнями, полуприкрытая буйной новой растительностью, которая со временем превратит весь этот хаос в красоту.

Темный сосновый холм в конце этого прохода служит для путешественника сигналом приближения к Ночу. Мы поднимались пешком по долгому подъему; дорога нависала над оврагом, где причудливой толпой громоздились скалы, занесенные сюда, без сомнения, зимним потоком. Вместо бурного потока в тот момент с горы низвергались два искрящихся водопада. В своей самой узкой части Ноч имеет ширину всего двадцать два фута. Погода стояла настолько тихая, что мы едва замечали постоянный ветер, являющийся одной из особенностей этого перевала. Ветер там неизменно дует с севера или юга и обычно настолько силен, что портит путешественнику удовольствие от осмотра окрестностей. Нас же он лишь прохладно повеял, когда мы вступили в грандиозные ворота, образованные высокой отвесной скалой с правой стороны и крутой горой с левой. Когда мы миновали проход и воссоединились с нашим фургоном, мое внимание привлек Профиль — объект, название которого говорит само за себя. Острый утес действительно напоминает человеческое лицо; но что с того? В нем нет ни чуда, ни красоты. Я отвернулась от него, чтобы увидеть, как крошечный Сако бьет ключом из своего родника среди камней и кустов под защитой отвесной скалы и в полукруглом углублении зеленеющего дерна. Деревья вырастали из резких выступов и цеплялись за трещины, придавая пейзажу завершающий оттенок причудливости.

Мы поспели как раз к последнему желтому свету. Подкрались сумерки, и мы притихли. Звезды рано показались на нашем темном пути, и птицы пролетали мимо к своим гнездам. Свет все еще теплился на горном ручейке, когда в нем трепетало отражение Сириуса. Когда вдали замигали огоньки жилища Этана Кроуфорда, мы уже вовсю декларировали друг другу стихи. Когда мы подъехали к открытой двери, мистер Д., глядя в небеса, тихо произмолвил: «Выйдем или проведем вечер как есть?» Мы вышли, после чего последовал ужин, скрипка и танцы, как я уже описывала в другом месте.

На следующее утро мы планировали взойти на гору Вашингтон, если позволит погода. Это трудный и тяжелый подъем для всех путешественников, и немногие дамы отваживаются на такое предприятие, но американка из нашей компании была вполне готова испытать свои силы со мной. Я встала очень рано и, увидев, что пик горы выглядит отчетливым и ясным, ни секунды не сомневалась, что должна готовиться к экспедиции. Однако по сходе вниз мне сказали, что ветра дует многовато и ожидается дождь. К полудню, как и следовало ожидать, находясь на горе Десепшн (названной так потому, что ее реальная высота намного превосходит видимую), мы увидели, что вокруг горной вершины бушует ветреная и снежная буря. Этот пик — высочайший в Союзе. Он поднимается на 6634 фута над уровнем моря, причем 4000 футов этой высоты покрыты лесом, а остальная часть именуется голой частью горы. Мы провели день восхитительно: бродили вокруг горы Десепшн, отслеживали русло ручья в долине через его луга и заросли ольхи, а также наблюдали за направлением и разрастанием бурь над горами. В Кроуфорде гостили какие-то шумные люди из Бостона, и они были немало шокированы, увидев, как во второй половине дня мы утрамбовываем себя и наш багаж в фургон для поездки длиной в восемьдесят миль до Литлтона. Мы перевернемся; мы сломаемся; мы утонем в потопе; они подберут нас назавтра. Мы и сами немного сомневались в благоразумии этого предприятия; но на следующий день нам предстояла поездка в ущелье Франкония, и мы хотели, чтобы последним воспоминанием о Белых горах стало то, как они озарены вечерним солнцем. Наша экспедиция увенчалась полным успехом: не было ни бури, ни поломок, ни опрокидываний, и солнце еще не зашло, когда мы добрались до долгого холма и поднялись на него, чтобы бросить прощальный взгляд на цепь гор. Мы то и дело останавливались и оглядывались на торжественно окрашенные горы на севере и на пеструю гряду позади, местами освещенную солнцем, словно там прогуливались ангелы, излучая свет своим присутствием.

Мы проехали городок Бетлхем, состоявший, насколько мы могли видеть, из одного дома и двух сараев. Было всего шесть часов, когда мы достигли Литлтона; поэтому, выбрав комнаты из множества одинаково соблазнительных своей чистотой и уютом, мы отправились на прогулку, чтобы посмотреть, как выглядит это место. Наше внимание привлекли старания какой-то женщины подоить беспокойную корову, и мы невольно остановились посмотреть, как она с этим справится. Когда ей наконец удалось заставить животное стоять смирно, она предложила нам молока. Мы никогда не отказывались от проявлений доброжелательности, которые могли привести к знакомству, поэтому приняли ее предложение и последовали за ней в дом, чтобы взять чашку для питья. Интерьер был хорош. Две миловидные, аккуратно одетые девушки сидели в сумерках у пылающего камина. Их словоохотливый отец был безумно рад обрести новых слушателей. Он уселся на краешек кровати, словно готовясь к долгой беседе, и во всех подробностях поведал историю своих дел. Он рассказал нам, как ездил на заработки в Бостон и скопил достаточно денег, чтобы независимо обустроиться в этих местах; и как сильно ему нравится иметь собственный дом, а не работать за любые деньги менее независимым образом. Он поведал нам, как процветает Литлтон благодаря лесоторговле: лес рубят на окрестных холмах и пускают сплавом вниз по течению на пять миль, пока он не достигает Коннектикута, с чьим течением направляется в Хартфорд. Двадцать лет назад здесь было всего один магазин да трактир; теперь же это раскидистое селение на склоне большого холма, лишенного своего лесного покрова. Леса на другом берегу реки все еще не тронуты. Едва ли можно заметить хоть одно поле под пашней, и топор кажется чуть ли не единственным используемым орудием.

В доме Гиббса в Литлтоне о нас позаботились наилучшим образом, и мы безмерно наслаждались царившим там комфортом. Очевидно, что хорошим манерам в этом доме уделялось большое внимание, причем некоторые члены семьи стремились обучить им незнакомцев с тем же усердием, с каким практичали их сами. Утром одна из моих американских подруг и я, желая позавтракать в спокойной обстановке, сели за стол, когда все было готово, а наши спутники (которые умели собираться быстрее) еще не появились. Молодая девушка стояла у бокового столика, разливая дымящийся кофе и чай. Подождав некоторое время, моя спутница скромно заметила:

«Я бы хотела чашку кофе, пожалуйста».

Никаких признаков того, что замечание возымело действие, не последовало, так что подруга заговорила снова:

«Не будете ли вы так добры дать мне чашку кофе?»

Ответа не последовало. После третьего обращения молодая девушка выпалила:

«Никогда не видела таких манер! Садиться за стол до того, как придут остальные!»

Надеюсь, ее успокоило то, что наши друзья, когда они наконец появились, вовсе не выказали недовольства тем, что мы не стали их ждать.

Мы рано отправились в путь в открытом фургоне на однодневную экскурсию в ущелье Франкония — горное ущелье, которым слишком часто пренебрегают путешественники, проезжающие через эти края. Не успели мы доехать до Франконии, как какая-то часть нашего экипажа сломалась. Пока он находился в руках кузнеца, мы посетили крупные железоделательные заводы во Франконии и посидели в лодке на милом Аммонусуке, наблюдая за тем, как вода падает через плотину у заводов. Когда мы снова тронулись в путь, наши зонты забыли; и по мере того как мы вступали в горный край, туманные, пестрые пики возвещали о приближении бури. Горные склоны были круче всего, что нам доводилось видеть до сих пор, а гора Лафайет мрачно возвышалась над нами справа от нашей извилистой дороги. Мы проезжали мимо красивых горных озерцов, обрамленных деревьями и подступавших к самым подножиям обрывов так близко, что на их кромке едва оставалась узкая тропинка. Хлынул проливной дождь, из-за которого мы обрадовались, достигнув уединенного здания на перевале, именуемого отелем Лафайет. Этот дом вырос среди леса всего тринадцать недель назад, и тем не менее мы были далеки от того, чтобы оказаться среди его первых гостей. Хозяин, два мальчика и миловидная, услужливая девушка в нитке золотых бус сделали все от них зависящее, чтобы обеспечить нам комфорт. Они разожгли пылающий дровяной камин, после чего девушка приготовила обед из горячего хлеба с маслом, жареной ветчины, заварных кремов и хорошего чая. Когда ливневый дождь прекратился, мы вышли на улицу и познакомились с главными достопримечательностями перевала: делали зарисовки, читали стихи и наблюдали, как туманы клубились над мощными пиками и вокруг них, курились из расселин и вились гирляндами по лесам на уступах. Пейзаж не мог быть более примечательным и вряд ли выглядел бы красивее при самом ярком солнечном свете. Он не поражал разнообразием; его прелесть заключалась в его единстве. Он состоял из узкой каменистой дороги, петляющей между горами, которые почти нависали над тропой, за исключением промежутков, где располагались заполненные лесом углубления.

После обеда наш хозяин принес альбом этого заведения, ибо даже у этого нового дома уже имелся свой альбом. Поведав о себе, мы вопреки тучам отправились к Водовороту, находившемуся по меньшей мере в четырех милях дальше. По дороге мы миновали красивое озеро, над которым нависали ясены, буки, березы и сосны, а позади вздымались высоченные вершины. Около этого места хлынул сильный дождь, продолжавшийся три часа. Водоворот — главное чудо этого перевала, и это место стоит того, чтобы провести здесь много долгих летних дней. Полноводный горный поток, вытекающий из оставленного нами позади озера и шумно катящийся вдоль нашей дороги, здесь прорывается через расселину в широкую чашу, удивительно живописно нависаемую выступающей скалой, округлой и отполированной словно искусством. Здесь водоворотная вода, зеленеющая, как воды Ниагары, гоняет листья и ветки по кругу в непрерывном стремительном движении; при каждом обороте часть вод переливается через нижний край большой чаши, а сам бассейн пополняется сверху. Я нашла укрытие под скальным выступом и могла бы простоять здесь часами, слушая плеск и шипение и наблюдая за суетливой крувертлью. Однако погода с каждой минутой ухудшалась; кучер больше не мог держать сиденья фургона сухими; и с удивлением обнаружив, что мы пробыли у водоворота целых полчаса, мы вскочили в экипаж и без промедления повернули назад. Среди гор больше не мелькали блуждающие лучи; но как только мы спустились на равнину, мы на мгновение увидели водянистое солнце, и нас ободрила яркая янтарная полоса неба над западными вершинами. К тому времени, когда мы забрали наши зонты, в них уже не было никакой необходимости.

Вскоре совсем стемнело; и если бы был выбор, возница был бы так же рад остановиться, как и мы. Но мы промокли, а вдоль дороги не было никаких жилищ, поэтому мы развлекали себя наблюдением за парочкой светлячков — последними в этом сезоне, — а кучер предоставил лошадям самим находить дорогу, поскольку был не в состоянии разглядеть хоть что-то на расстоянии ярда в любом направлении. Наконец показались огни Литлтона, лошади бодрее принялись за дело, и до порога Гиббса мы добрались еще до восьми часов. Дамы в доме любезно помогли нам обсушиться, согреться и подали чай.

В дальнейшем наш путь лежал в Монпелье (Вермонт) и вдоль реки Уайт-Ривер до слияния с Коннектикутом, по берегам которого мы доехали до Братлборо, Дирфилда и Нортгемптона. Пейзажи Нью-Гэмпшира и Вермонта — это те края, к которым отныне будет привлекаться внимание путешественников, пожалуй, даже более настойчиво, чем к прославленным красотам Виргинии. Я определенно считаю Франконийское ущелье самым величественным горным перевалом из всех, что мне довелось увидеть в Соединенных Штатах.

ЧЕННИНГ.

"And, let me tell you, good company and good discourse are the
very sinews of virtue."—Izaak Walton.

Нет задачи более труднейшей, чем рассуждать о своих близких друзьях в печати. Хорошо, что необходимость в этом возникает крайне редко, ибо это дело, с которым почти невозможно справиться хорошо. Некоторые считают это столь же опасным, сколь и трудным, но я так не чувствую. Если дружба не зиждется на столь глубоком взаимном понимании, при котором не остается ничего неизученного каждым в мнениях другого относительно их связи; и если к тому же любая из сторон, сознавая, что значит держать слово перед публикой — поступком, более всего напоминающим ответ перед судом вечного правосудия, — все же способна болезненно отреагировать на предание гласности тех черт характера и обстоятельств, к которым публика имеет законный интерес, то такая дружба не заслуживает своего имени, и коль скоро она может так легко разрушиться, ей лучше распасться. В случае истинной дружбы подобной опасности не существует, ибо она основана на чем-то совершенно ином, нежели взаимное невежество, и держится на гораздо более прочном фундаменте, чем неведение мира относительно самих участников.

Доктор Ченнинг — из всех публичных фигур Соединенных Штатов тот, к кому англичане проявляют наибольший интерес. После долгих раздумий я решила, что было бы неправильно упускать — из-за трудности для меня самой вести этот разговор — тему, наиболее интересную для моих читателей и ту, на которую они, исходя из положения доктора Ченнинга, имеют право получить информацию. О нем уже появлялись публикации; по крайней мере одна — не в его пользу. Нет достаточных причин утаивать более дружественное описание, если оно строго ограничено теми обстоятельствами и внешними проявлениями, которые могут стать предметом наблюдения со стороны незнакомца или обычного знакомого. Все откровения, сделанные мне благодаря гостеприимству его семьи или в силу дружбы, разумеется, будут тщательно опущены.

Доктор Ченнинг проводит семь или восемь месяцев в году в Род-Айленде, в Окленде, в шести милях от Ньюпорта. Там я впервые увидела его, получив приглашение от него и миссис Ченнинг провести с ними неделю. Это было в сентябре 1835 года. Позже я гостила у них более продолжительное время в Бостоне.

Последние десять миль пути из Бостона к дому доктора Ченнинга в хорошую погоду очень живописны. Дорога пролегает через водный край, где прихоти солнечного света и облаков столь же разнообразны и очевидны, как на море. Дорога ведет по длинному мосту на остров и открывает прекрасные виды на небольшие островки в разливающейся реке и на далекую сушу с ее прибрежными бурунами. Дилижанс высадил меня у садовой калитки в Окленде, куда вышел встретить меня хозяин. Я знала, что это не мог быть кто-то другой, кроме доктора Ченнинга, но его внешний вид меня удивил. Он выглядел моложе и приятнее, чем я ожидала. Общепринятая гравюра с его изображением несомненно очень похожа, но она не вполне отдает ему должное. Зимой Персико вылепил с него бюст, представляющий собой восхитительный портрет — льстивый, но не преувеличенный. Доктор Ченнинг невысок и очень худощав. Его лицо меняется сильнее, чем мог бы предположить незнакомец при первой встрече. В веселье оно преображается полностью и становится весьма примечательным. Нижняя часть большинства лиц выражает веселье ярче всего; не таков случай доктора Ченнинга, чьи мускулы сохраняют крайнее спокойствие, в то время как его смех изливается через глаза. Я видела, как он смеялся до тех пор, пока не стало сомнительно, чем все это закончится, и мне не оставалось ничего, кроме как пожелать, чтобы это выражение лица можно было в тот же миг перенести на холст. И все же его голос — главное очарование. Я не имею в виду кафедру: о том, каков он там, я не вправе судить, поскольку не могла расслышать ни единого тона его проповеди; но в беседе его голос становится восхитительным, когда к нему привыкаешь. Сначала его интонации отчасти несут в себе злосчастную сухость его манеры; но по мере привыкания они обретают — или кажутся обретающими — все большую теплоту, пока, наконец, слух начинает ждать их и прислушиваться к ним. О «неприступности» его манер при первом знакомстве он знает сам; хотя, полагаю, не осознает всего того зла, которое она причиняет, вынуждая совершенных незнакомцев уносить с собой превратное представление о нем и удерживая даже близких знакомых от того, чтобы открывать свои мысли и давать речи течь столь же свободно, сколь искренне он этого желает.

Было бы несложно объяснить эту манеру, но это место не подходит для разбора чего-либо, кроме фактов дела. Естественным, но ошибочным выводом большинства незнакомцев является то, что эта сухость проистекает из духовной гордыни; и тем более потому, что в сочинениях доктора Ченнинга заметно проявление таковой — в форме довольно официальных заявлений о путях мышления как о своих собственных, и изложений собственных взглядов и душевных состояний как все тех же личных. Любой незнакомец, составивший такое впечатление, вскоре будет поражен — поражен до потери дар речи — свидетельствами смирения, благородной правды и кроткого милосердия, находящимися в таком противоречии с тем, как были высказаны другие вещи, что все поспешные выводы рушатся. Так было со мной, и я знаю, что так было и с другими. Те поверхностные наблюдатели из числа тех, кто, нося в собственных умах представление о нем как о великом человеке, воображают, будто то же самое мнение разделяет и он сам, и даже снисходительно оправдывают сим фактом его огрехи в манере поведения, наносят ему глубокую несправедливость, какова бы ни была доля его собственной вины в этом. Никакие дети, рассуждающие о своих играх, не были дальше от мысли изъясняться оракулом, чем доктор Ченнинг; а сама идея снисхождения — того, что он находится в более высоком духовном состоянии, в то время как другие пребывают в более низком, — была бы изгнана из его разума, если бы туда проникла, с тем отвращением, с которым добрые люди отгоняют тени зла от своих душ. Я утверждаю это с уверенностью, несмотря на тон его трудов; и заявляю не как друг, а потому что такоков результат даже весьма недолгих часов изучения его натуры. Всякий раз, когда его разговор не носит серьезного характера — а он серьезен не всегда, — это делается ради того, чтобы разговорить собеседника и постичь его взгляды. Сам метод беседы не подлежит защите даже из соображений целесообразности, поскольку истинных взглядов человека таким путем не добиться, так как никому не нравится, когда им манипулируют; однако собственная роль доктора Ченнинга в подобных беседах разыгрывается не в духе покровительственного снисхождения, а в духе исследования. Одно из тому доказательств — то, как он использует взгляды людей, с которыми беседует. Ничто не проходит для него даром. Он откладывает то, что обретает, для размышлений, и это всплывает вновь, рано или поздно, дополненным, обогащенным и ставшем абсолютно его собственным. Я полагаю, что он в удивительной степени не осознает оба этих процесса и не замечает своего участия в них — как извлечения информации, так и последующего ее усвоения, — но и то, и другое совершенно очевидно для наблюдений даже со стороны незнакомцев.

Один из самых примечательных примеров всего этого — визит мистера Абди к доктору Ченнингу и его последствия. Мистер Абди счёл уместным опубликовать беседу, которую он вел с доктором Ченнингом, и имел на это полное право, поскольку прямо на месте честно предупредил, что навещает доктора Ченнинга как публичную персону и будет считать себя свободным в изложении обстоятельств своего визита. Нет необходимости повторять суть беседы в том виде, в каком она представлена в книге мистера Абди; но необходимо пояснить, что мистер Абди не знал об особенностях манер и беседы своего хозяина и неправильно его понял; и что, с другой стороны, от любого незнакомца нельзя было ожидать снисхождения к той неосведомленности, которую доктор Ченнинг выразил относительно положения свободного цветного населения Америки. Общие друзья обоих джентльменов пытались отговорить мистера Абди от публикации беседы с доктором Ченнингом до тех пор, пока он не узнает его ближе; мистер Абди же, вполне резонно полагая, что сказанное уже сказано, посчитал, что его можно напечатать, раз было дано честное предупреждение.

Сразу после отъезда мистера Абди доктор Ченнинг принял меры, чтобы прояснить для себя истинное положение дел чернокожих, и в течение следующего месяца произнес бескомпромиссную аболиционистскую проповедь. Он настолько твердо ухватился за основополагающие принципы этого вопроса, что удовлетворил даже дальновидных и опытных аболиционистов, находившихся среди его слушателей. Эта тема больше не покидала его мысли; и во время моего визита следующей осенью наши разговоры крутились вокруг нее чаще, чем вокруг любой другой. В начале зимы он опубликовал свою книгу о рабстве. Впоследствии за ней последовало его «Письмо Бирни» и благородное «Письмо Клею» на тему Техаса — из всех его трудов это та работа, по которой его самые преданные друзья и поклонники хотели бы, чтобы его судили и помнили.

Никто за пределами Соединенных Штатов не может представить себе всю значимость поступка, совершенного доктором Ченнингом в этом вопросе. За рубежом, что бы ни думали о достоинствах этих произведений, сам акт их создания не кажется чем-то великим. Это выглядит достаточно простым делом для влиятельного священнослужителя — заявить о своем отвращении к вопиющей несправедливости и жестокости и указать согражданам на их долг искоренить это. Но на месте это вовсе не такая простая и легкая задача. Доктор Ченнинг живет в окружении бостонской аристократии и виднейших священнослужителей своего вероисповедания, чьи уста редко открываются по этому вопросу иначе как для того, чтобы осудить или высмеять аболиционистов. В то время все это дело считалось «низким предметом», а потому вряд ли способным дойти до его слуха. Он не любит объединения ради моральных целей; он не любит суеты и показухи; он не любит личной известности; и, конечно же, ему нравится не больше, чем другим, быть объектом порицания и народной нелюболи. Он отбросил все эти соблазны к молчанию, как только его убеждения устоялись; я имею в виду не его убеждения относительно виновности и зла рабства, а то, что он счел своим долгом возвысить против него свой голос. Из своего мирного и почитаемого уединения он вышел навстречу буре, которая могла — и, вероятно, должна была — стать фатальной для его репутации, его влияния, его покоя и, возможно, для куда больших благах, чем даже всё это. Именно так это дело выглядит в глазах проезжего путешественника.

Эти дурные последствия наступили лишь частично, но он не мог этого предвидеть. Как оказалось, репутация и влияние доктора Ченнинга возросли как на родине, так и за рубежом в строгом соответствии с его собственным прогрессом в этом великом вопросе; с той мерой справедливости, которую он постепенно учился проявлять по отношению к аболиционистам, пока в своей последней работе не достиг наивысшей точки. Его влияние подорвано лишь среди тех, кому это, судя по всему, не пошло на пользу; среди тех, кто гордился им как пастором и согражданином, но у кого не хватает сил и света следовать за его наставлениями на действительно трудном и явно опасном пути. Им дивились и над ним вздыхали в частных домах, его чехвостили и поносили в Конгрессе, на него пеной у рта бросались на Юге; но его репутация и влияние выше, чем когда-либо прежде; и благодаря своему акту самопожертвования он в целом остался в огромном выигрыше, хотя, конечно, и не занимает столь завидного положения (пусть оно и может казаться таковым), как некоторые из тех, кто выступил раньше и рисковал или страдал в том же деле гораздо сильнее.

Доктор Ченнинг с удивительным достоинством перенес бурю гнева, которую навлек на себя, нарушив молчание по вопросу рабства. Народная ненависть и порицание людей, которых он уважал, стали совершенно новым опытом для того, кто жил в атмосфере всеобщего поклонения; и хотя всё это доходило до него лишь издалека, это должно было дать ему почувствовать, что новый путь, на который он ступил в свои годы, усеян терниями. Он не был равнодушен к порицанию, хотя и воспринимал его спокойно. Он читал замечания, высказанные в Конгрессе по поводу его книги, заново перепроверил основания всего сказанного им под сомнением касательно нравов Юга с намерением взять назад всё, что он мог выразить излишне резко. Убедившись, что в своих утверждениях он не вышел за рамки правды, он остался доволен. Но он умел сопереживать другим, кто подвергался нападкам за то же дело. Когда я останавливалась в его доме в конце зимы, я однажды утром запечатывала свои бумаги в его присутствии, чтобы отправить их в безопасное место, поскольку накануне вечером до нас дошли известия о заговоре подвергнуть меня суду Линча на Западе, куда я собиралась отправиться в путешествие. Пока я занималась сургучом, доктор Ченнинг сказал мне, что надеется, будто по возвращении в Англию я смело разоблачу тот факт, что в Соединенных Штатах мне не позволено ездить куда я пожелаю. Я ответила ему, что не стану этого делать, пока существует куда более веский факт: коренным жителям этой страны не разрешено пользоваться этой их конституционной свободой. Доктор Ченнинг в то время не мог ступить на землю половины штатов без угрозы для собственной жизни; но он казался более взволнованным моим положением, чем я когда-либо видела его взволнованным собственным. Несомненно, мы оба стыдились переживать из-за самих себя, в то время как другие страдали до предела, теряя состояние, свободу и жизнь. И все же для доктора Ченнинга перемена в настроениях значительной части нации по отношению к нему не могла не быть тяжелейшим испытанием.

Он любит сельское уединение, в котором я впервые увидела его, ибо склад его ума отнюдь не делает его равнодушным к окружающим предметам. Он никогда не сидит в своем кабинете часами напролет, погруженный в книги и раздумья, но даже будучи глубоко увлечен сочинительством, так часто выходит в сад, что людям, привыкшим к иным методам работы, остается лишь удивляться, как при стольких прерываниях он вообще сохраняет непрерывность мысли или успевает написать хоть сколько-нибудь значительный объем. Перо редко задерживается в его руках дольше чем на час за раз, и потому он лишен тех радостей писателей, которые находят второй час вдвое более продуктивным и приятным, чем первый, а третий — чем второй, и которые жалуются на необходимость двигаться раньше, чем пройдет пять или шесть часов. Вместо удовольствия от столь непрерывного труда доктор Ченнинг наслаждается освежающей сменой обстановки. В своей последней публикации, как и в некоторых прежних, он дает намек на эту свою привычку, которая для тех, кто его знает, служит портретом его самого в саду, прогуливающегося в одиночестве в своем сером утреннем халате или болтающего с кем-нибудь из домашних, кого он встретит на тропинках. «Я подготовил это послание, — говорит он, — не посреди подстегиваний, раздражений и лихорадочной суеты переполненного города, а в тишине уединения, среди пейзажей мира и красоты. Едва ли прошел хотя бы час, в течение которого я не искал бы избавления от истощения за письменным столом, прогуливаясь на свежем воздухе среди творений Божьих, которые неизменно даруют умиротворение и которые своей гармонией и благостностью постоянно подбадривают меня как символы и пророчества более гармоничного и благословенного состояния человеческих дел, чем то, что было известно до сих пор». Он неоднократно упоминал в беседе, даже с незнакомцами, и по крайней мере единожды в печати о том влиянии, которое оказало на его душу проведение boyhood в прибрежной полосе; и на этот берег он поспешил отвезти меня. Ему нравилось, чтобы мы проводили вне дома почти весь день. Утром мы рано встречались в саду; в полдень он вез меня — или мы отправлялись в экипаже — к какому-нибудь уголку побережья; а во второй половине дня мы гуляли по лощине, куда, поистине, любой был бы рад приходить каждый летний вечер и осенний полдень. Дорога вела через поле, фруктовый сад, узкую лощину, затененную скалами и деревьями, к самому берегу, где море вклинивается между островом и материком. Маленькие бухты с чистой голубой водой, лодки, скользящие в лучах солнца, длинный далекий мост слева и просторный залив, раскинувшийся справа, составляли восхитительный пейзаж, излюбленное место прогулок семьи доктора Ченнинга. На более отдаленный берег самого океана — к Чистилищу — он отвез меня в своем гиге. [8] К слову, он показал мне дом Беркли — серое каменное зданьице, слегка утопающее в зелени, построенное епископом в довольно неприметном месте, выбранном из-за прекрасного вида на Ньюпорт, холмы, пляж и море, который открывается с гребной гряды холма, через которую приходится перебираться по пути в город и обратно. Единственной красотой, которой пейзажу не хватало, когда я его видела, была более яркая зелень. Стоял конец лета, и холмы не были зелеными. Они были усеяны жилищами и группами деревьев; из воды выступали скалы, о которые разбивались волны, взметая брызги на огромную высоту; на полосе гладкого песка серебристые волны бесшумно расстилались и откатывались назад, в то время как стайки бегающих песочников и одинокая чайка были единственными видимыми живыми существами. Эта полоса гладкого пляжа замыкается вглубь суши грядой скал, которая была излюбленным местом отдыха Беркли и где, как предполагается, происходили беседы из «Алсифрона, или Мелкого философа». Это не отвесная, а уступами и тенями полная гряда, изобилующая укромными уголками, где мыслитель может сидеть, укрывшись от жары, и площадками, где можно понежиться под солнцем.

Чистилище — это глубокая и узкая расселина в скале, куда вливается море; одна из тех расщелин, которые, как говорил мне доктор Ченнинг, ставят в тупик геологов. Поверхности расколотых скал гладкие, как мрамор, хотя раскол прошел прямо посреди очень крупных камней. Эти скалы считаются примечательными образцами конгломератов. Жутко заглянув в темные воды Чистилища, мы долго бродили среди скальных массивов, а вокруг нас вовсю бушевали брызги. Птицы и пауки сочли за благо устроить свои дома посреди всего этого шума и суеты этих укрытий. Паутины трепетали под карнизами над бурунами, а в расселинах висели ласточкины гнезда. Именно в таких местах доктор Ченнинг провел свое детство, и здесь звучали те вечные голоса, которые открыли ему незримые вещи, ради которых он живет.

Его главная отличительная черта — духовность; и она проявляется образом, который не может не поразить самого беспечного наблюдателя, хотя сам он этого не осознает. Вообще-то он не лишен самосознания; его манеры, напротив, выдают заметную рефлексию; но он не отдает себе отчета в том, что есть в нем наивысшего, хотя болезненно чувствителен к некоторым другим вещам. Каждый, кто беседует с ним, бывает поражен его естественным, предельным вниманием к истине и справедливому; полным отсутствием даже тени подозрения, что что-то может встать с ними вровень. В этом чувствуется полная свобода от всякой профессиональной узости, от любых жреческих предрассудков. Он не человек света: сколь ни старается он осведомиться о фактах и текущем положении дел повсеместно, это удается ему не слишком хорошо; и этот недостаток, наряду со значительным багажом предрассудков по философским вопросам, служат причиной того, что многие считают его взгляды, суждения и поведение более профессионально-ограниченными, чем обычно. Но я с этим не согласна, как, полагаю, и любой, кто его знает. Никто яснее его не видит необходимости доказывать и применять принципы в ежечасной практике самых разных житейских дел. Никто в большей степени не свободен от привязанности к формам и более практично не убежден в том, что правила и институты — всего лишь средства для достижения цели. Он продемонстрировал это, среди тысяч прочих случаев, предложив своему приходу некоторое время назад не полагаться вечно на пасторов в руководстве своими богослужениями, а позволить любому члену общины, которому есть что сказать, высказаться. Как и следовало ожидать, каждый испугался оказаться замешанным в столь новом управлении религиозной жизнью; но доктор Ченнинг был разочарован тем, что попытка не удалась. Никто, опять же, не свободен столь полно от всякой гордыни добродетелью. Его милосердие к человеческой слабости столь же удивительно, сколь негодующе его осуждение грехов духовных. Самая мягкая сторона его натуры обращена к слабым, а тяжко искушенные и павшие лучше всех знают истинную мягкость и кротость его характера. Он являет собой высокий пример естественного союза возвышенной духовности с нежнейшим сочувствием к тем, кто наименее способен ее достичь. Если падшие нуждаются в помощи того, кому они могли бы взглянуть в глаза без страха, то доктор Ченнинг — именно тот самый человек, пусть даже те, кто не имеет особых прав на его доброту, и ощущают его временами «отталкивающим»; ну а что до духовной гордости, то едва ли она, миновав его доверчивость, попадет в поле зрения его проницательности, как ей лучше бы убираться подобру-поздорову от его упрёков.

Может показаться, что я считаю распространенный страх перед ним необоснованным. В его присутствии вряд ли стоит рассчитывать на потакание собственному самолюбованию. Он никогда не льстит и скорее склонен упрекнуть, чем похвалить; но его упрёк, как и упрёк любого другого человека, должен приниматься ровно по той цене, какой он стоит; его следует приветствовать настолько, насколько он заслужен, и ни во что не ставить там, где это не так. Однако в его порицании нет ни напыщенности, ни горечи; оно есть лишь выражение мнения и не оставляет после себя жала. Любое общение с ним строится на предположении, что собеседники заботятся не о своем мелочном «я», а об истине и благе, и что в этом поиске все равны. В таких условиях не остается места для взаимного страха. Как-то раз он задал близкой подруге, женщине величайшей простоты и честности, вопрос о только что произнесенной им проповеди. Она ответила, что не может его порадовать, поскольку была не в состоянии слушать проповедь после первой же пары предложений; и он остался куда больше доволен этим ответом, чем той лестью, которой порой услаждают егослух по поводу его проповедей. Метод этой дамы как раз и отражает то, как близкие друзья разговаривают с доктором Ченнингом, а вовсе не так, как с человеком, которого следует бояться.

Я упоминала предрассудки по философским вопросам как недостаток, омрачающий его широту взглядов. Это могло бы стать замечанием абсолютного незнакомца, доколе его знаменитая сноска о Пристли остается публично не отозванной, что бы он ни говорил по этому поводу в privado. Его приверженность поэзии философии — тому мистицизму, что распространен среди новоанглийских богословов, которые вообще изучают философию, — и тот факт, что он не предпринял никаких усилий пересмотреть свои ранние решения против философов иной школы, порождают предвзятость в отношении оснований и нетерпимость к тенденциям любой ментальной философии, кроме его собственной, проявления чего и демонстрирует эта сноска. Это далеко не единственный случай в жизни доктора Ченнинга, как и в жизнях других осторожных людей, когда излишняя осторожность приводит к опрометчивости. Причиной написания той сноски было опасение, что американские унитарианцы, будучи и без того слишком холодными, станут еще холоднее из-за философской солидарности с унитарианцами Англии. Этот страх привел к опрометчивому выводу, будто английские унитарианцы поголовно являются учениками Пристли; к приписыванию философии Пристли холодности английских унитарианцев; и к заключению, что Пристли выступает идеальным выразителем той философии, которую американские богословы образца доктора Ченнинга объявляют противоположной спиритуализму.

Сколь бы ни был доктор Ченнинг склонен к избыточной осторожности как по складу характера, так и в силу воспитания, он, судя по всему, постоянно перерастает эту склонность. Он доказал свое мужество нравственное такими свидетельствами, которые переживут любые проявления его медлительности в признании всей полноты заслуг аболиционистов. Здесь его осторожность опять-таки толкнула его на опрометчивость — на опрометчивость одобрения обвинений и предрассудков против них, основания для проверки которых у него были. Впрочем, всё это осталось позади; и это всегда было мелочью по сравнению с теми великими услугами, которые он в то же самое время оказывал делу, о котором аболиционисты пеклись куда больше, чем о том, что весь мир или любая его часть думают об их репутации. Теперь же он полностью сроднился с ними в глазах всех, кто видит в них авангард на поле борьбы за человеческие свободы.

Когда я покидала его порог по окончании моего первого визита к нему и слышала, как о нем рассуждают попутчики по дилижансу, это обстоятельство поразило меня и навело на размышления о разнообразии форм и степеней, в коих выдающиеся авторы открываются своим ближним. Существует, конечно, старое правило: «по плодам их узнаете их»; но весь урожай плодов в некоторых случаях поспевает так нескоро, что познание на текущий момент остается крайне неполным. Как общее правило, ревностные авторы являют свое лучшее «я» в своих книгах — в череде безмятежных мыслей, запечатленных ими в бесстрастном, но благостном спокойствии своего уединения, откуда мирские вещи видятся выстраивающимися в правильных пропорциях, в своем самом справедливом обличье; и где жар благочестия и человеколюбия не заглушается, а скорее поглощает страхи и заботы, относящиеся к собственному «я», и уныние, проистекающее из чужих ошибок. В подобных случаях пристальное изучение жизни так или иначе подрывает впечатление, производимое сочинениями. В иных случаях наблюдается довольно точное соответствие между двумя способами действия — жизнью и писательством. Это более редкий вариант; и он случается либо тогда, когда принципы деятельности настолько твердо укоренены и привычны, что управляют всем существом, либо когда изъяны ума столь тесно связаны с его способностями, что подстегиваются проявлением этих способностей в одиночестве точно так же, как и соблазнами в мире.

Бывает и третий случай, еще более редкий: когда ревностный автор, одаренный и популярный, все же уступает самому себе, создавая впечатление пороков, которых у него нет вовсе или которые не столь выражены, как кажутся. В подобной ситуации случайное знакомство способно оставить это впечатление неизменным, тогда как более близкое общение не может не принести наблюдателю величайшую радость. По моему мнению, это как раз случай доктора Ченнинга. Его сочинения сильны и популярны как на родине, так и за рубежом, и заставили почитать его везде, где они известны; но почитают его как возвышенную персону, духовного наставника, осознающего свое высокое положение и старающегося исполнять проистекающие из него обязанности. Мимолетное знакомство с ним неизбежно меняет это впечатление, хотя, пожалуй, не в лучшую сторону. Когда он становится компаньоном, перемена поразительна и воодушевляет. Он рассыпает великолепные мысли столь же щедро, сколь и на страницах своих книг, в то время как смиренные и кроткие чувства проступают наружу и заслоняют собой образ учителя и проповедника. Ухо ловит его шаги и голос, а глаз следит за появлением новых его трудов не как за проповедью или уроком, а как за новым указанием на направление, в котором движутся тот интеллект и те чувства, что в первую очередь заняты охраной прав и тенденций и смягчением участи тех, кто занимает его ежедневные помыслы.

ГЛУХОНЕМЫЕ И СЛЕПЫЕ.

"Another noble response to the battle-cry of the Prince of Peace,
summoning his hosts to the conquest of suffering and the rescue of humanity."
—Rationale of Religious Inquiry.

"Vicaria linguae manus."

"Protected, say enlightened, by the ear."

Wordsworth.

Некоторые плакальщики нынешнего века обожают жаловаться на корыстный дух эпохи и настаивают на том, что людей ценят (и относятся к ним соответственно) не как на людей, а как на производителей богатства; что эпоха донельзя механистична, а индивиды, неспособные действовать в качестве винтиков машины по созданию материальных удобств и излишеств, отбрасываются в сторону, чтобы не путаться под ногами у остальных. Что же подобные жалобщики делают с участью беспомощных в наши дни? Как им удается не замечать или обходить тот факт, что страдание признается основанием для защиты и утешения — и не только в единичных случаях, затрагивающих сочувствие отдельного человека, но и в массовом порядке, когда о несчастных как о классе проявляют заботу на основании их невзгод? Разве теперь уродливых и неполноценных детей выбрасывают погибать в дикие места? Находится ли в наш век хоть кто-то, разделяющий мнение Аристотеля о том, что глухие и немые должны оставаться круглыми невеждами? Одобряет ли кто-нибудь положение свода законов Юстиниана, лишающее глухонемых гражданских прав? Согласится ли кто-нибудь теперь с Кондильяком в том, что у глухих и немых нет памяти и, следовательно, они лишены способности к рассуждению? Если каждый живущий достаточно мудр, чтобы не верить в подобное, то своей мудростью он обязан благожелательному исследованию, которое было проведено в отношении состояния этих отрезанных от мира и беспомощных существ; исследованию чисто благотворительному, поскольку оно исходило из предположения, что они безнадежно обделены. Свидетельства их лучших благодетелей служат тому доказательством. Аббат де л’Эпе, Сикар, Гюйо из Гронингена, Эшке из Берлина, Цезарь из Лейпцига — все они начинали свои труды на благо глухонемых с самых ничтожных представлений о способностях подопечных и с самых скромных ожиданий относительно того, что для них можно сделать. Сикар признавал изменение своих взглядов по мере накопления опыта. Он говорит: «Можно заметить, что я несколько преувеличил печальное состояние глухонемых в их первобытном состоянии, утверждая, будто добро и зло не имеют для них никакой реальности. К таким суждениям меня привело то обстоятельство, что у меня еще не было средств расспросить их об идеях, имевшихся у них до получения образования; либо же они были недостаточно обучены, чтобы понимать мои вопросы и отвечать на них». [9] Следует помнить — к чести Сикара и других благодетелей глухонемых, — что их труды предпринимались скорее из жалости, чем из надежды, из человеколюбия, которое не ждало награды, хотя и обрело ее. Никто не был так поражен, как они, тем откровением разума немых, которое происходило при даровании им способности к самовыражению; когда, например, один из них, Пьер Деслож, заявил относительно своего глухонемого знакомого: «В Париже, во Франции или в четырех частях света не происходит ни единого события, которое не давало бы повода для обычных разговоров среди них». Глухонемые склонны к гиперболическим выражениям, примером чего может служить приведенная выше фраза, однако она основана на фактах.

Благотворительность, взявшая на себя заботу об этой категории несчастных в ту пору, когда их положение считалось безнадежным, во многих случаях — из-за вполне естественной радости по поводу собственного успеха — впала в новую и противоположную ошибку, особенно в Америке, где популярная философия разума приходит заблуждению на помощь. Из опасения, что у глухонемых едва ли есть хоть какие-то способности, слишком многие из их защитников дошли до убеждения, будто они представляют собой некий священный, особо отмеченный класс, наделенный более острой восприимчивостью, более тонким рассудком и более чистой духовностью, чем остальные, и отсеченный лишь от того, что способно осквернить и огрубить их умы. Подобное убеждение может не высказываться в виде утверждений или не приниматься при детальном разборе; но изрядная доля разговоров о положении этого класса строится именно на такой идее; и, по моему мнению, обучение глухонемых страдает и будет существенно страдать от этого. Это не только порождает ошибки в обращении с ними, но есть основания опасаться дурных последствий от разочарования, которое рано или поздно окажется неизбежным. Если это разочарование послужит ушатом холодной воды для усилий, предпринимаемых на благо глухонемых, это будет печально, ибо лишь очень небольшое число их до сих пор вообще обучено хоть в какой-либо стране, а число их куда больше, чем принято предполагать. В 1830 году общее число глухонемых всех возрастов в Соединенных Штатах составляло 6106 человек. Число лиц в обучаемом возрасте составляло 2000 человек, из коих 466 находились в процессе обучения. Число глухонемых в Европе в то же время составляло 140 000 человек. Крайне важно, чтобы положение столь многочисленного класса общества было полностью понято и спасено от одной крайности преувеличения, как оно было спасено от другой.

Находясь в Нью-Йорке, я однажды утром навестила в сопровождении священника мать молодой девушки, которая была глухонемой и для образования которой были добыты все блага, какие только можно было купить за деньги и труды. Мой друг-священник разделял, полагаю, популярные представления о привилегированном положении класса, к которому принадлежала юная леди. Представился случай выразить протест против этих воззрений и заявить то, что, по моему разумению, составляло максимум возможного для глухонемых при нынешнем уровне наших знаний. Священник выглядел ошеломленным тем, что я говорю подобное в присутствии матери; но я знала, что опыт научил ее со мной соглашаться, а ее нежность заставляла желать, чтобы положение ее дочери было понято до конца, дабы та могла получать должное понимание и помощь со стороны окружающих. Мать положила руку на мою и поблагодарила за то, что я заступилась за угнетенных против тех, кто ждал от них слишком многого. Она сказала, что, несмотря на все приложенные усилия, познания глухонемых в массе своей остаются ограниченными и поверхностными; их вкусы — легкомысленными; их нравы — упрямыми и вспыльчивыми; все их умственное состояние — пуэрильным; и добавила, что до тех пор, пока всё это не принимается в расчет, они будут попадать в ситуации, к которым не готовы и которых не понимают, и не будут обеспечены в полной мере наслаждениями, соответствующими их положению.

Сейчас не время пускаться в интересные изыскания о принципах обучения глухонемых; это глубокая и обширная тема, затрагивающая вопросы, важные для множества людей помимо рассматриваемого класса. Дежерандо отмечал, что искусство обучения глухонемых, если проследить его до истоков, сводится к наукам психологии и общей грамматики. Самый поверхностный взгляд на положение этого класса выявляет суть того, в чем именно заключается это лишение, и, следовательно, дает подсказки к методам работы, с помощью которых его можно отчасти восполнить. Многие добросердечные люди в Америке и немало таковых в Европе восклицают: «Они лишены лишь одного чувства и одного средства выражения. Внутри них живет бесконечный человеческий дух, деятельный и неукротимый, устремленный к бесконечным целям. Они лишены радостей слуха; они теряют одну из величайших возможностей духовного воздействия как на материальный мир, так и на человеческие умы; но это компенсируется активностью души в иных областях мысли и эмоций; и созерцание ими собственных целей протекает беспрепятственно по сравнению с тем, каким оно было бы, поддайся они тем вульгарным ассоциациям, с которыми приходится бороться нам».

Верно, что глухие от рождения обделены лишь одним чувством, обладая четырьмя остальными; но то единственное, коего они лишены, несравненно, выше всяких оценок, ценно для формирования разума. Глаз доставляет, пожалуй, более непосредственные и яркие чувственные наслаждения и в большей степени необходим для внешней и независимой активности; так что в случае потери чувств после завершения периода обучения слепота, говоря вообще, является более тяжким несметьем, нежели глухота. Однако при врожденном дефекте глухие куда несчастнее слепых, поскольку важнейшая способность к абстракции развита у них крайне слабо и прискорбно ограничена материалом, с которым ей приходится работать. Первичные абстракции слепых от рождения будут менее совершенными, чем у других детей, поскольку великий класс элементов, получаемых из зрительных образов, у них отсутствует; однако по мере перехода к второму и более важному классу абстракций — когда от общих качеств материальных объектов они переходят к идеям, составленным из них, — их невыгодное положение исчезает с каждым шагом; до тех пор, пока перед ними не откроются интеллектуальные и нравственные предметы, в коих они могут считаться стоящими почти на равных с большинством человечества. Эти интеллектуальные и нравственные идеи, постепенно формирующиеся из низших абстракций, постоянно корректируются, видоизменяются и расширяются благодаря общению с обычным кругом умов, чередующемуся с уединением и самопознанием. Это общение особо ценится слепыми ввиду их отсечения от одиночных занятий и развлечений; и это же отсечение подталкивает их к необычайной степени самосогласованности размышлений; так что слепые от рождения, будучи хорошо образованными, оказываются склонными к абстрактности мышления, буквальности в способах выражения, а также к усердию и трудолюбию в преследовании своих целей. Их слабости кроются в общей активности, в жизнерадостности и в индивидуальных привязанностях.

Положение глухих от рождения столь же прямо противоположно, сколь можно вообразить, и куда менее благоприятно. Они страдают от равного дефицита элементарного опыта и, вдобавок, от почти полного отсутствия средств к формированию правильных абстракций важнейших родов. Дети в массе своей усваивают из самых существенных вещей гораздо меньше благодаря прямому обучению, нежели посредством того, что приходит к ним в ходе повседневной жизни. Их ложные идеи исправляются, частичные абстракции выправляются и обогащаются беспрестанным бессознательным воздействием чужих умов на их собственное. Подобного рода дисциплины глухонемой лишен, и это лишение кажется фатальным для здорового интеллектуального и нравственного роста. Всего, что он знает об интеллектуальных и нравственных делах, его учат напрямую. Его учат напрямую тому, что он знает о памяти, воображении, науке и проницательности; о справедливости, стойкости, эмоциях и совести. И всё это — посредством несовершенных средств выражения. Обычные дети познают эти вещи бессознательно куда лучше, чем что-либо путем самого исчерпывающего прямого обучения. Так что мы обнаруживаем: глухонемой готов давать определения тому, чего он почти не понимает, в то время как заурядный ребенок прочувствованно понимает то, чего не может определить. Эта способность к дефиниции проистекает из прямого обучения, но отнюдь не подразумевает глубокого понимания. Широкое ее использование глухонемыми породило немало заблуждений, существующих относительно степени их просвещенности. Они от природы склонны к подражанию, поскольку всё передается им через действия, происходящие на глазах; и наблюдающие за ними люди едва ли могут избежать обмана, заключая, будто спонтанное подражательное действие проистекает из того же состояния ума, которое побудило к первичному поступку. Удивительно, как долго может продолжаться эта иллюзия. Самый бдительный человек может годами и месяцами жить под одной крышей с глухонемым, время от времени беседуя на простые темы с полной уверенностью, что понимает и понят, и в конце концов обнаружить зияющее невежество или поразительный объем заблуждений в уме своего немого товарища, хотя речь была беглой и правильной, а любые намеки на сомнение или колебание отсутствовали. При этом в сознании глухонемого может не быть ни тщеславия, ни лицемерия. Он искренне верит, что пребывает в том же душевном состоянии, что и те, кто произносит те же слова, и совершенно не понимает, что то, что для него является буквальным, для них выступает лишь символом. И если религиозное воспитание слепых проводить проще простого, поскольку все атрибуты Божества проявляются по отношению к ним в меньшей степени через невидимых человеческих существ, то трудно установить, что именно приобретают глухонемые в процессе религиозного наставления. Насколько я понимаю, не зафиксировано ни единого случая, чтобы глухонемой имел представление о Боге до обучения. По крайней мере долгое время это понятие остается примитивным, идея — наглядной; и даже если это прекращает быть таковым, учитель не может вынести об этом уверенного суждения, ибо обычный язык религии легко приспосабливается поверхностными умами к собственным представлениям точно так же, как усваивается теми, кто вкладывает в него куда более высокий и глубокий смысл. Ученика в Париже, которого считали успешно обученным первым принципам религии, спустя годы уличили в том, что он понимал Бога как почтенного старика, обитающего в облаках; Святого Духа — как голубя, окруженного сиянием; а дьявола — как чудище, живущее в глубоком подземелье. Жизнь с ее истинами, передаваемыми под маской внешних явлений, представляет для них то же, что немецкие и прочие аллегорические сказки для маленьких детей. Они воспринимают наглядную часть и бойко рассуждают о ней, наивно полагая ее целым, в то время как неискушенные наблюдатели с не меньшей наивностью считают, будто они постигают заключенную в этой картине философскую истину.

Часто говорят, что если слепые имеют преимущество общения с другими умами через разговор, то глухие обладают им благодаря книгам. Это правда; но, увы, к книгам необходимо принести способность их понимать. Главное невыгодное положение глухих настигает их еще до обращения к книгам; и хотя чтение приносит им массу знаний о фактах и прочие плюсы, книги не способны исправить исходное дефектное обобщение, из-за которого умы глухонемых остаются узкими и поверхностными. Если лекарство и будет найдено, то оно, судя по всему, должно заключаться в том, чтобы сделать их общение с помощью пальцевой азбуки и письма гораздо более ранним, чем ныне, и по возможности всеобщим. Будь оно всеобщим и начнись оно столь же рано, сколь обычно начинается речь, они всё равно были бы лишены не только всех нечленораздельных звуков и доставляемого ими наставления, но и огромного массива обучения, поступающего через тонкости разговорной речи, а также всего того, что приобретается при прослушивании чужих разговоров; и всё же переход от почти полного отчуждения — или от контактов лишь с теми умами, что страдают от того же недуга, и тремя-четырьмя учителями — к общению с самыми разными обычными людьми был бы настолько благотворным, что предсказать его результаты едва ли возможно. Однако дактилология пока еще не практикуется и вряд ли будет практиковаться за пределами самих страдальцев, их учителей и семей; а прежде чем глухонемого ребенка удастся обучить чтению и письму, вред его разуму уже нанесен.

Что касается общих интеллектуальных и нравственных характеристик глухонемых, они точно такие, какие и предвидели бы здравомыслящие люди. Умнейшие из этого класса обладают некоторой оригинальностью мышления, а большинство наделено изрядной оригинальностью сочетаний. Они деятельны, изобретательны, пылки, впечатлительны и сильны в привязанности к конкретным людям; но при этом поверхностны, капризны, вспыльчивы, эгоистичны и тщеславны. Они похожи на кружок детей, несколько испорченных чувством собственной значимости, предвзятых и ревнивых по отношению к миру, в чьих общениях они не участвуют. Отнюдь не стыдясь своей исключительности, они, говоря вообще, смотрят свысока на людей, не принадлежащих к их кружку. Общеизвестно, что глухонемые родители порой выражают огорчение, когда их дети могут слышать и говорить, — и не столько из эгоистичного страха отчуждения, сколько из-за идеи, будто они сами составляют некий привилегированный класс. Восторг немых в школе заключается в создании языка жестов, который не могут понять их учителя, и они поддерживают сильный корпоративный дух. Поддерживается он, помимо прочего, обильным погружением в насмешки. Сами их прозвища для людей проистекают из личных особенностей, память о коих никогда не изглаживается. Если какой-нибудь посетитель скрещивает руки, чихает, носит парик, лишился зуба или, как в случае Спурцхейма, прикладывает руку на мгновение ко лбу, чтобы заслонить глаза от солнца, эта примета становится его прозвищем навечно.

Много было сказано и написано о том, всегда ли люди думают словами. Путешественники в чужой стране удивляются тому, как быстро и постоянно они ловят себя на мышлении на языке этой страны. Дежерандо взял на себя труд выяснить, как мыслят глухонемые. Необученные, конечно же, ничего не могут знать о словах. Похоже, их мысли немногочисленны и состоят из образов визуальных объектов, проносящихся исключительно в порядке памяти, т. е. в том порядке, в каком они предъявлены. Как только ученики знакомятся с языком и ручными знаками абстрактных идей, они используют эти знаки точно так же, как мы используем слова. Дежерандо четко выяснил, что в своих уединенных размышлениях они используют жестикуляцию; и это примечательный факт.

Первые усилия по созданию учреждения для обучения глухонемых в Америке были предприняты в 1815 году в Хартфорде, штат Коннектикут. Это заведение, именуемое Американским приютом в силу поддержки со стороны общего правительства, всегда пользовалось высокой репутацией. Я сожалею, что мне помешали увидеть его, поскольку плохая погода не позволила мне приехать в Хартфорд. Пенсильванское заведение последовало в 1821 году; а Нью-Йоркский приют, открытый в 1818 году, начал оправдывать надежды своих основателей лишь в 1830-м. Эти два учреждения я посетила. В разных частях Союза имеется еще две-три школы поменьше, и их должно появиться значительно больше, прежде чем благожелательная забота общества будет удовлетворена.

Число глухонемых в Пенсильвании во время последней переписи составляло семьсот тридцать человек; шестьсот девяноста четыре были белыми и тридцать шесть — цветными. Как водится, при расспросах выясняется, что в подавляющем большинстве случаев слух был утрачен в детстве, а не отсутствовал от рождения; так что именно на медицинское сословие мы должны уповать в деле сокращения этой категории несчастных. Число учеников в учреждении в 1833 году составляло семьдесят четыре человека — по тридцать семь каждого пола, а также шесть помощников из числа глухонемых. Здания, сады и устройство заведения вызывают восхищение, а ученики выглядят живыми и здоровыми.

Ради нашего блага они прошли через некоторые из своих школьных упражнений обычным порядком. Многие из них были нам, разумеется, непонятны; но когда они поворачивались к своим большим грифельным доскам, мы могли разобрать, чем они заняты. Один учитель рассказал классу жестами историю о китаец, у которого в пруду жили рыбы; он подзывал рыб звоном колокольца, а затем кормил их, разбрасывая рис. Все пересказали ее по-разному в отношении мелких деталей, и было очевидно, что связь колокольца с историей они не уловили. Один написал, что рыбы приплывали на звон колокольца; но основные обстоятельства в остальном сошлись. Все они поняли, что рыбы получили рис. Когда их попросили написать, что означает слово «гладкий», и описать, какие вещи бывают гладкими, они привели в пример мрамор, небо, океан и красноречие. Это прозвучало неудовлетворительно; обобщение оказалось неполным, а слово «красноречие» — бессмысленным для них. Не лучше справились они и с внедрением в предложения определенных оборотов, таких как «ввиду» или «во главе»; однако один продемонстрировал знание того, что президент стоит во главе Соединенных Штатов. Затем было задано слово «славный», и их кусочки мела принялись работать с огромной скоростью. Один юноша счел, что женщина, правящая Соединенными Штатами, была бы славной; а другие объявили славным лорда Брума. Было задано слово «корова»; и среди огромного множества упражнений не нашлось ни единого, где упоминалось бы молоко. Молоко казалось чуть ли не единственным понятием, которое корова не вызывала в памяти. Идеи казались соединенными столь произвольно, что это приводило в замешательство любые наши ассоциации. Одно упражнение оказалось весьма пространным. Автор вообразил корову среди лесов, реку и сарай, откуда мысль по какой-то незаметной связи перекинулась на платье королевы Елизаветы, которое было славным, как и ее мудрость; ну а это, само собой, снова привело к лорду Бруму. Он — излюбленный герой этого заведения. Перед нашим визитом шестнадцатилетнему юноше, который обучался менее четырех лет, было предложено написать сочинение, и вот что он представил

FABLE.

«Лорд-канцлер Брум пребывает в городе Лондоне. Он самый почтенный человек в Англии, ибо разум его весьма крепок, превосходен и остер. Я осознаю, что стою ниже Брума в великой мудрости и влиянии. Мне доставило величайшую радость получить письмо от Брума, и я вычитал в нем с удивлением, что он желает, чтобы я нанес ему визит. Вскоре я пришел к выводу, что отправлюсь в Лондон и навещу Брума. Я приготовил всю свою нарядную одежду и кое-какие другие вещи в моем большом сундуке. После сборов я пожал руки всем моим родственникам и друзьям, живущим в городе С., и они выглядели весьма опечаленными, ибо думали, что я потерплю кораблекрушение и буду съеден крупной и сильной рыбой. Но я сказал им, что надеюсь благополучно добраться до Лондона и так же благополучно вернуться в Соединенные Штаты. Они с великой готовностью согласились и сказали, что я должен обязательно навестить их снова, как только вернусь из Лондона в Соединенные Штаты. Я поплыл на большом корабле и повстречал множество пассажиров, с которыми с большим удовольствием беседовал, дабы извлечь немалую пользу для самосовершенствования. Я спал в удобной каюте, и мне было приятно находиться в ней. С великим удивлением я созерцал белые от пены волны и был поражен страшным шумом шторма, столь мрачного, что переносить его буйство было невмоготу. Я разглядел земли Англии и надеялся прибыть туда в полнейшей безопасности. Многие пассажиры были очень рады прибытию в эту страну. На улице я неожиданно встретил Брума, и он отправился со мной в свой прекрасный дом, и я долго с ним беседовал. Он попросил меня погостить у него несколько месяцев, ибо желал пообщаться со мной о делах Заведения, об учениках и учителях. Он сказал, что любит всех учеников, потому что жалеет глухонемых, а потому желает, чтобы все ученики могли прийти к нему в дом и побывать на большом пиру. Я гулял с Брумом по разным улицам Лондона и видел множество интересных диковин и превосходных домов. По милости Брума я имел удовольствие видеть во дворце Вильгельма IV, и тот с восторгом долго беседовал со мной. Наконец Брум расстался со мной с великим сожалением. Я прибыл в Соединенные Штаты и обнаружил, что совершенно здоров. Я снова отправился к своим родственникам и друзьям, и они с огромным удовольствием расспрашивали меня о моих приключениях, о лондонских делах и о характере лорд-канцлера Генри Брума. Город Лондон поразил меня глубочайшим изумлением. Я составил свое сочинение по басне о Бруме».

Одна миловидная девочка рассказала ученикам забавную историю на языке жестов; ее исполнение было столь выразительным, что при минимальной помощи учителя мы смогли во всем разобраться. Это была история о матросе и его сделке с шапками, причем ребенок продемонстрировал осведомленность о происходящем на борту корабля, от нее едва ли ожидаемую. Ее имитация промера глубин лотом, лазания по снастям и пикировки шутками на палубе была превосходна. Интересно было видеть, как глаза всех ее товарищей прикованы к ней, и те взрывы смеха, с коими они встречали кульминации этой истории.

Комната приборов полна дивных вещей, а разнообразие обращений к зрительному восприятию просто поражает. Бумажный парус заключен в цилиндр-ресивер, из которого на глазах у учеников откачивают воздух. Поскольку они не слышат шума врывающегося обратно воздуха, трепетание этого бумажного паруса используется для того, чтобы донести до них этот факт. Естественные науки открывают для них прекрасное поле для изучения — постольку, поскольку те предполагают распознавание конкретных фактов. Нынешняя ограниченная способность учеников к обобщению, разумеется, мешает им взбираться на вершины какой бы то ни было науки; но занятия такого рода открывают им необъятный спектр фактов, к которым они обычно проявляют живой интерес. Лекции ученикам из Филадельфии читает глухонемой преподаватель, который проводит счастливую жизнь в комнате приборов. Он показал нам несколько собственных механических изобретений; среди прочего — красивый маленький паровозик, который бегал по крошечной железной дороге вокруг двух больших комнат. Создатель выказал бесконечную радость при виде изумления и интереса ребенка, бывшего с нами, который нарезал круги за паровозиком по комнате за комнатой с совершенно серьезным лицом столько времени, сколько мы могли оставаться.

В женской рукодельной комнате рядами сидели вязальщицы, мастерицы соломенного плетения и швеи. Изобретательность, вкладываемая ими в работу, велика. Тонкость плетения соломенных шляпок для кукол превзойти невозможно; и я обладаю парой шерстяных перчаток двойной вязки размером с мой ноготь на большом пальце, в коих каждый палец идеален в своих пропорциях. Быть может, именно этот слой американского общества призван довести ремесленные навыки до совершенства, подобно тому как шейкеры, кажется, назначены показывать, как далеко может зайти аккуратность. Одна девочка, вязавшая в мастерской, отличается от остальных тем, что умеет говорить. Так что бедняжка понимает суть дела. Она может произнести два слова: «Джордж» и «брат», — поскольку оглохла, когда уже успела усвоить этот объем языка. Ей нравится, когда ее просят заговорить, и она произносит оба слова жалобным тоном, весьма похожим на нечленораздельный крик детеныша животного.

Я посетила Нью-Йоркское заведение в компании нескольких дам, двое из которых были глухонемыми и ранее учились в этой школе. Одна из них вышла замуж за преподавателя и годом ранее осталась вдовой с тремя детьми. Она была чрезвычайно живой особой и, судя по всему, всеобщей любимицей среди учеников. Убежище представляет собой большое здание, стоящее на возвышении и располагающее обширной прилегающей территорией. В нем содержатся 140 из 1066 глухонемых, проживающих в штате Нью-Йорк. Учеников принимают в возрасте до 25 лет; там был один молодой человек из Северной Каролины двадцати семи лет, который делал большие успехи. Спальня для девочек, рассчитанная на 80 коек, была светлой, просторной и поразительно аккуратной; небольшой физический кабинет, музей и библиотека находились в отличном порядке, а в самом заведении царила общая атмосфера бодрости.

У меня возникали частые сомнения в том, действительно ли почти все воспитанники этих заведений абсолютно глухи: в этот раз я велела испробовать свою слуховую трубку на нескольких из них и обнаружила, что некоторые способны слышать, а некоторые — имитировать звуки, передаваемые через нее. Преподаватели скорее отговаривали от этого испытания и отметали любые предложения об использовании подобных средств для приобщения к разуму их подопечных. Они были твердо уверены, что методы ручного обучения — единственно возможные, при которых их ученики могут преуспеть. Естественно, что, будучи привязанными к методам, которые в определенной степени приносят успех в приюте, они не желают никакого вмешательства в них; однако опекуны этих заведений непременно должны следить за тем, чтобы, пока столь немногие из огромного числа глухонемых могут получить образование, эти немногие принадлежали к числу тех, кому не доступны никакие другие средства. Совсем глухих следует обучать в первую очередь, во имя всякого здравого смысла и человечности; а те, кто обладает хоть каким-то слухом, должны получить всю полноту преимуществ остаточного чувства. Самое скудное обучение устной речи стоит гораздо большего, чем самое полное, какое только можно дать с помощью знаков и дактилологии. В их случае эти два способа должны быть объединены, где это возможно; но в особенности следует задействовать слух до тех пор, покуда существуют какие-либо приборы, с помощью которых до него можно достучаться. По моему глубокому убеждению, как в этих заведениях, так и за их стенами есть немало тех, кого незаслуженно приговорили к состоянию немых, хотя слух у них достаточно развит, чтобы обеспечить их речью — возможно, несовершенной для слушателя, но бесценной как средство общения, а также для точности и расширения мышления. Я настоятельно призываю благотворителей, в поле зрения которых могут попадать глухие маленькие дети, испробовать любые изобретенные слуховые трубки, прежде чем делать вывод, что дети абсолютно глухи и потому непременно должны быть немыми.

Здесь я могу упомянуть, что некоторое время назад совершенно случайно обнаружила, что могу прекрасно слышать самые тихие ноты музыкальной табакерки, если положить ее мне на голову. Эффект был потрясающим, поначалу невыносимо восхитительным. Мне сразу пришло в голову, что это могло бы стать средством помощи глухонемым. Если чья-то глухота носила характер, допускающий возможность наладить способность хоть что-то слышать, невозможно было предсказать, насколько далеко удастся развить это открытие. Причины и виды глухомании варьируются почти так же индивидуально, как и сами люди; и наверняка найдется немало тех, кто сможет слышать так же, как я, и с кем удастся установить какую-то форму звукового общения. Я написала в Нью-Йорк и попросила двух своих друзей съездить в приют с музыкальными табакерками и проверить этот эффект. Их ответ заключался в том, что, по их мнению, никто из учеников вообще ничего не слышит таким способом. Но я все еще до конца не удовлетворена. Столь немногие из них имеют малейшее представление о том, что такое слух, их понятия настолько далеки от истины, а сами они так неумеки в описании своих чувств, что я пока не оставляю этот вопрос. Во всяком случае, никакого вреда не будет, если предложить эту идею тем, кто захочет ею заняться. Мы отправились в Нью-Йоркский приют без предупреждения и сразу прошли в один из классов, где ученики занимались историей, стоя перед грифельными досками высотой в их собственный рост. Через минуту, пока пять дам из нашей компании рассаживались по местам, один сообразительный паренек записал посреди своего урока о Ричарде I и Джоне, что я здесь присутствую, описав меня как ту, что сидит рядом с дамой в зеленом, и изложив краткие сведения обо мне на забаву своим товарищам. Надпись стерли почти мгновенно, еще до того, как они предположили, что мы ее заметили. Мы так и не смогли понять, каким образом он меня узнал.

Уроки здесь оказались не более утешительными, чем где-либо еще, с точки зрения расширения или точности мышления учащихся. Сомневаюсь, найдены ли вообще средства для удовлетворения их нужд, ибо ничто не может превзойти усердие и рвение, с какими применяются существующие методы. Их повторение заученного настолько превосходило то, что они могли извлечь из собственного ума, что убеждало нас: это воспроизведение было не более чем актом памяти. Они пересказали нам историю Ричарда I и Джона сносно точно; однако выдали такие странные описания времен года, каких свет не видывал. Тем не менее, тут и там проскальзывали и здравые мысли. Один мальчик упомянул плавание как сезонное развлечение, другие — фрукты, а одна девочка назвала «удобство учебы» преимуществом прохладной погоды. В географии был достигнут небольшой прогресс, если вообще достигнут, а арифметика выглядела ненамного обнадеживающей. Все, что возможно сделать, делается ревностно, но все это в сумме — очень немногое. Преподаватели заявляют, что наибольшие трудности возникают с характером их подопечных. Те подозрительны и ревнивы; и стоит им уцепиться за ложную идею и впасть из-за нее в ярость, переубедить их уже невозможно — не остается никакой возможности для объяснений. Тем не менее, они сильно привязаны к отдельным людям и, как мы могли засвидетельствовать, очень быстро привязываются. Мы, несомненно, были обязаны многим присутствию в нашей компании двух глухонемых дам, но когда мы уходили, они обступили нас, чтобы снова и снова пожимать руки, и махали шляпами, а также посылали воздушные поцелуи из окон и от дверей, пока мы оставались в поле зрения.

Среди упражнений по сочинению, отобранных для ежегодного отчета этого заведения, есть одно, которое не является простым воспоминанием о чем-то прочитанном или услышанном, но представляет собой подлинный рассказ о личном опыте; оно настолько превосходит то, что обычно видишь из-под пера глухонемых, что я чувствую искушение привести его часть. Это рассказ пятнадцатилетнего юноши о поездке к Ниагарскому водопаду.

«И вскоре мы сели на пароход. Пароход долго оставался у берега. Вскоре лодка отошла от него и поплыла по озеру Онтарио. Мы были счастливы созерцать озеро и пробыли в лодке всю ночь. На следующее утро мы прибыли в Льюистаун и после завтрака сели на один из дилижансов до Ниагарского водопада. Около 12 часов мы прибыли к Ниагарскому водопаду и вошли в дом дяди мистера Б. Меня сразу представили дяде, тете и кузенам мистера Б. самим мистером Б. После обеда мы покинули дом его дяди с целью посетить водопад, который принадлежит его дядям, судье и генералу Портерам, и переправились через пороги; но мы остановились у части моста и с чувством интереса и любопытства осмотрели пороги. Пороги показались нам прекрасными, бурными и сварливыми. Вскоре мы покинули это место и отправились на один из островов, чтобы посмотреть водопад. Когда мы прибыли в часть, расположенную вблизи водопада, мы испытали восхищение и интерес, подошли к реке и увидели водопад. Мы почувствовали большое удивление. Водопад казался нам грозным и прекрасным. Мы пробыли в части возле водопада долгое время и испытали изумление. Мы вошли в лестницу и спустились, и мы очень устали спускаться по ней, и мы подошли к скале, чтобы осмотреть водопад. Высота водопада составляет около ста шестидесяти футов. Мы увидели прекрасную радугу красного, зеленого, синего и желтого цветов. В один из дней мы отправились к реке и переправились через нее с помощью паромного судна и покинули его. Мы отправились на канадскую сторону и прибыли к Столбовой скале. Мистер Б. переоделся в старую грубую одежду, а затем спустился и прошел под водяную завесу водопада. Я чувствовал искреннее и сильное желание войти туда. Через несколько минут он вернулся ко мне, и вскоре мы вернулись к реке, переправились через реку, пришли домой и вскоре сели обедать. Мы отправились на остров и нашли какое-то растение, названия которого я не знал. Я никогда его не видел. Когда мы были на стороне Соединенных Штатов, мы могли видеть Канаду. В один из дней мы снова отправились на паром, чтобы переправиться через реку, и пошли к Столбовой скале. Мы переоделись в старую одежду и вошли под водопад с любопытством и удивлением. Мы пробыли у Ниагарского водопада неделю. Я удивляюсь, как вода Ниагары никогда не иссякает».

То, что может быть достигнута столь высокая способность к самовыражению, является для тех, кто размышляет о том, что такое грамматика и какое множество операций требуется для ее практического применения, огромным стимулом упорствовать в исследовании разума глухонемых и в их обучении — в надежде, что в конце концов удастся найти средства для столь раннего расширения их круга общения, чтобы породить больше поводов для высказывания, а также улучшить способ выражения мыслей. Те, кто сможет помочь в столь триумфальной победе над трудностями, станут великими благодетелями человечества. Еще более великими станут те врачи, которым удастся преуспеть в защите органа слуха от преждевременных травм и увядания. Врачам и родителям не следует забывать, что в подавляющем большинстве случаев недуг глухонемых не является врожденным.

Образование слепых — тема куда более отрадная, нежели обучение глухонемых. Эксперименты, которые проводились в этой области, столь блестящи, а их успех столь полный, что почти создается впечатление, будто для усовершенствования почти ничего не осталось. Представляется сомнительным, что обучение слепых когда-либо велось столь успешно, как в настоящее время в Соединенных Штатах; и есть по крайней мере одна сфера подробностей, в которой нам было бы полезно поучиться у новой страны.

Мне прискорбно обнаруживать в Англии, среди некоторых людей, которые должны были бы полностью владеть информацией по данному вопросу, сильное предубеждение против открытия, позволяющего слепым читать для собственного просвещения и развлечения. Метод печати для слепых выпуклыми и острыми литерами на бумаге более толстой и сильнее увлажненной, чем при обычном процессе печати, нашел полное и успешное применение в прекрасном заведении Бостона. Увидев печать и книги, услышав публичные чтения и понаблюдав за индивидуальными занятиями слепых, все возражения против этого плана со стороны тех, кто не видел его в действии, кажутся мне более ничтожными, чем я могу выразить словами.

Ученики выполняют большую часть печатной работы: накладывают листы, делают оттиски и т. д. Благодаря недавним усовершенствованиям объем книг (одно из главных возражений) уменьшился на две трети; при этом шрифты остаются столь осязаемыми, что новые ученики учатся читать с легкостью всего за несколько недель. Разумеется, вместе с объемом снижаются и расходы; и можно ожидать их дальнейшего уменьшения по мере развития усовершенствований и роста спроса. Даже сейчас расходы не столь велики, чтобы служить препятствием на пути существенной помощи столь малочисленной категории людей, как слепые.

У меня хранятся алфавит, молитва «Отче наш», несколько гимнов и том по грамматике, отпечатанные для пользования слепыми; а шесть комплектов всего изданного бостонской типографией, за исключением Завета, уже в пути ко мне. Я желаю распространить эту драгоценную литературу там, где она сможет пройти самое справедливое испытание; и буду рада принять любую помощь в ее распространении, которую деятельные друзья слепых захотят оказать.

Используются обычные буквы, а не какой-либо сокращенный алфавит. Я считаю это мудрым решением; ибо таким образом многочисленный класс людей, потерявших зрение после того, как они уже умели читать, получает возможность пользоваться литературой безо всяких задержек; кроме того, представляется желательным создавать как можно меньше различий в средствах общения между слепыми и зрячими. Весьма вероятно, что в относительно скором времени вся ценная литература станет доступна слепым; причем подготовка текстов пройдет гораздо проще, если использовать обычную азбуку, нежели переводить произведения на набор условных знаков. Слепому человеку, умевшему читать ранее, легко освоить рельефную печать. Даже взрослые, кончики пальцев которых далеко не самые чувствительные, быстро овладевают этим навыком. Был проведен эксперимент над бедной прачкой с помощью образцов, которые я привела с собой. Она потеряла зрение восемь лет назад, но теперь она читает и ежедневно ждет новой партии литературы из Бостона, которую для нее заказал добрый друг.

Вряд ли кто-то поверит, что на наиболее упорно отстаиваемом возражении против этого занятия утверждается следующее: будто слепым гораздо полезнее, когда читают им самим, чем когда они читают самостоятельно. Мне кажется, то же самое можно с тем же успехом заявить и о зрячих людях; будто одному члену семьи было бы проще сберечь время, читая за всех остальных, в то время как остальные могли бы избавить себя от хлопот по изучению букв. Пусть слепым читают вслух столько, сколько угодно любому благожелательному человеку; но почему им также не позволить привилегию индивидуального обучения? Самостоятельное чтение имеет для них гораздо большую ценность и интерес, чем для людей, обладающих более разнообразными возможностями для занятий. Ни у кого не возникло бы такого возражения, кто видел бы, подобно мне, слепых за их личными штудиями. Вместо того чтобы вглядываться в книгу, удерживаемую в руках, как это делают другие, они кладут свой том на стоящий перед ними пюпитр, легко касаются строк одним пальцем правой руки, за которым следует палец левой, и, устремив лицо к потолку, выражают в меняющихся чертах лица те эмоции, которые пробуждает то, что они читают. Мимолетная улыбка, случайный смех или оживленное выражение серьезного интереса пробегают по лицу, пока осязание исследует смысл, который, как до недавнего времени считалось, может проникнуть в сознание только через глаз или ухо. Можно наблюдать, как они возвращаются к началу интересующего их отрывка, перечитывая его по три-четыре раза, задерживаясь на нем так же, как мы задерживаемся на красотах наших любимых авторов, и тем самым извлекая пользу, которую невозможно передать посредством публичного чтения.

Один простой вопрос, кажется, представляет это дело в истинном свете. Если бы нам суждено было ослепнуть завтра, предпочли ли бы мы зависеть от того, что нам читают, или иметь вдобавок к этой привилегии библиотеку, которую мы можем читать самостоятельно?

Что касается скорости, с которой слепые обретают способность читать, то те из них, кого я слышала, читали вслух примерно с той же быстротой, что и лучшие ученики в ланкастерской школе; возможно, с паузой в секунду на более длинных словах и с совершенной беглостью при обращении с самыми обычными короткими словами.

Алфавитная печать — далеко не единственное назначение бостонской типографии. Знаки арифметики, геометрии и музыки подготавливаются с такой же легкостью; кроме того, существует атлас, который далеко превосходит любые географические иллюстрации, разработанные ранее. Карты, изготавливаемые в Европе, очень дороги и крайне хлопотны в производстве: границы морей и суши на них обозначаются веревочками, приклеенными к линиям обычной карты, наклеенной на доску. Американские карты рельефные: суша приподнята, а вода углублена; для гор используется один вид выпуклых отметок, для городов — другой, для границ — третьи; градусы отмечены цифрами на полях, а важнейшие названия набраны тем же шрифтом, что и их книги. Эти карты выглядят поистине элегантно и, кажется, служат любым целям.

— Как ты думаешь, — сказала я маленькому мальчику в Школе слепых в Филадельфии, — сможешь ли ты показать мне на этой большой карте, где я путешествовала по Соединенным Штатам?

— Смогу, если вы расскажете мне, где вы побывали, — ответил он.

— Хорошо, я расскажу тебе о всей своей поездке, а ты покажешь моим друзьям здесь, где я была.

Малыш не сделал ни единой ошибки. Вверх по рекам, через горы, сквозь границы, вокруг водопадов, вдоль озер, прямо к городам скользили его нежные пальцы — столь же безошибочно, как наши глаза. Это триумф. Он выявляет любовь слепых учеников к географии; а вместе с ней и доказательство того, что существуют категории идей, о которых мы не ведаем или пренебрегаем ими, и которые приносят пользу и наслаждение, малопонятные нам, для тех, кому они служат заменой зрительных образов. Каково наше представление о карте и об изучении географии, если отбросить зрительные образы? Это исследование наводит на мысль об ответе Сондерсона на смертном одре на беседы священника, который донимал слепого философа обычными аргументами естественной теологии: «Вы страстно хотите, чтобы я признал силу ваших доводов, почерпнутых из чудес видимого творения; но не может ли быть так, что они кажутся чудесными только вам? Ибо вы и другие люди всегда удивлялись тому, как я могу справляться со многими вещами, которые кажутся мне совершенно простыми».

Лучшие друзья и самые опытные преподаватели слепых закладывают в качестве первого принципа воспитания своих подопечных правило: к слепым во всех возможных отношениях нужно относиться как к остальным людям; и этих точек соприкосновения куда больше, чем предполагает неопытный человек. Одно из самых тяжелых обстоятельств в судьбе слепого ребенка заключается в том, что его душевный настрой излишне подавляется, а привычки делают излишне зависимыми. С самого рождения или с момента потери зрения он никогда не слышит, чтобы к нему обращались обычным человеческим голосом. Он слышит слова жалости от незнакомцев, произносимые тонами нерешительного сострадания; и в голосах родителей, когда они говорят с ним, есть нечто такое, что отличается от их тона по отношению к другим детям. Все делается за него. Его одевают, его кормят, его ведут. Если он пытается идти один, кто-нибудь устраняет любое препятствие, встречающееся у него на пути. Из такого метода обращения вырастает зло, еще худшее, чем простая беспомощность. Страдают душевный склад и характер. Ребенок впадает в уныние, когда кто-нибудь его не развлекает, и погружается в апатию, если его оставляют одного. Если в тоне, которым к нему обращаются, наблюдается малейшее проявление или ослабление нежности, он чувствует себя ущемленным. Если ему кажется, что на мгновение им пренебрегли, он вынашивает мнимую обиду и в своей темноте и тишине взращивает дурные страсти. Опытные исследователи положения слепых намекают на еще худшие последствия, проистекающие из этого пагубного потакания слепым в кругу семьи. Если разум не упражнять всесторонне и независимо, и если слепого не отвлекать от созерцания самого себя как существа обособленного и несчастного, если не ущемленного, животная природа становится слишком сильной для контроля, и какой-либо вид порока завершает разрушение, начатое неблагоразумным баловством.

В Новой Англии, в институте Бостона, к ученикам с самого момента их поступления относятся как к людям, пришедшим получить образование. Все там равны, за очень немногим исключением обслуживающего персонала. Преподаватели слепые, и потому всем приходится жить вместе на одинаковых условиях. Это сообщество людей с четырьмя чувствами. Здесь сразу становится очевидным, сколь невыразимо абсурдно тратить время и растрачивать энергию на оплакивание отсутствия пятой способности, пока в наличии имеются четыре, которыми можно пользоваться. Вокруг них простирается Вселенная, которую предстоит изучать, перед ними лежит жизнь, которую нужно покорить; и здесь они могут быть энергично напутствованы на свой путь. Поначалу ученики горько ощущают нехватку ласк и баловства, к которым привыкли дома. Обнаруживается, что некоторые из тех, кто поступил слишком поздно, оказались безвозвратно искалечены этим; но почти все оживают за удивительно короткое время и испытывают столько радости от вновь обретенной независимости, чувства безопасности, способности к деятельности, прекращения всякой жалости и сетований и нового чувства равенства с окружающими, что заявляют, будто вступили в новую жизнь. Многие обронят выражения, подобные тем, что изрекла одна из учениц, заявившая, что прежде никогда не думала, будто жить — это такое счастье.

Их рвение к своим занятиям кажется удивительным тем, кто не задумывается о том, что для слепого праздник — вовсе не радость, а праздность — настоящее наказание, поскольку это единственное, чего было в избытке на протяжении всей их жизни. Они жаждут быть занятыми с утра до вечера; и забота их преподавателей состоит в том, чтобы часто менять их занятия, так как перерывы в работе невелики. У них есть игровая площадка с качелями и другими средствами для физических упражнений, но одна из главных трудностей в управлении ими — заставить использовать эти средства должным образом. Слепые обычно не склонны к физической активности; и в Институте Новой Англии в этом отношении делается немного, хотя учеников летом выдворяют на свежий воздух раз или даже дважды в день, буквально запирая от них двери дома. Они садятся группами и разговаривают или греются на солнышке в каком-нибудь уголке территории, чтобы при первом же сигнале стремглав броситься обратно к книгам, музыке, плетению циновок и корзин, шитью и путешествиям по карте.

Другая большая трудность — привить им хорошую осанку и манеры. Слепые дети обычно приобретают ряд неприятных привычек, пока другие дети учатся смотреть по сторонам. Они покачивают головами, вращают глазами, дергают локтями и непрерывно покачиваются всем телом, стоит им остаться предоставленными самим себе; и поразительно, сколько времени и бдительности требуется, чтобы научить их сидеть, стоять и ходить как все остальные люди. Поскольку все указания на этот счет должны казаться им чисто произвольными, для обеспечения их послушания в этих вопросах приходится взывать к их вере в наставников, а выполнить предстоит задачу по искоренению привычек всей жизни; так что им действительно кажется легче выучить науку или язык, чем держать голову прямо и спокойно сидеть на стуле. Манеры слепых обычно обнаруживают крайнюю застенчивость на поверхности огромного тщеславия. Это главным образом вина зрячих, с которыми они общаются. Если бы их сострадательные визитеры подавляли все слезы и вздохи, приложили усилия забыть обо всем, что связано с отсутствующим чувством, и относились к ним, опираясь на остальные четыре чувства, как относились бы ко всем прочим ученикам в любой другой школе, поведение слепых почти перестало бы быть особенным. Их манеры достаточно легко исправить единственным методом, который когда-либо может помочь излечению дурных манер: развивая их добрые чувства и самоуважение и приучая их к хорошему обществу.

Занятия в бостонском институте назначаются в соответствии с принципами, изложенными в ценном докладе джентльмена, доктора Хау, который изучал положение слепых в Европе и который ныне возглавляет рассматриваемое нами заведение. Среди прочих принципов значится следующий: «слепой может достичь столь же больших успехов в математических, географических, астрономических и прочих науках, как и многие зрячие люди; и он может стать столь же хорошим преподавателем музыки, языков, математики и других наук; все это и даже больше он способен совершить». Амбиции с самого начала этого предприятия были много выше спасения нескольких сотен слепых от нищеты и иждивенческих привычек; предполагалось испробовать, сколь благородным сообществом существ могут стать слепые, и тем самым отдать должное находящимся на попечении индивидуумам, а также поднять весь класс лишенных зрения из состояния угнетения на уровень высокой чести, активности и жизнерадостности. Эта история, помимо того что она приятна сама по себе, служит прекрасной иллюстрацией американской благотворительности в ее принципах и методах, а потому я изложу ее вкратце. Я не верю, что в американской литературе существует произведение, дышащее более воодушевляющим духом надежды, более тонким настроем кроткого торжества, чем Отчеты Института Новой Англии для обучения слепых.

Кажется, прошло всего около сорока пяти лет с тех пор, как обучение слепых было предпринято впервые; и гораздо позже кем бы то ни было были сформированы точные представления о реальной численности слепых. Даже сейчас немногие осознают, насколько они многочисленны. Слепые от рождения составляют гораздо меньшую часть, чем те, кто потерял зрение в младенчестве. Если сложить эти цифры вместе, то ныне заявляется следующее: в Египте приходится один слепой на каждые триста человек; в Центральной Европе — один на восемьсот; в Северной Европе — один на тысячу. В Соединенных Штатах число слепых предполагается равным по меньшей мере восьми тысячам.

Объявление этого факта произвело огромный фурор в Новой Англии. Добрые тамошние люди, привыкшие оказывать благодеяния каждый какому-нибудь слепому старику или старухе либо балованному слепому ребенку в собственной деревне, не думали сопоставлять данные, чтобы выяснить, сколько подобных случаев существует, и совершенно не подозревали о количестве тех, кто в городах проводит свои безрадостные дни, изнывая у очагов своих родственников; и отсутствие непосредственного стимула нужды не выводило их на глаза богачам и филантропам.

Первым шагом стало принятие законодательным собранием штата Массачусетс акта об учреждении попечителей Новоанглийского приюта для слепых. Эти попечители отправили доктора Хау в Европу для изучения тамошних аналогичных учреждений и возвращения с необходимыми преподавателями и аппаратурой. Отчет доктора Хау по возвращении чрезвычайно интересен. Он привез слепого преподавателя из Парижа, который помимо мастерства в искусстве передачи знаний образован в области классических наук, истории и математики. Вместе с ним прибыл слепой механик из Эдинбурга, обучающий учеников различным видам ремесел, которыми многие из них зарабатывают на жизнь.

Шестеро молодых людей были отобраны наугад из разных уголков штата Массачусетс и отданы на обучение. Их возраст составлял от шести до двадцати лет. Спустя пять месяцев все эти шестеро могли правильно читать наощупь; продвинулись в арифметике дальше, чем зрячие дети обычно успевают за тот же срок; знали больше по географии; добились значительных успехов в музыке и выставили на продажу мокасины и дверные коврики столь же высокого качества и вида, как те, что продаются в магазинах Бостона. Законодательное собрание выразило свое удовлетворение, проголосовав за выделение ежегодной субсидии в размере шести тысяч долларов в пользу заведения при условии бесплатного пансиона и обучения двадцати бедных слепых из штата Массачусетс.

Общественность была не менее восхищена. Каждый начал интересоваться, чем он может помочь. Жертвовались деньги, разыскивались те, кому требовалась помощь; однако возникла потребность в некой точке сплочения для всех пробудившихся усилий. Она вскоре нашлась. Богатый гражданин Бостона, полковник Перкинс, предложил свой особняк и надворные постройки на Перл-стрит в качестве резиденции для учеников, если в течение определенного срока будут собраны средства на содержание заведения. Этот акт великодушия полностью оправдал цели щедрого гражданина, совершившего его. Менее чем за месяц было собрано и зачислено на счет заведения свыше пятидесяти тысяч долларов. Законодательные собрания трех других штатов Новой Англии выделили средства на эту цель; примыкающее к поместью полковника Перкинса имение было куплено и превращено в игровую площадку; в заведении числится пять офицеров и около пятидесяти учеников, и планируется расширить помещения, чтобы принимать больше людей. Финансы обширны, а средства обучения — самого высокого качества.

Ведение хозяйственных дел по мере возможности осуществляется самими учениками, а ремеслам обучают с заботой и усердием; однако правилом заведения является всемерное развитие умственных способностей воспитанников. Те, кто не может преуспеть в большем, получают возможность зарабатывать на жизнь изготовлением циновок, корзин и матрасов; но для всех, кто проявляет способности, уготовано более высокое предназначение — стать церковными органистами, преподавателями языков и наук. Я видела, как некоторые ученики пишут, некоторые шьют, некоторые занимаются музыкой, некоторые читают. Меня поразило выражение грусти на многих лицах и некоторая вялость манер у отдельных воспитанников, но я осознаю, что из-за болезни директора и по некоторым другим обстоятельствам видела заведение в крайне невыгодном свете. Впрочем, я считаю, что немало его лучших друзей, среди которых, возможно, найдутся и некоторые из его руководителей, предпочли бы видеть более веселые упражнения и чтения, введенные взамен некоторых сугубо религиозных размышлений, предлагаемых ученикам. Лучшая дань уважения, которую попечители слепых могут принести Тому, чье благословение они призывают, заключается в полностью развитых умах их подопечных; умах сильных духом, безмятежных в своей невиновности и радостных в благодарности.

Учреждением, которое у меня была возможность наблюдать лучше всего и которое заинтересовало меня больше любого благотворительного заведения в Америке, был Филадельфийский приют для слепых. Поначалу его устройство и численность воспитанников были скромными, но к моменту моего отъезда из страны он казался процветающим. Невозможно переоценить заслуги его директора, мистера Фридлендера, в том, что касается этого дела. Трудности, с которыми ему приходилось бороться из-за тесноты помещений, нехватки оборудования и прочих неудобств, порожденных скудными средствами, оттолкнули бы почти любого другого от попыток предпринять что-либо до появления лучшей помощи. Но его воодушевлял свет, сиявший изо дня в день все ярче на лицах его маленькой стайки учеников, и поддерживала интеллектуальная мощь, которую они демонстрировали на каждом этапе своего обучения. К своему восторгу, из одиннадцати подопечных он обнаружил, что «шестеро одарены замечательными интеллектуальными способностями, а трое — хорошими; в отношении же оставшихся двоих все еще можно ожидать развития ума». Вскоре было арендовано более просторное жилище; законодательное собрание проявило интерес к заведению, и я не сомневаюсь, что к настоящему времени оно процветает.

Мистер Фридлендер и матрона, мисс Николлс, преуспели в исправлении осанки и манер почти всех своих учеников. Что касается их учебы, то цели здесь столь же высоки, как и в Институте Новой Англии, и, без сомнения, увенчаются столь же большим успехом. Музыка была восхитительной, если не считать произношения слов при пении. Для меня было огромным удовольствием слушать их музыкальные занятия, так как они составили отличный инструментальный ансамбль и прекрасно пели. Там были валторны, флейты, скрипки и фортепиано. Что касается более скромных занятий, то помимо декоративных работ девочек — бахромы, тесьмы, подставок под лампы и т. д. — я видела платье, сшитое одной из них в свободные часы за одну неделю. Работа была превосходной, складки юбки были заложены в пояс так же ровно и аккуратно, как это сделала бы заправская швея. Волосы у девочек были причесаны как у прочих барышень, только едва ли единый волосок выбивался из прически; причем каждая слепая девочка причесывает себя сама. Они чистят картофель с безупречной точностью и так же быстро, как и другие. Но при всей этой заботе наибольшее внимание уделяется умственному развитию. Девочки выдерживают экзамен по ментальной арифметике, географии и чтению вслух столь же успешно, как и мальчики.

Перед моим отъездом из Филадельфии состоялось ежегодное публичное собрание в Музыкальном зале, посвященное демонстрации успехов учеников мистера Фридлендера. Меня попросили написать речь, которую должен был произнести один из слепых от имени остальных; и тогда я поняла, как трудно неопытному человеку перенестись в сознание существа, находящегося в столь иных обстоятельствах, и произнести лишь то, что он мог бы сказать с чистой совестью. Теперь я увидела, что обычные гимны и прочие сочинения, вкладываемые в уста слепых, становятся не меньшей фальшью при их произнесении, чем большинство так называемых религиозных трактатов, написанных для бедняков. Слепые не ведают, чего они лишены, не получая солнечного света; и они никогда не стали бы спонтанно сетовать по этому поводу, равно как естественно не пытались бы проявлять покорность и смирение в отношении лишений, о которых узнают лишь путем умозаключений. Их смирение должно касаться бед, давление которых они ощущают на самом деле. Для слепого ребенка большей болью является заноза в ноге, чем отсутствие глаз; для слепого мужчины большей скорбью является неспособность обуздать свой нрав, нежели отсеченность от лика природы. Радость лишенных зрения должна точно так же проистекать из реальных способностей, которыми они обладают, и достижений, которые им покоряются, а не из того, что другие называют компенсацией за то, чего они не замечают. Держать все это в уме и соответственно выстраивать свои мысли; выкорчевывать из выражения мыслей каждый визуальный образ и заменять его таковыми, почерпнутыми из других чувств, которые могут естественно проистекать из душевного состояния слепых — задача не из легких, в чем может убедиться каждый, кто попытается это сделать. Это навело меня на размышления о громадных объемах пустых слов, которые слепые вынуждены проглатывать, ища в книгах пищу для ума. Все мы склонны при чтении воспринимать как истинное и понятное гораздо больше, чем проверяем и постигаем на самом деле; но в общении слепых какую колоссальную долю занимает все нереальное по сравнению с предлагаемым им реальным!

В Приюте для глухонемых в Бостоне я видела одного из тех несчастных людей, само упоминание о положении которых вызывает болезненные чувства сострадания. Мне сказали, что на территории находится молодой человек, который был глухим, немым и слепым, и его привели к нам. Как бы ни было невозможно общаться с ним, мы все испытали облегчение, когда, постояв и неловко побродив вокруг, он отвернулся от нас и направился к выходу. Он не совсем слеп. Он может отличать свет от тьмы, но его нельзя обучить ни с помощью каких знаков, применяемых с его товарищами по несчастью. Его характер жесток, и, похоже, не существует способов приумножить его радости. Его любимое занятие — складывать дрова, и мы видели, как он довольно оживленно занимался этим, взгромоздившись на поленницу.

Теперь высказываются опасения, что случаи столь чудовищной степени лишений не так малочисленны, как предполагалось ранее. В меморандуме Генуэзского института глухонемых утверждается, что в Сардинских государствах на материковой части Италии насчитывается семь подобных случаев; и велика вероятность, что среди других наций наблюдается примерно такая же пропорция, как и при прочих видах недугов. Были приведены обстоятельные описания трех страдальцев этой категории; а четвертая, Ханна Лэмб, которая случайно сгорела заживо в Лондоне в возрасте девяти лет, упоминалась в печати. Трое, подробными сведениями о которых мы были удостоены, — это Джеймс Митчелл, описанный нам Дугалдом Стюартом; Виктория Мориссо в Париже, описанная господином Бебьяном; и Джулия Брейс в Хартфорде (Коннектикут), описанная миссис Сигурни. Все они явили свидетельства некоторой степени интеллектуальной активности и чувства правильного и неправильного; достаточной, чтобы составить самое трогательное воззвание к тем, кто слишком поздно пришел им на помощь, но кто, возможно, станет средством спасения других от падения в их состояние. Обязанность эта лежит главным образом на медицинском сословии. Каждый просвещенный представитель этой профессии сожалеет о том, что о болезнях уха и их лечении известно мало. Как только этот орган со всеми его уязвимостями станет столь же понятен, сколь и орган зрения, число глухонемых, несомненно, значительно сократится, а такие случаи, как у бедной Джулии Брейс, вероятно, исчезнут; по крайней мере, шансы на их возникновение неизмеримо уменьшатся.

Великодушие американского общества, столь активное и масштабное уже сейчас, продолжит проявляться ради страдальцев, лишенных чувств, до тех пор, пока все нуждающиеся не будут охвачены его заботой. Никто не сомневается, что благотворительность состоится. Опасение вызывает лишь то, как бы не недоставало философии, которая должна просвещать эту благотворительность и направлять ее. Подобные страдальцы склонны увлекать наблюдателя сквозь его нежнейшие симпатии в воображаемые регионы философии. Наука и великодушие в равной мере требуют, чтобы это искушение было преодолено. Если наблюдатели отбросят все чистые фантазии относительно своих подопечных; если они перестанут подходить к ним как к высшим существам под маской и взглянут на них как на особую категорию детей, более невежественных, чем обычно, и невежественных в примечательном направлении, могут быть познаны факты, касающиеся формирования разума и упражнения интеллекта, которые дадут повод обычным людям смотреть на своих немощных собратьев с благодарностью и любовью как на проводников, через которых были дарованы новые и великие блага. Благодаря единению исследователей и экспериментаторов, сердечному слиянию умозрительного и практического в деле работы с человеческими существами, обладающими четырьмя чувствами, возможно, удастся быстро сократить число тех, кто, видя, не видит, и кто, слыша, не слышит и не разумеет.

НАХАНТ

"A breath of our free heaven and noble sires."

Hemans.

Все побережье Массачусетского залива вполне заслуживает изучения путешественником. Ничто не может быть более не похожим друг на друга, чем облик северной и южной оконечностей залива. О мысе Энн, северной точке с ее крутыми берегами и неисчерпаемыми гранитными карьерами, я рассказывала в другой книге. Возле мыса Код, южной оконечности, не увидишь ни единой скальной гряды; вместо этого там залегает столь глубокий песок, что путешественники, имеющие выбор добраться туда верхом или в экипаже, предпочитают преодолевать последние двадцать миль верхом; однако песчаные холмы здесь отличаются столь ослепительной белизной, что от нее режет глаза. Местные жители представляют собой замкнутое племя рыбаков и соледобытчиков, обитающих в одноэтажных домах, которые разбросаны среди песчаных дряд без всякого плана и порядка. Поддерживается некоторая связь между ними и еще более уединенным народом — жителями Нантакета и Мартас-Винъярда, двух островов, лежащих к югу от южного полуострова залива. Я сильно сожалела, что у меня не было возможности посетить эти острова. Кочующие вокруг истории о простодушии туземцев способны разжечь у путешественника любопытство увидеть столь первозданный образец человеческой природы. На Нантакетском острове нет ни одного дерева и едва ли встретится хоть один кустарник. Говорят, сын рыбака, впервые сопровождая отца на материк, увидел неказистую яблоню. В великом волнении он воскликнул: «О паца! Посмотри туда! Какое прекрасное дерево! И что это за красивые штуки на нем? Уж не лимоны ли это?» Мне не довелось встретить ни одного гражданина Соединенных Штатов, который не смог бы узнать яблоню с первого взгляда. Должно быть, чрезвычайно поучительно совершить поездку из этого примечательного места через залив в Нахант в августе месяце.

Я посетила Нахант в октябре, и все веселые птицы лета уже улетели. Я не пожалела об этом, ибо светских людей можно увидеть с тем же успехом в местах, где они меньше путаются под ногами, нежели на этой скале. Нахант представляет собой мыс, вдающийся в залив в нескольких милях к северу от Бостона; или его скорее можно назвать двумя островами, соединенными между собой и с материком грядами песка и гальки. Дальний из островов — больший по размеру, его окружность составляет чуть более полутора миль. Весь мыс был куплен в семнадцатом веке неким фермером Декстером у индейского вождя Черного Вилли за один костюм. Вероятно, обе стороны были одинаково далеки от предвидения того, какое применение обретет это место в грядущие дни. Нахант ныне является излюбленным местом отдыха бостонской знати в жаркие месяцы. У многих из них на мысе имеются коттеджи; а для тех, кого доставляет неутомимый пароход, выстроен грандиозный отель, масштаб которого по отношению к клочку земли, где он возведен, сопоставим с военным кораблем, качающимся на волнах какого-нибудь прелестного пруда Массачусетса. Некоторые люди среднего возраста помнят те времена, когда на Наханте стоял всего один дом; теперь же в этом отеле проходят балы, поражающие крайностями в нарядах и прочей роскоши, в то время как пляж, соединяющий скалу с материком, оживает сотнями экипажей и всадников ясными летними утрами.

Этот пляж состоит из серого песка, укатанного действием волн гавани с одной стороны и залива с другой до такой твердости, что колеса повозок не оставляют следов, а конские копыта звенят, как на самой прочной дороге. Трудно вообразить себе более восхитительное место для поездки в экипаже или конной прогулки, если не считать боязливых людей, чьи лошади могут испугаться, когда волны бушуют по обе стороны одновременно. Мы выехали на него, когда вода почти достигла своего наивысшего уровня, и проход был узок. Мы миновали оживленный город Линн и оставили позади его многие сотни семей сапожников за работой. Мы проехали немало полей, где сапожник, превратившийся на сезон в земледельца, удобрял свою землю рыбьими головами и отбросами; и вот мы ворвались в край, где не было слышно звуков труда и виднелись лишь немногие приметы растительности. Мы остались наедине со своими голосами и плеском моря, которое, казалось, вот-вот собьет нас с ног.

Когда мы достигли Большого Наханта, перед нами предстали несколько живописных коттеджей знати. Все они имели веранды, а некоторые были украшены яркими ползучими растениями. Никаких жителей видно не было. Несколько рядов жалких молоденьких деревцев выглядели так, будто их установили лишь для того, чтобы их тут же сдуло ветром. Предпринималось множество попыток вырастить лесные деревья, но пока безуспешно. Несколько крупных ив росли в частично защищенном месте, и под их сенью располагались местные пансионы. Зелень, разумеется, скудна, и не такую красоту следует искать в Наханте. Прелесть этого места кроется в дальних видах и среди живописных замысловатых скал.

Разнообразие, заключенное в периметре полутора миль, полностью ведомо лишь летним жителям; но кое-что из этого увидели и мы. В один момент мы заглядывали в углубления Ласточкиной пещеры, прислушиваясь к грохоту волн внутри нее, делая открытия птичьих гнезд и глядя сквозь ее темные расщелины в небо. В следующий миг между двумя возвышениями нам открылся вид на Бостон, Восточный Бостон и Челси, издалека возвышающиеся над солнечными водами. Там и сям попадалась тихая полоска пляжа, где мы сидели, наблюдая за пышными зарослями водорослей, раскачивающимися в такт набеганию и отступлению прозрачных вод; а затем временами мы приходили туда, где волны бурлят среди пещер, создавая деловитый рокот в самый тихий час самого тихого дня. Здесь все было настолько прохладным и тенистым, что открытое море с его солнечными парусами и балдахином из перламутровых облаков казалось совсем иным краем, явленным благодаря какому-то волшебству, но на самом деле лежащим на другом конце света.

Там есть роскошное место для купания дам — небольшой пляж, настолько укрытый скалами, по гребням которых тянется высокий забор, что уединение там абсолютное. Неподалеку находится Бьющий Рог — расселина, где мы просидели неопределенно долгое время, наблюдая за тем, как прилив поднимается и бьет все более величественно из углубления, именуемого Рогом. Каждая волна врывалась с грохотом и с брызгами выплескивалась обратно, а обломки водорослей разлетались во все стороны, словно картечь. Сообразительный мальчик из нашей компании тем временем ходил по пансионам, сумев раздобыть для нас обед. Он избавил нас от всех хлопот, пришел позвать нас и показать дорогу. Его отец не смог бы справиться лучше него.

Мы бродили по окрестностям во второй половине дня до тех пор, пока уже не могли скрывать от самих себя, что солнце клонится к закату. На обратном пути мы планировали сделать крюк, чтобы большая часть нашей дороги пролегала вдоль пляжа. Никогда еще мир не был омыт столь прекрасной атмосферой, как в этот вечер. Скалы, в особенности остров, именуемый Яичной Скалой, отливали тем мягким лиловым оттенком, который гармонирует с зеленым морем в солнечные вечера. Пока этот свет сиял ярче всего, мы внезапно вышли к оживленной и примечательной картине — деревушке Свампскот на пляже, тому самому месту, куда любители романов отправляются на поиски хижины Маклбакета, до того она напоминает пляжные пейзажи из «Антиквара». На берегу были вытащены лодки — самые маленькие лодки для реального дела, какие мне доводилось видеть. Они плоскодонные, и в них помещается один человек или, самое большее, двое, когда они отправляются за треской. Мужчинам в этих крошечных лодках приходится тесниться, и по возвращении на берег им необходима разминка, поэтому по окончании рабочего дня мы застали компанию за игрой в кольца. Множество детей играли вокруг, их маленькие фигурки вырисовывались черным силуэтом на фоне моря или отбрасывали длинные тени на омытый и блестящий песок. Женщины возвращались домой с бидонами для молока или собирали белье с веревок. Все были заняты делом, и все выглядели радостными. Пока мои спутники торговались из-за рыбы, у меня было время понаблюдать за этой дивной сценой; и когда пришла пора уходить, и мы свернули в темнеющие переулки прочь от моря, мы до последнего мгновения оглядывались назад на этот оживленный отрезок сияющего берега.

Пейзажи Массачусетского залива — это сокровище, которым Бостон владеет в дополнение к тому, чем наслаждаются его восточные города-побратимы. У Нью-Йорка, правду сказать, есть множество красот: Северная река, Хобокен и Стейтен-Айленд, — но в своеобразии Наханта и дикой красоте мыса Энн есть нечто более пленительное, чем в многолюдных, полностью освоенных красотах вокруг Нью-Йорка. У Филадельфии, Балтимора и Вашингтона нет окрестностей, которые могли бы сравниться с любым из северных городов. Острова, лежащие напротив Чарлстона и куда менее состоятельные горожане отправляются поправлять здоровье в жаркие месяцы, хвалят скорее за их свежесть и плодородие, чем за какую-либо романтическую красоту, а южные побережья плоские и мелководные. У Юга есть преимущество зимой, когда лишь самые закаленные рыбаки могут выходить в море, чтобы наблюдать за шествием зимних штормов над северным морем и небом; но летом и осенью, когда южане, не имеющие средств на путешествия, задыхаются и хворают на солнцепеке среди песков и болот, беднейший из жителей Массачусетса может освежиться среди морских бризов на светлых мысах или в прохладных пещерах родного берега.

ПРИМЕТЫ ВРЕМЕНИ В МАССАЧУСЕТСЕ.

"II ne faut pas une bien grande force d'esprit pour comprendre que
ni les richesses ni le pouvoir ne rendent heureux. Assez de gens sentent
cette vérité. Mais de ceux qui la connoissent pleinement et se
conduisent en conséquence, le nombre en est si petit qu'il semble que ce
soit là l'effort le plus rare de la raison humaine."—Paul Louis Courier.

Спустя несколько лет будет трудно поверить в то, каково было состояние дел в некоторых частях Соединенных Штатов и даже в прибрежных городах в 1835 году. Система террора теперь, кажется, осталась позади. Она не оправдала своего назначения и была отброшена, но в 1835 году она была новой и ужасной. Одной из самых отвратительных черт того времени были невежество и равнодушие значительной части общества к тому, что делалось и претерпевалось другими слоями его членов. Полагаю, в то время как Лютер трудился и гремел проповедями, немецкие дамы и господа ужинали и танцевали, как обычно; и пока жгли лоллардов, на складах и фермах, пожалуй, мало что об этом знали или заботились. Так было и в Америке. Приличные люди, с которыми я главным образом общалась в Нью-Йорке, мало что знали о трудностях аболиционистов в этом городе и ничего — о состоянии антирабовладельческого вопроса в их собственном регионе. В Бостоне я слышала самые поразительные факты, происходившие средь бела дня, которые яростно и искренне отрицали многие, кто случайно не ведал о том, что творилось на их собственных улицах. Немало людей обращалось ко мне, чужестранке, за информацией о великой революции того времени, которая совершалась не только на их собственной земле, но и в самом городе их проживания. Краткий очерк того, что я видела и пережила в Бостоне осенью 1835 года, даст некоторое представление о том, каково было действительное состояние общества.

В конце августа в бостонском Фэнеил-холле состоялось грандиозное собрание. Зал был до отказа заполнен городской знатью, а некоторые из ведущих граждан взяли на себя ответственность и руководили ходом дня. Целью собрания было успокоение Юга путем направления общественного гнева на аболиционистов. Предлогом для сбора служила угроза Союзу; и хотя в преампеле к резолюциям заявлялось о неодобрении института рабства, сами резолюции были целиком проникнуты страхом перед рабовладельцами или сочувствием к ним. Они осуждали любое обсуждение этого вопроса и заверяли Юг в том, что любые соображения будут подчинены главному — сохранению Союза. Речи были позором для граждан демократической республики, будучи направлены против тех прав на свободное обсуждение и объединение, которыми в то время пользовались сограждане, и проникнуты раболепием перед Югом. В переполненном зале не раздавалось ни единого голоса неодобрения, кроме того момента, когда один из ораторов указал на портрет Вашингтона как на «этого рабовладельца»; но даже тогда ропот вскоре затих в молчании. Господа разошлись по домам, веря, что они усмирили аболиционистов и ублажили Юг. Как скоро новое законодательство штата приняло в том самом городе серию самых решительных аболиционистских резолюций, причем меньшинство составляло всего шестнадцать человек, в то время как Юг уже давно презирал половинчатую доктрину собрания в Фэнеил-холле!

Между тем непосредственным результатом этого мероприятия стал тот бунт, о котором я рассказывала в другом месте. [12] После этого бунта регулярные собрания аболиционистов были приостановлены из-за отсутствия помещения для встреч. Непрекращающиеся попытки арендовать хоть какое-нибудь общественное здание не приносили успеха, так как никто не хотел рисковать своим имуществом, сдавая его столь одиозной группе людей. В течение шести недель усилия предпринимались напрасно. Наконец один бостонский купец, построивший уютный дом для себя и своей семьи, заявил, что пока у него есть крыша над головой, его соседи не будут нуждаться в месте для проведения законного собрания в честных целях; и он предложил свой дом дамам из Антирабовладельческого общества. Они назначили свою встречу на три часа дня в среду, 18 ноября. Они были вынуждены оглашать свои намерения как могли, поскольку ни одна газета не соглашалась публиковать их объявления, а духовенство редко отваживалось оглашать их уведомления среди прочих с амвона.

К этому времени я была поверхностно знакома с тремя или четырьмя аболиционистами, и большинство или даже все члены этого движения, проявлявшие ко мне хоть какой-то интерес, относились ко мне с недоверием. Мои чувства к рабовладельцам Юга сильно отличались от их чувств; что вполне естественно, поскольку для аболиционистов эти южные рабовладельцы были не кем иным, как угнетателями, тогда как для меня они в одних случаях были личными друзьями, а в других — гостеприимными хозяевами. Однако было известно, что я заявляла о своем намерении посетить собрание аболиционистов. Это не было новым решением. С самого начала моих изысканий по этому вопросу я заявляла, что, побывав на собраниях колонизационного общества и выслушав все, что рабовладельцы могли сказать в свое оправдание и против аболиционистов, я считаю себя обязанной выслушать другую сторону вопроса. Я всегда открыто заявляла о своем намерении искать знакомства с аболиционистами, хотя тогда вполне искренне и невольно верила двум-трем обвинениям против них, которые впоследствии сочла совершенно безосновательными. Настало время выполнить этот долг.

В понедельник двое друзей, бывших тогда лишь недавними знакомыми, навестили меня в доме священника, у которого я останавливалась, в трех милях от Бостона. Обсуждался недавний погром в Салеме — погром, в ходе которого семья мистера Томпсона была вынуждена трижды за одну ночь бежать из одного дома в другой, причем детей срывали с постелей, выносили на холод и подвергали ужасному испугу. Было упомянуто, что дамы из Антирабовладельческого общества собираются попытаться провести собрание в следующую среду, и меня спросили, серьезно ли я говорила, когда утверждала, что посещу одно из их собраний. Пойду ли я на это, если меня пригласят? Я ответила, что это полностью зависит от характера собрания. Если это всего лишь заседание для сведения дебета с кредитом и решения текущих вопросов, на котором я не узнаю того, что мне нужно, я подожду более безопасного времени; если же это настоящее публичное собрание, истинное отражение духа и обстоятельств того времени и дела, я пойду. Дело было вскоре решено прибытием официального приглашения посетить собрание, взяв с собой подругу, бывшую моей спутницей в путешествии, и любого другого, кто пожелает меня сопровождать.

Сколь бы незначительными ни казались эти обстоятельства теперь, тогда они таковыми не были; и множество соображений было связано с малейшим шагом иностранца в этом вопросе. Первыми двумя вещами, о которых мне нужно было позаботиться, было оградить моего хозяина от любых неприятностей, в которые я могла впутаться, и дать моей спутнице возможность самой решить, как поступить. Моего хозяина уже поносили в газетах за то, что он зачитал с амвона доктора Ченнинга (среди прочих объявлений) уведомление об антирабовладельческом собрании, где он случайно проповедовал. Моей целью было не допустить, чтобы он высказывал какое-либо мнение по поводу того, что я предприму, дабы его не сделали более или менее ответственным за мои действия. Я передала приглашение своей спутнице с намеком не говорить о нем. Мы обе независимо друг от друга приняли решение пойти и объявили о своем решении нашему хозяину и хозяйке. Полушутя-полусерьезно они сказали нам, что нас забросают камнями; и то же самое повторяли многие, кто говорил совершенно серьезно.

В два часа в среду мы прибыли в дом джентльмена, где нам предстояло встретиться с несколькими видными аболиционистами и пообедать перед собранием. Наш хозяин в тот день ужасно болел и был не в состоянии покинуть свою спальню; но он изо всех сил старался превозмочь себя, будучи полон решимости проводить жену на собрание. За обедом разговор шел исключительно о южной знати, в защиту которой я высказала все, что могла, и гораздо больше, чем эта компания могла легко принять; что вполне естественно, учитывая, что они и я смотрели на людей Юга с разных точек зрения. Перед тем как отправиться в путь, меня в очередной раз предупредили, что предпринимаются усилия по организации бунта и что нас вполне могут разогнать с применением насилия. Когда мы повернули на улицу, где стоял дом для собраний, перед дверью улюлюкало с дюжину мальчишек, увидевших входящих цветных дам. Нас пропустили, не заставив и на мгновение задержаться на ступеньках, и дверь за нами заперли.

Дамы собрались в двух гостиных, объединенных в одну благодаря раздвинутым двустворчатым дверям. Общее число собравшихся составляло сто тридцать человек. Председательница сидела за небольшим столом у раздвинутых дверей, а перед ней лежали большая Библия, бумага, перья, чернила и бумаги секретаря. В доме находилось всего трое мужчин: сам хозяин дома, джентльмен, сопровождавший нас, и священник, обедавший с нами. Они оставались в прихожей, держа входную дверь запертой, а черный ход — свободным для нашего отступления, если таковое потребуется. Но число улюлюкавших на улице ни в один момент не превышало тридцати человек, и они удостаивали нас не более чем парой криков.

Сидевшая рядом со мной дама позабавила меня тем, что с доброжелательностью поинтересовалась, не претит ли моим чувствам подобное собрание с цветными людьми. Она была столь же удивлена, сколь и обрадована моим «английским» отсутствием каких-либо предрассудков на этот счет. Моей соседкой с другой стороны, напротив, была миссис Томпсон, жена лектора-аболициониста, который только что совершил побег и находился в море. Заседание началось с чтения председательницей нескольких текстов из Писания. Мое первое впечатление заключалось в том, что выбор этих текстов отдавал некоторой показухой в отношении вынесения гонений; но когда я вспомнила, что это было воссоединение людей, разогнанных толпой, а впоследствии осознала, сколь жестоко многие члены общества были ущемлены в своих моральных чувствах, семейных привязанностях и жизненных перспективах, я была полностью готова отказаться от своей излишне придирчивой критики. Затем последовала молитва, дух которой показался мне совершенным в своей надежности, кротости и мягкости. Пока секретарь позже зачитывала свой отчет, мне передали записку, содержание которой повергло мой дух в глубочайшее уныние на этот час. Это была короткая записка, написанная карандашом от одного из мужчин в прихожей; в ней спрашивалось, не возражаю ли я сказать слово соучастия собранию, соратникам, каковыми мы долгое время являлись в деле защиты принципов, на защиту которых они собрались. Для моей совести дело было ясным как день. Если бы я была просто чужестранкой, наблюдающей с праздным интересом за ходом заседаний группы местных жителей, я могла бы и должна была бы отказаться от вмешательства в их дела. Но я задолго до этого выступала в печати против рабства и всегда заявляла о своем убеждении в том, что это вопрос гуманизма, а не страны или расы; вопрос моральный, а не сугубо политический; общее дело, а не дело города, штата, партии или нации. Сделав такое заявление по ту сторону Атлантики, я была обязана следовать своему заявлению и по эту, не столь безопасную сторону, если к тому призывали. Я сочла досадным сам факт такого призыва, хотя теперь очень рада этому, поскольку он послужил средством узнать о нравах и делах того времени больше, чем я могла бы узнать любым другим путем, и превратил симпатию, существовавшую между мной и автором записки, в крепкую, плодотворную и восхитительную дружбу; но в тот момент я не предвидела ни одного из этих благих последствий, а лишь грозную череду крайне неприятных. Я предвидела, что почти каждый дом в Бостоне, за исключением домов аболиционистов, будет закрыт для меня; что мое положение в стране кардинально изменится, поскольку я внезапно превращусь из гостьи и наблюдательницы в лицо, считающееся миссионеркой или шпионкой; и можно было вполне обоснованно ожидать результатов еще более серьезных. За те несколько минут, что были у меня на раздумья, жена автора записки подошла ко мне и спросила, что я об этом думаю, попросив меня чувствовать себя абсолютно свободной в том, чтобы откликнуться на нее или нет, как мне заблагорассудится. Я чувствовала, что у меня нет такой свободы. Вскоре меня представили собранию, и тогда я предъявила записку как причину нарушения молчания чужестранки и сделала те же заявления о своем отвращении к рабству и согласии с принципами аболиционистов, которые высказывала на протяжении всего моего путешествия по Югу.

Я не намерена рассказывать о последствиях этого пустякового дела, главным образом потому, что было бы невозможно передать моим английским читателям мое убеждение о ничтожности той части американского общества, которая была причастна к обращению со мной. Шум был столь велик, а способы оскорблений столь разнообразны, что давали сторонним наблюдателям основания заключать, будто вся нация ополчилась против меня. Я вскоре убедилась в том, как немногие способны поднять великий шум, в то время как большинство безразлично или невежественно относительно того, что происходит вокруг человека или партии, до которых им нет никакого дела; и в то время как немало людей проникаются еще более искренним уважением и более щедрой гостеприимностью из-за поношений, которым подвергается индивид, находящийся под гнетом общественного осуждения. Все, что я предвидела в момент чтения записки, сбылось, но лишь на время. В конечном счете не осталось ничего, что хотя бы в малейшей степени изменило мои взгляды или подорвало мои надежды на то общество, которое я исследовала.

Отчет секретаря был составлен с замечательным мастерством, также были зачитаны воодушевляющие и прекрасные письма от удаленных членов ассоциации. Прерванная насилием деятельность вновь вошла в свою колею; и когда собрание завершилось, в нем явно витало сильное чувство удовлетворения. Право на собрания было отстояно; праведное упорство победило насилие, и никаких немедленных препятствий для усилий общества опасаться больше не стоило.

Однако испытания бостонских аболиционистов еще не закончились. Двумя месяцами ранее генеральный прокурор штата отстаивал на совещании ожидаемое требование Юга о том, чтобы аболиционисты были выданы рабовладельческим штатам для суда и наказания по законам Юга. Этот факт покажется правдоподобным тем — и, пожалуй, только тем, — кто видел памфлет в ответ на труд доктора Ченнинга о рабстве, приписываемый этому джентльмену. Юг не замедлил выдвинуть это требование. От губернаторов южных штатов новому губернатору Массачусетса поступили письма с требованием принять законы против аболиционизма во всех его проявлениях. Губернатор, как и положено по долгу службы, передал эти письма легислатуре своего штата. Это было единственное, что он мог сделать в данном случае. Незадолго до этого, вступая в должность, он нанес удар по аболиционистам в следующих строчках своей речи. Здесь заметно то же заблуждение (если это лишь заблуждение), которое разделяют все облеченные властью лица, неспособные отрицать наличие зла, но не имеющие мужества искоренить его: смутная надежда на то, что «судьба, или Провидение, или нечто еще» сделает ту работу, которую призваны выполнять люди; люди принципов и мира, такие как аболиционисты; жертвы насилия, а не его виновники. «Поскольку дух наших учреждений и характер нашего народа совершенно несовместимы с законами, ущемляющими свободу слова и печати, даже ради пресечения их злоупотреблений, необходимо взывать к патриотизму всех классов граждан, чтобы они воздерживались от дискуссии, которая, ожесточая рабовладельца, не может иметь иного эффекта, кроме как сделать положение раба еще более тягостным; и которая, если от нее не отказаться, как есть все основания опасаться, станет тем камнем преткновения, о который разобьется Союз». ...«Примирительная сдержанность, — продолжает он, — оставила бы весь этот болезненный вопрос там, где его оставляет Конституция, — в ведении штатов, где оно существует, и в руках премудрого Провидения, которое в свое благое время способно заставить его исчезнуть, подобно рабству античного мира, под постепенным воздействием кроткого духа христианства». Время близко. «Постепенное воздействие кроткого духа христианства» уже воспитало умы и сердца аболиционистов для той работы, которую они делают, но которую губернатор предпочел бы отложить. Таким образом, оказывается, что против них выступали губернатор и генеральный прокурор штата, а также богатство, ученость и власть их города. Увидим же, как к ним отнеслась их легислатура.

Как только им стало известно о требованиях южных губернаторов, они обратились к своей легислатуре с петицией о выслушивании, следуя неизменной практике лиц, считающих, что они могут понести ущерб от принятия любого предлагаемого закона. Слушания были предоставлены как само собой разумеющееся, и был назначен комитет из пяти членов легислатуры, чтобы выслушать то, что могли сказать аболиционисты. Местом и временем были назначены Сенатский зал и вторая половина дня пятницы, 4 марта.

Существовало предположение, что при обсуждении столь «низкого предмета» никто, кроме непосредственно заинтересованных сторон, присутствовать не будет; но событие показало, что любопытства за пределами этих кругов проявилось больше, чем предполагалось. Я пришла незадолго до назначенного часа и заняла место со своими спутниками на пустом балконе Сенатского зала. Аболиционисты подтягивались один за другим: Гаррисон, Мей, Гуделл, Фоллен, Э. Г. Лоринг и другие. Комитет отнесся к ним с показным пренебрежением, попусту растрачивая время и заставляя их ждать целый час сверх назначенного срока. Балкон быстро заполнялся, и все больше граждан заходило в помещение внизу. К нашему великому восторгу, там появился доктор Ченнинг. Наконец стало очевидно, что Сенатский зал недостаточно велик, и мы перешли в Зал представителей, который вскоре заполнился примерно на две трети.

Я и вообразить не могла, что кто-то сможет решиться на такое поведение, какое продемонстрировал председатель комитета. Оно было столь оскорбительным, что вызвало отвращение у присутствовавших граждан, какими бы ни были их взгляды на вопрос, сведший их вместе. Председатель и еще один из пяти членов явно были предвзяты с самого начала. Они не жалели усилий, демонстрируя это: извращали смысл выражений, использованных выступающими, фиксировали любую вырванную из контекста фразу, которую можно было обернуть против тех, кто ее произнес, и вкладывали сарказм в свои вопросы и оскорбления в свои реплики. Двое других проявили стремление выполнить свои обязанности — выслушать то, что хотели сказать аболиционисты. Доктор Ченнинг занял место позади выступавших; и я с удовольствием видела, как он передает им записки, выступая на их стороне столь же решительно и почти столь же открыто, как если бы говорил сам. После нескольких неопровержимых защит от обвинений и после того, как мистер Лоринг заслужил уважение комитета речью, в которой показал, что законодательное порицание куда более губительно, чем уголовные законы, настала очередь выступать доктору Фоллену. Его тут же прервал председатель приказом проявлять уважение к комитету и намеком на то, что этих джентльменов выслушивают лишь из одолжения. Они запротестовали, поскольку выслушивания требовали как законного права; они отказались продолжать и прервали заседание.

Итоги этого полудня принесли немало пользы. Настроение присутствовавших было в целом решительно в пользу выступавших, и за исходом дела следили с большим интересом. На следующий день аболиционисты потребовали выслушивания как законного права, и оно также было предоставлено как само собой разумеющееся. Вторые слушания были назначены на вторник, 8-е число, в том же месте и в тот же час.

Некоторые благонамеренные друзья аболиционистов в промежутке между заседаниями советовали, чтобы делами второго дня занимались наиболее искусные, популярные и воспитанные аболиционисты; чтобы речи произносили доктор Фоллен, мистер Лоринг, мистер Сьюэлл и еще один-два человека, а Гаррисон и Гуделл — простодушные, простонародные и принявшие на себя всю тяжесть страданий люди этого апостольства — остались бы на заднем плане. Этот совет был справедливо отвергнут; и так случилось, что именно их речи сильнее всего склонили настроения аудитории на их сторону. Я никогда не забуду влажные от слез глаза и дрожащий голос, с которыми благородная дама из преследуемой партии ответила на подобное предложение. «О, — сказала она, — прежде всего мы должны быть справедливы и верны Гаррисону. Вы не знаете того, что знаем мы: если мы не поместим его в каждый момент в самую гущу джентльменов нашей партии, его разорвут на части. Ничто не может спасти его, кроме того, что он станет единым целым с теми, к кому его враги не посмеют прикоснуться». Что же до мистера Гуделла, то его неоднократно забрасывали камнями. «Он к этому привык». Они появились среди джентльменов этой ассоциации, обладавших учеными степенями, и сослужили самую выдающуюся службу за весь этот день.

Зал был переполнен, и возгласы одобрения раздавались всякий раз, когда выступавшие разбивали обвинения или успешно парировали дерзость председателя. Доктора Фоллена снова остановили, когда он доказывал, что бунты неизменно становились следствием порицаний аболиционизма, вынесенных публичными собраниями в отсутствие законов о кляпе. От него потребовали замолчать или проявить уважение к комитету, на что он ответил своим самым мягким и певучим голосом: «Так я должен понимать, что, говоря плохо о бунтах, я проявляю неуважение к комитету?» Вид у председателя был довольно глупый под грохот аплодисментов, последовавших за этим вопросом. Доктор Фоллен отвоевывал свои позиции дюйм за дюймом и высказал все, что собирался. Поведение председателя в конце концов стало настолько невыносимым, что несколько зрителей попытались выразить протест. Купца заставили замолчать; к врачу же прислушались, поскольку его речь была приправлена столь неотразимым остроумием, что привела все стороны в хорошее расположение духа.

Громко выраженное мнение зрителей при расходевании гласило, что председатель разрушил свою политическую карьеру и, вероятно, в последний раз возглавлял комитет легислатуры. Результатом этого дела стало то, что в отчете комитета деятельность аболиционистов была названа «неуважительной», однако предложение о принятии уголовных законов для контроля за их деятельностью было отклонено. Письма с Юга таким образом остались без ответа.

Аболиционисты провели совещание, решая, стоит ли жаловаться легислатуре на то обращение, которому подверглись их заявления, и на преграды, чинимые на пути к их самооправдании. Они решили оставить это дело, уповая на то, что свидетелей их положения достаточно, чтобы просветить умы общественности. Один из членов легислатуры заявил со своего места о том, что он видел в плане обращения председателя с апеллирующими, и предложил объявить комитету порицание. Поскольку пострадавшие лица не подали официальной жалобы, дело было закрыто. Но вера аболиционистов оправдала себя. Народ просветился относительно их положения; и на следующих выборах они избрали состав представителей, одним из первых шагов которого стало принятие серии антирабовладельческих резолюций большиством в 378 голосов против 16.

Таковы были лишь некоторые приметы времени в Массачусетсе, когда я там находилась. Они доказывали, что, пока аристократии крупных городов нельзя было доверять в деле сохранения великих принципов, на которых строилось их общество, народные массы оставались здоровыми.

ЖАРКАЯ И ХОЛОДНАЯ ПОГОДА.

"Weigh me the fire; or canst thou find

A way to measure out the wind;

Show me that world of stars, and whence

They noiseless spill their influence!

This if thou canst."

Herrick.

"Sic vita."

Полагаю, никто не пытается восхвалять климат Новой Англии. Крайне низкий уровень здоровья там, распространенность туберкулеза и разрушения зубов служат свидетельствами нездорового климата, которые, как я полагаю, повсеместно признаются таковыми. Смертность среди детей по всей стране — мрачная черта жизни в Соединенных Штатах. Я не знаю, проводились ли какие-либо исследования относительно числа тех, кто умирает в младенчестве; но нельзя ошибиться, предполагая, что оно намного выше, чем среди слоев населения в Европе, находящихся в условиях равного материального благополучия. Было тяжко сталкиваться со случаями утраты близких, которые, казалось бы, оставляют мало надежд или целей в жизни; тяжело переосмысливать их теперь, когда они встают перед моим взором. Одна моя знакомая потеряла четверых детей из шести; другая — пятерых из семи; третья — шестерых из семи; четвертая — тринадцать из шестнадцати; а один овдовевший мужчина говорит мне, что женщин из его рода преследует какой-то злой рок, ибо из восемнадцати в живых осталась лишь одна маленькая внучка; и большинство членов этой семьи умерли совсем юными от самых разных болезней. Никогда я не видела столько измученных горем матерей, как в Америке. Куда бы мы ни направлялись на Севере, мы слышали о «легочной лихорадке» как об обычной болезни, и дети казались столь же подверженными ей, как и взрослые. В этом несомненно виноват в первую очередь климат, и я не вижу, как какая-либо степень заботы могла бы предотвратить значительную часть этого зла. Детей приходится держать в тепле в помещении; и единственный способ предоставить им возможность перемещаться по всему дому — это обогревать его целиком, от подвала до чердака, с помощью печи в прихожей. Это создает комфорт внутри; но тогда велик риск выхода на улицу. Туманов и сырости здесь гораздо меньше, чем в Англии, а совершенно безветренные солнечные дни в разгар зимы вполне терпимы; но малейшее дуновение ветра, кажется, студит саму жизнь внутри тебя. Я не имела представления о том, чего стоят страдания от сильного холода, пока однажды в Бостоне не прошла пешком из конца в конец города и обратно при ветре и с термометром на отметке в семь с половиной градусов ниже нуля. Меня предупреждали о холоде, но я очень хотела успеть на назначенное собрание. Мы надели все мериносовые вещи и меха, какие смогли раздобыть; но мы переставали их чувствовать с того момента, как нас касался ветер. Муфта, казалось, была сделана из льда; мне почти чудилось, что без нее было бы теплее. Мы кое-как добрались до места встречи: запас тепла, который мы принесли с собой, продержался до тех пор. Но в обратный путь мы отправились озябшими, и к тому времени, как я добралась домой, я уже не очень хорошо понимала, где нахожусь и что делаю. Оцепенение от холода особенно неприятно, поскольку чувство боли сохраняется сквозь него; и я решила больше не подвергать себя этому. Все это должно быть опасно для детей; а если во избежание этого их запирают на всю зиму, остается опасность столкнуться с суровой весной.

Это отвратительный климат. Старые строки так и вертелись у меня в голове,

"And feel, by turns, the bitter change

Of fierce extremes, extremes by change more fierce:

From beds of raging fire to starve in ice

Their soft ethereal warmth, and there to pine

Immoveable, infixed, and frozen round,

Periods of time, thence hurried back to fire."

Однако к огненной части испытания я отнеслась спокойно; ибо, после первой недели вялости, я наслаждалась жарой, если не считать постоянных перед глазами свидетельств пагубности или фатальности ее последствий для людей, которые не могли сидеть в тени и переносить ее спокойно, как мы. Встречались частые случаи смерти прямо на улицах, и трудящиеся люди жестоко страдают в жаркие месяцы. Но холод — это настоящее зло для всех классов, и, по моему мнению, куда более серьезное из двух. Вторую зиму я нашла более тяжелой, чем первую, и едва ли знаю, как вынесла бы третью.

Впрочем, у каждого сезона есть свои прелести; и в воспоминаниях они сияют ярко, в то время как невзгоды исчезают.

Декабрьским утром вас будит скрежет домашних инструментов у вашего очага. Ваша печь на антраците горела всю ночь; и теперь золу выгребают, подбрасывают еще угля, а экран на время скрывает от вас ласковое красноватое свечение. Через полчаса огонь разгорается яростно, хотя на другом конце комнаты все, к чему вы прикасаетесь, кажется, обжигает пальцы холодом. Если вам случится ногой приподнять уголок ковра, от него исходит искра; а волосы потрескивают, когда вы их расчесываете. Завтрак всегда горячий, какова бы ни была погода. Кофе обжигает, а блинчики из гречневой муки дымятся, когда снимают крышку. Маленький сын вашего хозяина спрашивает, можно ли ему сегодня покататься с горки, а его сестры рассказывают вам, в какой день школы отправляются кататься на санях. На Бостонском Коммоне можно увидеть мальчишек, катающихся с горок весь зимний день напролет; и слишком многих — на улицах, где это не так безопасно. Катание с горки — это поездка на доске по ледяному склону; и многие дети занимаются этим на крутых улицах, ведущих к Коммону, а также на заснеженных склонах внутри огороженной территории, куда не заезжают экипажи. Одни садятся на доску на корточки, другие — скрестив ноги. Некоторые вытягивают ноги, упирая руки в боки, и таким образом принимают вызывающий вид среди быстрого движения. Другие предпочитают лежать на животе, двигаясь вперед головой — позу, прелесть которой я так и не смогла оценить. Катание с горки — полезное упражнение для закаленных мальчишек. Разумеется, им приходится подниматься вверх пешком, таща свои доски после каждого спуска; и это дает им гораздо большую физическую нагрузку, чем они сами осознают.

Что касается катания на санях, то о его прелестях я слышала гораздо больше, чем испытала на собственном опыте. Несомненно, ранняя привязанность играет определенную роль в американской страсти к этому способу передвижения; и большая часть любви, питаемой к музыке, танцам, ужинанам и всевозможным забавам, переносится на экипаж, в котором перевозят веселящиеся компании. Должно быть, это так, иначе никто не предпочтет экипаж на полозьях экипажу на колесах, разве что на нетронутых просторах снега. На абсолютно ровной и хрустящей поверхности я могу вообразить плавное и быстрое движение чрезвычайно приятным; но такие поверхности редки в окрестностях густонаселенных городов. Неровное, резкое движение по улицам со снежными буграми или по дорогам, состоящим на этот сезон из снежной гряды с ямами в ней, неприятно и вызывает головную боль. Я не могу служить примером для других в том, что касается любви к колокольчикам; но для меня их непрекращающийся звон был великим раздражением. Добавьте к этому сидение без движения на ветру, порожденном быстротой движения, и перечень неудовольствий будет полным. Я не знаю автора описания катания на санях, которое мне процитировали, но восхищаюсь его точностью. «Хотите узнать, на что похоже катание на санях? Вы можете быстро это проверить. Поставьте свой стул на трамплин на крыльце в Рождество; опустите ноги в ведро с толченым льдом; пусть кто-нибудь звенит колокольчиком в одно ухо, а кто-нибудь другой дует в другое с помощью мехов — и вы получите точное представление о катании на санях».

Я была удивлена, обнаружив, что молодые люди, чье здоровье слишком хрупко, чтобы позволить им делать многие простые вещи, не слишком хрупки для катания на санях в открытом экипаже. Они подкладывают под ноги горячие кирпичи и кутаются в меха, но лицо остается открытым, и можно легко представить, что дыхание морозным воздухом зимней ночи после танцев становится причиной большей части той «легочной лихорадки», о которой слышит иностранец. Самое веселое катание на санях, которое я видела, было в день, когда во всех школах Бостона объявлен праздник и ученики выезжают на прогулку длинной процессией саней. Множество счастливых юных лиц, пусть и пощипанных морозом, представляло собой красивое зрелище.

Если утро прекрасное, у вас есть визиты, покупки или какое-нибудь собрание, которое нужно посетить. Если улицы покрыты льдом, вы надеваете галоши на резиновой подошве — без подметки, — чтобы не поскользнуться. Если нет, вы почти наверняка измерите свой рост на тротуаре перед собственным домом. У некоторых из красивейших домов Бостона, тех, что могут похвастаться прекрасными лестницами, в сезон заморозок на ступенях укладывают доски, так как дерево менее скользкое, чем камень. Если, как иногда случается, над снегом внезапно повеет теплым ветром, вы возвращаетесь, чтобы сменить обувь, поскольку резиновые галоши так же скользят в сырости, как кожаные подошвы на льду. В Англии не увидишь ничего похожего на улицы Бостона и Нью-Йорка в конце сезона во время оттепели. Уровень улицы поднимался настолько, что прохожие могли заглядывать за жалюзи ваших комнат на первом этаже; когда же тротуары покрываются ярами и лужами, их расчищают, и пешеходов возвращают на их законный уровень, но середина улицы остается возвышенной, и экипажи едут по гребню. Разумеется, это вскоре становится слишком опасным, и какое-то время дамы и господа ходят пешком; телеги падают, скользят и съезжают, продвигаясь как могут; в то время как масса, грязная теперь не только от оттепели, но и от залежей овощных отходов, подметальных остатков из домов бедняков и прочего мусора, от которого было трудно избавиться, пока все было сковано льдом, ежедневно оседает и тает в композитную грязь. Именно в Нью-Йорке и некоторых второстепенных улочках Бостона я видела этот процесс во всем его великолепии.

Если утренние поездки простираются за пределы города, взору открывается множество поводов для восторга. Деревья одеты в ледяную корку; и когда неожиданно выглядывает солнце, вся картина выглядит как сплошная радуга, облаченная в такое сияние, какое едва ли можно вообразить в Англии. В менее яркие дни синяя гавань резко контрастирует с покрытым простыней снега пространством, простирающимся до самой ее кромки.

Зимние вечера начинаются радостно с праздника День благодарения, который, если я правильно помню, отмечается в первый четверг декабря. Праздник назначается прокламацией губернатора штата, которая зачитывается во всех церквах. Бостонские друзья, с которыми мы поднимались по Миссисипи и путешествовали по Теннесси и Кентукки, не забыли, что мы чужеземцы в этой стране; и за много недель до Дня благодарения они пригласили нас присоединиться к их семейному сбору на этот великий ежегодный праздник. Утром мы отправились в церковь и слушали благодарение за милости года, а также разъяснение той истины, что национальное процветание имеет ценность лишь постольку, поскольку оно освящено индивидуальным движением вперед; важная доктрина, хорошо преподнесенная. Это тот случай, который выбирают самые смелые из священнослужителей, чтобы высказать то, что они думают о пороках нации, и в особенности чтобы осудить апатию в вопросе рабства. Лишь немногие осмелываются делать это, хотя считается понятным, что это тот случай, когда «особенная проповедь» может зайти дальше, чем в обычные воскресенья. И все же в этот самый день в Нью-Йорке произошло обстоятельство, показывающее, что у духовенства, по крайней мере в некоторых местах, очень короткий поводок даже в День благодарения. Английский священник-эпископалец по имени Пайн, который уже несколько лет обосновался в Америке, произнес благодарственную проповедь, в которой сделал короткое и умеренное, даже банальное упоминание о терпимости к рабству среди прочих национальных грехов. Несколько недель он слышал лишь отдаленные раскаты бури, которая должна была разразиться над ним; но в течение трех месяцев он был не только уволен со службы, но и вынужден покинуть страну, хотя и устроил свою семью, перевезенную из Англии, рядом с собой. Он очень хотел исполнить пожелания своих друзей и напечатать слово в слово ту проповедь, которая стала причиной его гибели; но ни один печатник не стал бы печатать, и ни один издатель не согласился бы продать его проповедь. Наконец он нашел типографа, который пообещал напечатать ее при условии сохранения его имени в тайне; и проповедь разошлась без помощи издателя. Мистер Пайн отплыл в Англию 1 апреля следующего года; так получилось, что на том же корабле с преподобным Брекинриджем, пресвитерианским священником, который вступил в безуспешную полемику с мистером Томпсоном на публичном обсуждении в Глазго в прошлом году. Путешествие не было приятным, как можно предположить, ни для одного из священников. Ничто не могло быть более неуместным, чем то, что человек, приплывший с оправданием в устах поведения американского духовенства по вопросу рабства, оказался заперт на три недели со священником, изгнанным за то, что он открыл рот по этому поводу.

После службы доктор Ченнинг отвел нас в студию Персико, где стоял новый бюст доктора Ченнинга и едва ли менее прекрасный бюст губернатора Эверетта. Затем мы провели час у доктора Ченнинга, и он подарил мне свою книгу о рабстве, которая должна была быть опубликована два дня спустя. Я была вынуждена оставить ее непрочитанной, пока празднества этого дня не завершились; но в ту ночь и две последующие я прочитала ее от корки до корки, прежде чем уснуть. Невозможно передать представление о важности и злободневности этой книги в момент ее публикации. Вскоре после этого я услышала, что достать ее в Вашингтонском округе было трудно, отчасти из-за робости книготорговцев, поскольку в Конгрессе ее назвали «подстрекательской книгой». Ее давали почитать на время за высокую плату по часам. Разумеется, как только это стало понятно в Бостоне, поставки пошли в обход книготорговцев, так что членам Конгресса больше не нужно было цитировать книгу лишь по выдержкам, содержащимся в жалком ответе на нее, который широко распространился в столице.

Эта книга была у меня в голове весь оставшийся день, из обрядов которого казалось изгнанным все мрачное. В три часа семейная компания из примерно тридцати человек собралась вокруг двух хорошо накрытых столов. Был лишь один изъян: пятеро детей отсутствовали, болея корью. Среди нас, взрослых, за длинным столом было много веселья, но взрывы смеха с детского столика, где председательствовала добрая тетушка, не прекращались. После обеда мы играли с детьми в прятки со шлепанцем, пока джентльмены пили вино, а затем отправились на час навестить бедного мальчика, больного корью, который был в пределах слышимости веселья, но не мог покинуть свое кресло-каталку. Когда мы рассмешили его ровно настолько, насколько это было полезно для его здоровья, с помощью некоторых из наших самых нелепых английских рождественских игр, мы спустились вниз, чтобы поделиться новыми порциями столь любопытных знаний в гостиных. Там мы представили публике ряд игр, совершенно новых для компании; и было восхитительно видеть, с каким задором и остроумием они были приняты и проведены. Немая крамбо заставила выдать финальные рифмы, а рассказывание историй в «Старом дилижансе» оказалось поистине богатым на выдумки. Когда мы все изрядно устали от смеха, дети начали расходиться; заглянули несколько новых гостей, за чем последовали музыка и ужин. Мы добрались домой к одиннадцати часам, оставшись под самым благоприятным впечатлением от института Дня благодарения. Я люблю вспоминать о нем и теперь, ибо над этим праздником витает новый интерес. Тот друг, благодаря чьей заботливости мы были допущены на этот семейный сбор и в чьем обществе мы отправились туда — любимец каждого сердца там, самая милая, самая живая участница вечера — больше не будет среди них.

Рождественский вечер прошел совсем иначе, но по-своему показался мне еще более интересным. Мы находились в деревенской глуши, в Хингэме, близ берегов Массачусетского залива, и гостили в доме пастора, нашего спутника по плаванию. Погода стояла скверная, в первой половине дня — крайне скверная, а потому прихожан в церкви собралось немного, и на обед никто не пришел. Церковь была в изобилии украшена вечнозелеными растениями и оформлена с большим вкусом. Органист сочинил новый гимн, который хорошо исполнили молодые люди и девушки из прихода. Дома комнаты были красиво убраны зеленью, а к вечеру было заготовлено вдоволь освещения. Вскоре после обеда прибыло несколько маленьких девочек поиграть с детьми хозяев дома, и мы возобновили обучение английским рождественским играм. Малышки устали и ушли достаточно рано, чтобы оставить нам тихий час перед тем, как двери распахнутся для «прихода», обычай которого — стекаться в дом пастора, чтобы обменяться с ним приветствиями в Рождественский вечер. Увиденное мной заставляет меня считать это восхитительным обычаем. Никакой дорогой или утомительной подготовки для их приема не требуется. Комнаты хорошо освещены, подаются торт и лимонад — вот и все.

Пастор и его жена встречали гостей по мере их прибытия, а затем все направлялись дальше, чтобы выразить мне праздничные поздравления. Многие остались поговорить со мной, к моему великому восторгу. Там был школьный учитель с дочерьми. Был и фермер Б., у которого имелся свой «конек». Это место было колонизировано англичанами из Хингэма в Норфолке, и предки фермера Б. были среди них. Он страстно любил слушать рассказы о Старом Хингэме и, расспрашивая каждого незнакомца и используя любую возможность, узнал гораздо больше, чем я когда-либо знала о старом месте. Его надежды взмыли ввысь, когда он обнаружил, что я уроженка Норфолка; но я была вынуждена вновь остудить их, признавшись, как мало я могу рассказать о старом месте, в нескольких милях от которого прошли мои ранние годы. Мне все же удалось сообщить ему пару незначительных фактов о том, в каком направлении петляет дорога, и за это он выразил искреннюю благодарность. Позже мне рассказывали, что он склонен загонять своих волов в канаву и терять пару овец, когда его мысли заняты «старым местом». Мне пока не удалось осуществить свои попытки раздобыть зарисовку Старого Хингэма, чтобы переслать ее фермеру Б.; но мне бы хотелось этого, поскольку, я полагаю, это обрадовало бы его больше, чем завещание целого состояния.

Затем появился капитан Л. с пятью прекрасными дочерьми. Он выглядел слишком старым, чтобы быть их отцом, и немудрено. Будучи капитаном судна, он был высажен пиратами вместе со своей командой на необитаемый остров, где провел тридцать шесть дней без еды. Почти вся его команда погибла, а он сам уже умирал, когда подоспела помощь благодаря масонству. Среди пиратов оказался шотландец, масон, как и капитан Л. Они обменялись знаками. Шотландец не мог оказать помощь в тот момент; но после многих дней бесплодных и тревожных попыток он умудрился приплыть обратно, рискуя собственной жизнью, и высадился на необитаемом острове на тридцать шестой день после своего отъезда. Он не рассчитывал найти кого-либо из членов команды в живых; но чтобы использовать шанс и не терять времени, он выпрыгнул на берег с котелком вина в руке. Он вливал вино в горло тем немногим, кого нашел еще дышащими, и поступил столь разумно, что они поправились. По крайней мере, это называлось выздоровлением; однако вид у капитана Л. до сих пор очень изнуренный и нервный. Он привез шотландца домой и холил его до самого дня его смерти.

Затем появилась замечательная женщина, всеобщая благодетельница деревни, которая всегда готова выходить больного и помочь страждущему, а также сослужить иную выдающуюся службу своим молодым соседям. Она собирает их по вечерам раз или два в неделю, читает вместе с ними и для них; и таким образом молодые женщины деревни получают знания об итальянской, французской, а также английской литературе, которые были бы недостижимы без ее помощи. Дочери рыбаков, изготовителей бочонков и сетей, а также фермеров Хингэма образованнее многих благородных юных леди в Англии и Нью-Йорке. Подобное сельское население — одна из истинных гордостей Америки. Множество таких девушек находилось в этот вечер у своего пастора, одетые в шелковые платья самого последнего фасона, с роскошными французскими пелеринами, а их аккуратно убранные волосы были перевязаны цветными лентами — столь прекрасный набор девушек, какой едва ли где-либо еще удастся собрать.

Когда стало заметно, что в комнатах редеют ряды гостей, органист собрал вокруг себя молодежь, и они превосходно исполнили новый рождественский гимн. В заключение все вместе пропели рождественский гимн на мотив «Old Hundred»; пастор и его паства обменялись праздничными поздравлениями, и через несколько минут дом опустел.

С этой сценой также связано трогательное и скорбное воспоминание. Наша хозяйка в то время явно хворала; я опасалась, что серьезно, и не ошиблась. Она была одной из самых благородных женщин, каких я когда-либо знала: обладала умом широким по своему кругозору, богатым своей образованностью и сильным в своей независимости; и в то же время не было души более жаждущей в своей нежности, более радостной в своей простоте. Ровно год спустя она написала мне весть о своем приближающемся конце, бодро намекая на вероятность того, что она еще успеет получить от меня весточку. Мое письмо прибыло как раз тогда, когда ее опускали в гроб. Ее интерес к великим гуманистическим идеалам, которым она посвятила свои лучшие дни, никогда не угасал. Ее разум живо откликался на них до самого конца. Она не прельщала себя иллюзиями относительно состояния своего здоровья и шансов на жизнь, как это обычно свойственно чахоточным больным, а оценивала свое положение так же, как и окружающие, но с гораздо большим спокойствием и жизнерадостностью. Она оставила светлые послания с любовью всем нам, кто понимал ход ее мыслей, и ободряющий наказ продолжать наше общее дело. Ничто не могло быть проще ее душевного состояния и формы его выражения, доказывая, что она умела жить так, будто в самой смерти нет ничего чужеродного.

Я присутствовала на появлении в новом крае зрелища немецкой рождественской елки. Мой маленький друг Чарли и трое его товарищей уже давно готовились к этому прекрасному представлению. Кухарка в течение нескольких недель аккуратно разбивала яйца посередине, чтобы у Чарли были скорлупки для чашечек; и эти чашечки были очень красиво позолочены и раскрашены. Я полагаю, это в общем и целом было секретом от домашних, но я знала, чего ожидать. Впрочем, это было новогоднее дерево, поскольку я не могла приехать вчером накануне Рождества, и было по-доброму решено, что канун Нового года подойдет не хуже. Нас позвали до обеда, и по дороге мы захватили двух круглолицых мальчиков. Несмотря на ранний час, мы были так заняты, что едва могли уделить должное внимание нашему сливовому пудингу. Требовалось завершить приготовления до того, как начнут собираться маленькие гости; и мы все были заняты тем, что прилепляли последние из семи дюжин восковых свечей и наполняли позолоченные яичные чашечки и нарядные бумажные кульки конфетами, леденцами и монпансье. Деревом служила верхушка молодого пихтового деревца, посаженного в кадку, которая была украшена мхом. На вечнозеленых ветках блестели изящные куклы и прочие безделушки, и не было ни одной веточки, на которой не сверкало бы что-нибудь. Когда послышался стук колес, мы как раз закончили; мы закрыли елку в передней гостиной, а сами прошли в другую, стараясь делать вид, будто ничего не должно произойти. Чарли выглядел вполне обычно, лишь то и дело извиваясь в необъяснимом приступе хихиканья. Гостей собралось очень много: помимо целых ватаг детей, присутствовали папы и мамы, дяди, тети и старшие сестры. Когда все собрались, мы закрылись от холода; большой огонь ярко горел; чай и кофе были горячими до предела, а щеки малышей становились все румянее, а глаза — все ярче с каждой минутой. Было решено, что для отвода глаз я возобновлю свое призвание ведущей рождественских игр после чая, пока мать Чарли и ее служанки отправятся зажигать огни в передней комнате. Итак, все нашли места, многие дети уселись на полу ради игры в «Старый дилижанс». Было трудно разделить даже американский дилижанс на части, достаточные для того, чтобы каждый член столь многочисленной компании мог представить одну из них, но мы справились, не оставив никого из старших сидеть в стороне. Самым главным весельем было заставить священника и пару тетушек встать и закружиться. Когда они как следует освоились с игрой, я перепоручила свое повествование соседке и ушла помогать зажигать елку.

Она действительно выглядела прекрасно; комната казалась объятой пламенем, а украшения были развешены столь удачно, что не произошло никаких происшествий, если не считать того, что у одной куклы загорелась юбка. К концу палочки была привязана губка, чтобы потушить любое лишнее пламя, и никакого вреда не последовало. Я взобралась на ступеньки за елкой, чтобы оценить эффект от открывания дверей. Это было восхитительно. Дети хлынули внутрь, но в тот же миг все голоса смолкли. Их лица были обращены к пламени, все глаза широко раскрыты, все губы приоткрыты, все шаги замерли. Никто не говорил, лишь Чарли подпрыгивал от радости. Первым признаком оживления стало то, что дети принялись бродить вокруг елки. Наконец пара зорких глаз обнаружила, что на ней есть что-то съедобное, и с этого момента болтовня началась вновь. Им сказали, что они могут взять все, что смогут достать, не обжегшись; а мы, взрослые, держали оборону и помогали им лакомствами с верхних ветвей. Когда все наелись вдоволь, мы вернулись в большую комнату и завершили вечер танцами. К десяти часам все как следует согрелись перед дорогой домой с помощью дымящегося глинтвейна, и успешный вечер завершился криками веселья. Немногим за одиннадцать отец и мать Чарли и я остались одни, чтобы встретить Новый год. Я почти не сомневаюсь, что рождественская елка станет одним из самых процветающих экзотических растений Новой Англии.

Небесные зрелища в более холодных регионах Соединенных Штатов зимой ослепительны. Во время моего пребывания в Новой Англии я видела северное сияние, падающие звезды и другие метеоры чаще, чем за всю свою предшествующую жизнь. Каждому известно, что во все ноябри последних четырех лет происходили великолепные и таинственные явления, вызывающие интерес и предмет забот астрономического мира. Наиболее примечательные зрелища наблюдались в ноябре 1833 и 1835 годов, последнее из которых застала я.

Тех, кто видел падающие звезды 14 ноября 1833 года, было немного; но мне это зрелище описывал не один человек. Его наблюдали главным образом капитаны пароходов, ночные сторожа и сиделки. Маленькие дети одного моего знакомого, которые случайно спали головами у окна, удивили отца поутру вопросом о том, что это за искры летают повсюду среди ночи. Несколько крестьян, направлявшихся на утренний рынок, застали конец этого звездопада. Говорят, некоторые бросали свои телеги и опускались на колени прямо на дороге, думая, что наступил конец света; весьма естественное убеждение, ибо это зрелище должно было сильно напоминать распадающиеся на куски небеса. Около девяти часов вечера несколько человек заметили необычное количество падающих звезд и отправились домой, больше об этом не думая. Другие удивились их приросту к одиннадцати часам, но тем не менее легли спать. Те же, кто бодрствовал в четыре часа, увидели самое грандиозное зрелище. Тогда в небе сияло три рода огней помимо обычного скопления звезд. Это были пролетающие точки света, все направленные из одного центра к окружности горизонта, сильно напоминающие густой ливень светящегося снега. Имелись и светящиеся тела, тускло висевшие в воздухе; и падали огненные шары, некоторые из которых взрывались, в то время как другие исчезали из виду. Именно эти метеоры невежественные люди принимали за настоящие звезды, падающие с небес. Одно из них казалось крупнее полной луны, и они излучали столь яркий свет, что мельчайшие предметы становились отчетливо видимыми. Одно светящееся тело походило на сворачивающуюся змею; другое — «на квадратный стол»; третье — на садовый нож. Те из них, что взрывались, оставляли за собой шлейфы света, некоторые из которых были окрашены в цвета радуги. Предшествовавший день выдался необычайно теплым для этого времени года; но к утру ударил мороз такой силы, которая крайне редка для ноября. Температура всего сезона была необычной. На протяжении ноября и декабря в районе северных озер было так тепло, что индейцы делали кленовый сахар на Макино, в то время как апельсиновые деревья в Луизиане погибали от морозов. В то же самое время вдоль восточного побережья разразилась череда страшных штормов. Пусть эти тайны объясняет тот, кто сможет.

Чрезвычайно легко смеяться над людьми, которые, созданные для того, чтобы заглядывать в прошлое и будущее, гордо шагая с осанкой «выразительной и восхитительной» под широким пологом небес, умудряются тем не менее не замечать зрелищ, выставляемых напоказ в небесах; но кто из нас не заслуживает подобных насмешек? Сколько ночей в году мы смотрим вверх на небеса? Сколько жителей цивилизованной страны видят звезды хотя бы в одну из ночей года? Мы с некоторыми из моих друзей получили урок на этот счет в последний апрель, проведенный мной в Америке. Я гостила в доме в верхней части Нью-Йорка. У моих хозяина и хозяйки в тот день за обедом было трое гостей — три человека, достаточно примечательные тем, что умели пользоваться своими глазами: мисс Седжвик, мистер Брайант и автор «Писем из Пальмиры». Во время обеда мы развлекали себя тем, что жалели некоторых людей, которые действительно гуляли на воле в ночь с 17-го на прошлое ноября и не увидели этого представления. Наши трое друзей шли домой вместе, в двух милях вниз по Бродвею, и поступили точно так же: забыли поднять головы, пока северное сияние, достойное ноября, озаряло небеса. Мы дома тоже забыли выглянуть наружу и упустили его. При следующей встрече мы все сошлись на том, что посмеемся над самими собой, прежде чем расточать жалость кому-то еще.

В тот самый памятный день 17 ноября 1835 года я гостила в доме одного из профессоров Гарвардского университета в Кембридже. Профессор и его сын Джон вернулись с лекции в девять часов и сказали нам, что на улице светло почти как днем, хотя луны не было. Небо пока не представляло собой ничего примечательного, но этот факт побудил нас рассказывать истории о небесных зрелищах. Один почтенный профессор рассказал нам о кроваво-красном небе, которое сияло в одну из ночей 1789 года, когда некая старуха истолковала всю Французскую революцию на основе увиденного. Ни у кого из нас не было повода пророчествовать в эту ночь. Джон то и дело выглядывал на улицу, пока мы крутились у пианино, но наше пение подошло к концу раньше, чем он принес нам известие об очень странном небе. Было уже около одиннадцати. Мы накинули на головы плащи и шали и поспешили в сад. Ночь была мягкой, и света было примерно столько же, сколько при полулуне. Через все небо, с юго-востока на северо-запад, простирался прекрасный розоватый отсвет. Он с каждой минутой становился ярче, сужаясь в длину и расширяясь в ширину. Мой хозяин побежал без шляпы звать профессора натурфилософии. По дороге он миновал джентльмена, который брёл понуро, глядя под ноги. — Замечательная ночь, сэр! — воскликнул мой хозяин. — Сэр! Каким образом, сэр? — ответил пешеход. — Ну так посмотрите над своей головой! Изумленный прохожий побежал назад в дом, который только что покинул, чтобы заставить всех высыпать наружу. Шли споры о том, не позвонить ли в университетский колокол, но сошлись на том, что это вызовет слишком много тревоги.

Профессор натурфилософии вышел в забавном наряде, и его домочадцы вместе с нашими объединились на дороге. Одна дама была в ночном чепце, другая — с платком, повязанным поверх головы, тогда как мы кутались в плащи. Небо теперь сияло. Оно походило на кроваво-красный купол, заметно заостренный кверху. Потоки зеленовато-белого света расходились во всех направлениях из центра. Цвета были настолько глубокими, особенно красный, что придавали своду непрозрачный вид; а поскольку Ореон, Плеяды и множество других звезд были отчетливо видны, все это напоминало огромный купол, инкрустированный созвездиями. От этих небесных зрелищ пробирает дрожь — до того они новые, великолепные и таинственные. Мы видели, как небо бледнеет, и перед полуночью поверили, что грандиозное представление окончено; но к нашему огорчению мы узнали позже, что в час ночи оно сияло ярче прежнего и было светло как днем.

Таковы некоторые зимние особенности Новой Англии.

Если бы я жила в Массачусетсе, в жаркие месяцы моим жилищем стал бы берег одного из его прудов. Эти пруды представляют собой особенность пейзажа Новой Англии, которая чрезвычайно поражает путешественника. Геологи рассказывают о тех временах, когда долины были цепями озер; и во многих местах глаз наблюдателя обнаружит это и без помощи науки. Есть немало полей и скоплений полей удивительного плодородия, лежащих в котловинах, склоны которых весьма напоминают более зеленые и гладкие дампы Голландии. С первого же взгляда они наводят на мысль о том, что некогда были прудами. Многие из них остаются наполненными чистой водой, будучи красивейшими озерцами на свете. Коттедж на Джамейка-Понд, например, в часе езды от Бостона — это роскошное летнее жилище. Мне известен один уголок, не имеющий себе равных по привлекательности, с его цветником, лужайкой и спускающимися к озеру берегами; берегами, темнеющими от шелестящих сосен, из-под тени которых можно видеть, как светлая дорожка луны прохладно ложится на рябь воды. В близлежащей бухте пришлюпована лодка. Сам коттедж построен так, чтобы спасать от жары, а его широкая веранда увита виноградными лозами, которые преграждают путь солнцу в затененные гостиные.

Лучший способ провести летний день в таком месте — это встать в четыре часа, сесть на лошадь и два часа поездить по тропинкам, обнаружив по возвращении готовый завтрак. Если вы не ездите верхом, вы спускаетесь к купальне на ручей; и, затворив дверь, оказываетесь в полном распоряжении мелкой воды, тщательно избегая заплывать за буй глубокой воды, где никто не знает, насколько глубоко может быть озеро. После завтрака следует заняться цветами, пока собранные вами еще не совсем потеряли утреннюю росу. Дела насущные — будь то ведение хозяйства, учеба, преподавание, писательство или благотворительность — займут вас до двух часов, когда подается обед. Ваш десерт переносят на веранду, где, поглядывая на озеро сквозь деревья на берегах, арбуз кажется прохладнее, чем в помещении, и у вас больше шансов дождаться визита пары колибри. Вы уединяетесь в свою комнату с зелеными жалюзи, ложитесь с книгой в руках и крепко спите по меньшей мере два часа. Когда вы просыпаетесь и выглядываете наружу, тени на лужайке удлиняются, а знойная дымка рассеивается. Вы слышите за оградой экипаж и заключаете, что друзья из города едут провести с вами вечер. Они сидят в доме до самого чая, уверяя вас, что вы живете в самом прекрасном месте на свете. Когда солнце садится, вы все идете гулять, рассеиваясь по кустарнику или по берегам. Когда над противоположным лесом показывается луна, из бухты доносятся веселые голоса молодежи — мальчишки вытаскивают лодку. Вы стоите с кем-нибудь из спутников под соснами, наблюдая за движением ялика и затихающим плеском весел. Если рядом с вами есть тот, кто, как у меня, исполняет для вас немецкие народные песни, очарование становится еще сильнее. Светлячки капризно освещают вам путь домой, а на столе вас уже ждут фрукты и ледяной лимонад. Когда друзья уходят, вам вовсе не хочется верить, что настало время отдыха; и последнее действие перед сном — это еще раз взглянуть с балкона на серебристое озеро и залитую лунным светом лужайку.

Единственные моменты, когда мне хотелось поспорить с неисчерпаемым американским весельем, приходились на самые жаркие летние дни. Оно нравилось мне по-прежнему, но европейских сил не хватит более чем на час-другой смеха в такие периоды. Я помню один день, когда американская часть компании была истомлена точно так же, как и английская. В составе шести человек мы отправились провести долгий день в веселом семействе в деревенской глуши; а чтобы избежать жары, совершили шестнадцатимильную поездку до десяти часов. В течение трех часов после нашего приезда шутки лились рекой; к тому моменту мы уже все молили о пощаде, ибо смеяться дольше было попросту опасно. Тем не менее вокруг продолжали сыпать шутками, пока мы не поняли, что единственный выход — это разойтись в разные стороны, и все мы вышли на улицу. Я не могу постичь, почему в Англии так мало слышали об американском веселье; ведь ничто в их манерах не поразило и не восхитило меня больше. Один из редчайших характеров среди них, настоящий клад для всех его любящих пошутить соседей — это человек, который начисто лишен чувства юмора.

Самые прелестные живые игрушки лета — это колибри. Я называю их игрушками, потому что их легко приручить и за ними не слишком сложно ухаживать какое-то время. Невозможно сосредоточиться на книге, шитье или беседе, пока в поле зрения находится колибри, — ее движения и маневры до того стремительны и прекрасны. Самая красивая ее поза — это зависание перед цветком, который раскачивается на ветру. Ее длинный клюв погружается в цветок, и птичка поднимается и опускается вместе с ним, трепеща полированными крылышками с ослепительной быстротой. Моя подруга Э. рассказала мне, как ей удалось приручить парочку. Одна из них залетела в гостиную, где она сидела, и присела на насест. Сестра Э. выскочила за веткой жимолости, которую закрепила над зеркалом. Другая птичка последовала за ней, и парочка опустилась на ветку, улетела и вернулась обратно. Э. добыла другую ветку и держала ее у себя на макушке; и сюда маленькие создания тоже прилетели без всякого страха. Затем она держала ветку в руке, и они всё так же порхали и садились на нее. Они вынесли и то, что их запирали на ночь, обеспечив им гнездышко из ваты. Разумеется, было невозможно обеспечить их достаточным количеством цветов жимолости для пропитания, и был испробован сахар с водой, который, судя по всему, пришелся им по вкусу. Однако в один прекрасный день, когда Э. выходила из комнаты, одно из маленьких созданий проявило излишнюю жадность у блюдечка; и когда Э. вернулась, она обнаружила его лежащим на боку, с крыльями, прилипшими к телу, и всё его крошечное тельце было липким от сахара. Э. попыталась использовать губку и теплую воду — это оказалось слишком жестко; она попробовала старое полотно — оно было недостаточно мягким; тогда ей пришло в голову, что мягче всех субстанций на свете человеческий язык. Из любви к своему маленькому спутнику она очистила его таким образом и преуспела в этом в совершенстве, по крайней мере что касалось внешнего вида птички. Но хотя та попыталась немного полетать, она так и не оправилась и вскоре умерла от переедания. Ее подружке, разумеется, позволили улететь.

Некоторые мои бостонские знакомые, священник с супругой, рассказали мне о приятном летнем приключении, случившемся с ними помимо их воли. Дама в детстве была должным образом привита от оспы (или вакцинирована, уж не помню точно), однако после замужества все же переболела ею в легкой форме. У нее поднялась небольшая температура, и на руке появилось единственное пятнышко. Документированный врач объявил: «Вот оно!» — и, как подобает добропорядочным гражданам, они сообщили об этой ужасной оспе властям. Даме и ее мужу было предписано отправиться в карантин; за ними прислал городской экипаж, и их отвезли на пристань, а оттуда на маленький карантинный остров в гавани, где они провели на редкость приятную неделю. Моя подруга уже поправлялась, когда ее туда доставили, и была вполне способна насладиться прелестями своего нового жилища. Муж читал ей на веранде, пока она рукодельничала; он купался и был избавлен от воскресной проповеди; она глядела на просторы моря и смеялась всякий раз, когда представляла себе, в каком положении их воображают друзья. У них было все заведение в полном распоряжении, если не считать опрятной шотландки, которая прислуживала им. Доводилось ли кому-нибудь еще отбывать карантин подобным образом?

В конце этой главы читатель может подумать, что в крайностях времен года в Соединенных Штатах есть нечто куда более приятное, чем заслуживающее нареканий. Так оно и было бы, если бы здоровью не угрожала опасность с их стороны; однако постоянная забота о физическом благополучии, которой требует благоразумие, — это большой минус для покоя и удовольствия; а ухудшение здоровья, которое рано или поздно почти неизбежно наступает, — минус куда худший. По моему личному мнению, самый унылый климат и пейзаж можно обратить себе на пользу с большей пользой для удовольствия благодаря бодрости тела и духа, чем все привилегии американского разнообразия и красоты — при вялых способностях. Все, что могут сделать жители Новой Англии, — это извлечь максимум выгоды из своего положения. Те, кому посчастливилось иметь здоровье, должны прилагать все разумные усилия, чтобы сохранить его; и можно надеяться, что улучшение заселения и возделывания страны продолжит смягчение ее климата, в чем, по уверениям многих ее жителей, уже началось.

ЧУДАКИ.

"The ideal is in thyself; thy condition is but the stuff thou art to
shape that same ideal out of. What matters whether such stuff be of
this sort or of that, so the form thou give it be heroic, be poetic."—Sartor
Resartus.

В любом состоянии общества, к счастью, находятся свои чудаки: мужчины и женщины, которые в большей или меньшей степени думают, говорят и поступают естественно и бессознательно иначе, чем большинство людей. Существует несколько причин, порождающих эту оригинальность, особенно в молодом обществе, менее стадном, нежели цивилизованные страны Старого Света.

Самая распространенная из таких причин в обществе вроде американского — пожалуй, отсутствие влияний, которым подвергаются практически все остальные люди. Поскольку общее давление в каком-то одном направлении отсутствует, личность разрастается именно в эту сторону, и ее разум и характер являют собой большее или меньшее уродство в глазах всех, кроме самого этого индивидуума. В отдаленных штатах произрастает богатый урожай чудаков подобного рода; тогда как в Англии, где жить вне общества практически невозможно, таковых встретишь редко.

На втором месте стоит социальная и профессиональная эксцентричность. Когда местные и профессиональные влияния недостаточно сбалансированы общими, возникает некоторая изъянность характера, которая не столько приятна, сколько поразительна и забавна. Представителей этого класса характеров на родине увидишь нечасто; зато там наблюдается нечто много худшее, что в Америке встречается столь же редко. В Англии у нас есть приверженцы определенных вкусов и занятий, а также мученики страстей и пороков, порождаемых крайне искусственным состоянием общества. В Англии меньше доля серьезных, невинных профессиональных шутов; но в Америке почти или совсем нет модных закоренелых пропойц, почти или совсем нет скряг.

Обладая третьим, высшим классом, разумно и отрадно надеяться, что ни одна цивилизованная страна не имеет превосходства над какой-либо другой. Мужчинами и женщинами, обладающими интеллектуальной силой для изменения общих влияний, которым они, как и все прочие, подвержены, наделена каждая нация. В любой стране рождались существа, проявлявшие в большей или меньшей степени ту богоподобную силу, что заложена в их человеческой природе, благодаря которой они способны противостоять течению обстоятельств, сознательно формировать цель своей жизни и претворять ее в жизнь, что бы ни случилось. Численность их нигде не велика, но этот род людей известен везде.

Остается еще меньший класс еще более благородных чудаков: те, кто, обладая независимой силой вышеупомянутых, подстегиваются мощным напором обстоятельств, дабы проявить всю свою мощь, а также сформулировать и осуществить цели, охватывающие не только их собственную жизнь, но и судьбы других. Такие люди, выступающие пророками и избавителями своего века и страны, восходят тогда и там, где они востребованы. Когда дело созревает для свершения, появляется и свершитель. Когда нива белеет перед жатвой, жнец показывается у калитки, — будь то пение товарищей-жнецов, что радует его сердце, или рычание львов на его одиноком пути.

Многие англичане твердо уверены, что в Америке очень мало оригинальности, за исключением тех областей, где вырастают такие люди, как Дейви Крокетт. В диких краях Теннесси и Кентукки двадцать лет назад, а ныне в Арканзасе и Миссури, где охота на медведя и погоня за буйволом все еще в самом разгаре, признается, что природная склонность человека может проявиться во всей красе, а его изначальная сила подвергнется суровому испытанию. Однако относительно Америки задаются вопросом: не наблюдается ли там гораздо меньше среднего уровня оригинальности характера в тех местах, где люди взаимодействуют друг с другом? Несомненно, американцам присуще жгучее любопытство к английским чудакам и царящее среди них убеждение, что Англия куда богаче юмористами, чем Соединенные Штаты. Верно и то, что непостоянство и впечатлительность американцев (особенно жителей Новой Англии) в отношении систем науки, философии и морали превосходят всё, когда-либо виданное или слыханное в благоразумной старой метрополии; однако всё это может служить доказательством лишь того, что нация в целом и ее крупные регионы не оригинальны по характеру, но вовсе не того, будто индивидуумы с таким характером отсутствуют.

Следует помнить, что одна из величайших функций метрополии, если не величайшая, заключается в том, чтобы испытывать всё на благо всей остальной страны. Страна может в зависимости от обстоятельств в большей или меньшей степени пользоваться этим благом; но благо существует и ждет своего принятия. Между тем у американцев нет метрополии. Все их города — суть провинциальные городки. Возможно, в их условиях политически полезно иметь наименьшее количество централизации; однако отсутствие этой централизации пагубно сказывается на их научном и философском прогрессе и достоинстве, а следовательно, и на их национальной оригинальности. Гастроль фокусника по английским графствам очень напоминает турне лектера или новоиспеченного философа по американским городам. Удивление, волнение, безграничная доверчивость очень схожи в обоих случаях; однако в английской деревне может обнаружиться какой-нибудь старик под вязом, добродушно улыбающийся представлению, но не бегущий за ним следом; или проницательный юноша, который способен объяснить устройство марионеток так же хорошо, как если бы видел нити. То же самое происходит и в американских городах. Толпа велика, но далеко не каждый в ней состоит; верующих много, но найдутся и те, кто предвидит, как скоро вера повернется в новом направлении.

Когда Спурцгейм находился в Америке, где бы он ни появлялся, широкие массы общества в один день становились френологами; и с тех пор странствующие лекторы воспроизводят то же потрясение в более мягкой форме, пересказывая в сильно ухудшенном виде учение Спурцгейма там, где самого философа не было. Между тем свет неизменно угасает позади по мере того, как ярко вспыхивает вокруг шагов лектора. Пока обитатели Ричмонда и Чарлстона трудятся над тиражированием пятнадцати слепков (все тех же примерно пятнадцати), которые носит с собой каждый лектор, и все фуражки с париками сдергиваются, а прекрасные локоны растрепываются в поисках органологии, Бостон совершенно переметнулся к противоположной философии и бредит спиритуализмом до такой степени, в какую едва ли могут поверить те, кто не слыхал Незнакомых языков. Если лектор по френологии из Парижа, Лондона или Эдинбурга отправится в Бостон, поверхностная, видимая часть публики повернется вспять с такой стремительностью и с такими шумными приветствиями на устах, что воодушевленный лектор возблагодарит звезды, занесшие его в страну, чьи жители столь простодушны, просвещены и жадны до правды. Однако не пройдет и пяти лет, как лектор обнаружит, что его вытеснили какой-нибудь проповедник анимагнетизма, какой-нибудь адепт гомеопатии или учитель, берущийся анализировать детей, доказывать им, что их души создали их тела, и извлекать из них свежие истины прямо с небес. Всё это весьма ребячливо, по-деревенски; и доказывает что угодно, только не оригинальность вовлеченных в это лиц. Но это не доказывает отсутствие оригинальности в недрах общества, поверхностное движение которого таково; и не доказывает, что национальная оригинальность не может прорасти из тех самых тенденций, которые свидетельствуют об ее нынешнем отсутствии.

Американцы кажутся мне народом исключительно начитанным воображением. Беспристрастный путешественник едва ли сможет провести среди них неделю, не замечая этого ежедневно. Издалека вполне отчетливо видно, что они не пускают свою способность воображения в ход в литературе и искусстве; и наблюдателям из Старого Света поистине кажется довольно извращенным то обстоятельство, что они подражательны в художественной словесности (будь то перо, кисть, камень или мрамор) и полны воображения в науке и философии, применяя свой здравый смысл к деталям, но скупясь на него в отношении принципов. Такое произвольное направление их воображения или, вернее, его ограничение определенными областями, я верю и надеюсь, носит лишь временный характер. По мере роста их численности и утончения организации их общества; когда, как следствие, занятия литературой, философией и искусством станут столь же определенным делом для одних людей, сколь политика и торговля являются таковыми для других, я не сомневаюсь, что оковы подражания будут разорваны и в эти сферы изольется такая мощь, которая поразит воображение так же, как устройство американской торговли (невзирая на некоторые изъяны) сделало ее предметом восхищения всего мира, а также отстояло оригинальность американской политики как в теории, так и на практике.

Как бы то ни было, несомненно, что повсюду, в самом сердце Бостона, существуют индивидуумы столь же оригинальные, как Сэм Уэллер и Дейви Крокетт, или любой другой самодовольный смертный, находящий простор для своих причуд среди благожелательных лабиринтов Лондона или тростниковых зарослей Теннесси.

Некоторые из самых необычайных примеров душевного искривления людей, с которыми мне довелось столкнуться, встретились среди ученых мужей, чьи островки редко разбросаны по южным и западным поселениям. Когда эти господа впервые принесли свои познания в дикие места, они, вероятнее всего, были мудрее всех живых и дышащих существ, встреченных ими на пути. Впечатление о собственной мудрости глубоко укоренилось с самого начала и продолжает углубляться с каждым случаем общения с людьми, мыслящими иначе; ибо расходиться с ними во мнениях означает быть неправым. В то же время их образ мыслей таков, что вовсе не склонен совпадать с мнениями прочих людей; так что их случай заблуждения можно считать исчерпывающим. Я видела очаровательную пару профессоров в отдаленном штате, пребывавших в блаженнейшем мнении о самих себе. Это были способные люди, или могли бы стать таковыми в условиях дисциплины равноправного общества; но их самомнение разрослось столь пышно, что грозило исчерпать всю лучшую часть их натуры. Одним из самых примечательных обстоятельств в этом деле было то, что они, казалось, осознавали свое самодовольство и гордились им точно так же, как и всем остальным. Один из них, говоря о другом, заявляет: «А. исследовал мой череп. Он утверждает, что я самый тщеславный человек в Штатах, за исключением его самого».

Исключение было справедливым. Когда я увидела Б., мне показалось, что я узрела предел мирового чуда по части самодовольства; однако на эту вершину предстояло взгромоздиться еще одной, как я убедилась, познакомившись с А. Единственным слабым местом А. является то, что он не до конца непоколебимо счастлив собой. Его стопы далеки от совершенства, и никакой сапожник из Вест-Энда не смог бы придать им подобающий вид. Это та ложка дегтя в бочке меда А. Это уязвимая точка его душевного покоя. Его ученики обнаружили это и завладели рычагом влияния на него. Им стоит лишь устремить взоры на его стопы, чтобывергнуть его в смятение; но если они зашли слишком далеко и желают вновь обрести его расположение, им достаточно лишь сделать комплимент его голове, и всё снова приходит в норму. Он читает им лекции по френологии; и, касаясь темы черепа Галена, заявляет, что известна лишь одна голова, способная соперничать с галеновской по самым важным характеристикам. Студенты дружно поднимают взоры на лысую макушку профессора, и профессор кланяется. Он демонстрирует слепок головы Берка, упоминая, что он совершеннейшим из мыслимых образов сочетает в себе все величайшие интеллектуальные и моральные черты; и добавляет, что лишь одна голова была известна своей способностью идеально походить на него. Студенты вновь устремляют взоры на венец профессора, и он поздравляет их с проницательностью в научных вопросах.

Этот джентльмен покровительствует научной репутации миссис Сомервилл. Однажды утром в присутствии нескольких человек, на которых он желал произвести впечатление глубочайшего уважения к миссис Сомервилл, он поведал мне подробности своего визита к ней во время поездки в Англию. Это была долгая история, но ее суть сводилась к тому, что он нашел ее необычайнейшей особой, ибо она знает больше него. Он всегда считал себя неплохим математиком, но она действительно зашла дальше. Он гордился тем, что является сносным химиком, однако обнаружил, что она может преподать ему урок и в этой сфере. У него были основания считать себя хорошим минералогом; но, увидев ее коллекцию, он понял, что ее можно превзойти. Переступив порог ее гостиной, он был поражен некоторыми картинами, которые, как выяснилось, были написаны ее рукой, тогда как сам он не мог претендовать на умение рисовать вовсе. Он признал, что на сей раз встретил своего превосходителя. Спустя два дня, в еще более широком кругу, он рассказал мне всю эту историю сызнова. Я погрузилась в рассеянное состояние, размышляя о том, как бы мне ускользнуть от продолжения его вереницы историй, чтобы побеседовать с кем-нибудь в противоположном конце комнаты. Когда он наконец заявил: «Короче говоря, я воочию убедился, что миссис Сомервилл знает больше меня», я машинально ответила: «У меня нет в этом сомнений». Взрыв смеха всей компании вернул меня к осознанию того, что я натворила, приняв профессора за чистую монету. Выражение его огорчения было жалостливым зрелищем.

Забавно было видеть его с величайшим государственным деятелем страны: он держал того за пуговицу битый час, вещая в стиле ментора, поучающего подающего надежды школьника. Помпезный вид профессора и терпеливое нюханье табака государственным мужем под началом наставника представляли собой превосходный материал для карикатуры. Одним из самых серьезных его заявлений в мой адрес было то, что давно прошли те времена, когда он верил в возможность собственных заблуждений. Некогда он полагал, что может быть неправ, как и все остальные, но опыт научил его, что он не ошибается никогда. Поскольку мы с ним не сошлись во мнениях по обсуждаемому вопросу, значит, ошибаюсь я. Я могла положиться на него в том, что дело обстоит именно так.

Было бы наивно ожидать, что женщины устоят перед опасностями положения, перед которыми пасуют мужчины с их более широким кругом общения. Поистине образованные и способные женщины Соединенных Штатов столь же скромны и просты, сколь скромны и просты люди здравого ума и способностей; однако педантизм нескольких начитанных особ в уединенных провинциальных уголках превосходит всё, что мне доводилось встречать за пределами романов и фарсов.

В некоем регионе Соединенных Штатов живут две сестры, обитающие на значительном расстоянии друг от друга, но объединенные (помимо несомненных сестринских чувств) общим убеждением в том, что они являются видными украшениями своей страны. Мне довелось нанести визит одной из этих дам. Она знала о моем визите и подготовилась к моему приему. Меня сопровождали три дамы, одна из которых была признанной писательницей; вторая — глубоким и основательно подготовленным знатоком, к тому же успевшей опубликоваться, чего педантичная дама не знала. Третья также была незнакома ей, но являлась весьма умной женщиной. К нам отнеслись с нелепой точностью в соответствии с нашими предполагаемыми заслугами: третья из упомянутых была удостоена лишь мимолетного внимания, а четвертая — полностью проигнорирована. В манере синей чулки ставить людей, писавших книги, выше всего остального мира сквозила столь бесстыдная дерзость, что я не могла оставить это без откликов; и высказала ей свое мнение о том, что пишущие женщины обычно вовсе не являются самыми умными; а для того чтобы вести жизнь и особенно чтобы хорошо воспитать семью детей, требуется куда больше общих сил и мудрости, чем для написания любой книги или множества книг. Как только в разговоре возникла пауза, я поднялась, чтобы уйти. Несколько недель спустя, во время путешествия, ко мне подъехала на машине дама, преодолевшая расстояние в две мили ради послеобеденного визита. Это была сестра. Она объявила, что приехала забрать меня к себе на ночь, «дабы вы увидели, — заявила она, — как пишущие особы умеют вести хозяйство». Поскольку у меня никогда не возникало сомнений в совместимости этих двух вещей, то, что я не смогла поехать, имело мало значения. Она сообщила мне, что читает молодым девушкам лекции по ментальной и моральной философии. Она с великим восхищением отзывалась о мистере Брауне как о метафизике. Я заключила, что этот джентльмен — некий американский достойный муж, с которым мне предстоит познакомиться; однако выяснилось, что она расхваливала доктора Томаса Брауна. Казалось, она не знает даже имен метафизиков вне шотландской школы; и если бы тени шотландских схоластов присутствовали здесь, они вполне могли бы усомниться в том, что она хоть что-то в них смыслит. Она сказала, что у нее ко мне огромная просьба: она хочет испросить разрешения напечатать во втором издании своих «Лекций по ментальной и моральной философии» примечание со striking замечанием, сделанным мной ее сестре, которое та переслала ей с ближайшей почтой. Я немедленно заверила ее, что она может печатать всё, что я говорила ее сестре. Затем она пояснила, что замечание заключалось в том, что пишущие женщины обычно не являются самыми умными. Я посоветовала ей убедиться в новизне этого высказывания перед публикацией, ибо опасалась, что Шекспир или кто-то еще высказал его первым. Какова была судьба этого мнения, мне неизвестно; но оно может оказаться полезным самим сестрам, если послужит намеком на то, что они могут заблуждаться, глядя свысока на всех представительниц своего пола, которые не «марают бумагу».

Полагаю, это была одна из их учениц, написавшая мне письмо, которое я швырнула в камин в приступе отвращения, едва дочитав. Молодая особа, охарактеризовавшая себя как «амбициозную девушку», прислала мне стихи из какого-то журнала вместе с письменным объяснением собственных способностей и устремлений. Никто не любит устремления больше меня, если только с ними сопряжена хоть какая-то доля разумной самооценки. Эта юная леди стремилась проникнуть в освященные чертоги храма, где были увековечены Эджуорт, Мор и другие. Что же касается того, как именно она собиралась это сделать, ее случай казался схожим с историей одной вест-индской дамы, которая однажды жаловалась мне, будто, хотя ее врожденная любовь к возвышенному и прекрасному предназначает ее к известности, Провидение ей в этом отказывает. Впрочем, американская девушка надеялась, что дружба со мной заставит мир признать ее способности; и сообщила мне, что приехала в город издали и добыла приглашение в дом, где я должна была провести вечер, дабы мы могли положить начало нашей дружбе. Комната оказалась настолько чудовищно переполнена, что мне не пришлось видеть никого, кроме тех, кто находился непосредственно рядом со мной. Мне говорили, что «амбициозная девушка» привлекает к себе всеобщее внимание, поднимаясь на цыпочки, лучась и порхая; но я не стала смотреть в ту сторону и так ее и не увидела. Я надеюсь, что со временем она сможет взглянуть на собственные стихи новыми глазами и усвоить, что лучшая «амбиция» не рассуждает о самой себе, а самые сильные «способности» меньше всего осознают собственный ход работы.

В двух восточных городах я встретила двух дам, которых перекосило в противоположных направлениях. В Англии принято считать, что в Соединенных Штатах чрезвычайно распространена ревность к английскому превосходству, даже в отношении природных преимуществ. Я так не думаю; и я вовсе не уверена, что это явление не столь же редко, как и противоположная крайность. До моего сведения дошел лишь один случай проявления каждого вида предрассудков, и о других мне неизвестно. На вечере в Филадельфии некая дама спросила меня, не пересекала ли я Аллеганские горы и не считаю ли их грандиозными хребтами. Я восхитилась открывающимися с них видами и высказала в пользу Аллеганских гор всё, что могла; но согласиться с тем, что это грандиозные горы, было невозможно. Дама была столь явно опечалена, что я принялась называть грандиозными реки, что я могла сделать вполне честно; но это было уже совсем другое. Она произнесла с упреком в голосе:

— Ну надо же, как вы можете говорить, что в Соединенных Штатах нет высоких гор!

— Вы меня не так поняли, — ответила я. — Я еще не видела Белых гор; но я слышала, что они весьма величественны.

— Вы, англичане, так хвастаетесь тем, что имеете на родине! — заявила она. — Подумать только, я видела вашу реку Эйвон, о которой вы так много говорите! Я стояла у Эйвона под Уорикским замком и сказала мужу, что это чертовски мелкий предмет для разговоров на таком расстоянии. Подумать только, будь я лет на десять моложе, я бы через нее почти перепрыгнула!

Я ответила ей, что, насколько мне известно, Эйвон знаменит не столько количеством воды в нем, сколько по иным причинам.

Дама, избравшая противоположный курс, была не слишком стара, и я полагаю, посему, что ее преданность британской короне носила наследственный характер. Она приложила огромные усилия, чтобы увидеться со мной, дабы насладиться моими британскими симпатиями. С горестным выражением лица она вопрошала меня, не прискорбны ли глупость и самомнение ее соотечественников, отделивших себя от короны. Она надеялась, что к этому времени они уже убедились в преступности и нелепости своего бунта и попытались попросить о возвращении в лоно метрополии, но выражала надежду, что еще не поздно. Боюсь, она сочла меня предательницей родины за то, что я не стала осуждать ее собственную. Мне было жаль лишать ее последней надежды на сочувствие; но что поделаешь в подобном случае?

В такой стране, как Америка, где индивидуумы занимают больше места в обществе и испытывают меньше давления со стороны влияний, не связанных с местными и профессиональными, чем в сообществах Старого Света, должно существовать множество местных и профессиональных чудаков. Судья на Западе нередко представляет собой примечательную фигуру в глазах европейца. Я знаю одного, в ком все странные черты этого сословия сошлись столь причудливо, что он заслуживает пристального изучения. Перед моим отъездом из дома одна подруга попросила меня привезти ей что-нибудь — ей было всё равно что, — что было бы исключительно американским; что-то, чего нельзя было бы достать больше нигде. Когда я увидела этого судью, мне захотелось упаковать его и отправить с ближайшим почтовым судном из Нью-Йорка моей подруге, ибо он был первым предметом на моем пути, который никоим образом нельзя было отыскать за пределами Соединенных Штатов. Ростом он был около шести футов, тощ как цеп для обмолота, и казалось, что его удерживает вместе лишь долгополый сюртук цвета сыромятной кожи, в который он был облачен. Во рту у него неизменно находился жвач табака, когда бы я его ни видела, и он сплевывал табачный сок в камин или куда попало с интервалами примерно в двадцать секунд. Лицо его было вытянутым и торжественным, голос — монотонным, а манера держаться — донельзя забавным образом догматичной. Он был упертым республиканцем со свойственной ему бескомпромиссной ненавистью к чернокожим и снисходительным сожалением ко всем иностранцам. Последнее чувство, по всей вероятности, и побудило его поучать меня по самым разным вопросам. Он уставился в огонь и продолжал вещать мне в назидание, но безо всякого явного внимания к чьему-либо присутствию, так что его лекция имела комичный вид официального монолога. В той же речи он заявил, что Богом не создан бегать дикарем по лесу тот человек, который не способен постичь христианство с первого взгляда; из чего следует, что миссии к язычникам санкционированы самим небом; а люди с темным цветом кожи не способны за три года выучить название веревки или руммб компаса, и потому им уготовано быть рабами. Мне показалось, что он был обязан приостановить действие закона в отношении всех цветных лиц на том основании, что они недееспособны и не понимают обычных житейских дел. Однако основанием для их наказания в этой жизни, казалось, служило то, чтобы они могли преуспеть в понимании дел жизни будущей. Впрочем, он продолжал свои изречения, не удосужившись объяснить эти тайны. Должно быть, незавидная участь — быть язычником или негром под его юрисдикцией, если он руководствуется собственными догмами.

Сельские врачи мало чем отличаются от суровых деревенских судьев. Будучи вынужденной обратиться за помощью к деревенскому лекарю для своей спутницы, я обнаружила, что нам попался прекрасный образец этого класса. Впоследствии я была этому рада, но в тот момент меня чрезвычайно досаждало то обстоятельство, что из него невозможно было вытянуть ни малейшей информации о состоянии здоровья моей подруги и перспективах на выздоровление. Я изо дня в день безуспешно вела с ним разговоры и изощрялась в вопросах с присущей американцам изобретательностью, но всё было тщетно. Он не хотел говорить мне ни что с ней происходит, ни является ли её болезнь серьезной или пустяковой, ни затянется ли она надолго или пройдет быстро. Он не давал мне ни намека, который позволил бы составить планы или дать моим далеким друзьям представление о том, могут ли они и когда рассчитывать на встречу с нами. Всё, что он говорил, сводилось к следующему: «Надеюсь, вашей подруге станет лучше», «надеюсь, она будет лучше себя чувствовать», «постараемся поправить ей здоровье», «нужно попытаться улучшить её самочувствие» и так далее. Меня предупредили, что именно это я и смогла бы услышать, даже если бы болезнь продлилась целый год. Он достал из одного кармана синюю бумажку с каким-то белым порошком, из другого — белую бумажку с другим порошком, наугад насыпал часть в свертки поменьше и дал указания насчет того, когда их принимать, — и моя подруга быстро и полностью выздоровела. Я никогда еще не пребывала в таком полном неведении относительно природы какого бы то ни было недуга, с которым мне доводилось сталкиваться, и пребываю в нем по сей день. Мне кажется, я и сейчас слышу короткие, резкие, самоуверенные нотки в голосе доктора, который упрямо пользовался своей способностью усиливать мою тревогу. Впрочем, таковой не была его цель. Сельские врачи и их пациенты искренне верят, что они исцеляют с гораздо большей уверенностью, чем любые другие доктора; представители этой профессии, вероятно, убеждены, что многим обязаны слепой вере своих подопечных, и полны решимости поддерживать эту веру, сохраняя непроницаемость и не позволяя превращать ни одну часть своей практики в предмет обсуждения, которому можно придать хоть какой-то налет таинственности. Главная причина успеха сельских докоров заключается, несомненно, в том, что им приходится иметь дело преимущественно с болезнями местного распространения, в отношении которых они опираются на многолетний опыт и наработанную проницательность, не слишком отчитываясь о методах своей работы.

Один сельский врач с более высокими претензиями, чем тот, что изводил меня во время лечения моей подруги, рассказал мне, что янки-любопытство — это сущая напасть для сельского доктора. Пытливые собеседники, похоже, забывают о том, что семьи могут быть против того, чтобы домашние недуги становились предметом сплетен в деревне или поселке, и что врачу неприятно быть первоисточником подобных новостей. Они останавливают его на обходе, чтобы расспросить, кого он навещает в этом направлении, а кого — в том, кто же мог заболеть на дороге, по которой его видели вчера утром, как называется болезнь такого-то и как ее собираются лечить, и так далее. Врач рассказал мне, что он вынужден изобретать способы спасения. Если он ехал верхом, то делал вид, будто заметил какого-то знакомого вдалеке, пришпоривал лошадь и ускакивал; если же он шел пешком, то называл обсуждаемую болезнь шестисложным словом, а средство от нее — семисложным, тем самым делая невозможным любое повторение. Если наш доктор принял меня за представительницу этого сословия любопытствующих, я с легкостью могла простить ему его сдержанность.

Мне рассказали характерную (если она правдива) историю об одном американском враче, которая показывает, как патриотические соображения могут проникать в медицинскую практику. Впрочем, я передаю ее лишь со слов других. Общеизвестно, что Адамс и Джефферсон умерли 4 июля одного года, а Монро — в другой год. Мистер Мэдисон скончался 28 июня прошлого года. Рассказывают, что врач, лечивший мистера Монро, выражал сожаление по поводу того, что он не вел лечение мистера Мэдисона, подозревая, что смог бы найти способ поддерживать в нем жизнь (поскольку тот умер от старости) вплоть до 4 июля. Практика же в случае с мистером Монро, как утверждают, была такова: когда он угасал, кто-то заметил, как примечательно было бы, если бы он умер в годовщину, подобно Адамсу и Джефферсону. Врач решил дать своему пациенту шанс завершить жизнь именно так. Он вливал в него бренди и другие стимулирующие средства и не упускал ни одной возможности поддержать жизнь в угасающем теле. 3 июля пациент угасал столь стремительно, что оставалось мало шансов на то, что он доживет до конца дня. Усилия врача удвоились, и следствием этого стало то, что утром 4-го числа казалось весьма вероятным, что пациент дотянет до 5-го, чего не совсем хотелось. Он умер (словно желая в последний раз угодить своим друзьям) поздно во второй половине дня 4 июля. Так гласит эта история.

Поразительно, чего способен добиться оригинальный гений, используя республиканские настроения в профессиональных целях. Комизм, привнесенный в систему саморекламы в Америке, заслужил бы восхищения самого Паффа. Можно усомниться в том, додумался ли бы он до рекламы некоего масла для волос, которую я видела в Вашингтоне и которая привела нас в такой припадок смеха, что аптекарю за прилавком пришлось некоторое время ждать, пока мы сможем объяснить ему суть нашего дела. Там была изображена целая вереница людей, шествующих к прилавку парфюмера с лысыми черепами разной степени неприглядности и удаляющихся оттуда, украшенные ниспадающими прядями всех мыслимых оттенков, которые они демонстрировали с восторженными жестами. Это было остроумное изобретение, однако не до конца продуманное, поскольку в нем отсутствовала апелляция к патриотическим чувствам. В оптической лавке в Балтиморе я видела рекламу решительно более возвышенного характера. В витрине стояли миниатюрные бюсты Франклина, Вашингтона и Лафайета, каждый из которых был украшен крошечной парой очков, придававшей им вид преисполненных житейской мудрости людей. Очки Вашингтона были белыми, Франклина — зелеными, а Лафайета — нейтрального оттенка.

Признаюсь, я обязана новой профессиональной идеей одному оригинальному дельцу из книготорговой сферы в крупном американском городе. Не уверена, что его оригинальность распространялась дальше откровенности в профессиональных разговорах; но она была донельзя поразительна. Он заявил мне, что хотел бы издавать мои книги и готов предложить столь же выгодные условия, как и кто бы то ни было. Я поблагодарила его, но возразила, что мне пока нечего издавать. Он был уверен, что у меня непременно должна быть написана книга об Америке. У меня ее не было, и я не знала, появится ли когда-нибудь. Его ответ, произнесенный с покровительственным тоном советчика, гласил: «Ну что вы, мадам, право же, вам не стоит из-за этого переживать. К этому времени у вас наверняка накопилось множество историй; а затем вы можете немного троллопизировать — и получится вполне читаемая книга».

На Западе мы оказались в обществе девушки, которая привела нас в полное недоумение. Наши новоанглийские друзья могли лишь заключить вместе с нами, что она воспитывалась в некоем уединенном районе в условиях свободы, которая для этой страны поистине весьма необычна. В дилижансе, подобравшем нашу компанию у деревенского отеля близ Мамонтовой пещеры в Кентукки, находилась девушка лет двадцати двух, странно одетая. Она вышла и позавтракала с остальными пассажирами, держась абсолютно непринужденно. Мы решили, что она едет с кем-то из двух джентльменов в дилижансе, и даже удивлялись, как кому-то из мужчин может нравиться путешествовать со столь неаккуратно одетой спутницей. На ней было хорошее платье из черного шелка, но поверх него был приколот квадратный сетчатый платок — необработанный по краям и оттого выглядевший потрепанным. На ней были черные чулки, но поношенные туфли из кожи какого-то темного оттенка, не черного; там, где порвались шнурки, они были завязаны бечевкой. Соломенная шляпка ее выглядела потрепанной. При ней не было ничего, кроме корзинки, которую она держала на коленях. Она свободно и непринужденно поддерживала беседу и не выказывала никакой обычной, мешающей жить робости среди неурядиц того дня и последовавшей за ним ночи. Стояла очень знойная погода. Одна из лошадей пала от жары посреди области Бэрренз, и нам всем пришлось подниматься в горы пешком, проделав немалый путь по лесу. Дороги были настолько скверными, что кучер изо всех сил пытался запугать пассажиров, дабы побудить кого-нибудь облегчить экипаж, оставшись позади; однако девушка казалась ничуть не испуганной. Среди ночи мы перевернулись, и у нас не было никакого света, кроме того, что исходил от шедших перед дилижансом джентльменов, которые держали сальные свечи, купленные ими у дороги; но ничто не могло смутить юную леди. Было очевидно, что она обладала железными нервами и терпением. Она отказалась садиться за первый же прием пищи в пути, и причина ее воздержания выяснилась до исхода дня. Когда мы меняли экипажи и нужно было платить при выезде на новый маршрут, она хладнокровно поинтересовалась, не согласится ли какой-нибудь джентльмен попросить для нее бесплатный проезд до тех пор, пока она не сможет прислать деньги из Индианы, куда направлялась. Теперь стало очевидно, что она путешествует в одиночку, хотя каждый пассажир полагал, будто она едет с кем-то еще. Она не дала никаких иных объяснений, кроме того, что «вырвалась в спешке» — никто об этом не знал, кроме двух рабов, — и что она пришлет деньги из Индианы. В ее манере держаться не было ни малейшего смущения или признаков того, что она осознает странность своего поведения. Один из джентльменов поручился за ее проезд, и она продолжила путь с нами.

На следующее утро в Элизабеттауне она с предельным жизнелюбием отказалась от завтрака; однако наш друг мистер Л. пригласил ее разделить трапезу с нами, что она и сделала с изяществом. В семь вечера мы прибыли в Луисвилл и вышли у грандиозного отеля — одного из крупнейших, красивейших и роскошнейших в Соединенных Штатах и, само собой, дорогих. Мы выбрали апартаменты, пока мистер Л. заказывал ужин для нашей компании в отдельной комнате. Почти прежде чем мы с моей спутницей успели осмотреться в своей комнате, одинокая девушка, следовавшая за нами по пятам словно призрак, уже распускала волосы у моего туалетного столика. Миссис Л. поспешила сообщить ей, что эта комната занята; однако та, указав на три имеющиеся кровати, заявила, что хотела бы остановиться здесь. Разумеется, этого нельзя было допустить; и, как только она поняла, что мы хотим побыть одни, она удалилась. Когда мы спустились с миссис Л. в ее комнату, мы обнаружили бедную девушку одевающейся там. На этот раз миссис Л. взяла на себя роль советчицы. Она заметила юной особе, что та, вероятно, будет чувствовать себя комфортнее в отеле подешевле, с чем та согласилась. Тот же пожилой джентльмен, что поручился за ее проезд, отвел ее в приличную гостиницу неподалеку и поручил заботам хозяйки, которая пообещала посадить ее на утренний дилижанс до Индианы. Мы покинули Луисвилл на рассвете и больше ничего не слышали об одинокой девушке, о которой с тех пор еще не раз вспоминали и говорили. Странными обстоятельствами в этой истории были ее полная свобода от всякого смущения, а также жизнерадостность в дороге и во время голодовки из-за нехватки денег. В ее манерах не было и следа умопомешательства, хотя одежда поначалу наводила на такую мысль; и мы не заметили никаких симптомов страха перед преследованием или душевной суеты, которые стали бы естественными последствиями тайного побега. И тем не менее, судя по ее собственным словам, она совершила нечто подобное.

Хотя свобода путешествий не такова, чтобы позволить молодым леди передвигаться в полном одиночестве столь бесцеремонным образом, свобода общения в пути весьма велика и доставляет немало забавных минут незнакомцу. Однажды в Виргинии, входя в нашу гостиную в отеле, где мы останавливались лишь пообедать, я с удивлением увидела нашего спутника-юриста, мистера С., за серьезной беседой с хозяйкой, в то время как миссис С., положив шелковую шляпку на колени и вооружившись большой парой ножниц, усердно резала, кромсала и кромсала газету, на которую был натянут козырек шляпки. В ее действиях было явно столько показухи и так мало пользы, что я не могла понять происходящего. «Чем это вы заняты?» — спросила я. Миссис С. указала на содержательницу гостиницы и, стараясь не рассмеяться, пояснила мне, что хозяйка попросила у нее выкройку шляпки. Пока эта видимость выкройки изготовлялась дамой, хозяйка получала у джентльмена юридическую консультацию по поводу суммы в восемьсот долларов, которую ей задолжали. Если бы мы задержались хотя бы до чая, я не сомневаюсь, что наша хозяйка нашла бы занятие для каждого из нас, а взамен поделилась бы всеми остальными подробностями своей личной жизни.

Яркие индивидуальности, остающиеся таковыми при любых обстоятельствах благодаря силе собственного духа и управляющие событиями, а не плывущие по течению, дают наблюдателю нечто гораздо большее, чем просто пищу для развлечений. Некоторых из таких людей, представляющих почти каждый класс общества — от священника и государственного деятеля до раба, — я видела в Америке. Я встретила очень пожилую леди, которую считаю именно такой личностью не из-за ее необыкновенного дружелюбия и сочувствия к людям всех возрастов (из-за чего все знакомые называют ее бабушкой), а потому, что такое душевное расположение является результатом чего-то большего, чем просто легкий нрав и благополучные обстоятельства. Это плод долго вынашиваемой и твердой цели. Когда бабушке Дж. было восемь лет, она оказалась в обществе пожилой женщины — ревнивой, требовательной и сварливой. Вернувшись домой, ребенок подбежал к матери и сказал: «Когда я стану старухой, я буду добродушной старухой». Это было сказано вовсе не для того, чтобы тут же забыться, подобно многим детским решениям, принятым под влиянием обиды на чужие недостатки. Это была истинная цель. Она понимала, что для того, чтобы не быть ворчливой в старости, необходимо быть кроткой, терпеливой и жизнерадостной в юности. Она таковой и была; и следствием этого стала всеобщая любовь к бабушке Дж. Ей дорожит все знакомое с ней сообщество. Дети хотят видеть ее на своих танцах, а юноши и девушки всегда счастливы там, где она находится. Она выглядит так, будто тень заботы не падала на ее светлый дух на протяжении многих долгих лет, и так, будто впереди ее ждет еще немало солнечных лет. Она одновременно проповедник, пророк и носительница доброжелательности.

Достопочтенный Ноа Вустер — человек весьма незаурядный. Я признательна за то, что мне довелось повидать этого престарелого апостола — именно так его и следует воспринимать, ибо он нес свою миссию и с честью ее исполнил. Он является основателем обществ мира в Америке. Ноа Вустер был священником Евангелия ортодоксальных взглядов. К тому времени, когда он уже был окружен семьей маленьких детей, он изменил свои взгляды и обнаружил, что стал унитарианцем. Он открыто заявил об этом, сложил с себя обязанности пастора и отправился в путь с семьей, не имея ни гроша в кармане и никакой перспективы добыть средства к существованию. Он усердно писал, но на те темы, которые были ему ближе всего к сердцу и на которые он писал бы точно так же, будь он богатейшим из американских граждан. Он основал «Христианского вестника» — издание, которое делало честь своим сторонникам как под первоначальным названием, так и под нынешним («Христианское обозрение»). Он посвятил свои силы пропаганде идей мира и созданию обществ мира. Какими бы ни казались практические результаты таких обществ в узкой перспективе, они, судя по всему, сослужили колоссальную службу, обратив помыслы людей на тему истинной и ложной чести и побудив множество людей к славным экспериментам жизни строго по принципу, применение которого на практике сопряжено с хлопотами. Число приверженцев мира и практики ненасилия вне круга квакеров в Америке весьма велико, и их великим живущим ныне апостолом является Ноа Вустер. Лидеры движения за отмену рабства по большей части выступают сторонниками мира; это неоценимое обстоятельство, поскольку оно выбивает почву из-под худших клеветнических измышлений их врагов и повышает эффективность их нравственной борьбы. Человеческая природа не может устоять перед величием зрелища людей, на стороне которых вся моральная сила и которые без сопротивления принимают все, что может причинить им физическая сила противоположной стороны. Самые смелые духом трепещут, сердца, закаленные в предрассудках, тают, стоит им лишь воочию увидеть эту борьбу; и победа остается за миротворцами, которые все любят имя Ноа Вустера. Почти двадцать лет назад он на какое-то время оказался во власти бедствий. Впрочем, его жизнь до недавнего времени была сплошной чередой тяжкой нищеты. Он не принадлежит к числу людей, созданных для того, чтобы быть богатыми или тратить мысли на размышления о том, счастливы они или нет. Он был послан в этот мир совсем для другой цели, которой бедность могла помешать лишь в самой малой степени, как и сопутствующим ей радостям. Но посреди глубокой нищеты пришла болезнь. Две его дочери одновременно слегли с лихорадкой, и борьба за их выздоровление предстояла тяжелая. Две мои подруги выхаживали их; и, выполняя эту задачу, они усвоили уроки веры, за которые будут вечно благодарны, а также те добродетели, которые сопутствуют вере сердечной — жизнерадостность, душевный покой и простоту манер. Поначалу мои подруги не вполне осознавали положение дел в доме. Их пригласили к столу к раннему часу обеда. На столе стоял единственный бурый каравай и кувшин воды. Была вознесена молитва, и их пригласили отведать угощение с предельнейшей легкостью и жизнерадостностью, причем не было сказано ни слова об ограничении в пище. Это было то, чем Богу было угодно их снабдить, и это было с благодарностью принято и гостеприимно разделено. Отец переходил из одной больной комнаты в другую, готовый принять любые вести, какие могли его ожидать, но неизменно нежный с дочерями, какими они с тех пор стали и с ним. В один из вечеров, когда все выглядело угрожающе, он спросил у знакомой сиделки, повредит ли молитва его больным детям; выяснив, что они хотят его слышать, он распахнул двери их спален, опустился на колени в коридоре между ними и стал молиться — так спокойно и с такой благодарностью, что это успокоило дух нездоровых. Теперь одна из дочерей живет с ним и заботится о нем. Она изменила свои религиозные взгляды и стала православной, но ее отношение к нему не изменилось. Их союз по-прежнему благословен.

Ноа Вустеру было семьдесят шесть лет, когда я увидела его осенью 1835 года. Он был очень высок, одет в серое платье, а его длинные седые волосы спадали на плечи. У него ясный и живой взгляд, манеры серьезные, но жизнерадостные. Его вечерняя трапеза была на столе, и он пригласил нас разделить ее с той же грацией, с какой предлагал свое более скромное кушанье гостям в прежние годы. Он живет в Брайтоне, недалеко от Бостона, где его дочь заведует почтовым отделением, за счет чего и удовлетворяются их скромные потребности. Незадолго до этого он опубликовал и теперь подарил мне свои «Последние мысли» на некоторые религиозные темы, которые долго занимали его размышления. Я надеюсь, что его безмятежная старость продлится еще долго, радуя его самого и обращаясь к миру красноречивым языком.

В Соединенных Штатах есть замечательный человек, без знакомства с которым, будет не преувеличением сказать, невозможно до конца познать Соединенные Штаты. Я имею в виду не только то, что он обладает способностями и достоинствами, делающими его важным элементом при оценке его страны, но и то, что его интеллект и характер являют собой полную противоположность тому, что влияние его страны и времени почитается практически неизбежно формирующим. Я говорю об авторе речи, которую я уже упоминала как произнесенную перед обществом «Фи Бета Каппа» в августе прошлого года, — мистере Эмерсоне. Он находится еще в расцвете сил. От него ждут великих дел, и великие дела он, судя по всему, просто не может не совершать, если у него будут жизнь и здоровье продолжать свой путь. Он мыслитель и ученый. Он скромно и молчаливо отстранился от волнений и конфликтов толпы, не отказываясь при этом ни от каких жизненных дел и не подавляя ни одного из своих человеческих чувств. Он мыслитель, не будучи при этом одиноким, отрешенным и оторванным от своего времени. Он ученый, не будучи узким специалистом, книжником, склонным занимать себя исключительно чужими мыслями. Он замечателен тем постоянством и стойкостью, с которыми он подчиняет цели, зачастую считающиеся высшими в своей области, еще более возвышенной цели, связь которой с их сферой он отчетливо разглядел. В Америке немало людей, я надеюсь, которые отказываются от погони за богатством; немало тех, кто чужд амбиций; и некоторое количество тех, кто посвящает себя мысли и учебе из чистой любви к интеллектуальной жизни. Но здесь мы имеем дело с нечто гораздо большим. Интеллектуальная жизнь подпитывается любовью к более божественной жизни, элементом которой она является. Следовательно, мыслитель всегда присутствует там, где есть долг, а ученый — в активных делах текущего часа; и его дом становится ареной его величайших поступков. Он готов откликнуться на любой призыв к действию. Он читает лекции фабричным рабочим в Лоуэлле, когда они об этом просят. Он проповедует, когда представляется такая возможность. Его знают в каждом доме вдоль дороги, по которой он ездит из дома и обратно, по оброненным им словам и совершенным делам. Маленький мальчик, который носит дрова для его очага, был просвещен им; и даже самые мимолетные гости обязаны ему своим представлением о том, каковой может быть высшая грация домашних манер. Он не пренебрегает ни одним гражданским долгом и не упускает из виду ничего в шествии событий, что способно повлиять на добродетель и мир людей. Будучи бесконечно далек от того, чтобы терзаться из-за злодеев, он всегда готов вынести свой вердикт в пользу справедливости и протянуть правую руку ее поборникам. Находясь в стороне от страстей любых споров, он всегда вовлечен в их принципы, открыто заявляя о себе и занимая четкую позицию, в то же время не проявляя презрения к людям, какими бы бескомпромиссными ни были его гнев по отношению ко всему бесчестному и суровость к пороку. Сколь ни серьезен склад его ума и сколь ни безмятежна и напряженна его жизнь, изысканный дух юмора пронизывает все его общение. Тихая жизнерадостность струится в его беседе; а его наблюдения, столь же проницательные, сколь и благожелательные, снабжают его неисчерпаемым материалом для проявления этого юмора. В таком человеке трудно выделить какую-то одну черту, но если из такой гармонии все же нужно извлечь главное качество, то это скромная независимость. Более полной и скромной независимости мне, пожалуй, доводилось встречать едва ли, хотя в Америке я видела пару-тройку попыток приблизиться к ней. Это независимость в равной степени мысли, речи, манеры держаться, рода занятий и жизненных целей; и при этом в ней нет ни следа высокомерия по настрою, ни вторжения в чужие пределы в действиях. Я могла бы привести примеры из жизни, но я была его гостьей и сдерживаю себя. Я говорила о нем в его отношении к обществу и поведала лишь то, что может быть и известно обычным наблюдателям.

Подобный жизненный путь не мог начаться иначе как через дисциплину. Это была дисциплина испытаний и труда. Что же до перспектив, то они, судя по всему, выглядят весьма лучезарно. Пожалуй, немногие люди оказываются в столь благоприятных условиях для реализации подобных жизненных целей. Трудно найти изъян в таком укладе; а что до духа, который должен с ним работать — пусть я и расхожусь с некоторыми взглядами этого мыслителя и не разделяю часть тех вкусов ученого, которые мне понятны, — я признаю, что не вижу никаких изъянов и ожидаю не что иное, как триумф в этой жизненной борьбе.

Кое-что об этом мыслителе и его целях можно почерпнуть из нескольких отрывков его речи, хотя это, вне всякого сомнения, последняя цель, для которой, по его мнению, могли использовать его труд. Он описывает характер этого события: «Наш праздник был просто дружеским знаком выживания любви к словесности среди народа, слишком занятого, чтобы уделять словесности больше времени». Его тема — американский ученый, и он описывает факторы, которые способствуют его формированию или влияют на него: влияние Природы, мысль прошлого и действие в жизни. Завершает же он рассуждением о долге ученого.

«В мире бытует мнение, будто ученый должен быть затворником, хворым человеком, столь же непригодным к любой ручной работе или общественному труду, сколь перочинный нож не пригоден для роли топора. Так называемые «практики» насмехаются над теоретиками так, словно те, размышляя или созерцая, не способны ни на какие поступки. Доводилось слышать, будто к духовенству — которое всегда и более универсально, чем любая другая прослойка, является ученым сословием своего времени — обращаются, как к женщинам; грубой, спонтанной речи мужчин они будто бы не слышат, внимая лишь жеманной и разбавленной речи. Их фактически лишают гражданских прав, и находятся даже защитники их безбрачия. Насколько это справедливо в отношении людей науки, настолько это неверно и неразумно. Действие для ученого вторично, но оно необходимо. Без него он еще не человек. Без него мысль никогда не вызреет до истины. Пока мир висит перед глазами подобно облаку красоты, мы не способны даже узреть эту красоту. Бездействие — это трусость; но не может быть ученого без героического склада ума. Преддверие мысли, тот переходный этап, через который она следует от бессознательного к осознанному, — это действие. Я знаю лишь ровно столько, сколько прожил».

...«Разум то размышляет, то действует, и каждый прилив сменяется отливом и воспроизводит другой. Когда художник исчерпал свои материалы, когда воображение больше не рисует, когда мысли перестают улавливаться, а книги становятся в тягость, у него всегда остается ресурс — жить. Характер выше интеллекта. Мышление — это функция. Жизнь — это функционер».

...«Поток возвращается к своему источнику. Великая душа будет сильна как в жизни, так и в мысли. Не хватает ли у него орудия или средства для передачи своих истин? Он все равно может вернуться к этому элементарному первоисточнику — воплощению их в жизнь. Это целостный акт. Мышление — акт частичный. Пусть величие справедливости сияет в его делах. Пусть красота привязанности согревает его скромный кров. Те, кто «далек от славы» и живет и действует рядом с ним, ощутят силу его натуры в поступках и повседневных делах лучше, чем это можно измерить любым публичным и нарочитым проявлением. Время научит его, что ученый не теряет ни единого часа, прожитого человеком. В этом он раскрывает священный зародыш своего инстинкта, укрытый от посторонних влияний. То, что утрачено в благопристойности, приобретается в силе. Не из тех, на ком системы образования исчерпали свое облагораживающее воздействие, рождается помогающий гигант, способный разрушить старое или построить новое, но из никем не тронутой дикой природы, из грозных друидов и берсерков в конце концов появляются Альфред и Шекспир. Поэтому я с радостью слышу все, что начинают говорить о достоинстве и необходимости труда для каждого гражданина. В мотыге и лопате по-прежнему таится добродетель — как для ученых, так и для неученых рук. И труд везде желанен; нас всегда призывают к работе, с тем лишь ограничением, что человек не должен ради более широкой деятельности поступаться ни одним своим мнением в угоду народным суждениям и способам действия».

...«Они (обязанности ученого) таковы, какими подобает быть думающему человеку. Все они могут уместиться в доверии к самому себе. Задача ученого заключается в том, чтобы ободрять, возвышать и направлять людей, являя им факты посреди видимости. Он выполняет медленную, не отмеченную почестями и неоплачиваемую работу наблюдения. Флемстид и Гершель в своей остекленной обсерватории могут составлять каталоги звезд под всеобщие хвалы, и поскольку результаты эти блестящи и полезны, почет неизбежен. Но он в своей частной обсерватории, составляя каталог тусклых и туманных звезд человеческого разума, о которых доселе никто и не помышлял как о таковых, выжидая порой дни и месяцы ради нескольких фактов, неизменно исправляя свои старые записи, должен отказаться от показухи и сиюминутной славы. В долгий период подготовки он должен будет часто выказывать невежество и беспомощность в ходовых искусствах, навлекая на себя презрение ловкачей, оттесняющих его в сторону. Долго ему придется запинаться в речи, часто предпочитать живым мертвых. Хуже того, сколь часто ему придется принимать нищету и уединение! Вместо легкости и удовольствия следования проторенной дорогой, принятия нравов, образования, религии общества он берет на себя крест следования собственным путем и, само собой, самобичевание, робкое сердце, частую неопределенность и потерю времени, которые служат колючками и цепкими лозами на пути того, кто полагается на себя и идет за собственным путеводным компасом; а также состояние фактической враждебности, в которой он словно бы пребывает по отношению к обществу, и особенно к образованному обществу. Какая же компенсация за всю эту утрату и презрение? Он должен обрести утешение в осуществлении высших функций человеческой природы. Он — тот, кто возвышается над частными соображениями, дышит и живет общественными и выдающимися мыслями. Он — глаз мира. Он — сердце мира. Он призван противостоять пошлому процветанию, неизменно скатывающемуся к варварству, путем сохранения и трансляции героических чувств, благородных жизнеописаний, мелодичных стихов и выводов истории. Каковы бы ни были оракулы, изрекаемые человеческим сердцем во всех чрезвычайных обстоятельствах, во все торжественные часы в качестве комментария к миру поступков, он должен принять их и передать дальше. И каков бы ни был новый вердикт, выносимый Разумом с ее неприкосновенного трона по поводу проходящих людей и сегодняшних событий, он должен услышать его и обнародовать. Поскольку таковы его функции, ему подобает испытывать полную уверенность в себе и никогда не поддаваться народному крику. Он и только он знает мир. Мир любого мгновения — это чистейшая видимость. Какой-нибудь великий этикет, какой-нибудь фетиш власти, какая-нибудь сиюминутная торговля, война или человек превозносятся половиной человечества и охаиваются другой половиной, словно от этого конкретного взлета или падения зависит все. Весьма вероятно, что весь этот вопрос не стоит и ломаного гроша из тех крох мысли, что ученый потратил на выслушивание этого спора. Пусть он не расстается с убеждением, что хлопушка остается хлопушкой, даже если древние и почтенные мира сего утверждают, будто это глас Судного дня. В молчании, в стойкости, в суровой отрешенности пусть он держится самого себя; прибавляет наблюдение к наблюдению; стоически переносит пренебрежение, стоически переносит поношение и ждет своего часа, будучи вполне счастлив, если способен доказать самому себе одному, что сегодня он узрел нечто подлинное».

...«Я с радостью читаю некоторые из предзнаменований грядущих дней, мерцающие уже в поэзии и искусстве, в философии и науке, в церкви и государстве. Одним из таких признаков является то обстоятельство, что то же движение, которое привело к возвышению так называемого низшего класса в государстве, приобрело в литературе весьма заметный и столь же благотворный облик. Вместо возвышенного и прекрасного стали исследоваться и воспеваться близкое, низкое, обыденное. То, что было небрежно растоптано теми, кто снаряжался и запасался в дальние странствия по чужим краям, внезапно оказывается богаче всех заморских земель. Литература бедняков, чувства ребенка, философия улицы, смысл домашнего быта — вот темы сегодняшнего дня. Это великий шаг вперед. Разве это не признак новой бодрости, когда конечности начинают двигаться, когда токи теплой жизни устремляются в руки и ноги? Я не ищу великого, далекого, романтического; того, что творится в Италии и Аравии; каково греческое искусство или провансальская менестрельная поэзия — я объемлю обыденное, исследую привычное, низкое и сажусь у его ног. Дайте мне проникнуть в сегодняшний день, и вы можете забрать себе античный и будущий миры. Суть чего мы действительно хотели бы постичь? Трапезы в бочонке, молока в кувшине, уличной баллады, вести с парохода, мимолетного взгляда, формы и поступи тела — покажите мне первопричину этих вещей; покажите мне возвышенное присутствие высшей духовной причины, таящейся, как она всегда и таится, на этих окраинах и задворках природы; дайте мне увидеть, как каждая мелочь топорщится от полярности, мгновенно привязывающей ее к вечному закону, а лавка, плуг и бухгалтерская книга отсылаются к той же причине, благодаря которой волнообразно движется свет и поют поэты; и мир предстает уже не унылой смесью всякой всячины и заброшенным чуланом, но обретает форму и порядок; нет ничего незначительного, нет никаких загадок, но единый замысел объединяет и оживляет самую дальнюю вершину и самую глубокую траншею».

...«Еще одним знамением нашего времени, также отмеченным аналогичным политическим движением, является новая важность, придаваемая отдельной личности. Все, что стремится обособить индивида — окружить его барьерами естественного уважения, дабы каждый человек чувствовал, что мир принадлежит ему, и человек обращался с человеком как суверенное государство с суверенным государством, — ведет как к истинному единению, так и к величию. «Я усвоил, — говорил меланхоличный Песталоцци, — что ни один человек на широкой земле не желает и не способен помочь какому-либо другому человеку». Помощь должна исходить исключительно из глубин собственного сердца. Ученый — это тот человек, который должен впитать в себя все способности времени, все вклады прошлого, все надежды будущего. Он должен быть университетом знаний. Если и есть какой-то один урок, который должен проникнуть в его слух прежде всех прочих, так это следующий: мир — ничто; человек — все; в вас самих заключен закон всей природы, и вы еще не знаете, как поднимается капля сока; в вас самих дремлет весь Разум; вам предстоит познать всё; вам предстоит дерзать во всём. Господин президент и джентльмены, эта вера в неизведанное могущество человека по всем побуждениям, по всем пророчествам, по всей подготовке принадлежит американскому ученому. Мы слишком долго прислушивались к придворным музам Европы. Дух американского свободителя уже подозревают в робости, подражательности, бесхребетности. Общественная и частная алчность делают воздух, которым мы дышим, густым и душным. Ученый благопристоен, ленив, услужлив. Узрите же трагические последствия. Разум этой страны, приученный целиться в низкие цели, пожирает сам себя. Здесь нет работы ни для кого, кроме благопристойных и услужливых. Молодые люди самых прекрасных надежд, начинающие жизнь на наших берегах, раздуваемые горными ветрами, освещаемые всеми звездами Божьими, обнаруживают, что земля под ними не резонирует с этим; но им мешают действовать отвращение, которое внушают принципы ведения дел, и они превращаются в рабов или умирают от отвращения, причем некоторые кончают жизнь самоубийством. Каково же лекарство? Они еще не видят — и тысячи столь же подающих надежды молодых людей, ныне толпящихся у барьеров в ожидании старта, еще не видят, — что если отдельный человек непоколебимо обопрется на свои инстинкты и останется стоять на них, огромный мир придет к нему. Терпение, терпение; в компании теней всех добрых и великих; а в качестве утешения — перспектива вашей собственной бесконечной жизни; а для работы — изучение принципов и их передача, претворение этих инстинктов в жизнь, преображение мира. Разве не величайший позор на свете — не быть единицей, не считаться цельной личностью, не приносить тот особый плод, для рождения которого создан каждый человек, но числиться в общей массе, в сотне или тысяче своей партии, своего круга, и чтобы твои взгляды предсказывались по географическому признаку — Север это или Юг? Нет, братья и друзья; с Божьей помощью у нас все будет иначе. Мы будем ходить на собственных ногах; мы будем работать собственными руками; мы будем высказывать собственные мысли».

Из последней категории незаурядных людей — тех, кто не только обладает силой сформировать жизненную цель и исполнить ее, но кого давление обстоятельств заставляет пустить в ход всю свою мощь ради управления чужими судьбами, — нет более яркого примера, чем отец Тейлор, как его называют. В Америке нет нужды объяснять, кто такой отец Тейлор. В Англии его знают, но не слишком широко. Отец Тейлор — апостол моряков. Он сам был юнгой, а в двадцать лет еще не умел читать. Он поднялся по ступеням своего ремесла и в конце концов преисполнился религиозных убеждений, которые страстно желал выразить. Он нашел способ самовыражения и счастлив. Он — один из самых деятельных и жизнерадостных людей и, пожалуй, самый красноречивый из всех живущих проповедников для тех, кому приходится по душе его проповедь. По крайней мере, так следует из событий. Я слышала, как его называли вторым просторечным Джереми Тейлором; и я определенно сомневаюсь, что сам Джереми Тейлор мог бы с большим абсолютным успехом подчинять умы и сердца ученых и благочестивых людей своего времени, чем друг моряков подчиняет свою паству. У него есть колоссальное преимущество перед другими проповедниками в том, что он может говорить со слушателями на языке их общего опыта, может апеллировать к собственной морской жизни. Он может сказать: «Вы квартировали со мной в кубрике; случалось ли вам видеть меня сквернословящим?» «Вы видели меня сходящим на берег после долгого плавания. Куда я направлялся? Разве я не живое доказательство того, что морская жизнь не обязательно должна мараться пороком на суше?» Все это дает ему немалую силу; но она была бы невелика без той колоссальной мощи, которую он несет в своем великолепном интеллекте и пламенном сердце.

С Бостонским портовым обществом, представителем которого является мистер Тейлор, связан целый ряд учреждений. Это Вефиль для моряков на Норт-сквер, где проповедует мистер Тейлор; читальный зал и мореходная школа; общество трезвости и Союз Вефиля — последнее представляет собой объединение моряков и капитанов судов, созданное главным образом для разрешения споров без судебных тяжб и скандалов, содействия справедливому и доброму обращению с моряками и защиты их прав. Существует также общество помощи одеждой, целью которого является скорее экономия, чем благотворительность, и сберегательный банк для моряков, достоинства которого достаточно ясно обозначены в самом его названии.

Отец Тейлор — душа и сердце всего этого. Одни щедро помогают ему деньгами, многие — головой и руками, но он — живая душа всего предприятия. Его часовня круглой год полна матросов. У него нет жалованья, и он слышать о нем не хочет. Он берет на себя заботу о всех бедняках, связанных с его часовней. Многим это должно казаться безумием. Ни один класс не подвержен несчастным случаям в такой степени, как моряки; и когда жизнь обрывается, целая беспомощная семья ложится бременем на благотворительность общества. Отец Тейлор говорит о своих десяти тысячах детей, и все горести и пороки множества людей падают на его плечи; и тем не менее он сохраняет за собой попечение о всех своих бедняках, хотя у него нет абсолютно никакого фиксированного дохода. Он добивается этого, помогая своим подопечным научиться поддерживать друг друга и самих себя. Он поощряет трезвость и бережливость во всех их привычках и насаждает их с силой, дать представление о которой было бы тщетной попыткой. Он предельно открыт в отношении своих планов, благодаря чему заручается ценным сотрудничеством. В его церкви дважды каждое воскресенье устраивается сбор денег. Пожертвования делаются практически исключительно моряками и состоят из очень мелкой монеты; однако общая сумма неуклонно росла из года в год, за исключением тех периодов, когда отец Тейлор отсутствовал по причине болезни. В период с 1828 по 1835 год сумма ежегодных пожертвований такого рода возросла с 98 до 1079 долларов.

Бостон обязан мистеру Тейлору и доктору Таккерману пониманием губительности некоторых старых методов благотворительности посредством раздачи милостыни; и имена этих джентльменов всегда должны почитаться за то, что они спасли молодое сообщество, в котором живут, от проклятия такого рода пауперизма (масштабы которого никогда не смогли бы стать весьма грозными), какой поразил королевства Старого Света. Мистер Тейлор признает, что едва ли предвидел, за что берется, принимая на себя заботу о всех своих бедняках с учетом тех рисков, которым подвержены люди морской профессии; но он делает это. Средства, как мы видели, обеспечиваются самим бенефициарным классом; и до сих пор они оказывались достаточными благодаря мудрому управлению пастора и его жены, а также благодаря воодушевляющему влиянию его пылкого духа, источаемого с амвона и в их жилищах. Кажется, что к его силе прибегают в сложных и отчаянных случаях, как к помощи высшего существа — столь поразительные факты рассказывали мне о его влиянии на свою паству. Его попросили навестить умалишенного, который верил, будто находится на небесах, а потому не нуждался ни в еде, ни во сне. Случай стал безнадежным, столь долго продолжались голодовка и беспокойство. Отец Тейлор одержал верх мгновенно: пациент тут же принялся вкушать «пир блаженных» вместе с отцом Тейлором и наслаждаться «покоем святых на небесном ложе». От решения одной подобной частной задачи до спасения целого класса от львиной доли пороков и бедствий, доселе его терзавших, — власть пастора кажется повсеместно непререкаемой.

Я до сих пор не упомянула, какова религиозная принадлежность отца Тейлора или, вернее, к какой сектантской общине он принадлежит. Это обстоятельство меньше всего приходит на ум наблюдателю в его случае. Все основы его веры должны быть настолько верны, раз они приносят столь грандиозные результаты, что отдельные догматы веры даже не вызывают потребности в их исследовании. Он «правоверный» (пресвитерианин), но столь либеральный, что ортодоксы его секты отчасти открещиваются от него. Он распахивает свой амвол перед священниками любой протестантской конфессии, в то время как доктор Бичер и другие фанатики его собственной секты отказывались проповедовать с него после унитарианцев. Когда это их противодействие уменьшило сборы от его прихожан в его отсутствие, они язвительно попрекали его этим и оскорбительно вопрошали, то ли он обманывал унитарианцев, то ли они его; на что он ответил, что они прекрасно понимают друг друга, а всю нечистоплотную возню оставляют третьей стороне.

У мистера Тейлора примечательная внешность. Он крепко сложен и больше похож на шкипера, чем на проповедника. Лицо у него суровое и обветренное, но с выражением чуткости и проницательности, которое поразительно для столь неподвижных с виду черт. Он очень жестикулирует. Его жена говорила мне, что, по ее мнению, здоровье его укрепляется благодаря столь активным движениям в разговоре и на кафедре. Он говорит очень громко и с невероятной скоростью. Его великолепные мысли опережают его речь, и порой его захлестнуло бы ими с головой, если бы в самый разгар столь стремительного излияния ему на помощь не приходил поток слез, которых он совершенно не замечает. Я видела, как они ручьями омывают его лицо, когда слова его дышали самым духом радости, а каждый тон голоса был полон ликования. Его пафос, изливаемый в столь мимолетных мыслях и интонациях, что они проносятся подобно молнии, — самое мощное из его свойств. Я видела, как одна-единственная фраза из короткого предложения вызывала мгновенный румянец на сотнях суровых лиц, обращенных к проповеднику; и меня не удивляет, что вдова и сирота окружены заботой тех, кто слышит его молитвы за них. Тон его прошений настойчив, даже страстен; и матросам-слушателям можно простить их веру в то, что отцу Тейлору невозможно отказать в молитвах. Впрочем, ничего более странного, чем некоторые подробности его молитв, трудно представить. Я уже рассказывала в другом месте [13], как настойчиво он молил о дожде, опасаясь пожара — как раз перед великим нью-йоркским пожаром, как оказалось. К таким прошениям, исторгаемым с любыми красотами слога, он примешивает все, что могло поразить его воображение за неделю — будь то мифология, политика, домоводство или что-нибудь еще. Размышляя о моральных опасностях, грозящих морякам, он как-то раз помолился о том, «чтобы Вакх и Венера были изгнаны на край земли, а то и вовсе за ее пределы». Я слышала, как он молил о том, чтобы члены Конгресса были ограждены от шутовства. От этого он переходит к мольбам, возносимым в духе сочувствия, который в иные минуты мог бы показаться дерзким, но искренне отражает эмоцию текущего момента: «Отец! Воззри на нас! Мы — вдова». «Отец! Сердце матери Ты знаешь; кровоточащее сердце матери Ты жалеешь. Благослови для нас уход этого агнца!»

Красноречие его проповедей казалось мне тем менее удивительным, что я чувствовала: если и есть на свете истинное вдохновение, то оно рождается оттого, что слушатели внимают с таким замиранием сердца. Это не было похоже на проповеди Уитфилда, ибо в церкви отца Тейлора царила полная тишина. Не было слышно ни стонов, ни слез — разве что те текли сами собой, катясь по обращенным вверх лицам, которые ни на секунду не отрывались от проповедника. Его голос был единственным звуком: то невероятно громким и быстрым, оглушающим чувства, то тающим в такой нежности, с какой мать ласкает своего младенца. Самая поразительная речь, услышанная мною от него, была произнесена на текст: «Дабы мы через утешение Писания имели надежду». Команда матросов из числа его слушателей должна была отправиться в плавание на той же неделе. Он открыл мне совершенно новый взгляд на великое испытание морской жизни — тоску по покою. Никогда среди земных поэтов не звучало более прекрасного рассуждения о необходимости надежды для человека, и никогда не рисовалась более страшная картина состояния тех, кто лишен надежды. Отец Тейлор не читает никаких книг, кроме Библии, и, вероятно, никогда не слыхал ни о каких поэмах на ту тему, о которой говорил; а потому он без колебаний погружался в описание того, что значит надежда для моряка в его полуночных вахтах и среди бушующих волн; и если бы Кэмпбелл присутствовал там, он с радостью признал бы себя превзойденным. Но затем проповедник ударился в одно из своих странных описаний того, к чему прибегают люди, когда тоскуют по дому для своих душ и не могут найти истинный. «Иные уходят в чрево и думают, что из него можно сделать хороший дом; но чрево — не дом для духа»; и далее последовали некоторые особые причины почему. Другие приникают к всеобщему одобрению и думают, что если наберут достаточно похвал, то обретут покой. «Но мнение людское бывает то попутным пассатом, то встречным ураганом». Иные все ждут и ждут перемен; но дела Провидения идут своим чередом, пока такие стоят на месте, «и хронометр Бога не теряет ни секунды». После долгой череды образов заброшенности и тоски по дому он внезапно разразился обетованием: «Я успокою вас». На мгновение он сам стал странником, нашедшим покой; его потоки слез и благодарности, его восторженный рассказ о переходе от тоски к надежде и покою были истинными и для него самого, и для нас в ту минуту. Обращение к отплывающим морякам было нежным и бодрым, с уместным упоминанием о превратностях смертной жизни, но без всего того, что самый суеверный из них в самую безрадостную вахту мог бы истолковать как дурное предзнаменование.

Такая проповедь оказывает колоссальную власть на случайного слушателя, и слушать ее — изысканное наслаждение; однако изо дня в день она не способна удовлетворить религиозные потребности никого, кроме тех, к кому обращена напрямую. Проповедник разделяет умственные и нравственные черты, а также жизненный опыт своих слушателей-моряков: их склонность к воображению, их суеверие, их мощную способность к дружбе и любви, их беспечность перед лицом будущего, которую одни называют безрассудством, а другие — верой. Это столь непохоже на склад ума обычных сухопутных людей, что одна и та же форма богослужения не может подойти им обоим. И потому отец Тейлор так и останется апостолом моряков; сколь бы ни восхищались им сухопутные жители и как бы ни любили его, он не станет их пастырем. Так и должно быть, и именно этого желает сам добрый человек. Поле его труда достаточно широко для него. Никто лучше него не осознает масштабов этого поля. Он говорил мне то же, что говорит самим морякам: что они — глаза и языки всего мира; сеятели мира; те крылатые семена, из которых добро или зло должно взойти на самых диких берегах божьей земли. Его дух так проникнут этим верным пониманием важности своего труда, что похвала и даже сиюминутное сочувствие ему не требуются, хотя последнее, конечно, ему приятно. В один рождественский день произошло недоразумение относительно того, будет ли открыта часовня, и собралось не более двадцати человек; но никогда еще отец Тейлор не проповедовал более блистательно.

В религиозных службах его часовни есть один существенный изъян. Непосредственно под крышей находится балкон для цветного населения, и таким образом «сеятели мира» получают молчаливое одобрение отца Тейлора на то, чтобы рядом с их очагами прорастал корень горечи, который под его опекой надлежало бы облагородить духом получше. Я полагаю, не может быть сомнений в том, что столь сильное влияние, как его, возымело бы успех в искоренении этого нехристианского разделения рас в стенах его собственной церкви; и это возвысило бы характер его влияния, если бы такая попытка была предпринята.

Никто не сомневается в том, что Гаррисон — человек незаурядный. Никто из тех, кто знает его, не удивляется тому, что цветное население Америки видит в нем избавителя, воздвигнутого затем, чтобы вывести их из неволи столь же явно, как Моисей вывел израильтян.

Уильям Ллойд Гаррисон не так уж много лет назад был мальчиком-наборщиком. Настанет время, когда те, кто работал бок о бок с ним, будут с трудом припоминать происшествия в типографии тех дней, пытаясь понять, не обронил ли бедный мальчик каких-то фраз или взглядов, указывавших на то, какой дух зреет в нем, или предвещавших дело, ожидавшее его в будущем. По воле случая его внимание обратилось на положение цветной расы и на колонизацию как на средство спасения. Подобно всем ведущим аболиционистам, Гаррисон поначалу был сторонником колонизации; но перед лицом его ясного ума, просвещенного глубокой приверженностью принципам и уравновешенного его сильной практической жилкой, дело вскоре предстало в истинном свете.

Гаррисон, бывший тогда, кажется, студентом какого-то провинциального колледжа, обязался прочитать лекцию о колонизации; и чтобы подготовиться, он отправился в Балтимор, дабы постичь детали этой схемы на месте, где она реально претворялась в жизнь. Его штудии вскоре убедили его в заблуждениях и несправедливости, заложенных в этом плане, и он увидел, что ничто иное, как отмена системы рабства, не спасет цветную расу от ее социального угнетения. В подтверждение его убеждений в то время пришло испытание преследованиями. Один купец из Ньюберипорта, штат Массачусетс, разрешил капитану судна, владельцем которого он являлся, взять на борт в Балтиморе груз рабов и отвезти их на рынок Нью-Орлеана. Гаррисон прокомментировал эту сделку в газете в выражениях, которых она заслуживала, но которые носили клеветнический характер, и вследствие этого был привлечен к гражданскому и уголовному суду, брошен в тюрьму и приговорен к штрафу в 1000 долларов, выплатить который у него не было ни малейшей надежды. Проведя в заключении три месяца, он был освобожден благодаря тому, что штраф заплатил Артур Таппан из Нью-Йорка — джентльмен, который был совершенно незнаком с Гаррисоном и совершил этот поступок (первый в длинной череде щедрых дел) ради принципа, затронутого в этом деле.

Прежде чем мы продолжим, скажем об этом джентльмене несколько слов. Он один из немногих богатых аболиционистов первой волны, и его деньги щедро рекой лились на это дело. Он подвергался одним из самых жестоких преследований, и нервы его при этом никогда не казались потрясенными. Год за годом он был мишенью для оскорблений со стороны всех своих соотечественников (за исключением горстки аболиционистов), и из-за этого его выражение лица по отношению к какому бы то ни было мужчине или женщине не изменилось ни на йоту. Его дом в Нью-Йорке подвергся нападению, а семью изгнали из города; он тихо поселился на Лонг-Айленде. На его жену и детей на пароходе таращатся как на диких зверей; он же невозмутимо наблюдает за пейзажем. Его компаньоны поначалу увещевали его по поводу того вреда, который он наносит своему бизнесу открытым противодействием рабству, и сговаривались друг с другом заявлять ему, что он должен порвать связи с аболиционистами. Он выслушал их до конца, сказал: «Скорей повешусь», — и удалился. Когда я была в Америке, с юга через газетные объявления и листовки предлагались огромные награды за голову и даже за уши мистера Таппана. Были ли эти награды реально обещаны каким-либо комитетом бдительности или нет, для мистера Таппана это было едино: в любом случае он подвергался одинаковой опасности со стороны негодяев, которые совершили бы это деяние за деньги. Впрочем, нельзя считать невероятным, чтобы комитет бдительности совершил поступок любой степени эксцентричности в пору такой паники, когда в новом поселении в штате Алабама было созвано собрание с целью объявить мистера О’Коннелла общественным злом. Дом мистера Таппана на Лонг-Айленде находится на открытом месте; однако он не нанял никакой охраны и не потерял ни минуты сна. Когда кто-то показал ему одну из таких листовок, он перевел взгляд с обещанной суммы на подписи. «Это надежные имена?» — спросил он. Дело, затрагивающее широкие принципы и поддерживаемое до степени мученичества людьми такого закала, победоносно с самого начала. Полный его триумф — лишь вопрос времени.

Гаррисон читал в Нью-Йорке лекции в поддержку отмены рабства и с разоблачением колонизаторской программы, и был горячо поддержан несколькими избранными душами. Он отправился в Бостон с той же целью; но в просвещенном и религиозном городе Бостоне каждое помещение, где он мог бы выступить, оказалось для него закрыто. Он заявил о своем намерении прочитать лекцию на Коммоне, если ему не удастся открыть ни одни двери, и эта угроза добыла ему то, чего он хотел. На своей первой лекции он воспламенил души некоторых слушателей; среди прочих — мистера Мэя, первого священника-унитарианца, примкнувшего к этому движению. В следующее воскресенье мистер Мэй, следуя обычаю молиться за всех страждущих, помолился о рабах; и, спустившись с кафедры, услышал вопрос, не сошел ли он с ума.

Гаррисон и его соратник — как по типографии, так и по общему делу, его друг Напп — основали газету «Либерейтор», в первые дни представлявшую собой листок потрепанной бумаги, отпечатанный старыми литерами, а ныне — красивое и процветающее издание. Эти два героя ради выпуска своей газеты жили в течение ряда лет в одной комнате на хлебе и воде, «иногда же» — когда газета продавалась необычайно хорошо — «балуя себя миской молока». С течением времени двенадцать человек образовали в Бостоне аболиционистское общество, и дело пошло полным ходом.

Оно переживало самые тяжелые гонения как раз перед моим приездом в Бостон на зиму. Некоторое время назад я решила, что раз уж мне довелось услышать все мыслимые оскорбления в адрес Гаррисона, я должна по справедливости взглянуть на него самого. Изложение вышеупомянутых подробностей укрепило мое намерение, и я упомянула о своем желании тому, кто мне все это рассказывал. Тот согласился устроить нашу встречу, заметив, однако, что я, должно быть, понимаю, с чем столкнусь, если открыто заявлю о своем желании повидаться с Гаррисоном. Я жила в доме одного священника в Бостоне, когда мне принесли записку, в которой говорилось, что мистер Гаррисон в городе и готов встретиться со мной в любой час на следующий день в доме любого из друзей. Мой хозяин помимо моей воли узнал о содержании записки и любезно настоял на том, чтобы мистер Гаррисон зашел ко мне дома. В десять часов он пришел в сопровождении своего представителя. Его облик мгновенно развеял те предрассудки, которые посеяли во мне его клеветники. Я была совершенно застигнута врагáх. Это было лицо, пышущее здоровьем и все целиком выражающее чистоту, живость и мягкость. Теперь я уже не удивлялась тому горожанину, который, увидев в витрине магазина портрет Гаррисона без подписи, зашел внуך, купил его и одел в раму как лик святого. Конец этой истории таков: когда тот горожанин узнал, чей именно портрет он повесил у себя в гостиной, он вытащил гравюру из рамы и поспешно спрятал ее. В Гаррисоне есть что-то от квакера; и речь его столь же нетороплива, как у квакера, но мягка, как у женщины. Единственное, что мне не понравилось, — это его чрезмерное волнение при входе и его благодарность мне за то, что я пожелала встретиться с кем-то «столь одиозным», как он сам. Впрочем, как я ему и сказала, в то время я была почти столь же одиозна, как и он; так что нам подобало быть знакомыми. Упомянув впоследствии его представителю о своем впечатлении некоторой нехватки мужественности в волнении Гаррисона, я в ответ услышала, что мне неведомо, каково это — быть объектом оскорблений и ненависти всего общества на протяжении ряда лет; что Гаррисон может сносить то, с чем сталкивается на улице и от города к городу; но что добрый взгляд и рукопожатие незнакомца на мгновение лишают его мужества. Как мало этот великий человек знал о наших чувствах к нему при нашей встрече; как мы, не сделавшие почти ничего, смотрели снизу вверх на того, кто совершает труд целой эпохи, а в качестве стимула — и целой нации!

Его беседа касалась скорее принципов мира, нежели главной темы. Она носила сугубо практический характер. Каждая беседа с ним укрепляла во мне мнение, что проницательность — самое поразительное свойство его разговора. В нем нет ни суровости, ни резкости, ни дурного вкуса его письменных работ; он так же радостен, как его лицо, и так же мягок, как его голос. Во всем его поведении сквозит свидетельство безмятежного сердца, и именно это, полагаю, более всего остального привязывает к нему личных друзей с почти идолопоклоннической нежностью.

Я не утверждаю, будто мне нравится тон печатных обличений Гаррисона, и не одобряю его. Сама я не могла бы использовать такие выражения ни по отношению к какому бы то ни было классу правонарушителей, ни разделять их использование другими. Но будет лишь справедливо упомянуть, что Гаррисон прибегает к ним осознанно и что я убеждена: он возвысился над страстями и ему чуждо выплескивать неправедный гнев в резких словах. Свою задачу он видит в разоблачении лжи, бичевании лицемерия и укрощении эгоистичной робости. Те, кто защищает его в этом отношении, смотрят на него как на человека, держащего в руках раскаленное клеймо; и кажется вполне верным, что никто, к кому Гаррисон приложил клеймо, уже не оправляется от этого. Он излагает причины своей суровости с таким спокойствием, кротостью и мягкостью, которые разительно контрастируют с предметом беседы и убеждают оппонента в том, что в основе этой практики лежит глубокий принцип. Однажды, выражая радость по поводу того, что накануне доктор Ченнинг пожал ему руку, он с нежным уважением отозвался о докторе Ченнинге. Я спросила его, кто бы мог подумать, что он так относится к доктору Ченнинге, после тех выражений, которые использовались в отношении него и его книги в прошлогодних номерах «Либерейтора». Его мягким ответом было:

«Самый тяжелый долг на таком посту, как мой, — обличать тех, кого любишь и чтишь больше всего. Мне приходилось делать это в отношении ———, который является одним из моих лучших друзей. Он явно не прав в вопросе, важном для нашего дела, и я должен это обнародовать. Точно так же доктор Ченнинг, помогая нашему делу, счел нужным заявить, что аболиционисты фанатичны; иными словами, что мы противопоставляем свою своенравную волю той воле, которой мы призваны повиноваться. Я не могу позволить, чтобы нашему делу наносили ущерб, оставляя это без внимания; но от этого я ничуть меньше не ценю доктора Ченнинга за то, что им уже сделано».

Я всё еще не была до конца убеждена в необходимости столь суровых мер, какие применялись им. Гаррисон сносил мое несогласие с кротостью, слишком трогательной, чтобы ее забыть.

Он никогда не говорит о себе или своих преследованиях, если к тому не принуждают обстоятельства, и его ребенок никогда не узнает дома, какой у него выдающийся отец. Он узнает в нем самого нежного из родителей прежде, чем поймет, что тот — великий герой. Я поймала себя на том, что начинаю забывать об избавителе целой расы, видя перед собой просто друга для домашнего очага. Однажды в Мичигане мы с двумя друзьями (которые случайно оказались аболиционистами) совершали поездку в экипаже вместе с губернатором штата, рассуждавшим о каких-то недавних волнениях на почве рабского вопроса. «На кого похож Гаррисон?» — спросил он. «Спросите мисс М.», — улыбнулся один друг. «Спросите мисс М.», — поддакнул второй. Меня и спросили; и моим ответом было то, что я считаю Гаррисона самым чарующим человеком из всех, встреченных мною в Соединенных Штатах. Это впечатление неизбежно усиливается тем, какого из него делают пугала; но можно смело апеллировать к свидетельству его личных друзей, пристальнейшим образом следивших за его жизнью, в том, что касается прелести его манер в кругу семьи.

Гаррисон весело пообещал мне приехать, как только его работа в Соединенных Штатах будет завершена, чтобы мы могли отпраздновать юбилей в Лондоне. Полагаю, было бы безопасно пообещать ему сто тысяч столь же горячих приветствий, какое приготовила я.

ОЗЕРО ДЖОРДЖ.

"Those now by me as they have been,

Shall never more be heard or seen;

But what I once enjoy'd in them,

Shall seem hereafter as a dream."

G. Wither.

Всякий, кто слышал об американских пейзажах, слышал и об озере Джордж. Было время, когда я опасалась, что мне придется покинуть Штаты, так и не побывав на озере, которое из всех прочих мне хотелось увидеть больше всего, — столько препятствий вставало на пути моих планов. Однако за несколько недель до отъезда из страны мне посчастливилось войти в компанию из четырех человек, предприявшую поездку к минеральным источникам и на озеро. Стоял не сезон светских разъездов, и об этом я вовсе не жалела. Я уже видела Виргинские минеральные источники и Рок-ауэй в зените их курортной славы, а для одного континента двух таких зрелищ более чем достаточно.

Было около полудня 12 мая, когда мы, продрогшие, вылезли из вагона поезда в Саратоге. Мы поспешили в «Адельфи» и застали там автора «Писем майора Джека Даунинга» и еще двоих джентльменов, читавших газеты у печки. Времени у нас было в обрез; и как только мы согрелись и выяснили час обеда, то отправились осмотреть местечко и отведать воды из источника «Конгресс». Глазу здесь не на что смотреть, кроме как на большие белые каркасные дома с красивыми верандами, увитыми лианами (в ту пору это были лишь высохшие остатки прошлогодних гирлянд). Эти дома да деревянная беседка над главным источником — вот и все, что доступно взору, по крайней мере телесному. Воображение же может позабавить себя представлением этого места таким, каким оно было менее полувека назад, когда эти ключи били прямо среди лесного кустарника, а их свойства обнаружились по тропинке в лесу, пробитой оленями, ходившими сюда на водопой. В те дни единственными постройками здесь были одинокая бревенчатая хижина да медвежья ловушка — пространство, обнесенное четырьмя высокими стенами с чрезвычайно узким входом, куда, как предполагалось, медведи могли забраться в темное время суток, а обратно дорогу найти уже не могли. С тех пор времена сильно изменились. В Саратоге нет никаких медведей, кроме двуногой разновидности из Европы, которые заглядывают сюда по паре человек за сезон среди завсегдатаев курорта.

В момент, когда мы делали первый глоток воды из «Конгресса», вовсю шел процесс ее бутилирования. Несмотря на предельную расторопность, вода при разливе по бутылкам теряет немалую долю своих целебных свойств и свежести. Мужчина и мальчик, которых мы видели наполнявшими и закупоривавшими бутылки с ловкостью, приобретаемой лишь с опытом, способны отправлять по сто дюжин в день. Здесь есть и несколько других источников, дающих воду с различными целебными свойствами, но источник «Конгресс» — единственный, из которого незнакомец стал бы пить ради удовольствия.

Водопроводные сооружения находились поблизости и смахивали на гигантский душевой аппарат. На вершине близлежащего холма устроена прогулочная железная дорога — кольцевой путь, по которому пожилые дети могут кататься по кругу в самодвижущемся кресле; это развлечение на ступень выше старой карусели по части солидности и научных претензий. Если бы не соседство с живописными местами, Саратога должна быть весьма унылым пунктом для людей, выбитых из привычной домашней колеи и лишенных обычных занятий; за жемчужинами же пейзажей приходится отправляться в путь, поскольку озеро Саратога лежит в трех милях от источников, Гленс-Фолс — в восемнадцати, а озеро Джордж — в двадцати семи.

За обедом мистер Р., джентльмен из нашей компании, сообщил нам, что сумел нанять хорошую двухместную двуколку с паркой резвых пони для нас самих и легкую тележку для багажа. День выдался очень холодным для поездки в открытом экипаже; однако было вполне вероятно, что не пройдет и суток, как мы станем изнывать от жары, и заблаговременно обзавестись экипажем, в котором нам было бы удобнее всего исследовать озерные виды при благоприятной погоде, оказалось весьма кстати.

Тележка катила впереди нас. По дороге крупная белая змея совершила яростный бросок из травы на кучера, и тот, приняв вызов, не замедлил вступить в схватку с тварью. Он спрыгнул вниз и довольно усердно забрасывал ее камнями до тех пор, пока та не улеглась так, что он смог проехать по ней. По мере того как мы продвигались дальше, местность становилась все живописнее, и нам открывались прекрасные виды на возвышенности, группирующиеся вокруг истоков Гудзона, и на Зеленые горы Вермонта.

Всех нас поразило великолепие водопада Гленс-Фолс. Полноводный, хотя и узкий Гудзон мчится среди огромных глыб камня и падает с шестидесятифутовой высоты в ущелья и пропасти, встречающиеся на его пути, проносясь внизу между темными берегами из наклонных скал, а его течение испрекрашено пеной. Шум стоит настолько оглушительный, что я просто не представляю, как люди могут селиться в непосредственной близости отсюда. Через ревущие потоки переброшен длинный мост, который непрестанно вибрирует, а скопления лесопилок портят весь пейзаж. На этих лесопилках занимаются не только распиской досок, но и камнерезным делом. Прекрасный местный черный мрамор режут на плиты и отправляют в Нью-Йорк для полировки. Это было самое оживленное зрелище из всех, что я видела вблизи гидроэнергетических объектов в Америке.

Озеро Джордж лежит в девяти милях за Гленс-Фолс. Мы увидели озеро, когда до Колдвелла, хорошенького селения на его южной оконечности, оставалось еще две мили. Оно синело среди гор в смягчающем свете; и, глядя на оправу из гор, в которую вставлена эта жемчужина, мы предвкушали грядущие удовольствия. Мы только что выбрались из долгой и суровой зимы. Нам довелось ходить по улицам во всех стадиях таяния снега; и прошло уже много месяцев с тех пор, как мы в последний раз бродили на вольном воздухе, наслаждаясь яркой зеленью, как надеялись сделать это здесь. Эта поездка должна была стать первым вкушением долгого лета и осени загородных радостей.

Обитатели постоялого двора были заняты уборкой, готовясь к летнему наплыву гостей, но встретили нас радушно, хорошо разместили и окружили заботой. Из наших окон и с веранды открывался прекрасный вид на озеро (здесь шириной как раз в милю), на противоположные горы и на белый песчаный пляж, огибающий южную оконечность водного простора, столь же прозрачного, как море вокруг Бермудских островов.

Как мы и надеялись, следующее утро выдалось солнечным и теплым. Мы посвятили его исследованию местности вокруг форта Уильям-Генри, который возвышается на холме немного в стороне от воды и представляет ныне лишь ничтожную груду руин. Французы и индейцы имели обыкновение совершать опустошительные набеги на поселения на равнинах через горные проходы озер Шамплейн и Джордж, и близ этих проходов разыгрались одни из самых ожесточенных сражений в американской истории. Гора напротив наших окон в «Лейк Хаус» называется Французской горой — потому что именно здесь французы явили себя в кровопролитный день 8 сентября 1755 года, когда в окрестности в один и тот же день произошло три сражения. Двумя годами позже маркиз де Монкальм привел армию в 10 000 человек для осады форта Уильям-Генри. Полковник Монро, удерживавший его ради англичан, был вынужден после доблестной обороны капитулировать. Он выступил из крепости с 3000 человек и множеством женщин и детей. Индейцы, приставленные к французской армии, учинили бесчинства, которые, как полагают, маркиз мог бы предотвратить. Но вполне вероятно, что если уж однажды взвалена на себя вина за привлечение дикарей в союзники для ведения наступательной войны, за этим может последовать любое количество бедствий, совладать с которыми не в силах никакие старания военачальника. Каждому известна жуткая история мисс Маккри — молодой девушки, которая направлялась к своему жениху, служившему в британской армии, и была зарублена томагавком и скальпирована индейцами, под чьей охраной она путешествовала. Во время взаимных упреков между военачальниками по этому поводу генералу Бергойну пришлось объяснять свою неспособность контролировать движения свирепых дикарей; и приходится предположить, что у Монкальма было не больше власти над индейцами, которые разграбили, а затем перебили почти весь состав англичан, эвакуировавшихся из форта Уильям-Генри. Это была ужасная сцена бойни. Мы обошли эти места, ныне заброшенные и тихие, заросшие кустарником и населенные лишь птицами да пресмыкающимися.

Побродив несколько часов по пляжу и проложив себе путь сквозь обрамляющие его густые рощи, любуясь восхитительным зрелищем синего озера с его поросшими кустарником островками, зажатыми в тисках гор, мы захотели отыскать местечко, откуда можно было бы получить столь же прекрасный вид издали и при этом насладиться прелестью водной кромки. Перебравшись через изгородь, мы вышли на зеленую лужайку, откуда добрались до лежавшего в воде бревна; и здесь мы грелись на солнышке, словно стайка водных черепах, вплоть до самого обеда. Листва в лесах на противоположном берегу, на Французской горе, казалось, делала огромные успехи под летним теплом этого дня; и к следующему утру на ней уже проступил тот мягкий зеленый оттенок, который после сухой жесткости зимы выглядит почти так же прекрасно, как полная листва.

После обеда мы совершили поездку в экипаже вдоль западного берега озера. Дорога петляла, поднимаясь и опускаясь по горному барьеру вод, поскольку никаких пляжей или иных равнинных участков там не было. Одно из достоинств озера Джордж заключается в том, что горы спускаются прямо к его кромке. Наши крепкие пони втащили нас крутые подъемы и лихо умчали вниз с другой стороны в восхитительном стиле; и мы были так очарованы чередой видов новых мысов и островов, а также новыми ракурсами противоположных гор, что с удовольствием продолжали бы путь, пока оставался хоть какой-то свет, и положились бы на волю случая в том, как благополучно вернуться назад. Но мистер Р. указал на заходящее солнце и напомнил нам, что нынче субботний вечер. Если люди на постоялом двое — янки, они непременно прекратят всю работу в заведении с закатом солнца в соответствии с новоанглийскими субботними обычаями; к тому же нам нужно дать конюху минут пятнадцать, чтобы распрячь пони. Так что мы неохотно повернули назад и достигли Колдвелла как раз в тот момент, когда ставни лавок начинали затворять, а последние лучи солнца струились по обе стороны горы позади селения. В «Лейк Хаус» маляры убирали кисти, а уборщицы опустошали ведра; и к тому времени, когда сгустились сумерки, вокруг воцарилось воскресное спокойствие. Мы заметили стоявшую неподалеку под деревьями церковь и осведомились у прислуживавшей нам девушки, какие службы состоятся на следующий день. Она ответила, что в летний сезон, когда здесь полно народу, регулярные службы проводятся, но сейчас — нет; и добавила: «Постоянного проповедника у нас сейчас нет, зато есть человек, который умеет вознести очень ладную молитву».

Следующий день прошел в пеших исследованиях восточной стороны озера на некоторое расстояние, а также в сидении на крутом травянистом склоне под соснами, свесив ноги над чистой водой, сверкающей на солнце. Здесь мы читали и беседовали на протяжении нескольких часов прелестного летнего воскресенья. Часть полудня я провела в одиночестве у форта, среди сцены глубочайшей тишины. Я следила за своими спутниками, когда они издалека вили свой путь вдоль небольших белых пляжей и сквозь сосновые рощи; лодка в бухте покачивалась на привязи, когда ветер пускал рябь по ее носу; тени ползли вверх по горным склонам; а пожилой работяга неспешно шел по пляжу с топором на плече, перешел деревянный мост через ручей, впадающий в озеро, и скрылся в сосновой роще налево. Все остальное было безмолвно, как полночь. Мои спутники не знали, где я нахожусь, и вряд ли стали бы искать меня в той стороне, где я сидела; поэтому, когда они подошли на расстояние оклика — то есть когда из крошечных точек они начали казаться размером с детей, — я запела как можно громче, чтобы привлечь их внимание. Я видела, как они заговорили друг с другом, остановились и уставились на озеро. Они думали, что это поют рыбаки, и испытали некоторое разочарование, обнаружив, что это всего лишь одна из нас.

В понедельник мы увидели озеро во всем великолепии, выйдя на него. Мы сели в лодку сразу после завтрака, захватив с собой мальчика-гребца; это должен быть крепкий мальчик, раз уж он может грести двадцать восемь миль в самый жаркий летний день. Протяженность озера составляет тридцать шесть миль — долгий путь для гребца, но он преодолевается теми, кто привычен к такой нагрутке. Сначала мы отправились на чайный остров. Жаль, что у него нет названия получше, ибо это восхитительное местечко, как раз подходящее по размеру для того, чтобы на нем жил какой-нибудь очень ленивый отшельник. Там есть чайный домик, откуда открывается вид, а что еще лучше — несколько укромных уголков для отдыха на самом берегу: выемки в скалах и сухие корни деревьев, созданные для того, чтобы прятаться в них для размышлений или мечтаний. Мы рассредоточились; и любого из нас можно было увидеть примостившимся в каком-нибудь закоулке, если бы кто-то вздумал обоплыть остров вокруг. Сторона, обдуваемая ветерком, была прохладной и звучала музыкой волн. Другая сторона была теплая, как в июле, и вода там стояла столь неподвижно, что брошенные нами веточки кипариса казались не намеревающимися уплыть прочь. Наш лодочник улегся спать как нечто само собой разумеющееся, тем самым засвидетельствовав прелесть острова; ведь он явно был уверен, что мы протусим здесь какое-то время. Мы позволили ему вволю вздремнуть, а затем взяли курс на Бриллиантовый остров. Этот веселый клочок земли не столь прекрасен, как Чайный остров, поскольку не так густо порос лесом; но он буквально устлан незабудками ковром. По нему ступаешь как по клеверу на клеверном поле.

Возвращаясь обратно, мы плыли вдоль восточного берега, прокладывая путь в застывшем солнечном свете под каменными стенами, над которыми нависали ветви деревьев, огибая мысы, пересекая маленькие бухточки, заглядывая в береговые прогалы, где не видно ни единого жилища и куда, кажется, никогда не ступала нога человека. Какое богатство красоты таится здесь для будущих поколений, которым еще предстоит родиться! Прозрачность вод этого озера — его главная отличительная черта. В нем изобилует рыба, особенно прекрасная красная форель. У рыбаков заведено выбирать из косяка самую отборную рыбу, и они всегда добывают ту, которую хотят. Я легко в это верю, поскольку могла видеть все, что творилось в глубокой воде под нашим килем, когда мы находились вне зоны ветра; каждую гряду гальки, каждый кустик водорослей, каждый вихляний хвост любой рыбы я могла разглядеть со своего места. Дно казалось сплошь галечным там, где оно не было слишком глубоким для четкого обзора. В некоторых местах глубина озера неизмерима.

Мы вернулись уже в три часа; и поскольку для гостей не принято проводить по шесть-семь часов утреннего времени на озере, добрые люди из «Лейк Хаус» уже некоторое время уверяли друг друга, что мы, должно быть, потерпели крушение. Сама добросердечная хозяйка дважды выходила на крышу дома, высматривая нашу лодку. Надеюсь, остальным членам моей компании посчастливится еще не раз побывать в этих местах. Я вряд ли могу на это рассчитывать, но они могут быть уверены, что я мысленно буду с ними, ибо никогда не настанет время, когда моя память не будет время от времени обращаться к какому-нибудь ускользающему образу озера Джордж.

КЛАДБИЩА.

"Diis manibus."

Ancient Inscription.

Как и следовало ожидать, одним из первых направлений, в которых американцы проявили свой вкус и обозначили свою утонченность, стало обустройство мест захоронения и уход за ними. Этого мог ожидать всякий, кто размышляет о тех влияниях, в условиях которых зреет американская мысль. Пуританское происхождение населения Новой Англии, чьи отцы казались жившими лишь затем, чтобы умереть, способствует тому, чтобы мысли, связанные со смертью, занимали обширное пространство в сознании людей. Затем, в дополнение к движущей силе обычных человеческих привязанностей, американцам чаще, чем другим, непрестанно напоминают о том, какую малую часть творения занимают живые по сравнению с тем огромным пространством, что поглощено мертвыми. В суетных, перенаселенных империях Старого Света незримые склонны забываться в будоражащем присутствии видимых существ, которые населяют каждый уголок и толпятся на всей поверхности, по которой ступают люди. В Новом Свете дело обстоит иначе. Живые люди сравнительно редки, и народная мысль больше сосредоточена на прошлом и будущем (атмосферой обоих из которых является смерть), нежели на настоящем. Под влиянием различных факторов смерть заставляют составлять куда большую часть их представлений о совокупном человеческом опыте и делать более заметным объектом при созерцании замысла Провидения, нежели для какого-либо другого народа. Как естественное следствие, все мероприятия, связанные со смертью, занимают много внимания и вызывают широкий отклик в народных чувствах.

Я уже упоминала, что семейные кладбища бросаются в глаза на фоне сельских жилищ в Америке. В долине Мохока, на высотах Аллеганских гор, посреди северо-западной прерии, где бы ни стоял уединенный дом, повсюду имеется домашнее захоронение, обычно обнесенное аккуратным белым штакетником и содержащееся в безупречном порядке — сколь бы ни были заняты руки поселенца и как бы ни выглядело жилище живых. Новые места погребения, разбиваемые вблизи городов, уже издалека узнаются по налету изящества и вкуса в их зеленых насаждениях; и, полагаю, общепризнано, что Маунт-Оберн — самое прекрасное кладбище в мире.

До посещения Маунт-Оберна я видела католическое кладбище в Нью-Орлеане, и контраст был более чем примечательным. Я никогда не видела городского погоста — сколь бы сырым и запущенным он ни был, — столь унылого, как нью-орлеанское кладбище. Оно расположено на болоте и слепит глаза своими оштукатуренными памятниками под лучами солнца, не имея никакой тени, кроме той, что отбрасывают гробницы. Будучи в силу необходимости осушаемым, оно пересечено канавами с заросшей сорняками стоячей водой, кишащей лягушками, стрекозами и ястребками (москитными ястребами). Ирландцы, французы и испанцы свалены в кучу, словно землю едва успевают раскапывать для тех, кого косит лихорадка; это впечатление подтверждается при беглом взгляде на даты. На могилах ирландцев стоят надписи, вызывающие невольную улыбку, которая в таком месте совсем не радует. На могилах монахинь нет никаких надписей, кроме монашеского имени — Агата, Серафина, Тереза — и даты смерти. Деревянные кресты, покосившиеся от солнца или гниющие от сырости, в одних местах стоят у изголовья могил, в других — наклонились или упали. Стеклянные коробочки с искусственными цветами, перевязанные выцветшими лентами, стоят у подножия некоторых из этих крестов. В других местах мы видели кувшины с букетами живых цветов, где вода высохла, а бутоны засохли. Одна ограда вокруг памятника была украшена кипарисом, туей, розами и жимолостью, и это служило отрадой для глаз, пока ноги ступали по горячим пыльным дорожкам или выжженной траве. Первоначальный принцип кладбища здесь нарушался — несомненно, в силу неизбежности, но печальной неизбежности. Главный принцип кладбища — помимо требования его безопасности и санитарной пригодности — заключается в том, что оно должно иметь жизнерадостный вид. Ради умерших это правильно, чтобы память о них была как можно более желанной для живых; ради живых — чтобы можно было избежать суеверий и чтобы смерть была поставлена в возможно более привычную связь с жизнью, какую только допускают религия и философия того времени; чтобы внешние приготовления к смерти по меньшей мере не чинили этому препятствий.

Мне порой приходилось задаваться вопросом: где находят сочувствие своим чувствам по поводу умерших друзей те — а их немало, — кто полностью сомневается в жизни за гробом? Есть немало христиан, как я полагаю, и уж точно немало тех, кто является христианами лишь номинально или вовсе не является ими, кого не удовлетворяет вопрос о том, заканчивается ли здесь сознательная жизнь или при каких обстоятельствах она продолжится или возобновится, если эта жизнь — всего лишь этап бытия. Такие люди не могут найти ничего созвучного своим эмоциям ни на одном известном мне кладбище; и они должны чувствовать себя вдвойне осиротевшими, когда, будучи скорбящими потерявшими близких людьми, они идут вдоль рядов надписей, в каждой из которых дышит не просто надежда, а уверенность в новой жизни и общении при обстоятельствах, которые, судя по всему, принимаются как нечто доподлинно известное. Должно быть, странно им читать о трубе и облаках, о судилище и хорах святых как о буквальных реалиях, ожидаемых столь же уверенно, как завтрашний восход солнца, и поджидаемых так же несомненно, как удар смерти, в то время как они сами робко, тревожно, моляще мысленно устремляются во все концы Вселенной и погружаются в самые глубокие бездны собственного духа, чтобы найти точку опоры для своих робких надежд! Для таких людей повсюду мало сочувствия, а язык надгробйй звучит как нечто весьма близкое к насмешке.

Свидетельства двух крайностей в чувствах по этому поводу можно обнаружить, как мне говорят, на Пер-Лашез и в Маунт-Оберне. На Пер-Лашез можно найти любое выражение скорби; надежды же — мало или вовсе нет. Убитая горем мать, потерявший брата человек, заброшенный ребенок, отчаявшийся муж — все изливают свои жалобы с большей или меньшей долей эгоизма или нежности; но над этим местом не сияет никакой свет из будущего. В Маунт-Оберне, напротив, нет ничего, кроме этого света. Посетитель с чужой планеты, не ведающий, что такое смертность, счел бы это место святая святых творения. Каждый шаг дышит обещанием жизни. Красота вот-вот «вырвется из пепла, а жизнь — из праха»; и Человечество словно ждет с готовыми на устах возгласами ликования нового рождения. О том, что было какое-то прошлое, можно догадаться разве что путем умозаключений. Все горести утраты завуалированы; все вздохи приглушены; все слезы спрятаны или вытерты, а вместо них царят благодарение и радость. Между этими двумя состояниями ума те, кто испытывает серьезные, невинные сомнения, стоят в одиночестве и в глубочайшем запустении. Они безмолвны, ибо никто не расспрашивает их и не стремится узнать об их душевных терзаниях, поскольку в христианском сообществе такой класс людей даже не предполагается. Ни на одной освященной земле нет надгробий, выражающих сомнение или страх; однако в мыслях я всегда вижу таковые, когда иду по аллеям кладбища. Не может быть так, чтобы среди разнообразия по-разному воспитанных умов не нашлось тех, кого труднее удовлетворить, чем остальных, — скептически настроенных пропорционально силе своей любви к усопшим; и именно им должно быть адресовано сочувствие более счастливых. Если богатые должны помнить о бедных, если те, кто на суше во время бури, не могут не высматривать унесенное бурей судно, то те, кто расстается с друзьями в твердой и неизменной надежде на радостное воскресение, должны со всей нежностью помнить о тех, кому приходится расставаться с друзьями без утешения этой надеждой. Не то чтобы для них можно было сделать что-то еще, кроме как признать их со-плакальщиками, несущими более тяжкое бремя скорби и нуждающимися поэтому в большей свободе выражения чувств, чем они сами.

Продвигаясь по жизнерадостным прогалинам Маунт-Оберна, я предавалась таким размышлениям, какие, надеюсь, часто посещают и других. Нам, в ком воспитание, разум, пророчества естественной религии и обетования Евангелия объединяют свое влияние, порождая непоколебимую веру в жизнь за гробом, едва ли постижимо, как эти пейзажи должны выглядеть для того, чьи виды на будущее иные или сомнительные. Но полезно для нашего человеческого сочувствия и для нашего взаимного уважения делать попытку понять это. Вывод, вероятно, окажется таким же у других, как и у меня: освящение этого места надеждой и торжеством делает его слишком печальным для колеблющихся и потерявших надежду; и таковые, вероятно, отворачиваются от места, где все слишком ярко и прекрасно для опустошенных сердцем.

Это поистине место, которым живые могут наслаждаться, наблюдая за сном мертвых. Здесь нет мрака ни для кого, кроме тех, кто смотрит на мир сквозь мрак собственного разума. Это лабиринтный рай, где растет каждое лесное дерево западного континента и где вьет свое гнездо каждая птица, которой близок этот климат. Птицы, кажется, обнаружили, что внутри этой ограды их никто не потревожит, и на каждом дереве слышится щебетание. Просветы редки: леса царят повсюду, изредка перемежаясь солнечным склоном холма, тенистой лощиной и сверкающим прудом, привлекающим взгляд. С вершины возвышенности открывается удивительно прекрасный вид на леса: на город Бостон на противоположном холме; на пресный пруд Фреш-Понд с другой стороны; на Университет и на зеленую загородную местность, усеянную домами и переходящую в похожие на облака возвышенности. Каждое проявление бурной жизни словно предстает воочию перед тем, кто смотрит с этого «места сна». Если он заглянет прямо под ноги, то увидит тут и там мерцающий среди деревьев памятник; и он может вмиг укрыться в тени, где при дуновении ветерка береза покачивается среди торжественных сосен.

Поскольку могильные участки приходится описывать применительно к разным частям огороженной территории, каждый холм, каждая аллея, пешеходная дорожка и лощина должны иметь свое название. Это наименование могло бы все испортить, если бы им распорядились неумело; но от этого искусно подстраховались. Аллеи и холмы названы в честь лесных деревьев, пешеходные дорожки — в честь кустарников и цветов. Буковая, Кипарисовая и Тополиная аллеи; Ореховая, Виноградная и Жасминовая тропинки и так далее. Памятники, разумеется, должны выполняться по вкусу владельцев участков, и неизбежным следствием этого становятся периодические стилистические несоответствия.

Это место возникло в результате счастливого союза двух обществ: одного, которое давно хотело создать частное сельское кладбище, и Массачусетского общества садоводов. Кому-то из членов последнего пришло в голову, что цели этих двух ассоциаций можно с выгодой объединить; и когда был предложен подходящий для этой цели участок земли, не теряя времени, приступили к осуществлению замысла. Это было семь лет назад. Участок земли находился в четырех милях от Бостона и занимал площадь в семьдесят два акра. Защита законодательного собрания была обеспечена на его сессии 1831 года. Большое количество участков было немедленно раскуплено, и был назначен день для освящения земли посредством общественного религиозного богослужения. Назначенным днем стало 24 сентября 1831 года. Погода стояла чудесная, и этот день никогда не забудут те, кто участвовал в тех богослужениях.

Глубокая лощина, почти круглая в плане, была оборудована скамьями. Выступающие стояли на дне, за их спиной возвышался сосновый бор, а у их ног сверкал пруд с водяными лилиями. Благодаря форме этого места каждый звук голосов ораторов был слышен самому верхнему ряду людей на краю лощины. После инструментальной музыки в исполнении бостонского оркестра последовала молитва почтенного профессора Университета; и гимн, написанный специально для этого случая, был исполнен всеми присутствующими на мотив «Старого сотого» (Old Hundred). Судья Стори произнес речь — прекрасное сочинение, полное чувств, естественных для человека, который собирался предать здесь земле сокровище своего сердца и помнил, что здесь же, вероятно, предстоит лечь на упокоение ему самому и всем слушающим его.

Судья Стори взял с меня в Вашингтоне обещание, что я не поеду в Маунт-Оберн до тех пор, пока он сам не сможет меня туда отвезти. Время пришло в августе следующего года, и теплым днем мы отправились в путь. У ворот стояло несколько экипажей, ибо это место является излюбленным местом отдыха не только потому, что оно служит «местом сна». Ворота на входе сделаны из имитации гранита, на месте которой, будем надеяться, вскоре появится настоящий камень. Сооружение выдержано в египетском стиле, как и эмблемы: крылатый шар, змея и лотос. Довольно странно, что надпись взята из Ветхого Завета, причем из Екклесиаста: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его».

Один из самых заметных памятников — монумент Спурцгейма, видимый почти сразу при входе на территорию. Он представляет собой точную копию гробницы Сципиона! Я так и не смогла понять его замысел и не встретила никого другого, кто бы понял; да и трудно представить, что именно из того, что подобает Сципиону, может подойти Спурцгейму. Мне сообщили, что дело в том, что памятник случайно прибыл аккурат к моменту смерти Спурцгейма и что комитет, назначенный для организации его похорон, избавил себя от хлопот, просто купив этот мрамор. Он удачно стоит на зеленом холме с левой стороны аллеи. Миссис Ханна Адамс, историк евреев, удостоилась чести быть первой похороненной на этом кладбище. Белые обелиски встречаются часто и смотрятся красиво в столь густо заросшем лесом месте. Под одним из них покоятся пятеро детей судьи Стори, перенесенные из другого места захоронения в этот прекрасный уголок. Коннектикутский песчаник широко используется, и его красноватый оттенок прекрасно гармонирует с окружающим пейзажем. Он особенно подходит для египетских фасадов склепов, высеченных в склонах холмов. Возражение против его использования для гробниц, на которых должна быть выбита надпись, заключается в том, что на нем держатся только золотые буквы. Гранитные фасады египетских гробниц выглядят превосходно. Мне показалось, что это самые красивые места погребения из всех, что я видела: густая трава растет на холме выше и по обе стороны от них, а в некоторых случаях прямо перед ними улыбается маленький цветущий садик. Я видела много ухоженных участков земли, производивших впечатление пышных садов; некоторые были обнесены штакетником, некоторые — столбиками с цепями, а другие — живыми изгородями из кипариса или полосами акаций. Множество отдельных могил были усеяны цветами — самые узкие и самые жизнерадостные садики. Из всех надписей больше всего мне понравилась та, что была высечена на памятнике, воздвигнутом единственной выжившей сестрой своему брату: «Иисус говорит ей: «Воскреснет брат твой»».

Во время письма меня поразило сильное сходство между воспоминаниями о путешествии из дома и воспоминаниями о жизни с кладбища. При каждом созерцании толпы человеческих существ, которых доводилось видеть действующими, страдающими и размышляющими, возникают перед мысленным взором словно в некоей сцене суда, за исключением того, что они восстают не для того, чтобы быть судимыми, а чтобы поучать. Пользу от путешествия осознаешь дома, в уединении кабинета, а истинный смысл человеческой жизни (насколько ее смысл может стать нам здесь известен) лучше всего постигается из места ее упокоения. Находясь в водовороте чужих людей, человек увлекается сочувствием и предвзятостью от той точки, откуда на чужеродное общество можно взглянуть с хоть каким-то подобием беспристрастности; нельзя не слышать взаимных обвинений сторон; нельзя не испытывать недоумения от взаимных искажений фактов согражданами; нельзя не сочувствовать по очереди всем, поскольку во всех взглядах, в которых люди твердо убеждены, содержится большая доля истины. Лишь уединившись дома, путешественник способен отделить универсальную истину от той частичной ошибки, которой он сочувствовал, и приблизиться к уверенности в том, чему он научился и во что верит. То же самое происходит и в суете жизни. Участвуя в ней, мы по неведению бываем убеждены в чем-либо и потому подвержены риску быть поколебленными в своей уверенности; мы излишне эмоциональны и сочувствуем взаимоисключающим вещам, так что неизбежно сталкиваемся с разочарованиями и унижениями, причиняемыми через наши лучшие чувства. На месте ретроспекции мы можем вновь обрести покой, созерцая свое невежество и слабость и осознавая те убеждения и ту силу, которые они для нас выковали.

Что дает жизнь и путешествия?

Один из самых поразительных и даже забавных результатов — это осознание эфемерности невзгод. Вдумчивый путешественник испытывает нечто вроде удивления и забавного недоумения перед самим собой за то, что он так угнетен невзгодами посреди давно идеализированных объектов, как это случается с ним. Он удивляется собственным страданиям от голода, холода, жары и усталости; и тому, что лишь чувство стыда удерживает его от того, чтобы проехать мимо какого-то великого объекта незамеченным, если ему приходится подниматься ото сна, чтобы посмотреть на него, или отказываться ради него от еды. В следующий раз, когда он отдохнет, он дивится тому, как его неприятности вообще могли так сильно на него влиять; и когда он дома просматривает картинную галерею своей памяти, скорби прошлых часов исчезают, сам факт их появления был бы им отвергнут, если бы не записи в дневнике. Презренные заметки о холоде, голоде и сонливости комичным образом соседствуют с упоминаниями о водопадах и горах, а также о моральных конфликтах в парламентах наций. То же самое происходит и с жизнью. Мы оглядываемся назад на наши терзания из-за предметов желаний так, будто значение имел сам объект, а не характер нашего стремления к нему. Мы оглядываемся назад на наши страдания от болезней, разочарований, неопределенности в те времена, когда назревали великие моральные события нашей жизни или даже целой эпохи, а мы не обращали на них внимания. Мы оплакивали какую-то мелкую потерю или обиду в то время, когда нам предстояло открыть новую область моральной вселенной; или переживали из-за нашего «жареного цыпленка и скромной партии в карты», в то время как терялись или завоевывались свободы целой империи.

Хуже наших собственных мелких неприятностей, пожалуй, был страх и печаль задеть других. Одно из величайших испытаний для путешественника — осознание того, что он постоянно должен кому-то наступать на больные мозоли. Переезжая из города в город, от одной группы семей к другой, где разделение по партиям и сектам, противоположность интересов и целый мир бытовых обстоятельств ему совершенно незнакомы, он едва может открыть рот, чтобы кого-то не ранить; и это заставляет его переживать еще сильнее, если из великодушия своих хозяев он об этом так никогда и не узнает. Никакая его собственная осторожность не может спасти его от роли мучителя. Он не может говорить о религии, морали и политике; он не может говорить о безумии, пьянстве, азартных играх или даже о здоровье, богатстве, доброй славе и хороших детях без риска пробудить чувства личного раскаяния или семейного стыда у одних либо горькое ощущение утраты у других. Мало что говорилось об этом как об одной из бед путешествий; но, по моему личному мнению, именно в этом направлении стойкость путешественника испытывается наиболее сурово. И все же в воспоминаниях кажется даже благом, что нам пришлось таким образом задействовать великодушие и снисходительность наших хозяев. Они, несомненно, извлекают пользу из этого усилия; и мы, возможно, тоже оказываемся в выигрыше, поскольку прямым следствием снисходительности и прощения является усиление привязанности. Расположение тех, кого мы ранили, может оказаться даже теплее, чем если бы мы никогда их не обижали. Примерно так же обстоят дела и со взаимными причинениями боли в человеческой жизни. Никто из нас, особенно те, кто прям и честен, не может высказывать то, что думает, и действовать в соответствии со своими убеждениями, не причиняя боли направо и налево. Это очень больно, но совершенно неизбежно. Однако в воспоминаниях мы способны улыбнуться этой необходимости и прийти к выводу, что, поскольку мы сами были готовы пережить свою долю ранений от других и, пожалуй, сожалели бы, если бы этого не произошло, вполне вероятно, что и другие могли отнестись к нам и нашим уколам точно так же.

Ничто так не бросается в глаза в воспоминаниях путешественника, как тот факт, сколь мало внешнее обладание связано с багополучием. Бродя мысленно по городам и деревням, плантациям и прериям, он снова видит заботу на челе купца и веселье в глазах трудника; бездушные лица богатых шейкеров встают перед ним бок о бок с жизнерадостными лицами разоренных аболиционистов. Каждое сословие снисходительно жалеет то, что стоит ниже его по власти и богатству; путешественник же не жалеет никого, кроме тех, кто растрачивает свои силы на исключительное преследование того или другого. Вообще говоря, все они наделены в равной степени тем, откуда на самом деле проистекает счастье. У них в довольно равном распределении есть здоровье, органы чувств и свои радости, дома, дети, занятия и успехи. При всем этом общем достоянии единственный пункт различия в их соответствующих объемах владения тем, что превышает то, что они могут в данный момент съесть, использовать и чем насладиться, кажется ему совершенно недостойным всего того сострадания, которое он вызывает; хотя это сострадание, имея в себе нечто привлекательное, приносит определенную пользу, насколько это возможно. На кладбище легкомысленные люди приходят к такому же осознанию. До чего же нищи мертвецы в своих могилах! До чего нагим ушел дух из своих теплых жилищ и роскошного окружения! Такова первая мысль. Следующая за ней: было ли когда-нибудь иначе? Имела ли эта роскошь хоть какое-то отношение к покою духа, за исключением роли объекта для приложения его сил? Разве не встретишь столь же бодрый и радостный ум на просторах полей или поющего у мельницы, как и блистающего в гостиной? И если бы это было не так, какие слова мы бы нашли, чтобы описать всю жестокость указа, согласно которому каждый человек вынужден входить в свою могилу одиноким и нищим? В воспоминаниях недавнего путешественника по Америке самой счастливой категорией является, без сомнения, та небольшая группа первоначальных аболиционистов: мужчин и женщин, целиком преданных возвышенной цели и жертвующих ради нее многим из того, что другие ценят больше всего; а в воспоминаниях странника сквозь жизнь наиболее благословенными предстают выходцы из всех рангов и сословий людей: одни богатые, другие бедные; одни знаменитые, другие безвестные; но все они имеют одну общую черту — они не поставили свой душевный покой на карту чего-то столь призрачного, как деньги или слава.

Что касается ценности похвалы, путешественник не мог зайти далеко, не выяснив ее. Его хвалили и порицали на каждом шагу; и он быстро понимает, что то, что люди думают о нем, имеет значение для них самих, а не для него. Он применяет это к себе и находит подтверждение. Нелепо полагать, будто то, что он думает об этом и о том человеке, чьи мотивы и обстоятельства он никогда не сможет до конца понять, может иметь непреходящее значение для объектов его наблюдений, в то время как он сам считает крайне важным для собственного душевного покоя и склада характера, чтобы он восхищался как можно сильнее и презирал как можно меньше, насколько это позволяет разум. То, что это не ощущается более остро и не претворяется в жизнь, объясняется ограниченностью круга общения большинства людей. Если бы они, подобно путешественнику, долгое время подвергались воздействию самых противоречивых мнений о себе, они пришли бы к убеждению, которое «естественным испарением» поднимается с поля могил: взаимные суждения людей почти незначительны для тех, кому они адресованы, но при этом неизмеримо важны для тех, кто их выносит. Когда мы оглядываемся вокруг на этот обелиск и ту урну, какое значение имеют похвалы и порицания соседей усопшего перед лицом грозных фактов, провозглашаемых здесь: что он жил и ушел? В этой грандиозной сделке между ним и его Создателем до чего же ничтожны для него комментарии существ, между которыми и им не могло существовать полного понимания в этой жизни! Но невозможно переоценить последствия для него самого от того, что он жил с высокими или низкими идеалами перед глазами; в духе ли любви или в духе презрения; в процессе ли великодушного или умаляющего толкования человеческих поступков. Все его будущее состояние и развитие могут зависеть от этого.

Из этого вопроса о взаимных мнениях рождается воодушевляющее чувство — как для путешественника, оглядывающегося назад, так и для мыслителя среди могил. У каждого иностранного спутника первого и у каждого покоящегося вдоль пути второго был свой герой и даже череда героев среди живых. Я не знаю, что могут поделать те, кто презирает свой род, с тем фактом, что каждый знакомый нам человек находил на каждом этапе своего постижения моральной красоты какое-то живое воплощение, которое удовлетворяло его на данный момент. Удовлетворение это лишь временное, правда, и восхищение увядает, когда удовлетворение ослабевает; но это лишь свидетельствует о силе нравственной природы и ее способности к прогрессу. Тот факт, что каждый человек способен создавать кумиров, хотя ему и приходится «обнаруживать в них глину», служит доказательством огромного объема добра, которое человеческий характер являет каждому наблюдателю. Реальность этого поразительно проявляется в жизни сельских жителей, которые находят вокруг себя столько превосходства, что не могут поверить, будто какая-то другая часть Божьего мира так же хороша, как их деревня; но для путешественника эффект от переездов из деревни в деревню, из города в город во время его десятитысячемильных странствий и обнаружения повсюду, куда бы он ни направлялся, того же поклонения, тех же предрассудков, рожденных взаимным уважением и любовью, поистине пьянит его сердце сердец. Свидетельство в пользу любви и существования добра при этом столь неодолимо, что оно должно сокрушить саму мизантропию, если бы только мизантропию можно было привести в присутствие большого числа представителей человеческого рода; чего, как можно подозревать, никогда не случалось. Когда мы расширяем свой кругозор от поля путешествий до мира мертвых и помним, что у каждого из этого множества была своя череда героев и полубогов, а возможно, и почитателей тоже, какие слова могут выразить величие дани уважения, воздаваемой добру? Это заглушает все те хвалы, что практически возносились силам зла с первого часа греха и скорби доныне.

Таинственная боль расставаний давит на вернувшегося путешественника и на пережившего его близкого с почти равной силой. Я не знаю, принимается ли обычно это горе в расчет путешественниками, когда они подсчитывают издержки своего предприятия перед отправлением в путь, но я знаю, что оно того заслуживает. Я полагаю, что многие не поехали бы, если бы могли предвидеть муки таких расставаний, с какими приходится сталкиваться в чужой стране — в должной мрачной череде и без какой-либо иной надежды, кроме той, что бывает при прощании с умирающими. Шансы встретиться вновь невелики. Какое-то время скорбь утешается перепиской; но это не может продолжаться долго, так как одна семейная группа за другой распахивает свои объятия для чужака и дает ему дом лишь для того, чтобы он освободил его ради другого. Переписка редеет, сходит на нет, и стороны становятся друг для друга такими, будто они умерли, с той печальной разницей, что веры друг в друга остается несколько меньше, чем если бы они находились в обстоятельствах, при которых физически невозможно поддерживать связь. У того, кто пережил это общение — на любом из двух поприщ размышлений, — остается заноза на сердце от боли расставания; та боль, которая, подобно физической боли, застает нас врасплох своей горечью при каждом возвращении и располагает нас в конце концов либо к трусости, либо к безрассудству; и каждый из этих уцелевших может осознавать в себе вспышки ревности — ревности к тому, что отсутствующие, возможно, учатся забывать прошлое в новых интересах и связях.

Самая сильная точка сходства в двух созерцаниях оставшейся позади жизни заключается в следующем: одна сцена закрывается, а другая открывается. Срок существования в чужой стране и несколько более долгий срок, проведенный на этом планетарном острове, воспринимаются как завершенные; а утомления, наслаждения и недоумения каждого выливаются в определенный багаж спокойного опыта. Мертвые, надо надеяться, вступают в новую область, где им предстоит действовать с новыми силами и в более мудрой деятельности. У отдохнувшего путешественника те же амбиции. Я обозрела свой опыт и поведала свою историю; и, хотя я часто мысленно посещаю Америку, я больше не могу действовать применительно к своему пребыванию там, но должна перейти к новому кругу изысканий и стремлений. Дружба — это величайший дар путешествия по континенту или сквозь всю жизнь; и ее можно перенести в новые сферы бытия здесь, как мы надеемся, и в неизведанное загробное будущее, чтобы она придавала сил и радости новым свершениям и связывала различные этапы нашего существования самыми крепкими узами, какие нам известны.

КОНЕЦ

ЦЕННЫЕ ТРУДЫ

ИЗДАННЫЕ КНИГОТОРГОВЦАМИ HARPER & BROTHERS,

Клифф-стрит, 82, Нью-Йорк.

История упадка и разрушения Римской империи. Сочинение Эдуарда Гиббона, эсквайра. Полное издание в 4 т. 8vo. С картами и гравюрами.

История современного Европы: с обзором прогресса общества от возникновения современных королевств до Парижского мира 1763 года. Сочинение Уильяма Рассела, доктора права, и продолжение истории до настоящего времени, соч. Уильяма Джонса, эсквайра. С примечаниями американского автора. В 3 т. 8vo. С гравюрами и т. д.

Исторические труды Уильяма Робертсона, доктора богословия. В 3 т. 8vo. С картами, гравюрами и т. д.

История открытия и заселения Америки. Сочинение Уильяма Робертсона, доктора богословия. С жизнеописанием автора и его трудов. Дополнительно содержатся вопросы для проверки знаний учащихся, сост. Джоном Фростом, магистром искусств. В одном томе, 8vo. С портретом и гравюрами.

История царствования императора Карла V; с обзором прогресса общества в Европе от падения Римской империи до начала XVI века. Сочинение Уильяма Робертсона, доктора богословия. Дополнительно содержатся вопросы для проверки знаний учащихся, сост. Джоном Фростом, магистром искусств. В одном томе, 8vo. С гравюрами.

История Шотландии в период правления королевы Марии и короля Якова VI до его вступления на престол Англии. С обзором истории Шотландии, предшествующей этому периоду. Включая историю Индии.

Путешествие Пилигрима. С жизнеописанием Беньяна пера Роберта Саути, доктора права. Новое прекрасное издание, великолепно иллюстрированное пятьюдесятью гравюрами Адамса, в элегантном переплете. В одном томе, 12mo.

Роллен. Древняя история египтян, карфагенян, ассирийцев, вавилонян, мидян и персов, греков и македонян; включая историю искусств и наук древних. Сочинение Шарля Роллена. С жизнеописанием автора работы, сост. Джеймсом Беллом. Первое полное американское издание. В 2 т. 8vo. Украшено девятью гравюрами, включая три карты.

Обозрение состояния Европы в Средние века. Сочинение Генри Халлама. По шестому лондонскому изданию. Полное издание в одном томе, 8vo.

Драматические произведения и поэмы Уильяма Шекспира. С примечаниями, оригинальными и избранными, и вступительными замечаниями к каждой пьесе за авторством Сэмюэла Уэллера Сингера, члена Общества антикваров, и жизнеописанием поэта за авторством Чарльза Симмонса, доктора богословия. Полное издание в одном томе, 8vo. С многочисленными гравюрами.

Драматические произведения Уильяма Шекспира с исправлениями и иллюстрациями доктора Джонсона, Дж. Стивенса и других. Под редакцией Исаака Рида, эсквайра. В 6 т. слл. 8vo (crown 8vo). С портретом и другими гравюрами.

Соединение Ветхого и Нового Заветов Прадо, или связь истории евреев и соседних народов от падения царств Израиля и Иудеи до времен Христа. Сочинение Хамфри Придо, доктора богословия, декана Норвича. Новое издание. Предваряется жизнеописанием автора, содержащим несколько писем, написанных им в защиту и пояснение определенных частей своего труда. В 2 т. 8vo. С картами и гравюрами.

Жизнеописания Плутарха. Перевод с оригинала на греческом языке, с критическими и историческими примечаниями и жизнеописанием Плутарха работы Джона Лэнгхорна, доктора богословия, и Уильяма Лэнгхорна, магистра искусств. Новое издание, тщательно выверенное и исправленное. В одном томе, 8vo. С пластинами-иллюстрациями.

Тот же труд в 4 элегантных томах формата 12mo, крупный шрифт.

Сочинения Аддисона. Новое великолепное издание. Готовится к печати.

«Зритель» (The Spectator). Новое великолепное издание. Готовится к печати.

Сочинения Генри Маккензи, эсквайра. Полное издание в одном томе, 12mo. С портретом.

Полное собрание сочинений Эдмунда Берка. С мемуаром. В 3 т. 8vo. С портретом.

Проповеди преподобного Джеймса Сорина, бывшего пастора французской церкви в Гааге. С французского, сост. преп. Роберт Робинсон, преп. Генри Хантер, доктор богословия, и преп. Джозеф Шатклифф, магистр искусств. Новое издание с дополнительными проповедями. Выверено и исправлено преп. Сэмюэлом Бёрдером, магистром искусств. С портретным сходством автора и общим указателем. По последнему лондонскому изданию. С предисловием преп. Дж. П. К. Хеншоу, доктора богословия. В 2 т. 8vo.

Сочинения Джона Драйдена в стихах и прозе. С жизнеописанием работы преп. Джона Митфорда. В 2 т. 8vo. С портретом.

Сочинения Ханны Мор. В 7 т. 12mo. Иллюстрации к каждому тому.

Тот же труд в 2 т. королевского формата 8vo (royal 8vo), с иллюстрациями.

Также издание в двух томах, королевский формат 8vo. С портретом.

Мемуары о жизни и переписке миссис Ханна Мор. Сочинение Уильяма Робертса, эсквайра. С портретом.

Акушерство в иллюстрациях. Сочинение Ж. П. Майгье, доктора медицины. Перевод с французского с примечаниями. Сост. А. Сидни Доан, магистр искусств, доктор медицины. С 82 таблицами-иллюстрациями.

Изучение медицины. Сочинение Джона Мейсона Гуда, доктора медицины, члена Королевского общества. Дополнено на основе рукописей автора и с учетом новейших достижений в физиологии, патологии и врачебной практике. Сост. Сэмюэл Купер, доктор медицины. С примечаниями А. Сидни Доана, магистра искусств, доктора медицины. Предваряется очерком истории медицины от ее истоков до начала девятнадцатого века работы Дж. Бостока, доктора медицины, члена Королевского общества. В 2 т. 8vo.

Трактат по топографической анатомии, или анатомии областей человеческого тела, рассматриваемой в ее связях с хирургией и оперативной медициной. С атласом из двенадцати таблиц. Сочинение П. Фред. Бландена, профессора анатомии и оперативной медицины и др. Перевод с французского А. Сидни Доана, магистра искусств, доктора медицины. 8vo. С дополнительными материалами и таблицами.

Хирургия в иллюстрациях. Составлено по трудам Катлера, Хинда, Вельпо и Блазиуса. Сост. А. Сидни Доан, магистр искусств, доктор медицины. С 52 таблицами.

Руководство по описательной анатомии. Сочинение Ж. Л. Бейля. Перевод с шестого французского издания А. Сидни Доана, магистра искусств, доктора медицины. 18mo.

Медицинский лексикон, или медицинский словарь. Сочинение Р. Хупера, доктора медицины. С дополнениями американских авторов, сост. Сэмюэлом Аккерли, доктором медицины. 8vo.

Словарь практической хирургии. Сочинение С. Купера, доктора медицины. С многочисленными примечаниями и дополнениями, охватывающими все основные американские усовершенствования. Сост. Д. М. Риз, доктор медицины. 8vo.

Трактат об эпидемической холере, наблюдавшейся в Холерном госпитале на Дуэйн-стрит в Нью-Йорке во время ее распространения там в 1834 году. Сочинение Флойда Т. Ферриса. 8vo. С таблицами.

История Церкви от древнейших времен до Реформации. Сочинение преп. Джорджа Уоддингтона, магистра искусств. 8vo.

Английские синонимы. С подробными иллюстрациями и пояснениями, заимствованными у лучших авторов. Сочинение Джорджа Крэбба, магистра искусств. 8vo.

Письма и дневники лорда Байрона. С заметками о его жизни. Сочинение Томаса Мура, эсквайра. В 2 т. 8vo. С портретом.

Сочинения преп. Роберта Холла, магистра искусств. С кратким мемуаром о его жизни за авторством доктора Грегори и наблюдениями о его характере как проповедника за авторством преп. Джона Фостера. Под редакцией Олинтуса Грегори, доктора права. В 2 т. 8vo. С портретом.

Книга сказок. Иллюстрирована 81 гравюрой по дереву работы Адамса. 16mo.

Путешествие американского фрегата «Потомак» под командованием коммодора Джона Даунза во время кругосветного плавания в 1831, 1832, 1833 и 1834 годах; включая подробный отчет о бое у Куаллах-Бату на побережье Суматры со всеми официальными документами, к нему относящимися. Сочинение Дж. Н. Рейнольдса. 8vo. Иллюстрировано десятью гравюрами на стали.

Анекдоты Перси. Пересмотренное издание. Дополнительно содержится ценная коллекция американских анекдотов, оригинальных и избранных. 8vo. С портретами.

Книга природы. Сочинение Джона Мейсона Гуда, доктора медицины, члена Королевского общества. Теперь предваряется очерком жизни автора. 8vo.

Эссе о принципах морали и о частных и политических правах и обязанностях человечества. Сочинение Джонатана Даймонда. С предисловием преп. Джорджа Буша, магистра искусств. 8vo.

Словарь Священного Писания. Содержащий историческое описание лиц; географическое описание мест; буквальное, критическое и систематическое описание других объектов — природных, искусственных, гражданских, религиозных или военных; а также толкование нарицательных терминов, упоминаемых в Ветхом и Новом Заветах. Сочинение преп. Джона Брауна из Хаддингтона. С жизнеописанием автора и эссе о доказательствах христианства. 8vo.

Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка. С биографическим очерком о Дефо. Иллюстрировано пятьюдесятью характерными гравюрами работы Адамса. 12mo.

Стихотворения Уильяма Каллена Брайанта. Новое дополненное издание. 12mo. С виньеткой.

Тот же труд, муар с узором, с золотым обрезом.

Тот же труд, в шелковом переплете, с золотым обрезом.

Югуртинская война и заговор Катилины Саллюстия, с английским комментарием и географическим и историческим указателями. Сочинение Чарльза Энтона, доктора права. Шестое издание, исправленное и дополненное. 12mo. С портретом.

СНОСКИ.

[1] Society in America, vol. ii., p. 101.

[2] Jefferson's Correspondence, vol. iv., p. 115.

[3] Christian Examiner for September, 1834.

[4] Society in America, vol. i., p. 220-225.

[5] Однако этот край должен быть менее пустынным, чем прежде. Земля поблизости стоила всего двадцать пять центов за акр, а теперь стоила ровно в шесть раз дороже.

[6] Society in America, vol. i., p. 227.

[7] Society in America, vol. i., p. 227.

[8] «Чистилища. Не знаю, какие причудливые сходства привели к применению этого причудливого названия к нескольким обширным расщелинам в скалах Новой Англии». — Геология и т. д. Массачусетса проф. Хичкока, стр. 114.

[9] «Théorie des Signes, pour servir d'introduction à l'étude des langues». Avertissement.

[10] Я только что получила следующие произведения, отпечатанные в Бостоне для использования слепыми. Буду признательна за помощь во внедрении их в обиход, в обеспечении их справедливого тестирования слепыми учениками:

Шесть экземпляров Книги Псалмов.
----------------- «Путешествие Пилигрима».
----------------- «Дочь молочника».
----------------- «Жизнь Филиппа Меланхтона».
Атлас Соединенных Штатов.

[11] Society in America, vol. i., page 281.

[12] Society in America, vol. i., p. 169-176.

[13] Society in America, vol. ii., p. 264.

Примечания переписчика

Орфография была приведена к единообразию на протяжении всего текста, но сохранена в оригинальном формате автора, за исключением случаев, указанных ниже.

Стр. 7: nonarrival of a party заменено на non-arrival

Стр. 23: точка добавлена к neighbouring gallery.

Стр. 43: опечатка litle bird заменена на little bird

Стр. 49: hill-sides заменено на hillsides

Стр. 50: splendid boquet заменено на splendid bouquet

Стр. 65: точка добавлена к Shakspeare.

Стр. 83: Hount Holyoke заменено на Mount Holyoke

Стр. 85: under-graduates заменено на undergraduates

Стр. 88: down on my kness заменено на go down on my knees

Page 95 1833, 4 changed to 1833 - 4

Стр. 100: saw the of smoke заменено на saw the smoke of

Стр. 108: опечатка New-Hamphire заменена на New-Hampshire

Стр. 114: sidetable заменено на side-table

Стр. 121: injustice and cruely заменено на cruelty

Стр. 131: kindhearted заменено на kind-hearted

Стр. 155: groundfloor заменено на ground-floor

Стр. 157: The vendure заменено на The verdure

Стр. 174: Glascow заменено на Glasgow

Стр. 200: запятая добавлена к busy cutting,

Стр. 225: sorrow of hurling заменено на sorrow of hurting

Стр. 230: Pere заменено на Père

Стр. 244: Testaments By the заменено на Testaments. By the