Примечание переводчика:

Новое оригинальное оформление обложки, включенное в эту электронную книгу, передано в общественное достояние.

ПРОГУЛКИ ПО ГЕРМАНИИ И ИТАЛИИ В 1840, 1842 И 1843 ГОДАХ.

BY

MRS. SHELLEY.

IN TWO VOLUMES.

VOL. I.

LONDON:

EDWARD MOXON, DOVER STREET.

MDCCCXLIV.

O vedovate da perpetuo gelo

Terre, è d’incerto di mesto sorriso,

Addio! * * * Questo petto anelo

Scosse di gioia un palpito improvviso,

Quando il Tiranno splendido del cielo

Mi rivelò d’Italia il paradiso.—Niccolini.

LONDON:

BRADBURY AND EVANS, PRINTERS, WHITEFRIARS.

TO

SAMUEL ROGERS,

AUTHOR OF “THE PLEASURES OF MEMORY,” “ITALY,” ETC.

THESE VOLUMES ARE DEDICATED,

AS A SLIGHT TOKEN

OF

RESPECT, GRATITUDE, AND AFFECTION,

BY

THE AUTHOR.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Я нахожу, что в путешествии приятно иметь в экипаже книги тех, кто уже проезжал по этим местам. Порой они просвещают, порой пробуждают любопытство. Если ты один, они заменяют общество; если с другими — дают повод для беседы.

Так и возникли эти тома. Посещая места, описанные уже не раз, следуя маршрутом, который составляет привычный круг для большинства туристов, я не могла рассказать ничего нового, разве что в той мере, в какой опыт каждого отдельного человека обладает новизной. Поспешно переезжая из города в город, путешествуя через горные перевалы или по обширным просторам страны, я записывала ежедневные события — как гид, первопроходец или просто попутчик для тех, кто последует за мной.

Однако, когда я достигла Италии и продвинулась на юг, я обнаружила, что могу сказать о Флоренции и Риме, если рассматривать сами города, лишь то, что уже было сказано прежде так часто и так хорошо, что предпочла отобрать из своих писем лишь те фрагменты, которые касались тем, не упомянутых мною в других источниках. Иначе обстояло дело с людьми, особенно в политическом отношении; и при описании их мой подход стал более серьезным.

Я полагаю, что никто не может много общаться с итальянцами, не привязавшись к ним. Их недостатки вредят им самим; их достоинства делают их приятными для чужестранцев. Их учтивость, простота манер, явное желание услужить, их редкий и выдающийся интеллект придают лучшим представителям высших классов, как и многим из низших, особое очарование. Поэтому, помимо роли простого болтливого спутника путешественника, я хотела бы сказать нечто, что могло бы побудить других относиться к ним благосклонно; нечто, объясняющее их истинный характер. Но если говорить о положении Италии и итальянцев —

Non è poleggio da picciola barca

Quel, che fendendo va l’ardita prora,

Nè da nocchier, ch’a se medesmo parca.

Когда я начала собирать воедино то, что знала, я обнаружила, что этого слишком мало для формирования цельной картины. Я могла лишь набросать факты, строить догадки о причинах и надеяться на результаты. Поэтому я сказала немного; но то, что я сказала, я могу, как мне кажется, смело утверждать, заслуживает доверия.

Было время, когда описания путешествий по Италии были полны презрительных суждений об изнеженности итальянцев — диатриб против порочности и трусости дворян — насмешек над придворными стихами поэтов, довольствовавшихся воспеванием свадеб или рождений среди знати: их ученые мужи были в лучшем положении, ибо в Италии всегда находились писатели, чьи имена украшали европейскую литературу, — но все же презрение оставалось общим тоном; и в последние годы путешественники (за исключением леди Морган, чья книга дорога итальянцам) повторяют то же самое, не потому что эти вещи существуют до сих пор, а потому что не знают ничего лучшего.

Италия, действительно, сильно изменилась. Их историки больше не ограничиваются спорами о датах, но горят энтузиазмом в стремлении к свободе; их поэты, с Мандзони и Никколини во главе, направляют свои усилия на возвышение и укрепление общественного духа. Сама страна обрела новый облик; она борется со своими оковами — не только с материальными, которые тяготят ее столь сильно и которые они переносят с острым чувством стыда, но и с теми, что проникли в душу и сковывают ее — суевериями, роскошью, раболепием, праздностью, насилием, пороком.

Со времени написания этих писем Италия была сильно взбудоражена, — но восстания и их печальные последствия для отдельных лиц воспринимаются нами с презрением или вызывают лишь желание положить им конец как пагубным для страдальцев, не приносящим никакой пользы делу цивилизации и нравственного совершенствования. И все же не следует забывать, что угнетение, которому подвергается та часть страны, что недавно была охвачена волнениями, таково, что оправдывает утверждение доктора Джонсона: «если злоупотребление огромно, природа восстанет и, требуя своих изначальных прав, опрокинет коррумпированную политическую систему».

Англичане, в частности, должны сочувствовать их борьбе; ибо стремление к свободным институтам во всем мире берет свое начало в Англии. Наш пример первым научил французское дворянство стремиться превратиться из придворных в законодателей. Американская война за независимость, правда, ускорила этот импульс, показав путь к успешному сопротивлению чрезмерному осуществлению власти; но семена были посеяны нами. Толпы англичан, наводняющие Италию, поддерживают это чувство. Итальянский джентльмен естественно завидует англичанину, наследственному или выборному законодателю. Он завидует его гордости за свою страну, которую сам он никак не может разделить. Он знает, в лучшем случае, что его государь — лишь слабая марионетка в руках иностранного властителя; и что все, к чему стремятся правящие им правительства, — это принести пользу Австрии, а не Италии. Но это лишь малая часть его бед. Он видит, что мы пользуемся привилегией делать и говорить все, что нам угодно, пока не нарушаем закон. Если он пишет книгу, она представляется цензору, и если в ней заметна хоть какая-то смелость суждений, она запрещается. Если он пытается осуществить какой-либо план по улучшению положения своих соотечественников, его останавливают; если ему дается запоздалое разрешение действовать, оно обрастает такими условиями, которые сводят эффект на нет. Если он ограничивает свои усилия самосовершенствованием, его подозревают — он окружен шпионами; в то время как его друзья разделяют позор, который ложится на него. Результат такого преследования — раздражение или разочарование. Он либо погружается в «свинарник Цирцеи», в котором так многие влачат жалкое существование, либо его непреодолимо влечет к сопротивлению. Никакой путь к смягчению бед, под гнетом которых он стонет, или к служению своим соотечественникам не открыт, кроме тайных обществ. Пагубные последствия таких обществ для тех, кто в них замешан, невыразимо велики. Они боятся шпиона в человеке, который разделяет их клятву; их действия темны, и предательство всегда рядом. Результат неизбежен; их собственное нравственное чувство подвергается воздействию и портится; или, если они избегают этого зла и сохраняют чистоту свободной и благородной натуры, они становятся жертвами.

Пока таким образом кипят все страсти, дурные и добрые, — достаточно одного прикосновения, и вспыхивает вооруженный бунт. Это должно быть подавлено, иначе мир в Европе будет нарушен. Мир — прекрасная вещь. Ужасно воображать опустошение войны; сожженную хижину, уничтоженный труд земледельца — насилие и смерть там, где еще недавно безопасность сеяла улыбки и радость: — а плодородие и красота Италии еще больше подчеркивают чудовищность этого контраста. Неужели нельзя обойтись мирным посредничеством и сильным всеобщим чувством справедливости, вместо пушек и штыков?

Есть и другой взгляд. Мы в последнее время привыкли смотреть на Италию как на недовольную провинцию Австрии, забывая, что ее господство началось лишь после падения Наполеона. Со времени вторжения Карла VIII до 1815 года Италия была полем битвы, где испанец, француз и немец сражались за господство; и мы поистине слепы, если не видим, что это повторится вновь, по крайней мере между двумя последними. Предположим, что между ними возникнет война, одним из первых актов агрессии со стороны Франции будет попытка изгнать немцев из Италии. Даже если мир сохранится, чувствуется, что папская власть шатается и готова пасть — она поддерживается лишь потому, что французы не позволят Австрии расширить свои владения, а австрийцы стремятся предотвратить любые изменения, которые могут дать повод для вмешательства французов. Если бы нынешний папа действовал с хоть какой-то долей благоразумия, его власть, подпертая таким образом, могла бы продержаться еще некоторое время; но в нынешнем положении кто может сказать, как скоро, ради мира в остальной Италии, не потребуется сократить его территории.

Французы чувствуют это и начинают мечтать о господстве по ту сторону Альп — оккупация Анконы была своего рода прощупыванием почвы — она не достигла никакой позитивной цели, кроме сдерживания Австрии — в остальном же ее лучшим эффектом было повторение урока, который они часто преподавали: что нельзя верить их обещаниям об освобождении.

Итальянцы полагают, что рано или поздно настанет час, когда чужеземец снова будет оспаривать господство над ними; когда покой их богатых городов и улыбающихся деревень будет нарушен народами, встретившимися во вражде на их земле. Усилия их патриотов, следовательно, направлены на подготовку к тому, чтобы такой час застал их, от Альп до Брундизия, едиными. Они чувствуют также необходимость иметь среди себя военных лидеров. Самые просвещенные итальянцы, вместо того чтобы полагаться на таинственность клятв, ужас убийств, постоянные заговоры тайных ассоциаций, стремятся к тому, чтобы их молодые люди упражнялись в какой-либо школе военного дела — они желают, чтобы новое поколение было освобождено их мужеством, их знаниями, их добродетелями; которые должны стать непреодолимым барьером для иностранного вторжения и внушить их правителям страх, заставляющий идти на уступки.

Никколини в своем последнем произведении «Арнальдо да Брешиа» вложил эти чувства в уста своего героя. Эта поэма, полная страстного красноречия и поразительных событий, представляет живую картину нынешнего состояния Италии. Дерзость немцев, высокомерие пап, униженное состояние народа и стремления патриотов — все находит свой голос. Невозможно не надеяться на лучшее для страны, чьи поэты, чьи люди мысли и таланта, без единого исключения, используют дары гения или знаний, чтобы преподать благороднейшие уроки преданности своей стране; и чья молодежь принимает их с преданным энтузиазмом.

Когда мы посещаем Италию, мы становимся теми, в чем упрекали итальянцев, — наслаждающимися красотами природы, элегантностью искусства, прелестями климата, воспоминаниями о прошлом и удовольствиями общества, не задумываясь ни о чем другом. Такой в значительной степени была я, находясь там, и моя книга не претендует на то, чтобы быть политической историей или диссертацией. Я даю фрагменты — не целое. Такими, какие они есть, я буду вознаграждена за труд и беспокойство по их сбору, если они побудят некоторых из моих соотечественников с большим вниманием отнестись к борьбе страны, самой прославленной и самой несчастной в мире, и сочувствовать ей.

СОДЕРЖАНИЕ.

PART I.—1840.

 
 

 
 

LETTER I.

PAGE

 
 

PROJECT FOR SPENDING THE SUMMER ON THE BANKS OF THE LAKE OF COMO.—FINE SPRING.—STORMY WEATHER.—PASSAGE FROM DOVER TO CALAIS.—THE DILIGENCE.—PARIS.—PLAN OF OUR ROUTE
1

 
 

 
 

LETTER II.

 
 

JOURNEY TO METZ.—A DAY SPENT AT METZ.—PROCEED TO TRÈVES.—ENTER PRUSSIA.—TRÈVES.—VOYAGE DOWN THE MOSELLE.—SLOW STEAMBOAT UP THE RHINE TO MAYENCE.—RAILROAD TO FRANCFORT
11

 
 

 
 

LETTER III.

 
 

DARMSTADT.—HEIDELBERG.—CARLSRUHE.—BADEN-BADEN
31

 
 

 
 

LETTER IV.

 
 

OFFENBERG.—ETTENHEIM.—FREYBURG.—THE HÖLLENTHAL.—THE BLACK FOREST.—ARRIVE AT SCHAFFHAUSEN
42

 
 

 
 

LETTER V.

 
 

THE RHINE.—ZURICH.—JOURNEY TO COIRE.—VIA MALA.—THE SPLUGEN.—CHIAVENNA.—COLICO.—THE STEAMBOAT ON THE LAKE OF COMO TO CADENABBIA
49

 
 

 
 

LETTER VI.

 
 

ALBERGO GRANDE DELLA CADENABBIA.—THE BROTHERS BRENTANI.—THE VIEW FROM OUR WINDOWS.—THE MADMAN.—ARRIVAL OF THE BOAT
64

 
 

 
 

LETTER VII.

 
 

EXCURSIONS ON THE LAKE.—MANZONI’S ODE OF “CINQUE MAGGIO”
75

 
 

 
 

LETTER VIII.

 
 

VOYAGE TO COMO.—THE OPERA.—WALK TOWARDS MENAGGIO
88

 
 

 
 

LETTER IX.

 
 

ITALIAN POETRY.—ITALIAN MASTER.—THE COUNTRY PEOPLE.—THE FULCINO.—GRAND FESTA.—ADIEU TO CADENABBIA
95

 
 

 
 

LETTER X.

 
 

VOYAGE TO LECCO.—BERGAMO.—THE OPERA OF “MOSÈ.”—MILAN
105

 
 

 
 

LETTER XI.

 
 

NON-ARRIVAL OF A LETTER.—DEPARTURE OF MY FRIENDS.—SOLITUDE.—THE DUOMO.—TABLE D’HÔTE.—AUSTRIAN GOVERNMENT
114

 
 

 
 

LETTER XII.

 
 

DEPARTURE FROM MILAN.—JOURNEY ACROSS THE SIMPLON.—LAKE OF GENEVA.—LYONS.—STEAMBOAT TO CHALONS.—DILIGENCE TO PARIS.—HISTORY OF THE EVENTFUL JOURNEY ACROSS MONT ST. GOTHARD
125

 
 

 
 

PART II.—1842.

 
 

 
 

LETTER I.

 
 

STEAM VOYAGE TO AMSTERDAM.—RUBENS’ PICTURE OF THE DESCENT FROM THE CROSS.—VARIOUS MISADVENTURES.—LIÈGE.—COLOGNE.—COBLENTZ.—MAYENCE.—FRANCFORT
155

 
 

 
 

LETTER II.

 
 

JOURNEY TO KISSINGEN.—TAKING LODGINGS.—THE PUBLIC GARDENS
178

 
 

 
 

LETTER III.

 
 

KISSINGEN.—THE CUR.—THE TABLE D’HÔTE.—THE WALKS.—GERMAN MASTER.—BATHING
184

 
 

 
 

LETTER IV.

 
 

MEDICAL TREATMENT.—AMUSEMENTS.—GERMAN MASTER.—BROKLET.—PREPARATIONS FOR DEPARTURE
189

 
 

 
 

LETTER V.

 
 

LEAVE KISSINGEN.—BATHS OF BRUKENAU.—FULDA.—EISENACH.—CASTLE OF WARTBURGH.—GOTHA.—ERFURT.—WEIMAR.—THE ELSTER.—LEIPSIG
198

 
 

 
 

LETTER VI.

 
 

RAILROAD TO BERLIN.—UNTER-DEN-LINDEN.—GALLERY.—PALACE.—MUSEUM.—OPERA.—IRON FOUNDRY
217

 
 

 
 

LETTER VII.

 
 

ARRIVAL AT DRESDEN.—RABENAU.—GALLERY AT DRESDEN.—MADONNA DI SAN SISTO.—PICTURES OF CORREGGIO
231

 
 

 
 

LETTER VIII.

 
 

RABENAU.—THE GALLERY.—THE TERRACE OF BRÜHL.—THE GROSSE GARTEN.—THE GREAT HEAT
240

 
 

 
 

LETTER IX.

 
 

THE GREEN VAULTS.—COLLECTION OF PORCELAIN.—DER FREISCHÜTZ.—THE GREAT DROUGHT.—PREPARATIONS FOR DEPARTURE
251

 
 

 
 

LETTER X.

 
 

THE SAXON SWITZERLAND
259

 
 

 
 

LETTER XI.

 
 

BATHS AT TÖPLITZ.—LOBOSITZ.—ARRIVAL AT PRAGUE
277

RAMBLES

IN

GERMANY AND ITALY.

ЧАСТЬ I. — 1840.

ПИСЬМО I. План провести лето на берегах озера Комо. — Прекрасная весна. — Штормовая погода. — Переправа из Дувра в Кале. — Дилижанс. — Париж. — План нашего маршрута.

Brighton, June 13, 1840.

Рада сообщить, что наши частые обсуждения этой весной завершились образом, весьма приятным для всех участников. Мой сын и двое его друзей решили провести свои летние каникулы на берегах озера Комо — чтобы там готовиться к получению степени, которую они должны получить следующей зимой. Они хотят, чтобы я сопровождала их, и я с радостью соглашаюсь.

Неужели это правда, что я собираюсь вновь посетить Италию? Сколько лет прошло с тех пор, как я покинула эту страну! Там я оставила бренные останки тех любимых — моего мужа и моих детей, чья потеря изменила все мое существование, заменив счастливый покой и обмен глубоко укоренившимися чувствами годами безрадостного одиночества и тяжелой борьбы с миром; которая только теперь, когда мой сын подрастает, начинает светлеть, предвещая лучшие дни. В самом имени Италии есть магия. Надежда увидеть ее снова живо воскрешает в моей памяти то время, когда несчастье казалось пустым словом, а мое жилище на земле — надежным пристанищем, которое никакое зло не могло поколебать. С тех пор на моем пути открывались могилы; и вместо веселых голосов живых я жила среди ранних могил тех, кого любила. Теперь выросло новое поколение; и при имени Италии я снова становлюсь молодой в их радостях и с готовностью готовлюсь разделить их. Вы также знаете, как сильно пошатнулось мое здоровье; нервная болезнь прерывает мои обычные занятия и нарушает привычный ход моей жизни. Путешествие вылечит все: мои беспокойные, гнетущие мысли рассеются; и, говоря фигурально, мой разум среди новых и разнообразных сцен обновит изношенные и потрепанные одежды, в которые он был давно облачен, и облачится в наряд, сияющий свежими и блестящими красками, когда мы окажемся за Альпами.

Последние два месяца я провела в Ричмонде. Какая божественная весна у нас была! В течение апреля не упало ни капли дождя — солнце светило постоянно — листва, богатая и яркая, раньше времени дарила густые тени лесам. Нет места более подходящего, чем Ричмонд, чтобы насладиться улыбками столь необычайного сезона. Я проводила много часов каждый день на Темзе — дни, столь же мягкие, как в середине лета, и оживленные той молодой жизнью, которая делает хорошую погоду весной более восхитительной, чем в любое другое время года: тогда земля — это алтарь, с которого вечно поднимаются свежие ароматы — не тяжелые запахи осеннего увядания, а те, что сопутствуют первому взрыву жизни, стремлению природы весной множиться и наслаждаться. Я посетила Хэмптон-Корт и увидела картоны — эти благороднейшие работы Принца Живописцев. Все было восхитительно; и в десять раз более того, что я собиралась разорвать цепь, которая долго держала меня, — пересечь Ла-Манш — и странствовать далеко к стране, которую память рисовала как рай.

Мы должны покинуть Англию по окончании семестра в Кембридже и договорились встретиться в Париже в середине июня. Ближе к концу мая я приехала сюда, намереваясь в назначенное время переправиться в Дьеп. Погода поначалу оставалась восхитительной; но спустя время наступили перемены, и июнь выдался холодным, туманным и штормовым. На меня находит болезненный ужас перед морским путешествием, который я не могу контролировать. В день, когда мы должны были переправляться, у меня случился приступ болезни, который помешал мне подняться на борт. Возник вопрос, останемся ли мы до следующего пакетбота в середине следующей недели, с шансом на долгий, бурный переход, или отправимся вдоль побережья в Дувр. Я предпочитаю последнее.

Paris, June 22.

Мы выехали из Брайтона в Гастингс и прибыли прекрасным вечером; море было спокойным и величественным под заходящим солнцем. По пути мы проезжали через Сент-Леонардс-он-Си. Несколько лет назад я посещала Гастингс, когда бриг, вытащенный высоко на берег возле камня Вильгельма Завоевателя и разгружавший строительные материалы, был всем, что говорило о будущем существовании этого нового города. Он поднялся «как испарение» и кажется особенно чистым, ярким и веселым.

На следующий день разыгрался свирепый шторм; наша поездка в Дувр была необычайно ненастной и неприятной. Мы прибыли вечером, очень уставшие и недовольные; бушевал северо-западный шторм, и море, дикое и мрачное, разбивалось огромными валами о берег; на следующее утро лил проливной дождь, к тому же дул ветер. Однако на следующий день солнце светило ярко, и волны сверкали и танцевали под его первыми лучами. Мы были на пляже к семи часам и добрались до парохода на маленькой лодке, что является одним из неудобств, сопутствующих посадке в Дувре. У нас был тяжелый переход — около половины пути ветер перерос в шторм; я легла на палубу и, стараясь лежать очень тихо, избежала морской болезни: через два с половиной часа мы были на французском берегу. Почему мы покинули Дувр так рано, я не могу сказать, поскольку прилив не позволял нам войти в гавань Кале еще час после нашего прибытия — час неприятной качки; наконец, счастливое зрелище, показались рыбацкие лодки, выходящие из порта, давая знак, что воды достаточно для нашего входа. Мы высадились. Мне сразу стало совсем хорошо, и я посмеялась над своей паникой.

Мы отправились в отель Робертса, очень хороший, с умеренными ценами. Я сделала свой первый опыт за общим столом и невзлюбила его шум и многолюдность. Мы должны были следовать в Париж на дилижансе, неприятный стиль путешествия, но единственный, с которым мы могли справиться. Мы отвыкли от ночных путешествий в Англии — спасибо железным дорогам, к которым, каковы бы ни были их недостатки, я чувствую вечную благодарность; ибо они позволили мне посетить множество новых мест, и много меда восхитительных воспоминаний я с их помощью принесла в свой улей: приятный будет день, когда появится железная дорога из Кале в Париж. Мы покинули Кале около десяти часов утра. П. выбрал банкетку, как это часто делают молодые англичане; она больше, чем любая другая часть этого громоздкого транспортного средства, напоминает крышу дилижанса. Там были также веселые ирландские студенты, которые не могли сказать ни слова по-французски: они спрыгивали с верха при каждой возможности, чтобы подразнить кондуктора, который для своей стаи путешественников выступает одновременно пастухом и собакой — собирая их вместе с лаем «En route, Messieurs!» весьма авторитетно. Я и моя горничная были в интерьере с двумя француженками из Англии: одна была гувернанткой в школе, ехала на каникулы; она была молода, и ее глаза привыкли к английскому стилю; она находила недостатки в дилижансе. Старшая не позволяла находить никаких недостатков; и если были какие-то недочеты, то лишь потому, что на этой дороге все было не первоклассным. Дорога в Бордо была главной: дилижансы там были каретами лорд-мэров по великолепию. Самый длинный день имеет конец, и наши часы покаяния подошли к завершению. Мы прибыли в Париж и нашли приятные апартаменты, снятые для нас в отеле «Чатем». Путешествие на дилижансе было для меня экспериментом. Я была рада обнаружить, что, несмотря на все мои нервные страдания, всякий раз, когда мой разум был интенсивно или неприятно занят, я могла переносить тяготы пути гораздо лучше, чем когда-либо прежде. Несколько лет назад я была плохим путешественником; и даже в удобной английской дорожной карете страдала от сильной усталости и даже болезни. Когда я вернулась из Италии, я попробовала дилижанс и была измотана, вынуждена была оставить его после первой же ночи; хотя тогда я наслаждалась идеальным здоровьем. Теперь я жаловалась, и с основанием, на самые болезненные ощущения; однако усталость, которую я переносила, казалось, забирала утомление, вместо того чтобы вызывать его. Я чувствовала легкость в конечностях и хорошее настроение. На берегах Франции я стряхнула с себя пыль накопившихся забот; я забыла разочарования и изгнала печаль: усталость тела благотворно заменила усталость души — столь более тяжелую, столь более трудную для перенесения.

В облике Парижа есть жизнерадостность, которая сразу оживляет посетителя. Правда, отсутствие тротуаров невыносимо. Из-за отсутствия стоков состояние улиц грязное; опасность быть сбитым извозчиками, которые резко поворачивают за углы и специально ускоряют ход, чтобы сделать это, неизбежна. Гравий Тюильри и Елисейских полей не наполовину так привлекателен, как лужайки Гайд-парка; но в Париже есть воздух жизнерадостности и легкости, который, кажется, снимает бремя с вашей души, которое так тяжело давит на той стороне Ла-Манша. И, пожалуй, ни в одном городе мира нет сцены более великолепной — чтобы использовать их собственное слово в их собственном смысле — чем вид в полдень или на закате с террасы Тюильри, возле реки, выходящий на Сену и ее мосты; площадь Согласия с ее широкими асфальтовыми тротуарами, сверкающими фонтанами и фантастическими фонарями, смотрящая на Барьер де л'Этуаль в одну сторону или вниз на аллеи конских каштанов садов в другую. Там есть веселье, оживление, жизнь; вы не найдете того же в Лондоне. Почему? Одна причина, конечно, дым от сжигания каменного угля; другая проистекает из отсутствия фонтанов. Когда в Лондоне появятся эти украшения, которые могли бы быть так легко построены из нашего огромного запаса воды? Поистине во Франции вода используется исключительно для украшения, и существует печальный дефицит для пользы; но вид фонтана более приятен, чем осознание трубы под землей — по крайней мере, для проезжающего путешественника.

Мы провели неделю приятно в Париже, так как у нас здесь несколько друзей. Наши два спутника прибыли. Мы серьезно готовимся отправиться в путь. Озеро Комо — наш пункт назначения, и мы передали общее руководство нашим маршрутом в руки одного из членов группы. Я была немного поражена, когда мне сказали, что я должна достичь Комо через Франкфурт; это похоже на то, как если бы я отправилась к экватору через Северный полюс; но меня уверяют, что путешествие будет более восхитительным и новым. Мне показали наш путь на карте — Мец в Трир; затем вниз по Мозелю — нехоженая земля, или вернее вода — до Кобленца; вверх по Рейну до Майнца; Франкфурт и линия на юг через Гейдельберг, Баден-Баден, Фрайбург, Шаффхаузен, Цюрих, Шплюген, Кьявенну до озера Комо. Это почти все новые для меня сцены. Часть Рейна, по которой мы должны были плыть, я жаждала посетить вновь после перерыва во много лет. Итак, этот маршрут был согласован, и мы взяли места в дилижансе до Меца.

Я чувствую, что во мне просыпается цыганский дух, теперь, когда я покидаю Париж. Я прощаюсь со всеми знакомыми и отправляюсь странствовать по новым землям, окруженная спутниками, свежими для мира, незнакомыми с его печалями, и которые наслаждаются с удовольствием каждым проходящим развлечением. Я сама, склонная быть слишком серьезной, но легко пробуждающаяся к сочувствию, забываю прошлое и будущее и готова развлекаться всем, что вижу, так же или даже больше, чем они. Среди знакомых, в повседневных сценах жизни, нехватка средств приносит с собой унижение, чтобы еще больше отравить постоянную необходимость самоотречения. В обществе вас взвешивают с другими согласно вашим внешним владениям; ваш доход, ваши связи, ваше положение составляют весь вес — вы сами лишь перышко на весах. Но что это для меня теперь? Мой дом — это самое готовое средство передвижения, которым я могу командовать, или гостиница, в которой я останусь на ночь — мое единственное знакомство — спутники моих странствий — единственное дело моей жизни — наслаждаться проходящей сценой.

ПИСЬМО II. Путешествие в Мец. — День, проведенный в Меце. — Отправление в Трир. — Въезд в Пруссию. — Трир. — Путешествие вниз по Мозелю. — Медленный пароход вверх по Рейну до Майнца. — Железная дорога во Франкфурт.

Thursday, 25th June.

Мы покинули Париж 25 июня, в шесть часов вечера, и были тридцать семь часов в пути до Меца, расстояние около двухсот миль, останавливаясь только на полчаса за раз, и это только дважды в течение одного дня, который мы были в дороге. Я страдала от чрезмерной усталости в течение двух ночей этого путешествия, отчасти из-за кашля, который я подхватила в Париже; но мое здоровье ни в малейшей степени не пострадало. Погода была очень хорошая; страна, через которую мы проезжали, была прекрасна, изобиловала зерном и виноградниками, тогда в середине летней пышности. Была часть тех скучных обширных равнин, столь обычных во Франции; но по большей части страна была разнообразна холмами и долинами, пахотными и лесными землями. Сезон, начавшийся так мягко ранней весной, в сочетании с освежающими дождями, которые последовали с тех пор, дали богатые обещания изобилия, появляющиеся повсюду. Я никогда не помню, чтобы так интимно чувствовала, какая щедрая мать эта прекрасная земля, дающая столь обильный запас пищи своим детям, и эта пища в своем росте столь прекрасна для взгляда. Как полны благодарности и любви к Творцу красота творения делает нас! Своего рода небрежным рассуждением мы говорим себе, что, поскольку мы рождены, пропитание — наш долг; но что все сверх того — красота мира и ощущения восторга, которые она дарует, проистекают из неизмеримой доброты нашего Создателя. Правда, мы были также созданы, чтобы испытывать эти эмоции. Бог не свел наше жилище — как пуритане свели бы его — к голому молитвенному дому; все там сияет славными цветами; все дарует высшее счастье чувствам и сердцу. Рядом с осознанием правоты и чести, Бог показал, что он больше всего любит красоту и чувство красоты, поскольку он наделил видимую вселенную столь богато одним, и сделал другое столь острым и глубоко укоренившимся удовольствием в сердцах своих созданий.

Мы проезжали через Шалон-сюр-Марн, Клермон и Верден. Хлебные поля, виноградники, одевающие возвышенности, леса, которые разнообразили пейзаж, и извилистая река, которая давала ему свет и жизнь, были все в своем самом прекрасном летнем наряде. Изобилие и мир царили над счастливой землей. От путешественника в дилижансе нельзя ожидать более подробного описания города, деревни или пейзажа. Я лишь добавлю, что это была, безусловно, самая приятная часть Франции, которую я когда-либо пересекала.

Saturday, 27th.

Нам сказали в Париже, что мы прибудем в Мец вовремя для дилижанса в Трир. Вне Англии не ожидаешь точности; все же было досадно, так как мы хотели двигаться дальше, обнаружить, прибыв в семь утра, что дилижанс отправился в шесть. Нам нужен был отдых, конечно; и поэтому мы решили перенести с невозмутимостью необходимость, под которой мы были, не утомлять себя до смерти из принципа экономии. Гостиница была сносной, и общий стол достаточно хорошим; и, лучшая похвала, тихо обслуживаемым. Мец — чистый, приятный город, немного скучный или около того; но из садов на валах мы имели вид на окруженную холмами равнину, в которой он построен, с Мозелем, текущим мирно у наших ног. Мы наняли лодку и слонялись несколько часов восхитительно по реке; но будучи без лодочника, нашли трудность в обнаружении главного потока среди лабиринта каналов и мельничных плотин. Впоследствии мы гуляли в общественных садах, которые были бы приятны, если бы не иностранный стиль гравия, который не гравий, а галька; гладкий дерн и бархатная лужайка никогда не встречаются вне Англии: они не знают, что значит трава за границей, кроме как кормить лошадей и коров. Погода тем временем была хорошая, воздух мягкий; это был день приятной праздности.

Sunday, 28th.

В шесть утра мы покинули Мец для Трира, расстояние пятьдесят пять миль, что заняло у нас четырнадцать часов. Мы теперь вошли в истинный регион немецкой экспедиции. Дилижанс был своего рода шарабаном с тяжелой крышей. У нас были передние места; но люди сзади имели вход и выход только проходя наши, что делалось поднятием среднего сиденья, в стиле общественных лож в наших театрах. Лошади шли достаточно хорошо (у меня есть идея, что мы меняли их только один раз, на полпути); но особенность немецкого путешествия состоит в его частых и долгих остановках. Во время каждой из них люди сзади выходили и освежались, едя и пья. Другое неудобство проистекало из того, что мы останавливались так часто; наш левый лидер шел достаточно хорошо, когда разгонялся, но было очень трудно убедить его двигаться; и его никогда не подгоняли никакими, кроме самых нежных средств. Каждый раз, когда мы останавливались, он отказывался трогаться; на что наш водитель спускался, чтобы похлопать и уговорить его, и кормить его ломтиками хлеба — лошади едят много хлеба в Германии. Когда он думал, что преуспел, он садился снова; но лошадь, будучи все еще упрямой, он должен был спускаться и возобновлять свои ласки и кусочки хлеба. Иногда он повторял эти маневры полдюжины раз, прежде чем преуспел. Однажды, как раз когда лошадь, после того как показала себя особенно своевольной, соизволила уступить, пассажир сзади, просто выглядящий деревенщина, вскочил вперед, восклицая в акцентах бедствия — «О, мой пирог!» Он купил пирог; но по какой-то случайности оставил его позади, и он умолял водителя остановиться, чтобы он мог вернуть его: это было слишком; полная четверть часа уговоров и много хлеба не могли быть таким образом потрачены, все чтобы начаться снова.

Поля на обочине дороги были засажены вишневыми деревьями, которые для цели дистилляции киршвассера изобилуют по всей Германии; фрукты были спелыми, и тяжело нагруженные ветви свисали над дорогой; наши внешние пассажиры помогали себе обильно, так что в короткое время нас преследовал крик крестьян. Существует тяжелый штраф за грабеж вишневых деревьев; и эти люди хотели, чтобы им заплатили: свирепые проклятия проходили, и частое использование слова «свинья» — самое оскорбительное имя, которое немец может дать или получить. Крестьяне имели худшее и ничего не получили. Мы останавливались почти два часа в Тионвиле для обеда. В той же комнате, в другом конце того же стола, был приготовлен гражданский пир, задержанный только неприбытием су-префекта: он пришел наконец и был радостно встречен. Но здесь немецкий был обычным языком; и мы стали хуже, чем глухие, ибо мы слышали, но не могли понять.

Тионвиль приятно расположен в долине Мозеля, близко к реке. Это был канун какого-то великого праздника в честь Девы; и все девушки вокруг воздвигали алтари и триумфальные арки, и украшали их восковыми фигурами в полном платье, и количествами цветов и лент. Они наслаждались собой очень и очень гордились своей ручной работой.

Вскоре после покидания Тионвиля мы прибыли на прусскую границу; был только один пассажир кроме нас, и только он имел какие-либо облагаемые налогом товары — сахарные конфеты из Нанси. Наш багаж был снят и некоторая его часть слегка осмотрена; необходимая церемония была скоро окончена; но два часа были потрачены впустую, никто не знал почему. Люди были вежливы, и день хороший, так что мы не чувствовали склонности быть недовольными. Страна после этого стала более разнообразной и приятной, но деревни ухудшились ужасно. Они были неописуемо убогими. Навоз перед дверями — грязь людей — жалкий вид коттеджей, сформировали болезненный контраст, который слишком часто представляется путешественнику, между отталкивающими жилищами человека и привлекательным обликом свободной прекрасной природы, все элегантной в своих формах, восхитительной в своих ароматах и мирной в своем влиянии на разум.

Пока мы медленно продвигались и въезжали в деревню, началась сильная гроза; водитель остановил дилижанс на обочине дороги, и он, и кондуктор, и все внешние пассажиры укрылись в гостинице, где они оставались, пья пиво, пока длился шторм. После того как мы проехали оттуда около трех миль, наш попутчик, который казался мягким тихим немцем и беседовал добродушно с нами, обнаружил, что его увезли за пределы его места назначения, которое было действительно деревней, где мы останавливались во время шторма. Это он считал виной кондуктора и впал в самую яростную ярость. Мы избежали выгоды его сердитого языка, так как мы не понимали его; — он и его чемодан были оставлены под деревом, выглядя достаточно беспомощными; и мы поехали дальше.

Неприятная часть медленного стиля путешествия состоит в том, что хотя в начале мы принимаем это терпеливо и можем найти это даже забавным, все же, когда мы должны достичь определенного предела, и часы проходят, а по-видимому мы все еще так же далеко, как всегда, мы становимся чрезмерно утомленными. Страна была красивой, и после ливня вечер носил наряд трезвого серого, не неприятного. Но наша усталость возрастала быстро; и миля за милей мы продвигались, не перемежаясь капризными и смешными остановками, которые отмечали наше начало, а в своего рода решительной рыси, которая показывала, что люди и лошади потеряли веселый дух, который вел их играть со своей работой, и были серьезно настроены закончить ее со всей медленной поспешностью, на которую они были способны. Мы прибыли в Трир в десять часов прошлой ночью.

Гостиница (l’Hôtel de Trèves) — лучшая, с которой мы пока встретились; вежливость и готовность, с которой нас обслуживают, весьма утешительны — так же как чистота дома и окончательная умеренность цен. Наша первая забота по прибытии была договориться о спуске по Мозелю. Нет парохода; один обещан на следующий год; но, на данный момент, есть только пассажирская лодка дважды в неделю, четверг и суббота, и это понедельник. По запросу мы узнаем, что можем нанять достаточно удобную лодку с тремя людьми для работы на ней, по не экстравагантной цене. Мы нашли также в гостинице двух молодых кембриджцев, друзей одного из нашей группы, настроенных на то же путешествие, на пути к туру в Швейцарию. Они согласились присоединиться к нам. Ранним вставанием и поздним прибытием мы могли бы совершить спуск за два дня; мы предпочитаем более легкий стиль продвижения. Мы должны спать две ночи на берегу и занять лучшую часть трех дней, спускаясь по реке.

Трир, или, как немцы называют его, Трир, — очень интересный город, будучи одним из старейших в северной части Европы. Это была метрополия, нам говорят, до времени Юлия Цезаря. После римского завоевания и во время упадка империи это был центр северной цивилизации. Во время средних веков и до времени французской революции 1789 года он процветал как столица архиепископства, такого как существовало в Германии, где митра была соединена скорее с мечом и скипетром, чем с посохом. Он сейчас в состоянии упадка, но почтенен в своем падении. Старые римские руины дают знак того великолепного духа, который заставляет шаги хозяев мира быть очевидными повсюду, через солидность, величие и полезность их работ.

Мои друзья бродили по городу и вернулись в высшей степени довольными. Я не пошла, ибо чувствовала себя очень утомленной; я раскаиваюсь теперь — но уже слишком поздно.

June 29th.

Мы покинули Трир вскоре после полудня; наша лодка была достаточно грубой, но довольно большой. Странно выглядящий старик управлял ею, и весла держали два молодых парня, один с аспектом интеллекта и доброго юмора, сын старика; другой, принадлежащий к классу ниже его в человеческой шкале. Наш багаж был сложен на корме, и у нас был тент. Таким образом, в хороший, но не жаркий июньский день, мы оттолкнулись от Трира; и, полные любопытства и ожидания удовольствия, спустились вниз по быстрому потоку между зелеными берегами, которые поднимались в холмы — не поразительные в своем очертании, но приятные для глаза, в то время как частые деревни, каждая со своей церковью и остроконечным шпилем, либо гнездились в складках холмов, либо украшали какой-то мыс, который формировал изгиб в этой сильно извилистой реке. Мир, казалось, высиживал и убаюкивал нас — более глубокий мир, как вечером зеленые тени гор собирались на тихой реке; и время от времени разрушенный замок венчал высоту, и с тем особенным впечатлением величественного спокойствия, которое придает освященная временем руина, добавлял прикосновение романтического достоинства, которого иначе не хватало сцене.

Мы прибыли в Писпорт в семь, и наши лодочники посоветовали нам остаться здесь на ночь. Один из джентльменов, который присоединился к нам, изучал немецкий для этого тура, и очень необходимое достижение мы нашли его. Ничто не может быть более тщетным, чем идея, что французский проведет путешественника через Германию или Италию. В некоторых из лучших гостиниц на самых посещаемых маршрутах предоставляются официанты, которые могут говорить и по-французски, и по-английски; но, уйдите хоть немного с большой дороги, или обратитесь к человеку, не специально поставленному там для блага вашего невежества, и вы мгновенно в ошибке; и странники, подобные нам, если они не могут говорить на языке страны, девять раз из десяти, бегут всякий риск не получить предметы первой необходимости жизни. Нам сказали по этому случаю, что один из наших лодочников говорил по-французски, но «oui», и «non», и «bonjour» было пределом его словаря, и мы никогда не могли заставить его понять слово, которое мы сказали. Мы проявляли большой интерес, поэтому, к первому эксперименту нашего друга в немецком, и его успех был общим триумфом. Писпорт — жалкая деревня, с жалкой гостиницей, и было делом трудности достать кровати для столь большой группы; комнаты выглядели грязными и безутешными — но не было помощи; мы заказали ужин, кофе и яйца, и, наш великий основной продукт потребления по всей Германии, жареный картофель; и с приятным обещанием отличного вина страны мы надеялись восстановить наши усталости. Пока все это готовилось, мы поднялись на холм и посмотрели вниз на изгибы реки и зеленые холмы, которые закрывались вокруг, чтобы охранять и укрывать ее. Мы встретили бедного заблудшего светлячка на нашей дороге, вспыхивающего бледным болезненным светом: как он попал туда, кто может сказать? он выглядел потерянным и не на своем месте.

Tuesday, 30th.

Мы покинули Писпорт в пять утра; туманы собирались холодными, белыми и сырыми вокруг нас. Мы встретили много барж, буксируемых вверх по потоку лошадьми по пояс в холодной туманной реке. Холмы становились выше и круче — разбитые на обрыв и пик — увенчанные разрушенными башнями и замками. До некоторой степени это можно было назвать миниатюрным Рейном; все же он имел особенный характер своего собственного, более тихий, более уединенный, чем более благородная река. Там не было загородных домов; не было больших городов или поселков; но деревни, каждая со своим шпилем и обозреваемая разрушенной башней на соседней высоте, следовали друг за другом часто. В восемь часов мы прибыли в Бернкастель; по изгибам реки это было пятнадцать миль до Трарбаха; через холмы это было только три. Наши лодочники посоветовали нам пересечь холм, так как лодка, таким образом облегченная, сделает более быстрый путь; соответственно, с утром перед нами, мы покинули лодку в Бернкастеле и заказали завтрак. Мои спутники вскарабкались на крутой холм к разрушенному замку, который нависал над деревней. У нас был хороший завтрак, и затем мы начали нашу прогулку. Холм был очень крутым; день очень теплым; я никогда не помню, чтобы находила пересечение горы столь утомительным. Путь был хорошим, не разбитым на зигзаги, но по той причине более крутым; и после усталости подъема спуск стал абсолютно болезненным. Наконец мы достигли Трарбаха. Это был рыночный день, и главная улица была переполнена. Одной обильной статьей товара была вишня: мы дали несколько грошей и в ответ унесли много фунтов; женщина, которая продавала их, казалось, никогда не уставала наваливать нашу корзину. Лодка прибыла вскоре после, и покой был восхитителен после нашей трудоемкой прогулки.

Самые прекрасные пейзажи Мозеля происходят после покидания Трарбаха; но слова тщетны; и в описании должно всегда быть одновременно расплывчатость и однообразие, которое не передает никаких отчетливых идей, если только оно не должно пробудить воображение: если только вы не можете быть помещены рядом с нами в нашей грубо обтесанной лодке и скользить вниз между покрытыми виноградником холмами, с голыми скалистыми высотами, возвышающимися выше; теперь ловя с радостным любопытством первый проблеск более красивого изгиба реки, более высокого горного пика, более романтической руины; теперь оглядываясь назад, чтобы смотреть как можно дольше на какую-то живописную точку зрения, из которой, как лодка плыла вниз, лишь слегка поддерживаемая гребцами, мы теряли вид навсегда — если только вы не можете вообразить и сочувствовать веселой эластичности начала пути утром, обостренной в голод в полдень, и удовольствию, которое сопутствовало деревенской пище, которой мы могли командовать, особенно сопровождаемой, как она была, ярким чистым мозельским вином; затем, тихое наслаждение золотого вечера, сменяемое тихими и серыми сумерками; и последнее, изнеможение, усталость, которая заставляла нас смотреть с нетерпением на место, где мы должны были остановиться и отдохнуть: — есть изюминка во всем этом, особенно в путешествии, не избитом другими, и поэтому сопровождаемом чертой неопределенности и великим чувством новизны, которое теряется в простых словах: — вы должны сделать свою часть и чувствовать и воображать, или все описание оказывается ручным и бесполезным.

Мы прибыли в Кохем в десять и нашли удобную гостиницу. В столовой был респектабельно выглядящий человек, по-видимому, какой-то торговец; — он мог говорить по-английски, и мы вступили в разговор с ним. Я заметила, что было грустно видеть жалкие деревни и нищету жителей, и это в земле, которая давала такой прибыльный продукт, как мозельское вино, продажа которого должна делать землевладельцев богатыми, в то время как простые культиваторы томились в нищете. Человек ответил, что это не так — жители были в порядке, имея все, что они желали, все, что они хотели. Во время французской революции, сказал он, дворяне конфисковали свои поместья, которые были в основном скуплены крестьянами, и следовательно, эти богатые виноградники принадлежали культиваторам. Было правдой, что торговля велась винными торговцами, которые делали большие прибыли; но крестьяне могли делать лучше, если бы они хотели. Они были, однако, отрезаны от остального мира; они жили, как их отцы делали до них; и не имели идей или желаний за пределами их нынешнего стиля жизни. У них было достаточно, и они были довольны.

Wednesday, July 1.

Мы покинули Кохем в восемь. День стал теплым; но поднялся бриз, который помог нам на нашем пути. Покрытые виноградником холмы все еще укрывали реку; все еще деревни с их шпилями встречались часто; и все еще пейзаж был отличен и облагорожен руинами феодальных башен и замков. Около четырех часов мы достигли устья Мозеля, когда он соединяется с Рейном. Наш лодочник хотел высадить нас на берегу самого Мозеля. Мы естественно желали войти в Рейн и высадиться близко к гостинице. Они объявили, что это невозможно — поток был слишком быстрым. Но они говорили недоверчивым ушам — некоторые из моих спутников до этого облегчали работу мужчин, будучи привычными к гребле в Кембридже. Двое теперь взяли весла: старик продолжал управлять. Гребцы не нашли поток очень трудным для преодоления, работая, как они делали, с волей. Старый лодочник направлял нас близко к берегам, среди многочисленных барж, по-видимому, с некоторой злобой, чтобы привести нас в трудность. В одном случае, действительно, казалось, как если бы мы были неизбежно перееханы большой баржей, и моя горничная закричала и хотела выпрыгнуть за борт, чтобы спасти себя: удар весла спас нас. Нам было недалеко идти. Мы высадились у моста и направились в отель «Бельвью», близко под рукой.

Немецкие отели содержатся в большом порядке и чистоте, они очень тихие и хорошие. Старший официант — ответственное лицо; ему платят за всех остальных слуг, и обычная сумма в один франк в день с каждого господина вполне разумна, так как она включает всех. Путешественника не подстерегают вздыхающие горничные или умоляющие о чаевых коридорные. Единственный недостаток заключается в том, что едят в общей столовой, где немцы курят и считают свежий воздух вредным для здоровья. «Бельвю» — один из трех первоклассных отелей в Кобленце. Однако «Жеан» — самый большой и пользуется лучшей репутацией. Насколько я знаю, есть хороший отель и на другой стороне реки.

Thursday, July 2.

Этот день прошел на борту парохода, идущего в Майнц. Мы отправились в путь в десять часов утра. Прошли годы с тех пор, как я спускалась по этой реке еще до появления пароходов — в неуклюжей лодке, управляемой еще более неуклюжим образом. Память рисовала Рейн как волшебное зрелище, и реальность соответствовала моим воспоминаниям. Менее выразительная красота берегов Мозеля еще больше подчеркивала гордое и романтическое великолепие Рейна. Мысы выступали более отчетливо, разрушенные замки и их крепостные валы были обширнее и величественнее, старинные шпили и готические аббатства напоминали о княжеском духовенстве, а протяженность полуразрушенных стен отмечала города, принадлежавшие более могущественному населению. Каждый увенчанный башней холм, каждая живописная руина, каждое тенистое ущелье и нависающая скала были пройдены и осмотрены с жадным любопытством и восторгом. Сами названия — это заглавия томов романтических историй: все духи Старой Германии обитают в этих местах. Даже события недавнего прошлого добавили интересную историю: когда немецкие солдаты под предводительством Блюхера, преследуя гордого поверженного победителя, увидели реку, которую они чтили и которая еще недавно была занята ненавистным врагом, а теперь стала открытой и свободной, имя «Рейн!» вырвалось из тысяч глоток, сопровождаемое слезами восторга. Мне бы очень хотелось когда-нибудь поселиться на лето на берегах этой реки и исследовать ее укромные уголки. Проплывая мимо, мы получаем лишь беглый и неудовлетворительный обзор. Хочется подружиться с таким величественным пейзажем и в последующие годы вспоминать о близком знакомстве с ним как об одном из самых ценных сокровищ, которые могло даровать время.

Мы были большой компанией и получили огромное удовольствие от путешествия, но к вечеру мы покинули более живописную часть реки и утомились, так как все еще не прибыли на место. Когда стемнело, мы увидели, как вверх по реке движется темный силуэт судна с яркими фонарями на мачте. Что это за лодка? Пароход, который вышел из Кобленца в два часа — на четыре часа позже нас. Он приблизился и обогнал нас. «Oui, ça marche plus vite que nous» («Да, он идет быстрее нас»), — ответил флегматичный немецкий капитан на наши восклицания, полные удивления и недовольства. Идти на обгон ему и в голову не приходило как нечто желательное. Одна лодка шла быстро, другая медленно — вот и вся разница, дневная работа у них была одинаковой. Для нас же эта разница, помимо сильной ненужной усталости, означала отсутствие комфорта ночью.

Мы прибыли в Майнц только к полуночи; нас опередил наш соперник, который вместе с другим пароходом уже причалил к пристани и высадил пассажиров. Сначала нам пришлось искать носильщиков, чтобы перенести наш багаж, который для такой большой компании был весьма внушительным; и без помощи нашего друга, говорившего по-немецки, я не знаю, как бы мы справились. Мы отправились в лучший отель, но он был полностью заполнен. В следующем появилась некоторая надежда, но и она не оправдалась. В конце концов нас приютили в весьма посредственном отеле, но, хотя мы были для этих людей настоящим подарком судьбы, они не были ни грубыми, ни алчными: напротив, они приняли нас с некоторой сердечностью; условия проживания были плохими, но они компенсировали это своей вежливостью. Мы были очень утомлены и очень рады лечь спать.

Friday, July 3.

Мы покинули Майнц рано утром. Наш план состоял в том, чтобы уехать последним поездом накануне вечером во Франкфурт. Потерпев неудачу, мы договорились уехать самым ранним поездом сегодня утром. Здесь мы расстались с нашими случайными попутчиками, так как они остановились осмотреть достопримечательности Майнца и направлялись в Страсбург, с которым мы не имели намерения иметь ничего общего.

Железная дорога из Майнца во Франкфурт не очень хорошая, но вагоны были удобными, а путь коротким — двадцать одна миля, которую мы преодолели чуть более чем за час. Мы отправились (под руководством гида Мюррея) в отель «Hôtel de Russie» — превосходное заведение. Франкфурт кажется чистым, просторным, но скучным городом. Мы много гуляли по нему, но не увидели ничего примечательного. Мы упустили, по глупости не наведя должных справок, возможность увидеть «Ариадну» Даннекера, которая высоко ценится как одна из лучших современных скульптур. Все это время я чувствую себя неважно, меня мучает кашель, который сильно утомляет. Мы обедали за общим столом, где полно англичан; в отеле все официанты говорят по-английски и сердятся, если вы говорите по-французски, так как они хотят практиковаться.

Сегодня вечером мы договорились с извозчиком, что он отвезет нас в Шаффхаузен за одиннадцать наполеондоров. Мы должны были остановиться на целый день в Баден-Бадене и достичь пункта назначения на седьмой день после отъезда из Франкфурта.

ПИСЬМО III. Дармштадт.—Гейдельберг.—Карлсруэ.—Баден-Баден.

4th July.

Мы выехали из Франкфурта с чувством, будто начинаем все сначала и собираемся пересечь новые и неизведанные земли. Дорога, по которой мы ехали, была совершенно ровной и представляет собой легкую задачу для строительства проектируемой железной дороги. Справа на несколько миль к Рейну простиралась плодородная равнина; слева нас окружали высокие холмы, то отступая от дороги, то приближаясь к ней. Как обычно в этой пограничной части Германии, складки возвышенностей были усеяны деревнями с их шпилями, а соседние высоты были увенчаны разрушенными замками и башнями, которые всегда придают местности столько интереса. Какую жизнь вели древние обитатели этих рушащихся руин! Занятием мужчин была война, а женщин — надеяться, бояться, молиться и вышивать. Очень часто, не имея достаточно первого в обычном течении своей жизни, они придумывали себе еще немного, что приводило к избытку второго и третьего ингредиентов их жизни и, в конечном счете, ко многим тяжким трагедиям. Своенравная человеческая натура будет бунтовать против душевной лени. Мы должны действовать, страдать или наслаждаться, иначе нас ждет худшее из всех мучений — такое беспокойное томление, которое старые поэты описывали как участь живой души, заключенной в кору дерева. Мы рождены не для того, чтобы быть капустой. Дама, ожидающая дома своего мужа, либо дрожала от страха, либо коротала время долгой разлуки, как могла, будучи слишком счастливой, если результатом не становились смерть или темница. Молодые смотрели с холмов вниз и воображали, что радость встретит их, если они когда-нибудь смогут сбежать в страны за пределами этих мест. Тем временем крестьянин на равнине внизу трудился и был бы гораздо счастливее своего господина, если бы не разорение, принесенное ему жестокими войнами, театром которых постоянно был этот регион.

Крестьянин, по крайней мере, выиграл от перемен. Он, несомненно, много работает и, вероятно, плохо питается, но он в безопасности. Мы оглядываемся в поисках особняков, которые, как мы ожидаем, должны заменить укрепленные замки в качестве жилищ богачей, но не находим их. Это странно, но, за исключением Италии и Англии (и, как мне говорят, некоторых частей Франции, но я их никогда не пересекала), богатые никогда не стремятся наслаждаться прелестями, которые дарует природа; и загородные дома, парки и сады нигде больше не встречаются.

В Дармштадте, где мы остановились на обед, мы были несколько раздражены и очень позабавлены. Отель был хорош, но там ждали великого герцога Баденского: все отдельные комнаты были приготовлены для него, и нас не пустили ни в одну, кроме общей столовой — разумеется, пропитанной дымом. Однако невозможно было не смеяться над признаками того, что у каждого официанта голова идет кругом от ожидаемого прибытия — я использую это выражение как в буквальном, так и в переносном смысле; ибо, даже неохотно обслуживая нас, они все равно отворачивали головы в сторону окна и часто в безумии бросались туда, чтобы посмотреть; и какой бы вопрос мы ни задавали, ответом всегда было: «Едет великий герцог Баденский».

Дармштадт, как и большинство городов, которые мы проезжали в этой части Германии, выглядел чистым и просторным, с широкими улицами и большим невыразительным зданием — дворцом правящего князя; но все это было довольно скучно. Дорога оставалась приятной, а горная местность слева от нас становилась все более живописной. Среди холмов можно было бы совершить приятные экскурсии, но мы держали путь прямо и не могли позволить себе посторонних прогулок. Приближаясь к Гейдельбергу, мы свернули в сторону среди окружающих холмов. Дорога пролегала по правому берегу Неккара, и с каждым шагом пейзаж приобретал новую красоту. Гейдельберг находится на левом берегу, то есть справа от нас, по мере того как мы продвигались вверх по течению, и расположен на своего рода узкой платформе между рекой и холмом, на котором стоит замок. Сам город имеет совершенно иной вид, чем те, что мы проезжали недавно. У него древний, живописный, естественный вид, более соответствующий нашим представлениям о немецкой романтике. Лучший отель был полон; нас перевели во второй, который был вполне сносным. Мы вышли прогуляться по берегу реки: сцена была спокойной и красивой, река оживляла ее. Замковый холм венчал ее аристократическим достоинством, а живописные горы вокруг замыкали все это, придавая ощущение покоя и в то же время свободы; ибо горы всегда говорят о свободном шаге и нестесненной воле своих обитателей, и в то же время об их ограниченных желаниях и местных привязанностях. По улицам проходили группы студентов, но все было тихо. Было много магазинов с расписными немецкими трубками: мои спутники посетили их и сделали покупки.

Sunday, 5th.

До восьми утра мы были уже на ногах, чтобы успеть посетить замок до нашего отъезда. Мы поднялись на холм: путь был недолгим. Первый вид с внешних террас, откуда открывается прекрасный обзор окрестностей, а также вид на разрушенные башни и стены самого замка, поросшие плющом и другими паразитическими растениями, был чрезвычайно приятным. Женщина, которая показывала нам замок, была, не будучи красавицей, очень приятной, с мягкими, вежливыми и в то же время живыми манерами: она говорила по-английски с очень милым акцентом, а ее смех был мягким и радостным. Всегда приятно встретить среди необразованных классов людей, с которыми теряешь всякое чувство сословности — которые мгновенно оказываются на одном уровне с теми, кого считают их выше, просто в силу располагающих манер, интеллекта и очевидной доброты сердца. Она отвела нас к руинам крыла замка, построенного для принцессы Елизаветы, дочери нашего Якова I. Она должна была быть счастлива в таком прекрасном месте. Из окон своего замка она смотрела на свои плодородные и богатые владения. Ее жилище, чье расположение было так обласкано природой, было украшено руками нежной любви; ибо ее муж не только построил это крыло для ее комфорта, но и, чтобы приветствовать ее по прибытии, разбил цветник в английском стиле, остатки которого цветут до сих пор. Но она хотела быть королевой и, чтобы получить призрачную корону Богемии, обрекла прекрасный Пфальц на разорение. Позже, во времена Людовика XIV, эта несчастная провинция была опустошена по его приказу с варварством, которое наложило неизгладимое пятно на репутацию этого монарха, который был, пожалуй, самым бессердечным и разрушительным среди современных королей. Эти обстоятельства, а также в более поздние времена случайный пожар, после которого замок так и не был восстановлен, превратили его в руины; но именно поэтому он является одним из самых красивых в мире, как сам по себе, так и благодаря своему расположению. И теперь, в этот летний день, мы почувствовали, как счастливо могли бы провести месяцы в Гейдельберге, наслаждаясь удовольствием бродить день за днем под этими заросшими сорняками стенами и в окрестных садах. Фасад Зала рыцарей, построенный итальянским архитектором, очаровывает глаз своей изысканной отделкой и идеальными пропорциями. Мы также, конечно, видели знаменитую бочку и восковую фигуру прославленного карлика.

Мы двинулись дальше из Гейдельберга. Наш маршрут был во всех отношениях приятным. Дорога сохраняла те же характеристики. Я бы сказала, что эта часть Германии была особенно приятна для простого проезжего путешественника. Города выглядят здоровыми, уютными и чистыми. Манеры людей, с которыми нам приходилось иметь дело, были вежливыми и приятными: многие женщины показались нам красивыми. Обычай курить — это недостаток, но некоторое неудобство необходимо для воспитания терпимости и терпения у путешественника.

Карлсруэ, где мы ночевали на следующий день после отъезда из Гейдельберга, имеет просторные улицы и несколько красивых общественных зданий. Однако мы видели их только из окон отеля, так как весь вечер шел сильный дождь.

Monday, 6th.

Около полудня мы свернули с главной дороги и, петляя среди зеленых холмов, не поднимаясь ни на один из них, достигли Баден-Бадена, который живописно и уютно расположился в долине на берегах Оса — это, правда, всего лишь горный поток, но «сладкое внутреннее бормотание» таких вод всегда приятно для слуха. Место выглядело веселым и даже оживленным; и все же я чувствую, что могла бы ускользнуть от толпы и найти уединение по своему желанию на горных вершинах или среди их лесистых оврагов. У меня возникло желание остаться здесь: это звучит странно, учитывая мою тоску по Италии. Как редко человеческие желания плавно текут к своей цели; какое-то время они могут незаметно пробираться вперед, не останавливаясь, хотя часто сдерживаясь; огибая или упорно преодолевая препятствия. Или же возникают препятствия еще более могущественные, и тогда наши желания обретают силу — они раздуваются, сметают все преграды и устремляются вперед. Но когда все гладко и свободно для их осуществления, тогда они сжимаются и пугаются, как (если привести великое сравнение) галлы, когда открытые ворота и безмолвные стены Рима не оказали никакого сопротивления их входу. Мы боимся предательства со стороны судьбы, и возражения, упущенные в спешке желания, возникают во время мира легкого достижения. Что касается чувств, которые сдерживают мои желания, когда я думаю об Италии, — все они основаны на страхе. Те, кого я любила, умерли там — окажется ли это снова роковым, и не тешу ли я себя лишь для того, чтобы разрушить свою последнюю надежду? Мы направляемся на озеро Комо, место печальной славы из-за кораблекрушений и опасностей; и страсть моего сына к воде — это побуждение, которое заставляет его выбрать его для своего визита. Удивительно ли, что я, из всех людей, глядя на мирную долину Баден-Бадена с ее горным потоком, который не смог бы удержать на плаву бумажную лодочку, с тоской склоняюсь к тому, чтобы остаться здесь и быть в безопасности. Но то, что составляет в этом своего рода обратном течении его привлекательность для меня, делает его лишенным таковой для моих спутников: к тому же их цель — учеба и уединение.

Мы обедали за общим столом; и это оказался самый утомительный и даже отвратительный способ утоления голода. Компания была неприятно многочисленной; шум оглушительным, а еда, на наш негерманизированный вкус, очень непривлекательной. Однако нас позабавили наши соседи — три человека: немец, его сестра и его невеста, на которой он женится завтра. Она была хорошенькой, он — уродливым; но она смотрела на него глазами любви, и они были очень влюблены, чего даже не пытались скрыть, глядя друг на друга так, как могли бы смотреть Адам и Ева, когда не было другого человеческого существа, чтобы наблюдать за ними. Тем временем множество мелких грешков против правил хорошего тона за обеденным столом придавали их переполняющему чувству весьма комичный оборот.

Вечером мы посетили салон и заглянули к игрокам — часто это опасное зрелище. Стол для игры в «Руж-э-нуар» был плотно окружен; золото или серебро постоянно ставились на кон, но никогда, насколько я могла заметить, в большом количестве — четыре наполеондора за раз было самым большим, что я видела на цвете, и то лишь раз или два, обычно одна золотая монета или пять франков. Я полагаю, серьезная игра приберегается для более позднего часа ночи. Я не видела признаков отчаяния, но все выглядели серьезными, некоторые — встревоженными. Пол был усеян картами, на которых были проколоты номера. Один человек, рядом с которым я стояла, считал очень внимательно и обычно выигрывал. Однажды, когда он был очень уверен, он поставил четыре наполеондора и преуспел. Он складывал свой выигрыш в кошелек, который, казалось, постепенно, но верно наполнялся. Стол для «Руж-э-нуар» был открыт весь день; стол для рулетки, в другой комнате, только вечером — там было мало людей. Умножение вашей ставки в этой игре, если вы удачливы, привлекательно; но шансы, как известно, настолько в пользу банка, что люди опасаются ее. «Руж-э-нуар», говорят, самая честная игра из всех; хотя и в ней у банка есть преимущества, которые, если только не случится очень сильного невезения, обеспечивают ему крупный выигрыш, а игроки, конечно, в массе своей, становятся верными проигравшими: таким образом, игроки, по сути, играют друг против друга, а банк имеет большую премию со ставок, что делает это для его владельцев прибыльным вложением денег.

Tuesday, 7th.

Мы провели этот день в Баден-Бадене. Утром я приняла ванну; вода была чрезвычайно освежающей и приятной, но ванные комнаты и сами ванны маленькие, без удобств, в целом выполнены в низкопробном и грязном стиле. Мы бродили среди холмов, смотрели на игроков: «Руж-э-нуар» продолжался весь день. Теперь я принимаюсь за написание писем. Вечером намечаются танцы и концерт; место казалось тихо веселым, и есть несколько хорошо одетых людей. Я думаю, с помощью пони для исследования окрестностей можно было бы приятно провести здесь несколько месяцев. Но обстоятельство, которое всегда кажется мне странным, — это то, как посетители всегда кажутся привязанными к месту, где они ночуют, как будто они куры с решеткой перед своим двором для кормления. Правда, они время от времени посещают достопримечательности этого места; но, честно говоря, бродить, гулять и открывать новые сцены не составляет части их развлечений; а ведь это единственное настоящее развлечение, которое можно найти в таком месте.

ПИСЬМО IV. Оффенбург.—Эттенхайм.—Фрайбург.—Хёлленталь.—Шварцвальд.—Прибытие в Шаффхаузен.

Wednesday, 8th.

Мы покинули Баден-Баден без четверти семь. Пейзаж имел точно такой же характер — равнина справа, к которой, правда, теперь добавился вид на далекие высокие горы; слева — лесистые холмы, часто живописные, с пиками или обрывами, увенчанными разрушенными замками. Мы обедали в Оффенбурге, в отеле «La Fortune» — очень отличном, где мы хорошо пообедали; хозяин жил в Англии, а теперь часто экспортировал туда вино. Он показал нам книгу с именами своих английских клиентов и отвел моих спутников в свои погреба, чтобы попробовать его вино. Он был веселым, добродушным человеком.

Перед обедом в Оффенбурге мы прогулялись к руинам на холмах, но не успели до них дойти; они были живописны и долго продолжали украшать пейзаж, пока мы двигались по равнине; ибо особенность этого маршрута от Франкфурта до Фрайбурга заключается в том, что вы ни разу не поднимаетесь, хотя холмы, дикие и романтичные, находятся так близко. На протяжении нескольких миль от Рейна простирается равнина, плоская, как Маремма в Италии, и в той стране она могла бы быть такой же нездоровой.

Я еще не говорила о нашем экипаже и извозчике. Первый был достаточно просторным и удобным, своего рода крытая карета; ее можно было бы открыть полностью, если бы крыша не была загромождена нашим багажом. Все это время погода, хотя и сухая, отнюдь не была жаркой: на самом деле, это была очень приятная погода для путешествий. Наш кучер был тихим, достаточно вежливым, и лошади шли хорошо; наше незнание немецкого мешало нам узнать о нем много нового. В этот вечер мы рассчитывали добраться до Фрайбурга, но он остановился у придорожного отеля, который не обещал ничего хорошего и не предложил ничего лучшего. Его невозможно было убедить ехать дальше; вечер был прекрасным, час ранним; это было очень досадно. Я забыла название этого места; действительно, отель был одиноко стоящим домом: однако он был недалеко от Эттенхайма, куда мы дошли пешком и который выглядел веселым маленьким городком и имеет печальную славу места, где был схвачен герцог д’Энгиен, чья судьба была одним из трех преступлений, бросивших темное пятно на имя Наполеона. Другими были — во-первых, жалкая смерть Туссен-Лувертюра; во-вторых, казнь Гофера. Солнце весело садилось над приятным пейзажем; мы вернулись в наш унылый отель — это было первое плохое жилье, с которым мы столкнулись на нашем пути.

Thursday, 9th.

Продолжая путь по местности того же типа, мы прибыли в середине дня во Фрайбург, где и пообедали. Это был не один из тех регулярных, формальных, белых, современных немецких городов; он был античным, нерегулярным, живописным. Мы посетили его собор; он славится своей великой красотой: он готический, а башня и шпиль, венчающий его, отличаются изысканнейшей резьбой и отделкой. Нас сопровождал гид, который жил в семье дворянина в Англии и сносно говорил по-английски. Его претензии на знание нашего языка были высоки; он не только написал английское описание собора Фрайбурга в прозе, но и английскую поэму, описывающую маршрут, по которому мы собирались следовать через Хёлленталь и Шварцвальд, по-английски «Долина ада» и «Черный лес». Поэма написана героическим размером, рифмованная, задуманная в стиле дидактических поэм Поупа. Это любопытный образец того рода ошибок, которые иностранец может совершить в языке, который он в остальном понимает довольно сносно: ударения в слогах почти все расставлены неверно, а слова использованы в ошибочных значениях; но если сделать скидку на эти недостатки, читается она довольно гладко.

Одно только название «Черный лес» пробуждает воображение. Признаюсь, мне нравится отдаваться идеям, возбуждаемым античными названиями, и ассоциациям, которые придают им жизненную силу. Через Шварцвальд хлынули многочисленные германцы на пути в Гельвецию, а римские легионы проникали в его глубины ценой огромного труда и упорства. Черный лес средних веков населен тенями, еще более мрачными и страшными: углежоги были расой дикой, одинокой и внушающей страх; и еще совсем недавно это название вызывало в воображении разбойников, отели с головорезами и худшие беды, которым подвержены путешественники. Мы должны были достичь этого обширного пути с дурной славой через перевал Хёлленталь, или Долину ада. Немцы умеют давать славу волнующих душу имен своим долинам и лесам, совсем не то, что «Маленькая женщина» или «Грязный ручей» в Америке. Сам перевал, возможно, больше заслуживал своего названия в былые времена — когда мы проезжали через него в этот спокойный и солнечный летний вечер, в нем не было ничего пугающего или ужасного, а только все зеленое и прекрасное. Хёлленталь — это действительно узкое ущелье, окруженное холмами, не очень высокими, но скалистыми и крутыми, и покрытыми богатой листвой величественных деревьев. Местами ущелье сужается настолько, что остается место только для дороги между обрывом и горной рекой Драйзам, которая то крадется, бормоча между своими покрытыми дерном берегами, то ревет и мечется в каменистом русле. Зубчатые вершины и голые скалы нависают над дорогой; вокруг разбросаны гигантские массы упавших скал, но все они покрыты пышной растительностью и украшены благородными лесами. Мы ловили точки обзора, способные очаровать художника, и другие, почти недоступные для подражательного искусства, которые вполне могли бы побудить путешественника задержаться в пути. Перевал открывался по мере нашего подъема и становился более диким по своему характеру. Мы остались на ночь в «Штерне», сносном отеле, расположенном среди крутых скал, шумного потока и темных лесных земель.

Friday, 10th.

Мы поднялись из Хёлленталя в более дикий регион Шварцвальда. Тракт, носящий такое название, простирается на несколько сотен миль, но это уже не темный, непроницаемый лес старых времен. Почти половина его расчищена, и на месте вырубок появились фермы, а на открытых возвышенностях разбросаны красивые деревни. В пейзаже нет ничего мрачного или того, что обычно считается романтичным, но он своеобразен. Вырубки делались участками, и дорога чередуется между возделанными полями с видом на темные сосны, простирающиеся вдалеке, и среди этих прямых высоких деревьев леса, где топор дровосека часто нарушает тишину. На самой высокой части этого горного района находится горное озеро под названием Титизее, которое воспевает наш поэт и сообщает нам в примечании, что с этого места в ясное утро можно мельком увидеть далекие Альпы и увидеть, как «горы разворачиваются судорожным образом». Наше утро было облачным, и мы были лишены этого любопытного зрелища. Мы позавтракали в Ленцкирхе с большим комфортом; и в это время слушали прекрасную немецкую музыку, исполняемую на самоиграющем инструменте, производством которого славится эта часть страны. Нам сказали, что женщины Шварцвальда славятся своей красотой, поэтому я бродила по приятной на вид деревне в поисках хорошеньких девушек; ибо красота в человеческом облике — это божественный дар, и видеть ее восхитительно: она повышает наше уважение к нашему виду, а также нашу любовь — но я никого не увидела. Крестьянство, как нам говорят, — это трудолюбивая, независимая, мужественная раса; но они неопрятны на вид и отнюдь не привлекательны.

Мы обедали в Штюлингене в недавно построенном отеле, который содержал человек с высокими претензиями, и получили самый противный обед, к тому же поданный самым неудобным образом, с которым мы сталкивались в наших путешествиях. Однако в Германии всегда можно найти еду для молодой леди из хорошего хлеба и масла; и с этим, а также с нашим основным блюдом из жареного картофеля и немецкого вина, мы всегда обходились очень хорошо. У нас был долгий дневной путь, и вечер был уже в разгаре, когда мы спустились в долину Рейна, синей горной реки, бурлящей и пенящейся среди скал. Наконец мы въехали в Шаффхаузен, и лошади с большим трудом поднялись по его крутым улицам. Здесь мы распрощались с нашим извозчиком, тихим парнем, не слишком угрюмым для немца такого класса, который выполнил свои обязательства очень добросовестно и с которым мы расстались без всякого сожаления; даже немного обрадовавшись, как всегда бывают глупые люди, когда избавляются от царя-бревна; будучи склонными, в надежде на лучшее, забывать, что может быть и хуже.

ПИСЬМО V. Рейн.—Цюрих.—Путешествие в Кур.—Виа Мала.—Шплюген.—Кьявенна.—Колико.—Пароход по озеру Комо до Каденаббии.

Cadenabbia, on the Lake of Como.

Наше путешествие подошло к концу; но это письмо ничего не расскажет о наших нынешних планах и намерениях, ибо, по правде говоря, они пока неясны и не сформированы: оно лишь завершит историю нашего путешествия.

Отель в Шаффхаузене большой и хороший, хотя и не первоклассный. Мы наняли извозчика, чтобы он отвез нас на следующий день в Цюрих, и договорились посетить Рейнский водопад по пути. Мы хотели добраться до него по воде, так как это лучший подход; но Мюррей из-за опечатки в своем путеводителе указал семнадцать франков вместо семнадцати батценов в качестве цены, запрашиваемой за лодку; и поскольку мы, как вы хорошо знаете, вынужденно экономные путешественники, мы возразили. Это недоразумение было исправлено очень вежливым хозяином отеля, мы наняли лодку, и карета должна была встретить нас у водопада. Мы сели в грубое каноэ; мужчина держал весло на корме, а женщина — на носу. Мы быстро неслись вниз по быстрой реке, и в один момент возникло небольшое опасение опасности, как раз достаточное, чтобы заставить сердце биться чаще. Мы приближались к водопаду, мы неслись к уступу скал; казалось, что мы должны плыть прямо вперед, когда, благодаря ловкому использованию весел, мы оказались одним взмахом в спокойной воде маленькой бухты; момент был как раз приятно пугающим; и в этот критический момент орел величественно парил над нашими головами. Всегда приятно получить пару живописных дополнений, чтобы добавить интереса, когда с трудом и временем достигаешь живописного места.

Коттедж, построенный для того, чтобы сдавать водопад как зрелище, — это полная противоположность всему этому; но у него есть некоторые преимущества. Вы видите зрелище с разных точек обзора, находясь сначала на одном уровне с верхней частью реки, а постепенно, спускаясь к другим окнам и балконам, достигаете уровня нижней части. Водопад Терни — самый красивый водопад, который я видела: я считаю его самым величественным в Европе; но он совершенно иного характера, чем Рейнский водопад. Воды Велино сжимаются в узкий канал и падают одним потоком с глубокого обрыва. Рейнский водопад разбит на множество потоков и широко разлит по всей ширине реки; их падение никогда не бывает таким большим, но они разнообразны множеством скал, которые они фантастически одевают прозрачными волнами или воздушными брызгами.

Какие слова могут выразить — ибо, действительно, для многих идей и эмоций нет слов — чувства, возбуждаемые шумом, грохотом и несравненной красотой водопада с его вечной, постоянно меняющейся вуалью туманных брызг? Осознание его непрерывного потока; он был там до нашего рождения; он будет там после того, как пройдут бесчисленные поколения; чувство его силы, которая раздробила бы нас в атомы, не меняя своего пути, что вызывает дрожь в теле, даже когда мы смотрим в безопасности с его края; сияние его окраски, мелодия его грома — могут ли эти слова передать впечатление, которое получает разум, в то время как глаз и ухо кажутся слишком ограниченными в своих способностях восприятия? Нет! Ибо как живопись не может изобразить движение, так и слова не способны выразить смятение в душе. Он волнует, подобно страсти, самые глубины нашего существа; подобно любви, связанной с разрушением, но счастливой в обладании, он наполняет душу смешанным волнением и покоем. Часть водопада изгибается над самой нижней платформой, и брызги густо падали на нас, когда, стоя на ней и глядя вверх, мы видели волну, скалу, облако и ясные небеса сквозь его сверкающую, вечно движущуюся вуаль. Это было новое зрелище, превосходящее все, что я когда-либо видела раньше; однако, чтобы не промокнуть насквозь, я была вынуждена быстро оторваться от него.

Мы переправились через реку на лодке и увидели водопад с другой стороны — место, наиболее подходящее для живописи — и откуда обычно берутся виды. Карета встретила нас здесь, и мы покатили в сторону Цюриха. Сначала наша дорога была той же, что мы выбрали, чтобы добраться до Шаффхаузена: «Мы возвращаемся», — крикнул кто-то; «так не пойдет — мы не должны возвращаться в Хёлленталь», что можно было принять за каламбур, по крайней мере, мы смеялись над этим как над таковым. Но вскоре мы свернули в сторону. Мы обедали в приятном загородном отеле; пейзаж был разнообразным и приятным, хотя и без намека на великолепие; наш темп был очень медленным, и мы очень устали, но в конце концов прибыли в Цюрих.

Недавно в Цюрихе были построены и открыты несколько очень хороших отелей. Я полагаю, отель «Hôtel des Bergues» в Женеве является моделью, так как это лучший из этих швейцарских отелей, где все устроено с чистотой, порядком и комфортом, превосходящими большинство английских отелей. К двери каждой комнаты был прикреплен тариф цен, умеренных для такого хорошего размещения в отеле, хотя и не дешевых как жилье на длительный срок; но определенность цен, фиксированный один франк в день с человека за обслуживание, чрезвычайная чистота и порядок делают их очень приятными.

Мы отправились в отель «Hôtel du Lac». С нашего балкона мы смотрели на Цюрихское озеро. Это озеро не такое обширное и величественное, как Женевское, с его фоном из высочайших Альп; ни такое живописное и возвышенное, как Люцернское, с его темными высокими обрывами и зелеными островами; но это красивое озеро с видом на высокие горы, которые находятся недалеко, а его непосредственные берега хорошо возделаны и украшены многими загородными домами. После обеда я отправилась на лодке с П——, вдвоем; он греб в стиле местных жителей, толкая вперед и скрещивая весла, когда их тянули назад; мы пересекли озеро, которое в этом месте неширокое, и вернулись обратно при лунном свете.

Мы устали от нашего медленного стиля передвижения на извозчике и были охвачены желанием двигаться дальше. Поэтому мы заняли места в дилижансе до Кура, решив прибыть в конец нашего путешествия как можно скорее.

Sunday, 12th.

Дилижанс был не чистым и не удобным; нам следовало доехать до конца озера на пароходе. Каретная дорога проходит на очень небольшом расстоянии от кромки воды. На полпути по озеру находится самый длинный мост в мире. Мост через озеро, я полагаю, менее подвержен опасности быть снесенным штормами и разливом вод, чем через реку, но он перестает быть живописной аркой, которая добавляет такую красоту пейзажу; он становится просто длинным низким пирсом. В конце озера мы взяли в дилижанс несколько пассажиров, которые доехали до этого места на пароходе. Наша дорога пролегала через долину, окруженную огромными горами, которые становились выше, ближе и круче по мере того, как мы продвигались по равнине у их подножия. В какой-то момент казалось, что мы должны быть полностью заперты, и тогда, как раз когда мы достигли самого края долины, перед нами открылось другое озеро — озеро Валенштадт, настолько окруженное крутыми горами, что построить дорогу вокруг него было невозможно; но благословен пар — благословение путешественника, который любит бродить далеко и свободно, мы сели на пароход и через час прибыли на другой конец озера. Озеро Валенштадт, окруженное высокими крутыми горами, мрачное; действительно, весь регион, который мы теперь проезжали, был отмечен обширностью, граничащей с унынием, а не с величием живописной красоты. Покинув озеро, мы продолжили путь вдоль долины Рейна; с каждой стороны поднимались огромные горные барьеры, а посредине была плоская долина, часто затопляемая, с Рейном посередине, пробивающимся через болотистое русло. В этом было что-то унылое; но если путешественник приближается к этим горам и сворачивает в их ущелья, они мгновенно открывают сцены, украшенные всей красотой альпийского великолепия. Я очень сожалела, что не посетила ванны Пфеферса, которые, как я слышала, особенно стоит увидеть, и они находятся всего в нескольких милях.

Около девяти часов вечера мы очень уставшими прибыли в Кур. Перед тем как покинуть офис дилижанса, мы забронировали места на следующий день до Кьявенны. К моему огромному восторгу, я обнаружила, что здесь говорят по-итальянски. Французский не проникает в эти края; английский, если когда-либо и встречается, — это просто экзотика, культивируемая в определенных местах; немецкого мы не знали; так что теперь иметь возможность спрашивать, узнавать и договариваться с легкостью было очень приятно. «Вы говорите по-итальянски!» — воскликнул один из моих спутников с акцентом удивления и удовольствия; так много трудностей в будущем исчезло под этим убеждением. Я, конечно, говорила по-итальянски: было бы странно, если бы я этого не делала; не то чтобы я могла похвастаться какой-то необычайной легкостью разговора или элегантностью дикции, но мой итальянский был особенно полезным; прожив долгое время в этой стране, все ее бытовые термины были мне знакомы; и я помнила время, когда мне было естественнее говорить с простыми людьми на этом языке, чем на своем собственном. Теперь я легко договорилась о наших местах; и мы отправились в отель на ужин и спать — мы должны были выехать рано утром.

Monday, 13th.

В пять утра мы были во дворе офиса дилижанса. Мы были в приподнятом настроении — ведь этой ночью мы будем спать в Италии. Дилижанс был очень удобным; других пассажиров было немного, и они были из респектабельного класса. Мы все еще продолжали путь вдоль долины Рейна и, наконец, въехали на перевал Виа Мала, где вышли, чтобы пройтись пешком. Именно здесь гигантская стена Альп отделяет швейцарцев от Италии. Прежде чем достичь самих Альп (Шплюген), поднимается еще одна огромная гора, разделяющая страны. Несколько лет назад не было пути, кроме как через эту гору, которая, будучи очень открытой и трудной, даже опасной, проходилась Шплюгеном только пастухами и местными путешественниками на мулах или пешком. Но теперь построена новая и самая удивительная дорога — упомянутая гора на протяжении нескольких миль рассечена от вершины до основания, и с обеих сторон поднимается отвесный обрыв в 4000 футов. Рейн, быстрый и сильный, но шириной в пядь, течет в узкой глубине внизу. Дорога была построена на поверхности обрыва, то вырублена в стороне, то проложена через живую скалу в галереи: она проходит, с интервалами, с одной стороны ущелья на другую, и мосты с одной аркой перекрывают пропасть. Обрывы, действительно, подходят так близко, местами, что упавшее дерево не могло бы достичь реки внизу, а застревало на полпути. Можно представить, насколько своеобразен и величественен этот перевал в своей обнаженной простоте. Пройдя около мили, вы оглядываетесь назад и видите страну, которую покинули, через узкое отверстие гигантских скал, обрамленную, как картина в этой достигающей облаков раме. Головокружительно смотреть вниз через парапет, который защищает дорогу, и отмечать стремительный бег заключенной реки. Посреди перевала обрывы подходят так близко, что можно вообразить, будто сильный человек мог бы перепрыгнуть через них. Это был регион, посещенный штормом, наводнением и разорением в 1834 году. Рейн поднялся на несколько сотен футов и, подкрепленный потоками с гор, разорвал дорогу, смыл мост и опустошил весь регион. Английский путешественник, тогда направлявшийся в Кьявенну, рассказывает, что он пересек пропасть по гнилой неровной доске и обнаружил, что от дороги, нависающей над рекой, осталось лишь несколько дюймов. Это было ужасное вторжение одной стихии в другую. Вся дорога до Кьявенны была разрушена, а облик горы настолько изменился, что при реконструкции направление маршрута во многих местах было полностью изменено. Регион этих изменений был указан нам; но не осталось никаких заметных следов того, где была дорога. Все здесь было опустошением — гигантские руины первобытного мира; и крошечные остатки человеческого труда были полностью стерты. Крошечные, однако, как наши операции, когда Природа одним усилием постановляет, что они должны перестать существовать, в то время как она отдыхает, их можно рассматривать с гордостью, и муравьиноподобные насекомые, которые делают ее своим путем, могут удобно по ней передвигаться.

Мы обедали в деревне Шплюген. Было холодно, и мы развели огонь. Здесь мы высадили всех наших попутчиков — некоторые направлялись через перевал Сен-Бернарден — и очень комфортно продолжили путь в одиночестве. Это была унылая на вид гора, которую нам предстояло пересечь зигзагами, сначала длинными, а затем уменьшающимися по мере нашего подъема; день тоже был унылым; и ближе к вершине мы погрузились в снежную бурю. Обнаженная и величественная, гора простиралась вокруг; а тусклые туманы, ледяные порывы ветра и метель добавляли ей величия. Мы достигли таможни на вершине; и здесь наши вещи были досмотрены.

Таможенник был очень вежлив — жаловался на свой пост, где всегда шел дождь — в тот момент шел дождь — и, заставив поднять крышки одного или двух сундуков, они были снова закрыты, и церемония была закончена. Больше времени, однако, было потрачено на подписание паспортов и бумаг; а затем мы отправились вниз с горы, быстро и весело, с двумя лошадьми — ведущие были распряжены и рысили вниз важно за нами, без кого-либо, кто мог бы их вести или погонять.

Все итальянские путешественники знают, что это такое — после утомительного подъема по пустынной, голой, северной, швейцарской стороне Альп спускаться к вечно цветущей Италии. Рододендрон в густых кустах, в полном цвету, первым украсил горные склоны; затем сосновые леса; затем каштановые рощи; гора была рассечена на лесистые овраги; водопады разбрызгивали свои брызги и свою грациозную мелодию; цветущая и зеленая, одетая в сияние и одаренная изобилием, Италия открылась перед нами. Таким образом — и пусть вас не шокирует эта иллюстрация, ибо это все Божье творение — после унылой старости и тошнотворного прохода смерти святой открывает свои глаза в Раю. Кьявенна расположена в плодородной долине у подножия Шплюгена — она сияет богатой и солнечной растительностью. Отель хороший; но комнаты были большими и несколько унылыми. Так близко к нашей цели, уныние охватило некоторых из нас, не знаю почему. Для меня, действительно, было что-то даже волнующее и трогательное в виде самых обычных предметов вокруг. Каждый путешественник может сказать вам, как каждая страна несет отличительный знак в самой обстановке комнаты отеля, что позволило бы человеку, который посещал ее раньше, если бы, перенесенный магией, он открыл глаза утром в чужой постели, узнать, в какую страну он был перенесен. Занавески на окнах, сами умывальники — все они были такими, какими были знакомы мне в Италии давным-давно. Я не видела их с тех молодых и счастливых дней. Странные и неописуемые эмоции охватили меня; воспоминания, давно забытые, возникли свежими и сильными под влиянием ассоциаций, вызванных тем, что эти предметы предстали перед моим взором, вдохновляя смесь удовольствия и боли, почти доходящую до агонии.

Tuesday, 14th.

Сегодня утром мы должны были отправиться в Колико, в верховье озера Комо, чтобы там сесть на пароход. Мы наняли экипаж, который стоил больше, чем мы надеялись или ожидали. Мы ехали через пустынный регион — огромные, крутые, голые Альпы с обеих сторон — посредине болотистая равнина. Дорога хорошая, но ее трудно поддерживать. Адда впадает в озеро по широкому, усеянному камнями руслу, разбитому на множество каналов. Это горный поток, постоянно раздуваемый дождем и снегом в водопад, который ломает все препятствия и сносит дорогу.

Мы прибыли в Колико на два часа раньше. Гостиница не внушала доверия, и мы не стали в нее заходить. Мы попытались развлечься прогулкой по берегу озера. Воздух был холодным и промозглым; время от времени собирался дождь. Наконец, как долгожданный сигнал к освобождению, показался пароход; прошел еще час, прежде чем он переправился к нам, и мы поднялись на борт.

Наш план, составленный на основе опыта других путешественников, состоял в том, чтобы остановиться в Белладжо — взгляните на карту, и вы поймете, где это. Озеро Комо длинное и сравнительно узкое. Примерно на полпути между Колико и городом Комо, в самой широкой части, оно разделяется на два рукава: один уходит на восток к Лекко, другой — к Комо. На узком скалистом мысе, разделяющем эти два рукава и обращенном на север, расположен Белладжо. Однако пароход остановился не там, а на противоположном берегу, в Каденаббии, которая смотрела на юг и откуда открывался вид на Белладжо и горы за ним, возвышающиеся над Варенной. Мы высадились у Grande Albergo di Cadenabbia. Высокий, худощавый, довольно привлекательный хозяин гостиницы со светлыми усами приветствовал нас с поклоном. И вот мы здесь.

Странно сказать, но среди нас царит недовольство. Погода унылая, озеро охвачено бурей, и, что еще страннее, мы устали от гор. Я, считающая равнину невыносимой, все же мечтаю о более низких холмах и виде на более широкий простор неба: глаз жаждет пространства. Я вспомнила, как однажды почувствовала облегчение, сменив узкое ущелье, в котором расположены Баньи-ди-Лукка, на вид на Ломбардскую равнину, открывавшийся с нашей виллы среди Эуганских холмов. Но не только это делало нас печальными и недовольными. Такое чувство часто овладевает путешественниками, когда их путь временно завершается, а этот конец — не дом. Завтра оно исчезнет. Тем временем, чтобы отвлечь свои мысли от болезненных впечатлений, я написала это письмо. А теперь ночь; небо темное; волны все еще бьют о берег. Я молюсь, чтобы никакие разрушения, вызванные этой роковой стихией, не постигли меня здесь; и говорю спокойной ночи вам, себе и всему миру. Прощайте.

ПИСЬМО VI. Albergo Grande della Cadenabbia. — Братья Брентани. — Вид из наших окон. — Сумасшедший. — Прибытие лодки.

Cadenabbia, July 17th.

На следующее утро после нашего прибытия мы начали обдумывать, где и как нам жить следующие два месяца. Двое моих спутников отправились на пароходе в Комо за деньгами, а я осталась с другим, чтобы устроить наши дальнейшие планы. Мы сразу решили не переезжать в Белладжо, а остаться на этой стороне озера. Главная причина в том, что пароход каждый день останавливается в Каденаббии, и наше сообщение с миром поэтому регулярное и легкое. Мы искали жилье в соседней деревне Тремеццо и нашли несколько вариантов, не плохих и не очень дорогих, хотя и несколько дороже, чем мы ожидали. Но это была не главная трудность. Нас было пятеро, включая мою горничную, и всех нужно было обеспечить. Нам нужна была еда, нам нужен был повар. Я знала, что в чужом месте требуется по меньшей мере месяц, а то и больше, чтобы освоиться и хоть немного избежать риска быть обманутыми. Но мы собирались пробыть здесь всего шесть недель или два месяца, и хлопоты, связанные с моим вступлением в хозяйство, едва ли закончились бы до того, как приобретенные знания стали бы бесполезны. Хозяин гостиницы заявил, что мы должны брать все из его дома или пароходом из Комо; он намекнул, что нам было бы лучше в его отеле. Сначала мы пропустили это мимо ушей, потом прислушались, потом обсудили: короче говоря, мы наконец решили остаться в Albergo Grande. У нас один большой салон, четыре смежные маленькие спальни для троих из нас и моей горничной, и одна наверху; нам предоставляют завтрак, обед и чай; все вместе (включая комнаты) по семь франков с человека для господ и четыре для слуги. Это было вполне разумно, и мы договорились на месяц на этих условиях. Таким образом, я избавлена от всех домашних забот, которые в противном случае в нашем положении могли бы оказаться весьма обременительными.

Поскольку эти приготовления были быстро завершены, наш образ жизни сразу вошел в привычную колею. Все утро наши студенты работают. Я выбрала уголок в салоне, где установила свои пяльцы, разложила книги и поставила письменный стол. Я намереваюсь много читать на итальянском, так как всегда находила приятным проникаться языком и литературой той страны, в которой живешь. Читая много на итальянском, начинаешь почти думать на этом языке и свободнее изъясняться. В двенадцать часов прибывает пароход из Комо, что является главным событием нашего дня. В два часа мы обедаем, но обычно только к пяти солнце позволяет нам выйти. Во время своего визита в Комо П. отправился в соседнюю деревню Карате, где живет лодочник, изучавший свое ремесло в Венеции. Все местные лодки плоскодонные. П. выбрал одну с килем, которую теперь с нетерпением ждет.

Описания с трудом передают точные впечатления, и любая картина или гравюра нашей части озера лучше моих слов опишет окружающие нас пейзажи. Albergo Grande della Cadenabbia построена у подножия гор, вплотную к воде. Перед домом проходит хорошая верховая дорога, которая тянется до каждой оконечности озера. Одна дверь дома выходит на аллею акаций, которая окаймляет воду и ведет к боковым воротам виллы Соммарива.

Продолжая путь в сторону Комо, мы доходим до деревень Тремеццо и Больведро, где часто встречаются виллы, чьи террасные сады поднимаются по склонам гор. В противоположном направлении, к Колико, находится сама деревня Каденаббиа с шелковой фабрикой, но после нее дорога до самого города Менаджо более пустынна. Местами тропа проходит вплотную к озеру, отделенная лишь своего рода пляжем, усыпанным обломками скал и затененным оливковыми деревьями. Менаджо находится в трех милях отсюда; это самый большой город в нашей округе и, по сути, наш почтовый город, хотя наши письма обычно адресуются в Комо, а лодочник трижды в неделю с большой добросовестностью забирает их и отправляет наши.

Позади возвышаются высокие горы, на нижних террасах которых растут оливы, виноград и кукуруза; на полпути они покрыты каштановыми лесами, а на вершинах — голые, суровые, величественные. Перед нами раскинулись воды озера; прямо напротив находится усеянный виллами мыс Белладжо, а дальше — берега другого рукава озера с городом Варенна, укрытым гигантскими горами. Выше всех среди них — Резегоне, так часто упоминаемый Мандзони в «Обрученных», с его зазубренной, как пила, вершиной. В самом деле, все эти Альпы по форме более крутые и причудливые, чем все, что я когда-либо видела.

Хотелось бы мне своими несовершенными словами передать вам не только более величественные черты, но и каждую мельчайшую особенность, каждый меняющийся оттенок этой несравненной сцены. Каждый день приносит с собой свои изменения. Когда я встаю утром и выглядываю наружу, наша сторона залита солнцем, и мы видим, как противоположные горы поднимают свои черные массивы, резко выделяясь на фоне восточного неба, в то время как крутые обрывы отбрасывают темные тени на прекрасное озеро внизу. Позже днем эта же сцена сияет на солнце, пока к вечеру тени не начинают подниматься, сначала затемняя берега и медленно восходя, пока не оставляют открытыми лишь голые вершины, которые долго радуются золотому сиянию заходящего солнца, пока яркие лучи не исчезают, и холодные, серые гранитные пики не указывают на звезды, которые одна за другой собираются наверху.

Итак, мы здесь в покое, с чувством, будто обосновались на год, а не на два месяца. Гостиницу держат братья Брентани, которые образуют своего рода патриархальную семью. Прежде всего, есть старая мать, которая явно обладает большим влиянием в семье и громким голосом, но с которой нам не приходится иметь дела, кроме как отвечать на ее приветствие при встрече. Старший брат, Джованни, высокий плотный мужчина, занимается счетами. Он женат. Пеппина, его жена, из хорошей семьи, но, оставшись сиротой в детстве, потеряла все из-за недобросовестности опекунов в смутные времена наполеоновских войн и падения империи. Она прислуживает нам; она трудолюбива, добродушна и наделена всей той врожденной вежливостью, которая вместе с простотой манер составляет очарование итальянцев. Луиджи, следующий брат, который приветствовал нас с парохода, выдвинут вперед, чтобы оказывать почести, как красавец заведения. У него есть все замашки такового, когда он каждый день выходит встречать гостей с парохода в своей белой шляпе с низкой тульей и бархатной куртке, со своей стройной фигурой и светлыми усиками; он тоже прислуживает нам. Затем есть Баттиста, который работает поваром; Бернардо, который кажется кем-то вроде помощника официанта; и Паоло, или Пиккол, как его обычно называют, к его великому пренебрежению, красивый паренек, который бегает повсюду и делает все: все они братья. Есть еще женщина, чтобы убирать комнаты, и пара кухонных рабочих: вся семья много работает. Бедный Баттиста говорит, что его единственная мечта — выспаться; он встает рано и ложится поздно, и от этого бесконечно похудел. Бернардо лелеет мечту поехать в Англию — частое пристанище уроженцев озера Комо — и попытаться, как это делали другие из окрестных деревень, составить состояние. Мои юные спутники — большие любимцы в доме. В Италии можно быть в отличных отношениях с этим классом людей, и они никогда не забывают своего места: нет никакой навязчивости, никакой неуместной фамильярности, но полное спокойствие в сочетании с уважением и готовностью услужить. В остальном они, конечно, не особенно привержены правде и, возможно, могут обмануть, если возникнет сильный соблазн, и, смею сказать, их мораль не совсем безупречна. Но во всех своих делах они пока верно соблюдают наш договор, прилагая огромные усилия, чтобы угодить нам; далеко не имея ни малейшего повода для жалоб, у нас есть все основания для похвалы.

Sunday, 19th.

Мы начинаем чувствовать себя как дома, но сегодня произошел странный и неприятный инцидент. Пеппина вошла с диким видом и сказала, что сумасшедший — англичанин — прибыл на пароходе и пугает всех пистолетом.

По-видимому, двое джентльменов сошли с парохода и направились, как было принято у посетителей, на виллу Соммарива, чтобы осмотреть ее. Один был итальянец, другой — англичанин, который прекрасно говорил по-итальянски. Внезапно, когда они подошли к воротам виллы, выходящим на дорогу, англичанин сказал итальянцу: «Вы не боитесь, что на вас нападут? Вы не боитесь, что вас убьют?» Другой, который приехал с ним из Милана, не был с ним знаком и не имел представления о его болезни, ответил: «Нет, почему он должен?» «Разве вы не знаете, что за нами следят и повсюду вокруг нас предательство?» «Нет, — сказал другой, — а если бы и так, у вас столько же причин бояться, сколько и у меня». «Но я вооружен, — сказал сумасшедший, — он заряжен», — и он вытащил из кармана пистолет и, еще больше возбудившись при виде оружия, начал кричать: «Tradimento! Tradimento! Alla Villa Sommariva! Tradimento!» Его спутник, достаточно напуганный, убежал и поднял тревогу в гостинице и деревне, и, как англичане, мои спутники были призваны посмотреть, могут ли они что-то сделать со своим соотечественником.

Там он стоял на ступенях перед воротами виллы, ведущими к озеру, крича «Tradimento»; он держал всех на расстоянии своим пистолетом, который был взведен, с капсюлем и готов к стрельбе. Некоторые люди с другого берега озера пытались высадиться у ступеней, чтобы посетить виллу, но он быстро заставил их отплыть; все окрестные жители сбежались, прячась за деревьями и выглядывая из укрытий. Он был вполне готов говорить или слушать, когда к нему обращались на итальянском или английском, но никто не должен был приближаться; и его позиция, стоящая на полукруглой лестнице, ведущей к озеру, была достаточно неприступной: она давала ему полный контроль над дорогой впереди, и никто не мог зайти с фланга или сзади. Однако через три или четыре часа он стал менее бдительным. Пока люди разговаривали с ним, он позволил им незаметно подойти ближе, пока один парень, зайдя сзади, не вскинул его руку с пистолетом, а затем, обхватив его руками, взял в плен. Его пистолет был заряжен двумя пулями. Но при всем своем безумии он понимал, что если бы выстрелил, его власть закончилась бы; и это скрытое здравомыслие, возможно, спасло жизнь.

Его привезли в отель, и мои друзья провели тяжелый день, присматривая за ним. Бедняга! Он совершенно безумен. Он несколько лет давал уроки английского в Милане и зарабатывал на жизнь. Его безумие приняло форму убеждения, что австрийская полиция хочет его отравить. Он говорил, что никогда не ходил в театр без того, чтобы полицейский не стоял сзади и не посыпал его ядовитым порошком. В результате он не хочет принимать никакой пищи; не прикасается ни к хлебу, ни к воде. Моя горничная принесла ему чашку чая, приготовленного ею самой, и, к ее великому негодованию, он отказался от него как от отравленного. Он несколько раз пытался бежать. Сначала он подружился со своими соотечественниками, но когда обнаружил, что они следят за ним, обратился к итальянцам, называя нас, согласно местному выражению, «non Cristiani» и умоляя их спасти его. У него с собой было шестнадцать наполеонов. По-видимому, врач, который его лечил (у него не было родственников или английских друзей), посоветовал ему ехать в Англию, посадил его в дилижанс до Комо, представив его миланцу в экипаже, не упомянув о его болезни, и таким образом он был предан жалким блужданиям своего разума. В первый же момент за врачом послали в Менаджо; конечно, он ничего не мог сделать. С трудом его удалось уложить в постель; он был твердо убежден, что его убьют ночью, и его объяснения на этот счет были достаточно шокирующими и жуткими. На следующее утро, почувствовав отвращение ко всем, с кем он был дружелюбен накануне, он согласился вернуться в Милан под конвоем полицейского. Я видела его, когда он садился в лодку; это был худощавый человек с сухим, сморщенным лицом и беспокойными глазами, но в остальном ничем не примечательный. Мы слышали, что в Комо он выбрал грушу со дна корзины на рынке и съел ее; это была первая еда, которая попала ему в рот с тех пор, как он покинул Милан два дня назад.

Tuesday, 21st.

В нашем отеле остановились английский джентльмен с женой, с которыми нас познакомило приключение с сумасшедшим. Мистер и миссис Ф. провели последние два года в Италии; они уже не молоды: он ученый и воспитанный человек; он напечатал том стихов и стремится быть знатоком живописи. Она кажется одной из тех милых, нежных, разумных, сердечных женщин, которые являются солью земли. Ее знакомство, одинокой, как я, с сыном и его юными друзьями, обещает стать для меня большим подспорьем.

Сегодня вечером пришла маленькая лодка П.; она действительно мала. По форме она напоминает морскую лодку, у нее есть киль и крошечный парус, но она слишком мала, чтобы внушать чувство безопасности. Я смотрю на нее и содрогаюсь. Я не могу помочь, кроме как постоянной бдительностью; и она заставит меня провести много тревожных часов. Не называйте меня ворчуньей. Трагедия омрачила мою жизнь: я тщетно пытаюсь отбросить страхи, которые являются ее порождением; они преследуют меня постоянно и составляют слишком большую и слишком печальную часть моей повседневной жизни.

Прибытие лодки, как видите, испортило мне настроение, поэтому я прерываюсь. Прощайте.

ПИСЬМО VII. Экскурсии по озеру. — Ода Мандзони «Пятое мая».

Cadenabbia, Monday, 27th July.

Вчера вечером была гроза, а сегодня утром более высокие Альпы на севере покрыты снегом — знак того, что у нас будет бурный ветер из Колико, пока снег не растает; это ветер, который приносит тяжелые волны и делает навигацию по озеру опасной. П. хотел пойти под парусом; я дошла до бухты Больведро и наблюдала, как он лавирует туда-сюда. Позже я села в лодку, чтобы вернуться, но мне показалось, что маленькое суденышко должно врезаться в глубину гребнистых волн, которые встречали его. Впервые в жизни я по-настоящему испугалась и настояла на том, чтобы мы высадились у ступеней виллы Соммарива. Самое опасное, что мы могли сделать: волны могли разбить нас о них, а озеро в этом месте бездонно глубокое; говорят, кто там утонул, того больше никогда не видели. Однако мы благополучно высадились.

Tuesday, 28th.

Прибытие парохода в полдень — событие нашего дня. Несколько раз на нем приезжали знакомые, случайные посетители озера Комо. Когда мы слышим колокол, мои спутники бросают книги, чтобы побежать вниз посмотреть на высадку: сегодня я услышала, как один из них воскликнул: «А, вот и Д.!» Это возвестило о прибытии товарища по колледжу, который присоединился к нашей компании на две или три недели, к великому удовлетворению своих друзей.

Saturday, August 3.

Снег сошел с горных вершин; наступила теплая, по-настоящему теплая погода, и мы начинаем наслаждаться одним из самых восхитительных удовольствий жизни, в своем роде. Покой, необходимый из-за дневной жары, оживление вечером, наслаждение прохладными часами, очарование ночей — прогуливаться вдоль божественного озера или задерживаться на нем, видеть, как лучи заходящего солнца позолотили горные пики, наблюдать, как звезды ярко собираются над скалистыми вершинами, созерцать, как огромные тени затемняют воды, и слышать мягкий звон колокольчиков, расставленных рыбаками, чтобы отметить место, где установлены сети, доносящийся смягченным звуком через воду: это было нашим уделом каждый вечер. Каждый вечер, тоже в сумерках, девушки с шелковой фабрики поблизости проходят мимо нашего отеля по пути с работы в свою деревню; они поют по дороге и выглядят счастливыми: некоторые из них очень красивы. Мне сказали, что все они хорошо воспитаны, внимательно следят друг за другом. Незамужние в Италии обычно ведут себя хорошо, в то время как замужество — прелюдия к пугающей свободе.

Monday, 5th.

Мы несколько раз переправлялись в Белладжо, не посещая виллы на том берегу. Сегодня было очень жарко; в пять часов поднялся ветерок: мы пересекли озеро и, высадившись в порту Белладжо, поднялись на холм, чтобы посетить виллу Сербеллони.

Крайняя и узкая часть мыса, разделяющего озеро на две части, покрыта садами этой виллы. На севере, в сторону Каденаббии, спуск к воде несколько постепенный, и холм нарезан террасами, засаженными виноградом и оливами. На юге, глядя на озеро Лекко, он крутой; темные, отвесные скалы поднимаются прямо из глубоких вод, разбитые на утесы и пики, увенчанные богатой растительностью и украшенные величественными деревьями. Вдоль самого края этих живописных обрывов и ущелий были проложены тропинки; и невозможно представить ничего более прекрасного, чем вид на чистое глубокое озеро и его высокие скалистые барьеры, разбитые на ущелья и водотоки, заросшие деревьями и зеленью. В старину на вершине мыса была построена башня — сейчас она в руинах — и через нее есть вход в летний домик, который выходит на самое глубокое и красивое из ущелий с его изящным лесом. На другой стороне озера — огромные горы, возвышающиеся над Варенной, и, смягченный расстоянием, до слуха доносится рев потока; звук таинственного источника, называемого из-за своего молочного цвета fiume latte, чье русло полно и шумно летом, а пусто и тихо зимой. Территория виллы Сербеллони по-особенному итальянская. Одна тропа прорублена через пещеру; и в определенной точке открывается вид на противоположный берег и виллу Соммарива — картина, словно вставленная в раму; спускающиеся террасы ведут от летнего домика к кромке воды. Сады не содержатся в английском порядке; но искусство сделало многое, чтобы выгодно их расположить, а буйное богатство природы заменяет опрятность, которая не является подходящим эпитетом для садов в этой стране. Здесь много земли; поместье княжеское по своим размерам и по величию природных красот, которые оно содержит. Его большой недостаток — отсутствие подходящей резиденции.

В былые времена это поместье принадлежало герцогскому семейству Сфондрати, чьи гербы украшают стены. Сфондрати были семьей из Кремоны, и это имя встречается на страницах итальянской истории. Во времена Карла V Сфондрати использовался Франческо Сфорца, герцогом Миланским, в различных переговорах и был одним из самых выдающихся последователей самого Императора. К сожалению, в те дни итальянцы Ломбардии больше не были патриотами, ибо у них больше не было страны. Франческо Сфондрати был назначен Карлом V губернатором Сиены и восстановил порядок в этом беспокойном городе, так что сиенцы назвали его отцом своего отечества. Поскольку Сиена всегда была гибеллинским городом, можно предположить, что большинство ее граждан благосклонно смотрели на действия губернатора, назначенного германским императором. Сфондрати женился на даме из прославленного дома Висконти и таким образом был связан с правящей семьей Милана. Когда он потерял жену, он ушел в церковь. Он стал сначала епископом Кремоны, а затем кардиналом. Младший из его сыновей также был священнослужителем и стал Папой под именем Григория XIV; он был известен как автор некоторых работ по юриспруденции; кроме того, существует его поэма под названием «De Raptu Helenæ, Poema heroicum, libro tres», опубликованная в Венеции в 1559 году. Другой член той же семьи, также церковник, прославился тем, что защищал претензии римского двора в ответ на декларацию французского духовенства в 1682 году и был в награду сделан кардиналом.

Имя Сербеллони не менее прославленное. Эта семья была родом из Бургундии; и три брата с этим именем покинули Францию во время анархии правления Карла VI, когда фракции Бургундии и Орлеана, а также английское вторжение раздирали эту несчастную страну. Один брат обосновался в Испании, другой в Неаполе, третий в Ломбардии.

Один из потомков, Габриэль Сербеллони, был особенно знаменит. Если бы он поддерживал правое дело, он был бы героем. Но итальянцы перестали быть нацией и сражались за Францию или Испанию, как того требовали обстоятельства. Габриэль был рыцарем Мальтийского ордена и с репутацией и успехом сражался против турок в Венгрии. Его военное мастерство и доблесть привлекли к нему внимание Карла V, и он пригласил его на свою службу. Он сражался в Германии и Брабанте и приобрел высокую репутацию. Самое почетное обстоятельство в его карьере произошло, когда дон Хуан Австрийский предпринял свою знаменитую экспедицию против турок. Этот принц отказывался отплывать, пока Сербеллони не был включен в число его генералов. Все самое прославленное в Италии и Испании было частью его экспедиции. Враждебные флоты встретились недалеко от Лепанто. Большинство генералов, как испанских, так и итальянских, были за то, чтобы избежать конфликта, так как турецкий флот имел значительное преимущество в численности. Один лишь Сербеллони поддерживал противоположное мнение. Дон Хуан уступил его доводам, и Сербеллони, благодаря своей последующей храбрости, а также своим советам, стал главной причиной победы. Именно в этой битве Сервантес сражался и потерял руку: это один из самых знаменитых морских боев в современной истории. Сербеллони был вознагражден вице-королевством Сицилии. Он использовался в других случаях трудностей и опасностей против турок, был однажды взят в плен и обменян на тридцать шесть турецких офицеров высокого ранга, взятых в битве при Лепанто.

Он снискал лучшую славу, когда был назначен лейтенантом губернатором Милана. В городе вспыхнула чума, и губернатор покинул свой пост; Сербеллони остался и приложил усилия, с помощью мудрых и гуманных мер, чтобы облегчить ужасы того времени. Он снова был выбран доном Хуаном для сопровождения его в последней кампании во Фландрии; он был с ним, когда тот умер, и сам недолго пережил его.

Более поздний Сербеллони — вероятно, дед нынешних представителей семьи — служил при императоре Карле VI и отличился в войнах в Италии, и более конкретно во время Семилетней войны. Впоследствии он был назначен губернатором Ломбардии.

Я едва ли могу объяснить, почему посылаю вам эти подробности. Эти земли так привлекательны, их местоположение так романтично, имя Сфондрати звучало так достойно для наших ушей, что мы искали информацию о них и их преемниках. Я посылаю вам часть результата.

Сейчас остались два брата из семьи Сербеллони — один генерал, служивший во время войн Французской империи, другой — церковный сановник. Оба бездетны, и поместья после их смерти унаследует их сестра.

Вероятно, в древние времена единственным жильем была разрушенная башня на вершине мыса. Гербы на стенах показывают, однако, что нынешняя вилла была построена Сфондрати; но она сильно запущена и совершенно недостойна этой территории, будучи немногим лучше дома фактора или управляющего. Рассматривается план новой резиденции в великолепном масштабе, а также завершение и украшение территории. Но братья спорят и никак не могут прийти к единому мнению, поэтому все остается по-прежнему.

Tuesday, 6th.

Сегодня вечером мы снова переправились, чтобы посетить другие усадьбы на противоположном берегу. Вилла Мельци — очень приятный загородный дом; ее мраморные залы и гостиные со лепниной — образец итальянского комфорта: прохладные, тенистые и воздушные. Сад был ухожен; там есть несколько великолепных магнолий и других цветущих деревьев, но здесь не хватает английского садоводства. Чего бы только не сделали некоторые мои друзья из цветочного сада в Италии; как бы он изобиловал и переполнялся сладостями — никаких горшков и теплиц для защиты, никаких заморозков для уничтожения. Итальянцы здесь не знают, что такое цветы и цветочный сад.

Послонявшись некоторое время, мы поднялись по берегу по удобной и широкой лестнице из восьмидесяти ступеней и достигли виллы Джулия, чьи земли выходят на озеро Лекко. Все было закрыто, так как мы опоздали. Мы нашли путь через мыс к маленькой гавани у самой кромки воды. Поистине на земле нет удовольствия (за исключением того, что проистекает из морального блага), столь великого, как задерживаться во время мягких теней итальянского вечера, окруженным всей красотой итальянского пейзажа, укрытым чистым сиянием итальянского неба — а затем скользить по спокойной воде к своему дому, пока звезды ярко собираются наверху, а озеро мерцает внизу. Эти наслаждения, действительно, самые божественные, дарованные видимым творением; но они приходят к нам так естественно, как наше законное право по рождению, что мы не чувствуем их полной ценности, пока не вернемся в северный климат; когда вдруг мы удивляемся перемене, произошедшей с землей, и чувствуем себя лишенными наследства и изгнанными из ее прекраснейших даров.

Thursday, 6th.

Погода сейчас восхитительная; но временами облако нависает над небом, и ветер и дождь угрожают нам. Сегодня вечером я имела удовольствие обнаружить, что не стала совсем трусихой и что боялась за П. больше, чем за себя. Я пересекла озеро с мистером ——; ветер поднялся, и наш маленький парус был поднят; но волны поднялись вместе с ветром, и наше суденышко настолько мало, что легкий бриз кажется значительным. Однако меня отругали, и я сама себя отругала за свою робость, и теперь не хотела проявлять даже осторожности, а продолжала путь; и хотя двадцать раз я была на грани того, чтобы предложить вернуться, я не сделала этого, так как не знала, что мой спутник молча разделяет мою тревогу. Наконец мы почти достигли противоположной стороны озера; ветер и волны поднялись, и если бы они усилились, опасность была бы близка. Я не чувствовала страха, но чувствовала риск. Наконец мистер —— сказал: «Думаю, нам лучше вернуться», — и при этих словах мы легли на другой галс. Это был боковой ветер, и наш ялик был склонен к большому сносу, что унесло бы нас ниже Каденаббии, и бог знает, где бы мы могли высадиться. В этот момент ветер стих, и опасность миновала; но волны оставались высокими, и парус стал бесполезным, а гребля стала утомительной. Это была тяжелая работа: наконец мы достигли порта Тремеццо; и, найдя мальчика, чтобы он отвез лодку обратно в Каденаббию, мы с радостью пошли домой.

Monday 10th.

Лунными ночами здесь особенно заманчиво. Сегодня вечером я провела несколько часов на воде. Мы отплыли как раз на закате: когда мы достигли Менаджо, полная луна поднялась над горными вершинами и проложила серебряную дорожку по волнам; вместо того чтобы вернуться, мы гребли вдоль сияющего пути к озеру Лекко. Мы охотились за звенящими рыбацкими колокольчиками и провели восхитительные часы. Сегодня вечером я впервые услышала оду Мандзони о Наполеоне — странно, я никогда раньше с ней не встречалась. Теперь ее повторили мне. Это великолепная поэма; начало сразу привлекает внимание; ее быстрое набрасывание событий полно огня; обращение к самому поэту благородно и уместно; а последняя строфа проникнута милосердием и благочестивой надеждой. Герой, со всеми его недостатками, был достойно воспет в стихах, столь величественных, как никогда еще не писал поэт. Двойное удовольствие находить поэзию, достойную своих лучших дней, возникающую в современной Италии, показывая, что гений итальянцев переживает пагубное влияние дурного правления и угнетения. Чем больше я вижу жителей этой страны, тем больше убеждаюсь, что они высоко одарены интеллектуальными способностями и обладают всеми элементами величия. Они созданы, чтобы быть свободным, активным, любознательным народом. Но они должны отбросить свое dolce far niente. Они должны научиться практиковать более суровые добродетели; их молодежь должна воспитываться в более закаленных и мужественных привычках; они должны втоптать в землю пороки, которые цепляются за них, как плющ вокруг их руин. Они должны сделать это, чтобы быть свободными; но без свободы как они могут? ибо правительства Италии знают, что для удержания своей власти они должны унижать своих подданных; они ревниво закрывают свои двери перед любым улучшением; и каждое искусство и сила используются, чтобы раздавить любого, кто хотел бы подняться над пороками и праздностью дня.

Я люблю итальянцев. Невозможно жить среди них и не любить их. Их недостатки многочисленны — недостатки угнетенных: любовь к удовольствиям, пренебрежение к правде, праздность и вспыльчивость. Но их ложь на поверхности — это не обман. При свободных институтах, и там, где приобретение знаний не является, как сейчас, признаком, навлекающим угнетение и несправедливость, их любовь к удовольствиям легко облагородилась бы в интеллектуальную активность. Они ласковы, просты и искренне желают угодить. В каждом взгляде и слове есть жизнь, энергия и талант; грация и утонченность в каждом действии и жесте. Это благородная раса мужчин — прекрасная раса женщин; должно прийти время, когда они снова займут высокое место среди наций. Их привычки, поощряемые их правительствами, одни лишь деградировали и унижали; измените их, и страна Данте, Микеланджело и Рафаэля все еще существует.

ПИСЬМО VIII. Путешествие в Комо. — Опера. — Прогулка в сторону Менаджо.

Cadenabbia, August 15.

Время летит; но поскольку каждый час занят, кажется, что оно движется медленно. Как часто несколько недель — таких, как мы провели здесь — кажутся лишь клочком жизни, едва ли учитываемым в течении года! Но эти недели «тянутся медленно», день за днем, каждый одарен спокойным, но самым живым наслаждением. Спокойным, ибо никакое событие не тревожит нас: проникнутым яркой жизнью, вдохновленным красотой пейзажа и восхитительным влиянием климата.

Мы слышим от лодочников на озере отрывки из «Лючии» — особенно Bell’ Alma innamorata. Оперный театр в Комо открыт; и время от времени, чтобы разнообразить свой день, мои спутники посещали его, отправляясь на пароходе в четыре часа дня и возвращаясь на следующее утро. Я однажды поддалась искушению. Пароход Lario (лучший обещан на следующий год) — очень примитивная и медленная лодка. Теперь я совершила путешествие, которое совершала много лет назад, когда, отплыв из Комо на ялике, мы посетили Тремеццо. Как живо я помнила и узнавала каждое место. Я невыразимо жаждала высадиться у Плинианы, которая осталась в моей памяти как место, украшенное волшебной красотой. Крутые обрывы, веселые на вид виллы, богато заросшие лесом берега, шпилеобразные кипарисы — тысячу раз едва ли менее живо они всплывали в моей памяти, чем теперь снова предстали перед моими глазами. Иногда эти мысли и эти возвращения были полны невыразимой печали; тоска по прошлому — презрение ко всему, что произошло с тех пор, что бросает темные и холодные тени на душу. Сейчас мой ум был настроен иначе; вокруг были молодые и веселые; и в них я жила и наслаждалась.

У мадам Пасты есть вилла на озере, в нескольких милях от Комо. Она испытывает чрезмерный страх перед водой и никогда не ездит в Комо на пароходе. К несчастью, на ее стороне озера нет дороги; и у нее есть дом на противоположном берегу, чтобы оставаться там, если погода штормовая, в ожидании успокоения вод. Мне кажется, стихии действительно грубы, не подчиняясь ее голосу — никогда никто так не трогал, не проникал в человеческое сердце. В «Джульетте», в «Медее» и, прежде всего, в тающей и патетической нежности вступительной арии «Нины, сумасшедшей от любви» божественного Паизиелло она поистине сняла с сердца последний налет черствости и растопила его в сладчайшие слезы. Только Паста и Паганини обладали этой властью надо мной, но все же разной по своему роду. Пастой пробуждалось нежнейшее сочувствие, соединенное с тем мягким возвращением к собственным прошлым страданиям, которое покоряло душу и открывало источник слез. Паганини возбуждал и волновал неистово — это была скорее нервная истерика, чем нежное горе — это было непреодолимо — как сказал друг, это воплощало басни об Орфее — это обладало силой очарования. Мы слышали его в крикливом театре, видя его на сцене, играющим просто чтобы привлечь восхищение и заработать деньги. Бурные эмоции, которые он возбуждал, поднимались и угасали в груди без всякого видимого знака. Но если бы мы могли слушать в лесных уединениях Греции или Италии и знать, что он сам воодушевлен какой-то благородной целью, несомненно, он мог бы вдохновить страсть, воодушевить на славные действия и заставить отступить препятствия, казавшиеся непреодолимыми — никакая баснословная сила музыки никогда не превосходила его.

Это батхос — возвращаться к опере Комо, но она была весьма достойной. Дом был чистым и красивым. Тереза Брамбилла пела партию «Лючии» очень сносно, и это была приятная перемена. В отеле в Комо останавливались некоторые итальянцы, чье пение, однако, намного превосходило театральное. Принц Б. в дни своего изгнания и нищеты часто шутливо говорил, что если бы его состояние было на последнем издыхании, сцена была бы верным ресурсом. Возможно, более прекрасного голоса, чем его, в театре не слышали много лет.

August 30th.

На озере не всегда спокойно. Иногда могучий шторм спускается с Альп, принося с собой проливной дождь, который напоминает туман водопада, и ветер, который хлещет воду в волны и пену, — а затем, через полчаса, все солнечно, сверкает — и покой снова разливается по водам. Несколько раз у нас была музыка на озере: однажды мы пригласили музыкантов из Белладжо — они были местными ремесленниками, которые объединились в музыкальное общество — в количестве двадцати одного человека, и они играли множество арий современных композиторов. Часто мы посещали нашу любимую виллу Сербеллони, и каждое посещение открывало новую красоту. Однажды, в маленькой лодке П., мы обогнули мыс и гребли под скалами, на которые смотрели сверху с террасных прогулок. Черные, крутые и разбитые на островки, пики и утесы, но все увенчанные самой зеленой растительностью, они возвышались высоко над нами. Иногда мы посещали высокие террасные сады виллы Джулия, которые выходили на тот же рукав озера.

Не должен я забыть и виллу Соммарива, что ближе к дому. Территория не обширна и, конечно, разбита на террасы из-за природы участка; с перекрывающимися деревьями, образующими тенистые ниши и крытые аллеи. Это прохладное и приятное убежище в полдень: дом очень хороший, большой и веселый. Он обладает известной работой Кановы, «Амур и Психея». Выражение их лиц нежное и милое; но — мне не нравится признаваться в этом — я не поклонница женщин Кановы. Говорят, у него были исключительные возможности изучать женскую форму; но поставьте его Венеру или любую другую из его женских статуй рядом с греческой скульптурой, и его недостатки должны поразить самый неискушенный глаз. В залах виллы Соммарива была маленькая античная статуя спящей нимфы, которая составляла контраст с современной Психеей. Казалось, палец мог оставить след на мраморе, как будто имитированная плоть уступила позе фигуры. У Кановы казалось, что она двигалась только в суставах и что никакая другая часть тела не была затронута позой.

Когда я одна вечером, я часто гуляю в сторону Менаджо. Я выбрала место среди скал у самой кромки воды, затененное оливковой рощей. Я всегда чувствую обновленный и крайний восторг, наблюдая, как тени вечера поднимаются на огромные горы, пока только гранитные пики не сияют радостно и ярко, и святая тишина не собирается над пейзажем. С какой серьезной, но быстрой радостью наполняют меня такие зрелища; и еще дороже устремленная мысль, которая ищет Творца в его творениях, когда душа жаждет сбросить цепи плоти, которые удерживают ее, и раствориться и стать частью того, что ее окружает.

Сегодня вечером мои друзья уехали в Комо, и я долго сидела на своем любимом месте, слушая плеск спокойного озера, бьющегося у моих ног; шум бегущих ручьев и глухой рев таинственного потока — Fiume Latte, — который доносится, смягченный расстоянием, с противоположного берега; созерцая великолепную горную сцену, изменчивую из-за света и теней, вызванных заходящим солнцем. Мое сердце было возвышено, очищено, покорено. Я молилась о мире для всех; и все же высшая Красота витала надо мной и обещала мир; по крайней мере там, где нет перемен, и любовь и наслаждение соединяются и являются одним целым. Из таких восторженных состояний душа возвращается на землю, неся с собой покой Рая:

Quale è colui, che sognando vede,

E dopo ’l sogno la passione impressa

Rimane, è l’altro alla mente non riede;

Cotal son io, che quasi tutta cessa

Mia visione, ed ancor mi distilla

Nel cor il dolce, che nacque da essa.

Cosi la neve al sol si dissigilla;

Cosi al vento nelle foglie lievi

Si perdea la sentenzia di Sibilla[6].

Мне казалось — и в такой вечер я это чувствовала, — что этот мир, наделенный внешне бесконечными формами и влияниями красоты и наслаждения, населен также в своей духовной жизни мириадами любящих духов; от которых, сами того не ведая, мы ловим впечатления, которые формируют наши мысли к добру, и таким образом они благотворно направляют ход событий и служат судьбе человека. Являются ли любимые умершие частью этой святой компании, я не смею гадать; но что такая существует, я чувствую. Они держатся вдали, пока мы мирские, злые, эгоистичные; но приближаются, даруя награду небесной радости, когда мы воодушевлены благородными мыслями и способны на бескорыстные действия. Несомненно, такие собираются вокруг меня этой ночью и составляют часть той атмосферы мира и любви, которой рай дышать.

Я думала, что такой экстаз, в который я была сейчас погружена, умер для меня навсегда; но солнце Италии растопило замерзший поток — чаша жизни снова искрится до краев. Будет ли она удалена, когда я поверну на север? Боюсь, что будет. Я скорблю при мысли, что мы очень скоро покинем Каденаббию — первый печальный шаг к уходу из Италии.

ПИСЬМО IX. Итальянская поэзия. — Итальянский учитель. — Сельские жители. — Фульчино. — Великий праздник. — Прощание с Каденаббией.

Cadenabbia, 7th Sept.

Мы покидаем Каденаббию через день или два. Я уезжаю неохотно; спокойная погода приглашает меня остаться, рассеивая мои страхи. (Лодка П. покинула нас. Я сказала ей благодарное прощание, рада, что она ушла, оставив меня невредимой; жаль видеть, как она уходит, как знак нашего слишком скорого отъезда.) Жара велика в середине дня, и я много читаю, чтобы скоротать время, главным образом на итальянском; ибо приятно проникаться языком и литературой страны, в которой живешь: и поэзия — итальянская поэзия — гармонирует с этими сценами. Элементы ее вдохновения вокруг меня. Я дышу воздухом; я укрыта холмами и лесами, которые дают его бальзамическое дыхание, которые придают свое славное окрашивание своим разнообразным и солнечным стихам. Есть строфы у Тассо, которые особенно чувствуются здесь. Одна, когда Ринальдо отправляется при свете звезд на приключение в заколдованный лес, полная религии, которая инстинктивно бьет ключом в сердце среди этих сцен, под этим небом. Но я была главным образом занята Данте, который, так сказать, является элементарным поэтом; тем, кто облекает в магию поэзии страсти сердца, просвещенные и облагороженные благочестием, и кто рассматривает объекты видимого творения с симпатией, почитанием, которые иначе можно найти только у старых греческих поэтов. Я прочитала «Чистилище» и «Рай» с вечно новым восторгом. В «Аде» есть более прекрасные отрывки, чем можно найти в двух последующих частях; но предмет настолько болезненный и отвратительный, что я всегда чувствую себя обязанной закрыть книгу после страницы или двух. Патетическая нежность «Чистилища», напротив, прокладывает путь к сердцу; и снова душа возвышается и восхищается возвышенными гимнами небесной любви, содержащимися в «Раю». Ничто не может быть прекраснее заключительных строк, которые я процитировала в недавнем письме, которые говорят о его возвращении на землю, его разум все еще пронизан экстазом, который он недавно чувствовал.

Мои спутники хотели найти учителя итальянского языка. Я спросила Пеппину, нет ли кого поблизости. Она порекомендовала своего знакомого из Менаджо: он не привык давать уроки, но согласился бы ради нее. Это не внушало оптимизма. Я попыталась выяснить его расценки, но, хотя я задавала этот вопрос раз пятьдесят, она, с истинно итальянской изворотливостью, уходила от неловкости и оставляла меня в неведении, а я в сотый раз сделала то, чего сто раз зарекалась не делать — наняла человека, не оговорив сумму. Все вышло скверно. Этот человек служил на таможне в Менаджо; его итальянский был не лучше, чем у самой Пеппины, которая могла сносно изъясняться лишь недолгое время, а в долгих разговорах вскоре переходила на комоский диалект или нечто подобное. У него не было никакого представления о преподавании, и он приходил с таким запахом чеснока, что уроки пришлось быстро прекратить. Разумеется, он взял вдвое больше, чем обычный учитель.

Я уже отзывалась об итальянцах с похвалой, но вы не должны думать, что я возношу их на нереальную высоту — это означало бы признать, что дурное управление и сбивающая с толку религия не являются злом. Именно когда я вижу, что представляют собой эти люди, и, исходя из их интеллекта, чувствительной натуры и природного изящества, понимаю, какими они могли бы быть, я скорблю о потерянном состоянии человека в этой стране.

Сельские жители здесь, как я уже говорила, — прекрасная, статная раса; многие молодые женщины красивы, но их привлекательность быстро увядает. В Каденаббии и Больведро есть шелкопрядильные фабрики, где работает множество девушек; они смеются и поют за работой, а уходя оттуда целыми толпами во время «Аве Мария», проходят под нашими окнами, распевая хором громкими, хорошо поставленными голосами. Их наряд живописен: они носят волосы, уложенные на затылке в узлы, в которые воткнуты большие серебряные шпильки, торчащие, словно лучи, и образующие красивый головной убор; но, к несчастью, поскольку они редко вынимают эти шпильки и даже спят с ними, волосы от этого редеют. Вы можете догадаться по этому факту, что опрятность и чистоплотность, увы, не относятся к числу их достоинств.

Странно, что, хотя мужчины и женщины здесь по большей части красивы, дети очень некрасивы. В некоторых частях Швейцарии наблюдается обратное. Здесь это во многом объясняется питанием: все дети выглядят болезненными — что неудивительно, учитывая их пищу, — и удивительно, что многие из них доживают до зрелости. Смертность, однако, здесь гораздо выше, чем у нас. Я не слышала ни о каких школах в этой части страны, и люди совершенно невежественны; священники также не пользуются уважением. При таком полном отсутствии образования удивительно, что они вообще остаются такими, какие есть. Церковь, правда, почитают, хотя ее служителей — нет; но церковные предписания относительно постов и ритуальных обрядов соблюдаются весьма строго. Если труд — это добродетель, то эти бедные люди заслуживают похвалы. Они тяжело работают и добывают пропитание везде, где только можно, даже на узких горных уступах, где растет богатая трава. Молодые люди каждый год отправляются ее косить; это настолько опасное занятие, что каждый год случаются жертвы, когда нога рабочего соскальзывает с короткой травы и он падает в пропасть. Рыболовство, конечно, тоже дает работу; на озере оживленное движение, которое осуществляется на плоскодонных баржах, приводимых в движение большими тяжелыми парусами или длинными веслами, которыми они работают, толкая их вперед. К сожалению, в этой части Италии они не так трезвы, как на юге, и часто случаются пьяные драки. Опьянение этих людей не одурманивающее, как обычно у нас, а яростное и вспыльчивое. Правительство принимает большие меры, чтобы они не носили никакого оружия, даже ножей. У них, однако, есть инструмент под названием «фульчино», по форме напоминающий маленький серп, который используется для прополки и скашивания травы на горах; они склонны использовать его как наступательное оружие. Поэтому запрещено носить его начищенным и наточенным, а только в тусклом, изношенном состоянии, соответствующем его прямому назначению. Это постановление, конечно, постоянно нарушается. Они пускают его в ход в каждой драке, и рана, которую он наносит — длинный безобразный порез, — менее опасна, но более ужасна, чем удар ножом. Однажды вечером было большое волнение из-за того, что человека «фульчинато» во время попойки в соседнем трактире. Один из моих спутников ходил на него посмотреть и вернулся в ужасе; у него был глубокий порез на бедре, и он был почти при смерти от потери крови. Когда пришел хирург, однако, выяснилось, что рана не опасна. Его отвезли домой на лодке, но прошло две или три недели, прежде чем он смог снова ходить. Когда случаются такие бесчинства, полиция забирает зачинщиков в тюрьму, где, как нам говорят, им живется довольно плохо, пока они не согласятся пойти в солдаты. Жизнь солдата на австрийской службе настолько тяжела, кормят их плохо, а платят еще хуже, что эти бедняги часто долго сопротивляются, но в конце концов вынуждены уступить: и наказание придумано неплохо — тот, кто проливает кровь, должен быть отправлен торговать кровью законным путем. Но корень зла все же кроется в отсутствии образования и цивилизации; и приходится жалеть этих бедняг, которых забирают с их славных гор и солнечного озера и отправляют в стадо угрюмых австрийцев, далеко на север, где звуки их музыкального итальянского языка никогда больше до них не долетят.

September 8th.

Это наш последний день. Мы покидаем озеро Комо как раз тогда, когда начинается его «сезон»; ведь итальянцы всегда проводят свою «вильедджатуру» в сентябре и октябре, когда поспевают фрукты и происходит сбор урожая — последний в году. Поэтому дворяне теперь начинают посещать свои виллы. Английские гости построили несколько килевых лодок, которые при отъезде они либо продавали, либо дарили своим итальянским друзьям. На озере есть две или три красивые лодки английской постройки, которые делают его более оживленным и суетливым, чем прежде.

Множество людей среднего класса, лавочников из Милана, также собираются в это время в Комо и окрестных деревнях. В некотором отношении, однако, это не так приятно, поскольку в «Альберго Гранде» становится гораздо больше посетителей. Каждый день толпы прибывают на пароходе; для них накрывают столы в аллее акаций, где они едят, пьют и веселятся. Мы живем в другом конце дома, и, поскольку все эти случайные гости уезжают на пароходе в четыре часа, они нас не беспокоят. Но одна английская леди, снявшая комнаты с видом на аллею, очень рассердилась из-за шума, назвала «Альберго Гранде» кабаком, отчитала Луиджи, урезала его счет и увенчала свою месть тем, что написала нелестный отзыв в книге путешественников отеля в Комо. Что касается меня, я люблю Каденаббию с каждым днем все больше: с каждым днем она становится все прекраснее, и я чрезвычайно сожалею, что покидаю ее. Моим самым заветным желанием было посетить Венецию, прежде чем я поверну домой, так как там есть друг, которого я очень хотела увидеть; но я не могу поехать и должна смириться.

Я пишу эти последние несколько слов из беседки в садах виллы Соммарива, куда я сбежала, чтобы укрыться от шума и суеты нашего отеля.

Это очень большой «праздник», названный в честь Мадонны дель Соккорсо и связанный с тем, как однажды прекратилась эпидемия чумы благодаря заступничеству Девы Марии. Церковь находится на холме, примерно в двух милях от Каденаббии, и на дороге к ней построено двенадцать часовен в качестве станций. Все жители окрестных гор были связаны обетом и стекались сюда в огромном количестве, чтобы отпраздновать этот день. В одной деревне, в частности, далеко в горах на севере, жители дали обет всегда носить шерстяную одежду особого покроя и определенного цвета, если остатки их населения — ибо почти все погибли — будут спасены. Эти люди шли всю ночь, чтобы прибыть около полудня в Каденаббию. Их одежда была довольно неуклюжей и, должно быть, была очень обременительна для ходоков в этот жаркий день. Она была сшита из тяжелой темно-синей ткани с красной полосой по подолу юбки — я говорю об одежде женщин. Я забыла, чем одежда мужчин отличается от одежды крестьян Каденаббии. Толпа огромна; и «Альберго Гранде» — это центр, где все они собираются, идя на холм или возвращаясь после совершения молитв. Я устала наблюдать за ними из своего окна и удалилась в тенистую беседку в садах виллы Соммарива, где гул многих тысяч голосов доносится до моих ушей смягченным и безвредным. «Глаза, взгляните в последний раз!» Скоро занавес разлуки опустится перед этой превосходящей все сценой. Вы очень бессердечны, если не жалеете меня.

Midnight.

А теперь взошла луна, и я сижу у окна, чтобы сказать последнее «спокойной ночи» озеру. Колокола, столь необычная деталь в этой ночной сцене, «приветствуют мой слух» через воды. Много спокойных дней, много восхитительных вечеров я провела здесь. Теперь все кончено, затеряно в океане прошедшего времени. Всегда больно навсегда покидать комнату, в которой ты спокойно спал по ночам и днем лелеял приятные мысли. Мне грустно покидать свою маленькую келью. Но довольно — я добавлю несколько слов, историю нашего последнего вечера, и скажу «спокойной ночи».

Очень шумным и бурным был наш последний вечер; так что теперь, когда все стихло, казалось, будто мы не покидаем уединенное пристанище среди гор, а спасаемся от смятения и толпы мегаполиса. Крестьяне выпили слишком много вина; они поссорились с Луиджи, и были пущены в ход «фульчини». Однако позаботились о том, чтобы поблизости были полицейские; при их появлении все, кто мог, побросали свое оружие в озеро; двое были схвачены с оружием в руках и поспешно отправлены в тюрьму, которую они покинут только в качестве солдат.

Поздно вечером мы оплатили счет и дали подарки слугам, что обычно является неприятной и неблагодарной процедурой. Но здесь все было так честно, люди были так довольны и, по-видимому, привязаны к нам, что никаких неприятных чувств не возникло. Бедные люди! Надеюсь когда-нибудь снова их увидеть — они все собрались вокруг нас с такими знаками сожаления, что невозможно было не проникнуться к ним ответной симпатией.

Спокойной ночи!

ПИСЬМО X. Путешествие в Лекко. — Бергамо. — Опера «Моисей». — Милан.

Bergamo, 10th Sept.

Ради посещения неизвестных нам мест мы решили не ехать на пароходе из Комо в Милан, а наняли одну из больших местных лодок, чтобы она доставила нас в Лекко. Мы покинули Каденаббию вчера в пять утра. С грустью я простилась с ее романтическими берегами и спокойным уединением, которым я там наслаждалась. Горы возвышались своими величественными склонами в прозрачном утреннем воздухе, и их вершины становились яркими, озаренные лучами солнца. Мы обогнули мыс Белладжо и, быстро миновав живописные скалы под садами виллы Сербеллони, обнаружили, что озеро вскоре утратило значительную часть своей живописной красоты. Мандзони и Гросси выбрали эту ветвь озера местом действия своих романов, но она, безусловно, намного, очень намного уступает ветви, ведущей к Комо, особенно потому, что в конце озера вы приближаетесь к равнинам Ломбардии и руслу Адды. Мы с комфортом позавтракали в Лекко и наняли карету до Бергамо. Это была приятная, но жаркая поездка. О, как неохотно австриец когда-либо расстанется со своей хваткой на этой прекрасной провинции, плодородной и изобилующей своими продуктами, — ее холмы украшены множеством деревень и сверкают виллами. Эти многочисленные загородные дома — особенность и красота этого края: как и окрестности Флоренции, все эти холмы, образующие ступени между Альпами и равнинами Ломбардии, оживлены многочисленными виллами, каждая из которых окружена своими угодьями, засаженными деревьями, среди которых в темном величии возвышаются шпили кипарисов. Поля были в своем лучшем убранстве; виноград созревал на солнце; индейская кукуруза — второй урожай этой земли изобилия — была полностью выросшей, но еще не совсем спелой.

Разнообразие сцен настолько созвучно душе, что первый эффект смены окруженного горами уединенного озера на вид равнины, деревни и широко раскинувшегося пейзажа поднял мое настроение до самого пика наслаждения. Мы были очень веселы, пока ехали.

В Бергамо ярмарка; она длится уже три недели, и главная суета позади. Нам говорили, что гостиницы здесь плохие; не знаю, удалось ли нам попасть в лучшую, но знаю, что вряд ли где-то можно найти хуже. Весь дом выглядит запущенным и убогим; спальни голые и пустынные, а на их стенах были найдены отвратительные гады. Официанты — немытые, неотесанные животные, напоминающие некий вид людей, которых можно встретить на улицах Лондона или Парижа, — выглядят так, будто они никогда не мылись и никогда не снимали свою одежду; будто даже знание о таких благах им чуждо. Обед невозможно есть из-за чеснока. Конечно, счет завтра утром будет непомерно высоким.

Мы приехали в Бергамо главным образом ради оперы и чтобы услышать Марини, баса, которым хвастались как вторым после Лаблаша, — но, хотя он хорош, дистанция между ними велика. Будучи уставшей, я не пошла в верхний город, чтобы посмотреть на вид, который там обширен, а на закате солнца — особенно грандиозен. Но в оперу мы пошли. Театр большой и красивый, но драпировки и украшения лож были тяжелыми и громоздкими; они также довели до крайности обычный итальянский обычай иметь мало света в театрах, кроме как на сцене, так что мы были почти в темноте и не могли читать наше либретто. Опера была «Моисей». То, что благочестиво для католика, богохульно для протестанта, и «Моисей» при постановке в Англии превращается в «Пьетро Отшельника». Никто из певцов не был хорош, кроме Марини; но музыка — лучшая у Россини, и мы оценили этого восхитительного мастера тем более, что в последнее время были ограничены Доницетти. Квартет «Mi manca la voce» — это, пожалуй, его шедевр. То, как голоса вступают один за другим, привлекает, а затем фиксирует внимание. Я слушаю, затаив дыхание; своего рода святой трепет пронизывает ноты; душа поглощает звуки, пока театр не исчезает; и воображение, глубоко тронутое, выстраивает более подходящую сцену — страх, тьма, трепет становятся реальными. Вся опера богата впечатляющими и даже возвышенными вокальными эффектами. В балете у нас была Черито — ее первое выступление в Бергамо — и ее приняли очень тепло. Она станцевала три па, и после каждого ее вызывали семь раз. Я не видела ее раньше; и, хотя она не сравнима с Тальони в невыразимом чем-то, что делает ее единственной в поэзии этого искусства, Черито легка, грациозна, сильфидоподобна и очень хорошенькая.

Milan, 11th.

Этот день привел нас в Милан, долгая и довольно унылая поездка. Мы повернулись спиной к холмам и проследовали через низменную местность вокруг столицы Ломбардии, которая действительно является центром равнины, чей кратчайший радиус составляет двадцать пять миль. Дорога закрыта глубокими траншеями, которые служат дренажем, и обсажена виноградными лозами, подвязанными к подрезанным деревьям. Мы чувствовали себя запертыми ими и не могли уловить ни единого проблеска гор, которые мы оставили на севере. Наша поездка была неинтересной и становилась очень утомительной, пока, наконец, мы не прибыли и не нашли отдых и комфорт в «Отеле де ла Вилль», обширном отеле, который держит швейцарец с хорошенькой английской женой, и очень комфортабельном во всех отношениях.

Мы ожидали здесь писем, по получении которых мы немедленно повернем на север. Ибо напрасно я спорила и боролась, желая посетить Флоренцию или Венецию. Мой сын должен вернуться в Англию; и, хотя я сама не пересеку Ла-Манш немедленно, мне не нравится быть отделенной столь большим расстоянием. Наши письма, однако, не пришли, и мы проведем день или два в осмотре достопримечательностей.

Sept. 14th.

Сначала мы посетили увядающую неподражаемую фреску Леонардо да Винчи. Как тщетны копии! Ни в одной из них, ни в какой-либо гравюре я никогда не видела малейшего приближения к выражению лица нашего Спасителя, каким оно является в оригинале. Величие и любовь — вот слова, которые описали бы его — в сочетании с отсутствием всякого лукавства, что выражает божественную природу более зримо, чем я когда-либо видела это на любой другой картине. Но если искусство копииста не может передать, то насколько меньше могут слова то, что только Леонардо да Винчи мог вообразить и изобразить? В галерее есть еще один его фрагмент — незаконченная «Мадонна с младенцем» — в той же манере, совершенно неподражаемый: поза своеобразна; у обычного художника она выродилась бы в жеманство: у него это простота и грация — нежная гармония взгляда и жеста, которая раскрывает природу изображенного существа — целомудренная и любящая мать, прекрасная в юности и невинности, задумчивая от смешанного благоговения и любви, с оттенком страха, проистекающего из предчувствия трагической судьбы божественного младенца, чьи дни детства она оберегала и делала радостными. В галерее находится картина Рафаэля «Обручение Девы Марии» в его первом и самом целомудренном стиле; где красота выражения и грация дизайна более очевидны, чем когда в более поздние дни его колорит становился более богатым, а группировка — более искусственной. Каталог картин достаточно глуп, за исключением того, что я естественно записываю те, что привлекают мое внимание, и пытаюсь в некоторой степени передать впечатление, которое они произвели, чтобы побудить вас сопереживать моим чувствам по отношению к ним. Галереи богаты работами Луини — всегда приятного художника. Амброзианскую библиотеку мы, конечно, посетили; но теперь они держат вещи строго под замком: ибо кто-то, чье безумие должно было встретить суровое наказание, пытался украсть и тем самым изуродовал некоторые реликвии Петрарки.

Среди прочих достопримечательностей мы отправились на шелковую мануфактуру, где на многих станках работали над богатыми шелками и бархатом. Мы видели здесь образцы стеклянной ткани, которая, я думаю, в будущем будет широко использоваться для драпировок. Сейчас она дорогая — такая же дорогая, как шелк, потому что предложение материала невелико; но пряденое стекло само по себе должно быть намного дешевле шелка. Недостаток этой ткани в том, что она склонна, так сказать, крошиться и портиться; поэтому она никогда не послужит для целей одежды, но она превосходно подходит для штор и драпировок. То, что я видела, было ярко-желтым и белым, напоминая золотую и серебряную парчу; конечно, стекло могло бы принимать и другие цвета: оно не выцветало бы так быстро, как шелк, и чистилось бы, не теряя своего блеска и не ухудшая текстуру.

В опере давали «Тамплиера». К сожалению, как известно, театр Ла Скала служит не только универсальной гостиной для всего общества Милана, но и всякого рода торговые сделки, от торговли лошадьми до биржевых спекуляций, совершаются в партере; так что отрывки мелодии, которые можно уловить, кратки и редки. Кроме того, у них есть неприятная привычка давать балет между двумя актами оперы. Единственным хорошим певцом был Сальви — плохой актер, но с тенором хорошего качества и большой сладости. У него были приятные арии в первом акте: но как только он закончился, начался «балет д’аксьон». В этом театре я видела «Отелло», поставленного в балете, с таким мастерством пантомимы, что слова казались излишними для выражения страсти или действия; но таких хороших актеров, как те, что прославились тогда, сейчас нет. Балет, основанный на последних судьбах Али-паши, был поставлен великолепно, но полон шума, гама и насилия, пока не закончился грандиозным взрывом Али, его дворца и сокровищ. Среди шума и пыли публика по большей части разошлась, и я тоже ушла, совершенно утомленная; но был еще один акт оперы, и в последующую ночь я осталась, чтобы послушать его, хотя и заплатила за это удовольствие головной болью. Некоторые из лучших арий — в этом акте; и финал, ария Сальви, изысканно нежен и трогателен, и спет им так сладко, что я предпочла бы услышать его, чем любую другую часть оперы.

В воскресенье я пошла в собор и слушала мессу. Была проповедь — текст о добром самаритянине — толкование: люби ближнего своего — восхитительный урок; проповедник, однако, имел лишь эту одну идею: и было любопытно во время его получасовой проповеди слышать разнообразные и обильные слова, в которые он умудрялся ее облечь. Для проезжего странника Дуомо составляет так много в Милане. Именно внешний вид, с его бесчисленными и белоснежными шпилями, приковывает внимание и очаровывает глаз; час при лунном свете, проведенный на Пьяцца дель Дуомо — то под черной тенью здания, то выходя на ясный белый свет — и глядя вверх, чтобы увидеть, как мраморные шпили указывают сверкающими вершинами в небо, — это удовольствие, которое никогда не забывается.

ПИСЬМО XI. Неприбытие письма. — Отъезд моих друзей. — Одиночество. — Дуомо. — Общий стол. — Австрийское правительство.

Milan, 23rd September.

Произошло самое неприятное обстоятельство. Я говорила вам, что мы ожидали писем в Милане; одного особенно, которое должно было содержать денежный перевод для нашего обратного пути: оно не пришло — и не приходит. Озадаченные и раздраженные, мы держали совет; наши друзья все уезжали; и казалось лучшим, чтобы П. уехал с ними, а я осталась дожидаться прибытия моего письма. Мне не нравилась мысль об одиноком путешествии; но со всех точек зрения это казалось лучшим выходом. Я отдала все деньги, что у меня были, П., едва хватило, чтобы довезти его до Англии: он уехал, а я здесь, чувствуя себя во многом как заложница сделки, которая вот-вот будет нарушена. Я покинула Англию с веселой компанией беззаботных молодых людей; они уехали, а я одна: таков конец моих приятных странствий. Такова, вы знаете, картина жизни: так поет каждый поэт — так проповедует каждый моралист. Я более подавлена, чем должна была бы быть; но ничего не могу с этим поделать. Несколько дней после того, как путешественники оставили меня, лил дождь и дул ветер — ненастная погода для них; но лучше бы я была с ними!

Каждый день я хожу на почту и просматриваю огромный пакет английских писем; но для меня там ничего нет. Я даже не просила П. написать мне; ибо в любой день я могу получить ожидаемое письмо и немедленно покинуть Милан. Эта чрезмерная неопределенность — худшая часть моих неприятностей. Для богатого человека такое происшествие едва ли ощутимо; и, действительно, для меня, хотя, если оно затянется, это может повлечь за собой немало затруднений, все же это лишь досада — в то время как я, совершенно необоснованно, воспринимаю это как несчастье. Я несчастна. Возвращаясь каждый день с почты, я не могу воспрянуть духом; мое воображение рисует тысячу бед; хотя, по правде говоря, ни одна из них, как следствие этого происшествия, не оправдывает того ужаса, который овладевает мной. Чувствуя это, мое воображение мечтает о других бедах — предвестником которых может быть эта тень в моем сознании; ибо часто, как вы знаете, «в сегодняшний день уже входит завтра»; и все же зло, которое приходит, — это не то зло, которого мы боимся — ибо, как верно поет другой поэт —

“Fears! what are they? voices airy

Whispering harm, where harm is not;

And deluding the unwary,

Till the fatal bolt be shot.”[7]

Неопределенность — худшая часть, как я уже сказала; ибо, поскольку я никогда не планировала оставаться здесь дольше, чем на день или два, я не запаслась никакими рекомендательными письмами, и просить о них сейчас бесполезно, так как я, надеюсь, уеду до того, как они могли бы прибыть. Кроме того, большинство миланцев находятся на своих загородных виллах; а именно с ними я хотела бы завести знакомство. Случайно у меня было письмо к французскому консулу; но его семья в отъезде, а он сам тем временем обедает за общим столом этого же отеля; но он также часто отсутствует, нанося визиты, и не является для меня подспорьем.

Поэтому я провожу время, как могу, чередуя прогулки с чтением или рукоделием. Каждое утро я провожу значительное время в нефах собора. Интерьер, конечно, не сравнить с Вестминстерским аббатством. Потолок, например, расписан, а не вырезан в узорах; нет здесь и торжественных теней, ни древних почтенных гробниц; но, с другой стороны, он не загроможден отвратительными современными памятниками, которые уродуют наш почтенный собор; и он не содержится в таком грязном состоянии. Мое любимое место — за хором, где есть великолепное витражное окно, которое отбрасывает богатые и торжественные тени повсюду. Влияние этого места успокаивает мой ум и прогоняет тысячу мрачных теней, предвещающих ложь, запустение и безнадежную скорбь. Я отбрасываю странные цепляющиеся предчувствия еще полнее, когда в погожие дни поднимаюсь на крышу Дуомо. Вы знаете по картинам и описаниям, как экстерьер покрыт шпилями и статуями; многие, установленные только вчера, белоснежны и сверкают на солнце. Город и равнина Ломбардии у моих ног; на севере — мои любимые горы, величественные формы, которые небеса склоняются посетить, и которые, говоря о силе и внушая обожание, возбуждают и радуют воображение, ставшее летаргическим от простой равнинной местности. Резегоне там, напоминая мне об экстазе, который я чувствовала на озере Комо, которое я помню как сны, посланные с небес, исчезнувшие навсегда. Я поворачиваю глаза на юг и пытаюсь проследить путь во Флоренцию. У меня большой соблазн, когда я получу свое ожидаемое письмо, отправиться туда, чтобы увидеть подругу, которую я хотела посетить в Венеции, но которая сейчас во Флоренции. Большая часть моего желания посетить Италию проистекала из надежды увидеть ее и ее сестру, которых я оставила веселыми цветущими детьми; — но я должна отложить это удовольствие.

Милан — не самый приятный город для той, кто оказался в столь странном положении, как я, и кто охотно покинул бы улицы и дома, чтобы укрыться в уединенных прогулках и загородных странствиях. Местность непосредственно вокруг низкая и непривлекательная, особенно сейчас, когда, кажется, начались осенние дожди; и дороги грязные — по правде говоря, по всем признакам, непроходимые. Тем не менее, вы можете быть уверены, что я гуляю, когда могу; и когда, выходя из отеля, я не сворачиваю налево, к собору, я сворачиваю направо, вдоль широкой улицы с лучшими магазинами, а там, где магазины заканчиваются, есть несколько прекрасных больших дворцов. У французов похвальная страсть к общественным садам; хотя их представление о том, что приятно в этом отношении, не совпадает с нашим; и трава и дерн, как я уже говорила, неизвестны вне Англии. Они разбили сады на окраине Милана, куда я сворачиваю; а затем, поднявшись по нескольким ступеням, я выхожу на бульвар, широкую дорогу на городских стенах, обсаженную деревьями. Это Корсо, куда каждый вечер миланцы выезжают в своих каретах — не сейчас, однако, поскольку все, кто имеет хоть какой-то ранг, находятся вне города. С этого бульвара, который возвышается на стенах, открывается вид на засаженные виноградниками низменности внизу. Более приятное место — но это слишком далеко для прогулки — триумфальная арка, начатая Наполеоном, которая образует вход в город с дороги Симплон. Она окружена травянистой равниной. Как барьер, на расстоянии каких-то двадцати миль, возвышаются Альпы, места отдыха блуждающих облаков, стремление земли достичь небес. Когда я вижу эти величественные хребты, я всегда чувствую себя счастливее: те не знают почему, кто никогда не чувствовал любви к горам, которая является настоящей страстью в сердцах горцев; и, хотя я истинно английского происхождения и воспитана на равнинах, все же в девичестве я посетила Шотландию и видела из своего окна покрытые снегом Грампианские горы, и тогда я впитала эту любовь к «дворцам природы», которая, когда я далеко, преследует меня до сих пор, с острым желанием оказаться среди них и чувством крайнего удовлетворения, когда я нахожусь в их близости.

В четыре часа — общий стол. У меня был соблазн пообедать в своих комнатах. Я чувствую себя такой заброшенной, спускаясь в одиночестве; но я сопротивлялась этому чувству, ибо только здесь я могу хоть немного пообщаться со своими ближними; и хотя способ довольно неприятный, все же мне потом от этого лучше. Когда мы приехали, наша компания была в конце стола. Я постепенно поднималась, пока теперь не оказалась рядом со своим знакомым, французским консулом, в начале. Все гости сменились и постоянно меняются. Они образуют любопытное собрание — в основном англичане, и некоторые, кого я не могу понять: они говорят по-английски как на родном языке, но есть в них что-то, что отличает их от нас. Мне говорили, что там, где встречаешь этих англикан, которые не англичане, шотландцы или ирландцы, — это американцы; и так оно и может быть. Иногда я развлекаюсь, классифицируя компанию. Есть круглый, добродушный священник со своей семьей, который является «Любопытным путешественником». Он очень искренен в поисках знаний, но воспитан и ненавязчив. Есть «Знающий путешественник»: он набросился на бедного маленького человека, сидевшего рядом с ним сегодня. «Итак, вы ходили по магазинам, делали покупки; вас ужасно обманули, я уверен. Эти итальянцы такие мошенники! Что вы купили? Что вы дали за эти перчатки? Четыре сванцигера — вас надули! Полтора сванцигера — вот цена где угодно. Два сванцигера за лучшие перчатки, которые можно найти в Милане, — а это не лучшие». Этот непрошеный кусок дезинформации заставил бедного покупателя покраснеть до корней волос от стыда за свою глупость.

Я хотела бы увидеть нескольких карбонариев; но у меня нет возможности завести знакомство — я хотела бы знать, как миланцы относятся к своему нынешнему правительству. После смерти одного из самых коварных и злых тиранов, когда-либо позоривших человечество, — императора Франца, — австрийское правительство стало проявлять большую умеренность. В качестве цены за возвращение Анконы французами изгнанникам было разрешено вернуться. Пока мы были в Комо, мы видели почтенного и благородного Гонфалоньери, вернувшегося из Шпильберга, тень человека; его жены уже нет — его жизнь увяла, как славный экзот, перевезенный на Север, побитый морозами, которые он никогда не был рожден чувствовать. В торговле также австриец пытается улучшить положение. Проектируется железная дорога до Венеции — часть ее уже построена. Они пытаются возродить торговлю, насколько ее можно возродить в стране, где две трети доходов от налогообложения вывозятся из нее; и можно догадаться, какое это поникшее, инертное возрождение. Но любопытно в политике нынешних деспотических правительств то поощрение, которое они дают образованию бедных. Даже император Николай, как нам говорят, желает просвещать крепостных. Из какого бы мотива это ни проистекало, мы должны цепляться за это как за настоящее благо, ибо самые обширные преимущества должны проистекать для дела цивилизации из просвещения, каким бы частичным и незначительным оно ни было, множества. Знание должно, по своей природе, расти, и только его искоренение может предотвратить его тенденцию к распространению.

Мы должны, однако, рассмотреть одну вещь в создании нормальных школ Австрией. К нашему стыду будет сказано, образованию бедных уделяется гораздо больше внимания в Германии, чем у нас. В Пруссии, Вюртемберге и, прежде всего, в Саксонии нормальные школы восхитительны. Австрия была вынуждена сделать вид, что делает то же самое; и они делают это так, как, они надеются, увеличит и укрепит их власть. Правительство не допускает никаких школ, кроме своих собственных; и выбирает учителей не как квалифицированных для этой задачи, а как послушные инструменты в своих руках. Книги, которые они разрешают, едва ли можно угадать в этой стране, настолько они лишены наставления или истинной религии. Австриец надеется воспитать новое поколение в свете, который он дает, и чтобы они не знали больше, чем он учит. Он преуспел и, вероятно, будет долго продолжать преуспевать в Австрии, но в Италии он не преуспеет. Если физическое состояние бедных в Ломбардии улучшится, они будут спокойны; но ненависть к чужеземцу всегда должна быть частью воздуха, которым он дышит.

Именно против богатых и высокородных, однако, австриец ведет войну. Ненависть к немцу укоренилась в дворянстве Милана; за ними следят с неусыпной бдительностью: прежде всего, величайшая забота проявляется в том, чтобы их молодежь не получила просвещенного образования. С того момента, как молодой человек становится известен тем, что держит себя свободным от распространенных пороков времени, что он прилежен и благороден, он становится отмеченным; ему не разрешается путешествовать; за ним ревниво следят; никакая карьера для него не открыта; он замкнут в узкий и все более узкий круг; пока, наконец, мох лет и безнадежности не собирается и не притупляет его разум. Ибо нынешние правительства Италии знают, что в этой стране бродит дух, который заставляет каждого итальянца, который думает и чувствует, ненавидеть их и бунтовать в своем сердце.

26th Sept.

Все еще нет письма: тайна его неприбытия становится все темнее. Мне было лучше эти последние несколько дней благодаря прибытию друзей, которые сопровождали нас вниз по Мозелю. С ними я снова посетила Бреру, и их общество подбодрило меня. Они уехали, и я снова впала в одиночество и недоумение.

27TH.

Наконец, есть перемены; мое письмо пришло, или, скорее, я нашла его, ибо оно было здесь почти с самого нашего прибытия — задолго до того, как я осталась одна. Я, как обычно, посетила почтовое отделение и просмотрела письма, прибывшие в этот день — напрасно. Затем я спросила письма за вчерашний день; вчера не было почтового дня из Англии, и я не посещала офис; но письма могли прийти ко мне из Венеции или Флоренции. Огромный пакет всех английских писем был вручен мне; я просмотрела его безразлично, когда — яркий свет озарил мою тьму — мое письмо — затерянное среди толпы — хотя я часто просматривала эту же кучу писем, и его там не было. Я упомянула об этом клерку, который ответил: «О, тогда оно, должно быть, было в развозке в то время». Похоже, они развозят невостребованные английские письма по городу в разные отели, чтобы их забрали; но по несчастью мое не дошло до меня. По ошибке оно было адресовано в первую очередь в Комо; но оно прибыло в Милан 17-го, а сегодня 27-е.

Все изменилось теперь — все спешка и суета — я навожу справки о своем путешествии в Женеву. Я сажусь, чтобы закончить это письмо, и сказать, что я покидаю Милан послезавтра. Мое следующее письмо дойдет до вас из Парижа. Прощайте.

ПИСЬМО XII. Отъезд из Милана. — Путешествие через Симплон. — Женевское озеро. — Лион. — Пароход до Шалона. — Дилижанс до Парижа. — История событийного путешествия через перевал Сен-Готард.

Milan, 28th Sept.

Я заключила соглашение с извозчиком, чтобы он доставил меня и мою горничную в Женеву за десять наполеонов, за шесть дней. Он должен обеспечить нас спальными местами, обедом и кофе по утрам. Это очень разумно; но карета будет не только в нашем распоряжении: он уже нанят, чтобы везти трех английских леди, и я должна присоединиться к компании. Я послала М. в их отель посмотреть на наших спутниц; она приносит весть, что они, безусловно, леди — они три сестры; но по их акценту она считает их ирландками. Три ирландские леди, отправившиеся в путешествие без всякого сопровождения, кажется странным; но я доверяю такту моей горничной в том, что они, как она выразилась, действительно леди. Весь день был занят получением паспорта. П. забрал мой; и всегда много хлопот с тем, чтобы получить новый визовый штамп в австрийской Италии.

Погода прекрасная: кажется, оглядываясь назад, что, хотя я неохотно осталась позади, тем самым я обеспечила себе приятное путешествие в хорошую погоду, в то время как мои друзья столкнулись с ненастным небом и, возможно, сопутствующими ему бедствиями. Было условлено, что они не будут писать, так как я, вероятно, покину Милан до того, как письмо сможет прибыть. Поэтому я не могу узнать, как им жилось во время их перехода через перевал Сен-Готард, пока не доберусь до Парижа.

Я попрощалась с собором. Я сказала «адью» садам и прогулкам, по которым я ходила с тяжелым сердцем последние две недели. Не думаю, что хотела бы жить в Милане. Миланская знать живет в основном между собой, сохраняя свои дворцы священными от австрийцев; они не принимают гостей; и их главное место собраний — оперный театр — по крайней мере, таков отчет, который дают странники. Вероятно, если бы завеса была приподнята и истина стала известна, мы нашли бы что-то очень приятное, скрытое позади.

Arona, Tuesday, 29th September.

Я покинула Милан в пять утра. Леди, которых я должна была сопровождать, пожелали провести день в Комо: они уехали днем раньше, и мы должны были встретиться в Сесто-Календе, на южной оконечности Лаго-Маджоре. Поездка туда не имела ничего, что можно было бы сильно рекомендовать: но сам Сесто приятно расположен на границе Тичино, как раз там, где он покидает озеро, с амфитеатром Альп на севере, которые мы собирались пересечь. Здесь я встретила спутниц моего путешествия. Первое слово, которое они произнесли, выдало их страну; они шотландки, с таким богатым дорическим акцентом, какой могут произвести Лоулендс. Я не могу хорошо объяснить причину, но загадка исчезает при обнаружении их родной земли; ибо есть что-то в шотландках более независимое, чем в англичанках и ирландках; прежде всего, ожидаешь лучшего стиля человека при меньших внешних средствах. Это три сестры, которые осматривали достопримечательности по всей Италии и теперь возвращаются домой. Старшая немного общалась с миром; и помимо знакомства с хорошим эдинбургским обществом, она посещала наших поэтов Озерного края. Она хорошо информирована, с полным, неиссякаемым потоком разговора, который, хотя и многословен, всегда разумен и анекдотичен; и, когда я не переутомлена, я нахожу его приятным. У меня нет желания описывать или обозначать далее леди, которые, хотя и случайные спутницы, имеют право наслаждаться защитой частной жизни, не будучи вытащенными на публику той, которой остается только поздравить себя с тем, что она на несколько дней оказалась на их пути.

Пересекая Тичино из Сесто, мы покинули австрийскую Ломбардию ради территорий короля Сардинии и, конечно, были задержаны значительное время на таможне. Дорога пролегала вдоль края Лаго-Маджоре. Это озеро значительно отличается от озера Комо: оно шире; более высокие горы образуют его барьеры, но они намного дальше, а непосредственные берега менее круты, более возделаны и разнообразны множеством деревень и некоторыми значительными городами. Культуры, виноград и индейская кукуруза, достигли зрелости, и поля оживлены рабочими, собирающими последний урожай и занятыми сбором винограда. Эти веселые разнообразные поля с одной стороны, живописное и безмятежное озеро с другой; величественные Альпы впереди и голубое небо, чтобы одеть все в радостные и летние оттенки, придают всякое наслаждение, которое может иметь это путешествие, но одно — я не могу не сетовать, что головы лошадей не повернуты в другую сторону, и что я не въезжаю в Италию, а покидаю ее. Мы достигли Ароны, где мы должны спать, рано в сияющий солнечный вечер и поднялись на соседнюю высоту, чтобы увидеть бронзовую статую Сан-Карло Борромео. Она очень поразительна, гигантского роста, поза властная и простая; стоя, как она стоит, на травянистом участке земли на склоне холма, с огромными горами вокруг, прекрасным озером у ее ног — есть что-то в ней, что внушает благоговение. Колоссальная фигура в здании не может иметь такого же эффекта; к ней привыкаешь, знаешь, что она означает, и никакого неожиданного чувства не возбуждается. Но помещенная таким образом, среди возвышенной и величественной сцены, первое впечатление не в том, что это наше мелкое «я» в большем масштабе, а существо высшего порядка и более грандиозных пропорций, лучше приспособленное, чем мы, пигмеи, ступать по огромной круглой земле и покорять Альпы. Есть прилегающая церковь, содержащая комнату, где святой умер, и восковую маску, снятую после смерти; она выглядит ужасно, но черты лица хороши: именно с нее было смоделировано лицо статуи.

30th Sept.

Мы все еще петляли вдоль края озера, которое открывалось шире, а его альпийские границы становились выше и ближе. В обычном месте мы получили обычное приглашение от лодочников посетить острова, которое я приняла. Мои спутницы были утомлены осмотром достопримечательностей и отказались. Я не описываю подробно: эти острова хорошо известны. Острова в озере имеют особое очарование; они и редки. На этом озере существуют только три: Изола-Мадре; Изола-Белла, на которой стоит особняк семьи Борромео с его террасными садами; и еще один, покрытый городом, населенным рыбаками. Они находятся на некотором расстоянии от берега. Остров, принадлежащий только тебе, всегда льстит воображению. Никто не вторгается непрошеный; все правление поместьем в твоих суверенных руках; и смотреть с этого естественного трона среди прозрачных вод на густонаселенные берега и славные горы, которые окружают Лаго-Маджоре, дает картину достойного уединения, которую жаждешь реализовать. Находили недостатки в искусственной структуре садов Изола-Белла; но нужно помнить, что его форма настолько коническая, что без помощи этих террас почва была бы смыта в озеро. Признано, что итальянский вкус в садоводстве — не наш вкус; но с дикими горными тропами так близко и пейзажем, нависающим в таком масштабе, что искусство человека исчезает среди него, как путь лодки на море, тем меньше возражаешь против того, чтобы маленький уголок земли — твое непосредственное жилище — был украшен искусственными прикрасами. Английская культура и вкус, действительно, превратили бы эти острова в пустыню сладостей. Дворец сам по себе нельзя было бы улучшить. Взяв все в целом, я хотела бы жить здесь; здесь наслаждаться видом грандиозного пейзажа, удовольствиями элегантного уединения и преимуществами цивилизации, соединенными с независимыми наслаждениями одиночества, которое мы надеялись бы населить, будь оно нашим, несколькими избранными духами.

Такие грезы овладевали мной, когда я представляла жизнь, проведенную здесь, и рисовала английских друзей, прибывающих с могучего Симплона, и итальянцев, ищущих убежища в моих залах от преследований и угнетения — маленький мир мой собственный — центр, откуда исходил бы некоторый свет для страны вокруг — школа для цивилизации, убежище для несчастных, поддержка для достоинства в невзгодах: от такого великолепного сна я была пробуждена, когда моя нога коснулась берега, и я была превращена из Королевы Изола-Белла в бедную путешественницу, смиренно продолжающую свой путь в непритязательной «веттуре». Такова, по большей части, была моя жизнь. Сны о радости и добре, которые дали мне крылья, чтобы оставить бедность и запустение реальности. Как без таких снов я могла провести долгие печальные годы, я не знаю.

Мы остановились на приятном постоялом дворе в Бавено. Там жила группа англичан — они делали наброски и совершали экскурсии по окрестностям. По-видимому, они отлично проводили время. В Бавено начинается подъем на Симплон. «Каково это, — постоянно говорила я себе, — спускаться по этой дороге в Италию и при первом же въезде встретить это великолепное озеро с его пышной растительностью, богатыми каштановыми лесами, с его совершенно итальянским обликом, так неописуемо отличающимся от Швейцарии!» С тяжелым сердцем я смотрела вдаль, пока поворот дороги не скрыл от меня Лаго-Маджоре и Италию.

Погода стояла прекрасная. Как я уже упоминала, за два дня до этого были дождь и буря, последствия которых были весьма заметны. Среди них, в книгах разных постоялых дворов, были жалобы путешественников, задержанных на несколько дней в жалких хижинах среди гор. Дорога во многих местах была размыта — обстоятельство, к которому мы отнеслись легко, ибо не составляло труда выйти из экипажа и перейти спадающий поток по доске. Если бы шел дождь, наши трудности были бы велики. И здесь мы сталкиваемся с одним из главных зол раздробленности Италии. Южная сторона Симплона принадлежит королю Сардинии, но дорога ведет прямо в Ломбардию. Поэтому этот государь намеренно пренебрегает самым великолепным альпийским перевалом, который существует, и доводит его, насколько может, до разрушения, чтобы путешественники были вынуждены предпочесть Мон-Сени. Если бы не было иного выбора, кроме как между Мон-Сени и Симплоном, в этом могла бы быть эгоистичная политика; но сейчас так много перевалов, что никому, желающему посетить северо-восток Италии, не нужно было бы ехать через Мон-Сени, даже если бы дорога через Симплон была разрушена. Однако дело обстоит именно так. Мост был снесен пять лет назад. Его восстанавливают, но очень медленно; и река, когда она разливается от таяния снегов или дождей, представляет собой грозное препятствие; кроме того, разрушенная наводнениями и потоками, пьемонтская часть дороги находится в очень плохом и неудобном состоянии. Вот и все, что касается того, что Поуп называет —

“The low ambition and the pride of kings;”

что здесь проявляется в разрушении труда, который, если и был достигнут гордыней, пусть и менее пагубной, все же является памятником лучших и самых полезных способностей человека.

1st October.

Мы заночевали в Домо-д’Оссола, на почтовой станции, в очень комфортабельной гостинице, а на следующее утро рано начали переход через гору. Экипаж был легким и удобным; трое сидели внутри и двое в своего рода купе снаружи, так что у нас было много места. Наш извозчик был из Турина; и если кто-нибудь, направляясь в этот город, увидит экипаж с именем Амадео и будет искать извозчика, пусть немедленно нанимает его — более вежливого и услужливого человека я не встречала. Он был нанят, чтобы обеспечить нас комнатами; и каждый вечер он приходил ко мне спросить, довольна ли я или хочу другую. Мы пересекли гору со скоростью почтовой кареты; действительно, от Домо-д’Оссола до деревни Симплон он ехал впереди на своих лошадях, чтобы поберечь их, и у нас было четыре почтовых лошади; а затем две почтовые лошади в дополнение к его собственным, пока мы не миновали вершину горы.

Погода была восхитительная; ни облачка. Я прошла пешком большую часть пути. Я хотела в полной мере насладиться величественными пейзажами этого грандиозного перевала: два обстоятельства помешали мне увидеть его во всем его величии. Во-первых, головы наших лошадей были повернуты не в ту сторону; и я повторяю это не из сентиментальности, а как простой факт: чтобы иметь лучший обзор могучих черт этого пейзажа, нужно смотреть в сторону Италии; и поэтому, когда я шла, я постоянно останавливалась и оборачивалась, чтобы поймать те виды, которые я с таким желанием изучала, чтобы действительно увидеть их, на гравюрах Брокедона. Но сцена была действительно иной. Он говорит об альпийских ужасах; каскаде сосулек; скованном льдом потоке; снеге, который фантастическими формами покрывал все и, широко и пустынно распространяясь вокруг, придавал дикий и пугающий вид голым скалам и могучим соснам, говоря о буре и лавине, об опасности и смерти. Снег исчез. Мы ловили проблески того места, где он лежал вечно на далеких вершинах непроходимых Альп; но у нас его не было. И все же сцена в своем летнем облике была величественна; крутые обрывы, величественные утесы и голые пики возвышались по обе стороны ущелья, образованного потоком, вдоль которого проложена дорога: вокруг ревели водопады; сосны раскинули свои огромные, выветренные ветви, искаженные бурями в странные формы. Дорога также, теперь свободная от снега, скорее выигрывает, чем проигрывает, так как мы можем лучше судить о потоках, которые перекрывают ее мосты, о живых гранитных скалах, которые пронизывают ее гроты, о бурных каскадах, которые она почти кажется укрощает и направляет, когда их живые воды отводятся по различным каналам в сторону от нашего пути. Ужаса не было; но было величие. Была величественная простота, которая внушала благоговение; здесь были обнаженные кости гигантского мира: элементарная субстанция прекрасной матери-Земли, обитель для могучих духов, которые не нуждаются в пище и крове, поддерживающих жизнь человека, но чьи огромные формы могли найти в этих гигантских скалах дом, соразмерный их силе. По мере приближения к деревне Симплон черты пейзажа становились мягче; вершина горы превращалась в травянистый луг с озером: выглядывали деревни и коттеджи; паслись коровы; цветы украшали поля; вдалеке мы видели возвышающиеся альпийские хребты, покрытые вечными снегами. Одно это зрелище напоминало нам, что почти сельская сцена, которую мы наблюдали, была удалена далеко от обычных мест пребывания человека; и, по крайней мере, восемь месяцев в году была скована морозом и скрыта снегом — прибежище бурь, где существование становится трудом и болью.

Мы позавтракали в Симплоне. Мы встретили там английского путешественника, который рассказал нам о крахе банка Хаммерсли: это был переход от возвышенного к низменному, который, однако, для многих был бы патетичным; большой удар был нанесен также многим английским туристам, так как его банкноты были в широком обращении. К счастью, ни меня, ни моих спутников это не побеспокоило. Через несколько миль после выезда из Симплона начался спуск. Я все еще шла пешком, так как погода была хорошая, воздух упругий, и я очень хотела вдоволь налюбоваться могучими и славными формами вокруг, так что не могла вынести пребывания в экипаже. Спуск довольно крутой: я полагаю, что самые большие трудности при строительстве дороги возникли на швейцарской стороне. На итальянской стороне дорога прорублена большей частью на склонах обрывов рядом с Ведро и следует изгибам ущелья; но к северу гора падает более резко. Необходимо было следовать извилистости ее формы вдоль ее плеча, так сказать, и таким образом добраться до соседней горы, разделенной только потоком; он пересекается мостом, а затем дорога поворачивает под острым углом. Я долго смотрела, чтобы изучить неискушенными глазами, почему именно этот маршрут был выбран инженером; и могла судить по большому кругу, который он сделал, об огромных трудностях его задачи. Эта часть дороги, принадлежащая швейцарцам, содержится в восхитительном порядке, что составляет разительный контраст с ее разрушенным состоянием на итальянской стороне. Мы достигли Брига на закате и имели удовлетворение знать, что почта не могла бы доставить нас быстрее; и, к моему особому назиданию, я обнаружила, что если бы я выехала из Милана, когда намеревалась, я могла бы присоединить свои жалобы к жалобам многих путешественников, которые записывали свое нетерпеливое раздражение от того, что были задержаны на три или четыре дня в жалкой деревне Изелла или в убогой лачуге в Диведро, застигнутые бурями, которые свирепствовали с 20 по 24 сентября; в то время как для меня, совершенно недостойной, небеса были безоблачны и безмятежны.

3rd October.

Наша дорога теперь пролегала вдоль долины Роны, гораздо более живописной, чем долина Рейна близ Кура. Некоторые из самых красивых водопадов Швейцарии низвергаются со скал, окаймляющих дорогу, или до них можно добраться за короткую прогулку. После дождей мы видели их в полном совершенстве. Когда я смотрела на некоторые из них, мое воображение стремилось наделить жизнью и волей эти элементарные энергии. Это казалось Любовью — любовью пылкой юности, пробивающейся сквозь все препятствия и с поспешностью, порывом и яростью прокладывающей себе путь; но прекрасной по своей природе, величественной в своей неукротимой решимости и таким образом идущей прямо к своей цели, несмотря на всякие преграды и помехи, пока, достигнув ее, она не ускользает, почти скрытая, почти тихая, нежно нашептывая свое счастье.

Моим гидом к одному из этих водопадов был глухонемой ребенок. Она была интересна как умом, так и красотой своего лица, а также определенной грацией жестов, чья живость и отчетливость стали понятны, как слова.

Долина, по которой мы ехали, разнообразна городами. В Мартиньи в стены домов вделано много табличек, указывающих, до какого уровня доходили воды во время памятного наводнения, вызванного чудовищным разливом Дранса в 1818 году. В некоторых местах посреди долины возвышаются конические скалистые холмы, увенчанные замками. Пейзажу не хватает южного солнечного сияния, которое я предпочитаю, но он грандиозен и полон разнообразия.

Geneva, 4th Oct.

В пятницу вечером мы заночевали в Сьоне. На следующий день, в полдень, мы достигли Сен-Мориса, где я рассталась со своими спутниками. У меня возникла прихоть вместо того, чтобы ехать вдоль берега озера через Сен-Женго, отправиться в Веве и совершить путешествие на пароходе. Я была неправа, как я потом обнаружила; ибо, будучи одна, у меня не было желания ходить и осматривать достопримечательности в Веве, а день для моего путешествия оказался облачным и холодным, так что я не смогла увидеть Монблан, ради которого я его предприняла. Однако по этой причине я попрощалась со своими спутниками в Сен-Морисе и запрыгнула в купе дилижанса, который доставил меня в Веве. А на следующее утро, мрачное и облачное, как я уже сказала, я села на пароход.

Я чувствовала теперь, что пересекла пограничную линию и нахожусь в другой стране, встречая людей с совершенно иным набором идей и ассоциаций. Тема войны с Мехметом Али и разногласий с Францией была в самом разгаре; и несколько человек сочли меня очень безрассудной, решившейся отправиться в эту страну. Судьба английских путешественников во время Амьенского мира никогда не может быть забыта. Это был не самый приятный день для моего путешествия, как я уже сказала. Далекие Альпы были скрыты; широкое озеро выглядело уныло. Наконец, я мельком увидела сцены, среди которых жила, когда впервые шагнула из детства в жизнь. Там, на берегах Бельрива, стоял Диодати; и наше скромное жилище, Мезон-Шапюи, приютилось близко к озеру внизу. Там были террасы, виноградники, ведущая вверх тропинка, маленькая гавань, где стояла наша лодка; я могла отметить и узнать тысячу мелких особенностей, знакомых тогда — забытых с тех пор — теперь полных воспоминаний и ассоциаций. Была ли я тем же человеком, который жил там, спутником умерших? Ибо все ушли: даже мой маленький ребенок, которого я считала радостью будущих лет, умер в младенчестве — ни одна надежда, тогда еще в прекрасном бутоне, не расцвела в зрелость; буря, болезнь и смерть прошли и уничтожили все. Будучи еще очень молодой, я достигла положения пожилого человека, вынужденного обращаться к памяти за общением с любимыми; и теперь я смотрела на неодушевленные предметы, которые окружали меня, которые выжили, такие же по виду, как тогда, чтобы почувствовать, что вся моя жизнь с тех пор была лишь нереальной фантасмагорией — тени, которые собирались вокруг той сцены, были реальностями — субстанцией и истиной жизни души, к которой я, надеюсь, впоследствии присоединюсь.

Разочарованная своим путешествием, ибо оно было унылым, я прибыла в Женеву и нашла приют в отеле «де Берг» — модели и совершенстве этих швейцарских отелей, где все ведется по системе, которую не может нарушить никакое количество гостей, и с определенностью расходов, что всегда удобно. Я обедала за общим столом. Столы выстроились вдоль трех сторон большой столовой и были переполнены счастливой толпой путешественников, все направлялись в сторону Италии. Разговоры шли о крахе Хаммерсли, последствия которого были очень катастрофичны для более бедной части путешественников. Был прекрасный вечер; и я немного погуляла по городу и заняла свое место в дилижансе до Лиона.

10th Oct.

Я покинула Женеву в купе дилижанса и обнаружила, что еду в нем одна. Наша хорошая погода вернулась, и поездка была приятной; но все же с высоты Юры Монблан был скрыт от моего взора.

Здесь мы попали в руки французской таможни, долгая и утомительная операция. Всегда нетерпишь остановок в путешествии. Наконец нам разрешили продолжить путь. Дорога среди обширного хребта Юры была интересной. Я помнила ее как унылую; но лето одело все в улыбки и жизнерадостность. Мы продолжали путь рядом с Роной; и вид реки придавал жизни и разнообразия сцене. Я наслаждалась этим в меланхолично-ворчливой манере, теряясь, как могла, в фантастических снах и бесконечных грезах. В некоторых вещах путешествие в купе дилижанса не так уж плохо. Ваши конечности не скованы и не закованы, как в английском дилижансе. Я никогда не путешествовала всю ночь в последнем и не могу представить, как это можно вынести: это достаточно плохо и на несколько часов. Еда — худшая часть французских публичных путешествий: всех выгоняют вместе кормиться за один стол, нагруженный плохо приготовленными французскими блюдами, с трудом убеждая слугу позволить вам привести себя в порядок с помощью холодной воды и полотенца, при этом постоянно напоминая, что в результате вы останетесь без обеда.

К этому времени я осознала истину, которая забрезжила мне раньше, что французский простой народ утратил многое из той грации манер, которая когда-то отличала их от всех других людей. Более вежливыми, чем итальянцы, они не могли быть; но, хотя их манеры были более искусственными, они были более игривыми и привлекательными. Все это изменилось. Я не заметила этого изменения так сильно по отношению к себе, как в их манере говорить друг с другом. «Мадам» и «Месье», с которыми конюхи и старые нищенки привыкли обращаться друг к другу с почтительностью придворных, исчезли. Никакого следа этого нельзя найти во Франции. Тень слабо существует среди парижских лавочников, когда они говорят со своими клиентами; но только там все еще используется традиционная фразеология: вежливый акцент, мягкая манера, некогда столь очаровательная, больше не существуют. Я говорю о вещи, известной и признанной самими французами. Они хотят быть могущественными; они верят, что деньги должны давать власть; они хотят подражать англичанам, чье влияние они приписывают их склонности к зарабатыванию денег: но время от времени они делают шаг дальше и напоминают описание американцев миссис Троллоп. Их фразеология, некогда столь деликатно, и даже нам, более прямолинейным людям, забавно почтительная (не только к начальству, но и друг к другу), стала грубой и почти невежливой. Французы называют несколько причин этого изменения, которое они датируют революцией 1830 года. Некоторые говорят, что это происходит оттого, что каждый гражданин по очереди выходит как один из Национальной гвардии, так что все они приобретают гарнизонный тон: другие приписывают это их подражанию англичанам. Конечно, во времена старого режима придворный тон находил отголосок и отражение от королевских прихожих до самых концов королевства. Это постепенно угасало, пока революция 30-го года не нанесла ему смертельный удар. Я очень скорбела. Возможно, больше, чем любой народ, как я вижу их сейчас, французы требуют сдержанности хороших манер. Они желают нравиться, это правда; но их самолюбие так чувствительно, а их темперамент так вспыльчив, что их легко увлечь в гнев и неистовство. Мне более жаль по другой причине. Благословение, в котором мир сейчас нуждается, — это устойчивый прогресс цивилизации: свободу, постепенно, он будет иметь, я верю. Тем временем, как плоды свободы, мы хотим видеть тенденцию низших подняться до уровня высших — а не высших быть утянутыми вниз к низшим. Это, как говорят нам многие, неизбежная тенденция равенства средств и привилегий. Я буду надеяться, что нет: ибо на этой надежде строится всякое стремление изгнать невежество, тяжелый труд и нищету из политического общества.

Это длинное отступление: но мне больше нечего сказать. Мы прибыли в Лион в половине четвертого утра и с трудом попали в отель. Система французских отелей не имеет сходства с системой швейцарских; и вы должны сделать вывод из этого, что они не подражают им в активности, порядке и комфорте. Я направлялась в Париж; и продолжила путь на пароходе вверх по Соне до Шалона. На борту этих длинных, узких речных пароходов я обнаружила те же недостатки — атмосфера, столь приятная для путешественника, опрятности и вежливости отсутствовала. Однако нет никакой реальной вины, которую можно было бы найти, и я не упоминала бы об этом, если бы это не было изменением; и я искренне желаю, чтобы французы вернулись к тому, чем они были когда-то, и давали нам всем уроки приятных манер, вместо того чтобы подражать и преувеличивать наши недостатки и добавлять к ним отпечаток, присущий только им — своего рода свирепость, когда они недовольны, что более поразительно, чем наша угрюмость. Как я сказала, это не имеет отношения к каким-либо действиям по отношению ко мне; но привлекательный тон и манера, которые радовали меня в старину, больше не появлялись, и именно во фразеологии, используемой друг с другом, изменение было наиболее заметным.

Saturday, 10th.

Самый худший кусок пути — от Шалона до Парижа. Дорога очень оживленная. Я была вынуждена ждать день места в дилижансе, а потом могла получить только плохие, в интерьере, с тремя маленькими мальчиками, едущими в школу в Париж из Марселя, и своего рода наставником, сопровождающим их; ибо мальчикам никогда не доверяют, как у нас, ездить одним; такой поступок рассматривался бы как вопиюще неприличный. Ничто не может сравниться с той заботой, с которой французскую молодежь охраняют от контакта с миром; девочки в наших пансионах менее заперты. Они рано встают, много работают — (мальчик однажды сказал мне: «Мы всегда работаем; но мы делаем это очень медленно») — мало или совсем нет упражнений и плохая еда. Такова судьба благороднейшей французской молодежи, а также тех, кто из низшего класса, в самых престижных государственных школах.

Это было приятное путешествие при других обстоятельствах, в живописной стране, ибо погода оставалась безмятежной и теплой; но унылая протяженность этой части Франции неинтересна; и к тому же два дня и две ночи в дилижансе были, если не сказать больше, чрезвычайно утомительны. Мы пришли к концу, наконец — унылый, неуютный момент прибытия в мегаполис на общественном транспорте, особенно в Париже, где багаж должен быть досмотрен, прежде чем он покинет офис дилижанса — этот момент также прошел, и вскоре я обнаружила, что комфортно разместилась в отеле «Чатем» — тихий отель — не более дорогой, я полагаю, чем любой другой, и сама хозяйка отеля — приятный человек, с которым можно иметь дело.

Paris, 12th Oct.

Я посылаю вам следующий графический отчет об опасном путешествии моих друзей после того, как они расстались со мной в Милане, присланный мне попутчиком П. Я отпустила их без предчувствия зла и не чувствовала ни капли страха за них, пока так безутешно задерживалась позади; так слепы мы, бедные смертные, к событиям, близким к нам, в то время как мы дрожим перед невидимыми бедами! Представьте, какими были бы трудности путешествия, если бы я, как мы намеревались, сопровождала их. Я не смогла бы пересечь гору так, как они. Сравните, я умоляю вас, мою легкую приятную поездку с их опасным воздействием стихии.

«Мы выехали из Милана в четыре часа дня 20 сентября — лил как из ведра — одни внутри дилижанса до Комо — узнанные добрыми людьми из «Анджело» (какую суету они подняли, хозяин и все остальные!), хотя мы оставались в городе всего пять минут, ожидая почтовые письма. Поехали в маленький грязный кабачок, в одной почтовой станции от Комо, на ужин, как они его называли — сплошной чеснок (стоимость, полтора франка) — совершенно несъедобный. Около четверти одиннадцатого прибыли в Биссоне, на границе озера Лугано.

«В Комо мы подобрали очень приятного священника, который, заметив непрекращающийся дождь в течение многих дней, и льющий вдвойне в то время, сказал, что боится, что мы не сможем перебраться через озеро, так как они не могли совершить переправу накануне в течение многих часов.

«После ожидания в Биссоне в течение часа и после многих сомнений относительно результата ссоры, происходящей снаружи между австрийским почтовым стражником и делегацией лодочников, мы узнали с радостью, и все же с некоторым тревогой, что собираемся сесть на борт. Ветер выл, визжал, ревел и, более всего, дул, тянул, рвал и дергал. Дождь перестал, и облака неслись, как будто они опаздывали и боялись быть настигнутыми тем, кто позади. Нас провели на плот, около двенадцати ярдов в длину и шести в ширину, на котором дилижанс, лошади и все остальное спокойно стояли. У плота не было бортов, но парапет около фута высотой, так что вода время от времени перехлестывала через наши ноги. Когда мы попали прямо в ветер, мы ожидали, что перевернемся в любой момент. Священник молился, очевидно искренне, ибо он был совершенно спокоен и поглощен. П. и я поочередно тянули и толкали дилижанс, чтобы смягчить тревожные вибрации, которые грозили опрокинуть все это, при содействии всего числа лодочников, неспособных, из-за поломки их весел, к чему-либо активному в плане движения, кроме ругательств. (У нас было вдвое больше обычного числа людей, за двойную обычную цену за человека.) Я спросил П., что нам лучше сделать? — мы были ужасно горячи от нашего упражнения. Он сказал: «Прыгай и плыви, пока лошади не утонут, а потом плыви обратно к плоту». Это был бы лучший план, если бы, как казалось неизбежным, мы перевернулись. Поэтому мы сняли пальто и сапоги и положили их внутрь дилижанса. Но мы действительно благополучно перебрались, хотя очень далеко от надлежащего места высадки, и после очень необычно долгого перехода.

«Мы, после некоторой задержки, около часа дня отправились в путь до Лугано (на карете и лошадях). Прекрасная поездка, безусловно, самая прекрасная из озер; совершенно ясно, не считая облаков — полная луна — дорога пролегала близко к озеру, но очень высоко над ним — никаких парапетов. Прибыли в Лугано около двух. Дрожали и курили в течение часа и снова отправились в путь. Добрались до Беллинцоны около девяти утра, и по дороге, сильно поврежденной дождем до самого Джорнико. Здесь дорога стала настолько плохой, что лошади делали не что иное, как шли, альтернативой была остановка. Наконец, в Файдо человек открыл дверь и с совершенно незаинтересованным видом дал нам какую-то, мы не знали какую, информацию, а затем присоединился к группе молчаливых, глазеющих бездельников, подобных ему самому. Мы некоторое время не обращали внимания, пока нас не поразило, что они долго меняют лошадей. Мы тогда узнали, что дорога в сторону Айроло была полностью разрушена и снесена; и если бы дождь прекратился, и потоки согласились бы уменьшиться как можно скорее, дорога не могла бы быть восстановлена менее чем за месяц. После долгих консультаций — нас было семеро: итальянец из Генуи в ярко-синих брюках; фермер из Ури, около семи футов ростом; П., я сам, два других пассажира и почтовый стражник — двое безымянных путешественников и я были за то, чтобы заночевать там, где мы были, и уехать утром. Стражник сказал, что он должен уехать, если сможет найти проводника. Оказалось, что есть тропа, избегающая Дацио-Гранде, через горы; но можно было найти только одного проводника, который когда-либо ходил по этой дороге, и только один раз, во время великих наводнений 1834 года.

«Ну, после обеда мы отправились в путь. Я был хромым, но П. обещал, что будет держаться рядом со мной; все еще лило как из ведра, его постоянная практика после обеда, до обеда и рано утром. У нас было около 30 проводников, по-разному нагруженных нашими более легкими вещами; препятствия сопровождались большим отрядом, в более медленном темпе. Проводники спорили, и было темно, с дождем и облаками; было около 3 часов. Проводники разделились; П. был вовлечен в туман проводников, так что я не мог обнаружить его. Они и он отправились по более высокой дороге. Я ждал, пока не остался почти один, а затем последовал за единственным проводником, который знал маршрут. Я бы заблудился, без сомнения, если бы не тот человек, который вернулся за мной однажды, когда я стоял четверть часа один — едва способный удержаться на наклонных сторонах горы, и своим препятствием создавая довольно мелкий или быстрый поток в ручье, в котором я стоял. Ни дороги, ни тропы, ни следа шага не было видно, ни впереди, ни позади, и никого в поле зрения в течение четверти часа. Поток в 100 ярдах ниже, прямо внизу, ревел, пока я не оглох; и его пена поднималась выше моего положения, почти ослепляя меня, вместе с непрекращающимся дождем. Это было как раз над худшей частью Дацио-Гранде; где дорога, по крайней мере то, что от нее осталось, была в 60 футах под потоком в его нынешнем состоянии. Тичино унес около 150 ярдов дороги здесь и около 30 ярдов дальше. Перевал называется Дацио-Гранде из-за пошлин, взимаемых для оплаты огромных расходов, вызванных несчастными случаями, которым его опасное положение подвергает его. Мы сэкономили на пошлине, во всяком случае. Ну, проводник вернулся за мной и сделал отверстия для моих ног, и спас меня; это было спасение, и без ошибки. Синий итальянец здесь присоединился к нам, плача, как ребенок. В другом месте нам пришлось ждать четверть часа, чтобы импровизировать мост через внезапный поток, который, при своем первом публичном появлении, катил камни размером с корову, как шарики. Он нес свое противоядие, однако, с собой в виде шаткой сосны, по которой мы перешли. Опасность была, вероятно, не меньше, чем быть участником обычной дуэли; но к этому мы к тому времени стали безразличны; также совершенно безразличны (я, по крайней мере) к отсутствию обуви или чулок — подошвы каждой совершенно исчезли. Наш темп на большей части этой дороги (по сравнению с которой верхушки домов на лондонской улице были бы королевской дорогой) был быстрым бегом.

«Примерно через три часа мы воссоединились с дорогой и прибыли на постоялый двор в Пиоту; здесь мы ждали, а затем П. и его двадцать попутчиков воссоединились с нами, конечно, с не менее важным отчетом об их дороге; их была неправильной, и они были действительно провиденциально спасены. После двух часов быстрой ходьбы, воодушевленные стаканом киршвассера на человека, мы добрались до Айроло — хороший чистый, но холодный постоялый двор, веселый, любящий англичан толстый хозяин и красивые дочери. На следующий день вверх по Сен-Готарду — очень холодно — снег падал так быстро, что, оглядываясь назад, следы колес и лошадей заполнялись и становились незаметными, прежде чем мы скрылись из виду места, где они были. Этот перевал, хотя, возможно, не равен Шплюгену как инженерное сооружение (я не знаю), я клянусь, бесконечно более ужасен в плохую и, я думаю, более красив в хорошую погоду.

«В Госпитале мы пообедали и сели в экипаж одни, который проехал лигу через озеро, где-то в котором была дорога: мы могли быть рядом с ней. Через Андерматт, оттуда по шокирующей, самой опасной дороге — никаких парапетов — через Чертов мост, прежде чем мы осознали это: он очень хорош, если оглянуться назад; но есть другой рядом с ним, такой же грандиозный по положению, хотя несколько безопаснее. Оттуда наконец в Амштег; откуда, безразличные наконец к разбитым дорогам и потокам, хлещущим через наш путь, наполовину унося лошадь в Рёйс, мы добрались до Альтдорфа и Флюелена; хороший постоялый двор. К нашей радости и удивлению, достопочтенные австрийцы взяли все дополнительные расходы на себя, и наш платеж в Милане покрыл все. Мы здесь сели на борт парохода на Люцернском озере, которое вы знаете так же хорошо, как и я. Извините эту бессвязную мазню, если вы ее прочтете; и извините крайнюю личность моего повествования.»

RAMBLES

IN

GERMANY AND ITALY.

ЧАСТЬ II. — 1842–1843.

ПИСЬМО I. Путешествие на пароходе в Амстердам. — Картина Рубенса «Снятие с креста». — Различные неудачи. — Льеж. — Кельн. — Кобленц. — Майнц. — Франкфурт.

Francfort, June, 1842.

Я откладывала написание до сих пор — ибо это наша первая станция. Я не знаю, из какой глины сделаны те люди, которые пишут на борту пароходов или перед сном, когда они достигают постоялого двора после долгого дня пути. Я скорее не верю в такие достижения. Дата или ссылка могут быть записаны; но во время путешествия я сначала слишком заинтересована, а потом слишком устала; и ночью, по прибытии, признаюсь, ужин и церемония отхода ко сну — это усилия, почти слишком большие для меня: я не могу сделать больше. А потом мы путешествовали среди урагана несчастий — деньги и другое имущество исчезали под злобным влиянием бельгийской железной дороги и какого-то мошенника в отеле в Льеже. Наш пропавший багаж был возвращен, но мы не нашли средства от потери наших денег. Шестнадцать фунтов были схвачены одним махом. Представьте, что такой случай произошел бы, когда мы были за границей два года назад! В настоящее время это не приятно; но это не фатально, как было бы тогда.

Наша последняя неделя в Англии была восхитительно проведена в поместье друга недалеко от Саутгемптона, на окраине Нью-Фореста. Немного спокойного плавания на яхте; поездки в красивой местности, прогулки по территории; обряды старого доброго английского гостеприимства — разнообразили день. Наш хозяин был сама любезность и добавил венец грации, будучи действительно огорченным, когда мы уезжали; его печальное лицо, когда паровоз свистнул и мы были унесены в сторону Лондона, дало нам лестную уверенность, что нас жалели; и мы искренне ответили тем же.

Мы провели день или два в Лондоне, прощаясь с несколькими старыми друзьями; и в воскресенье, 12 июня, мы сели на борт «Уилберфорса» до Антверпена. Я ненавижу и боюсь моря; испытав — о, какое это страдание! — как поглощающее! — как унизительное! — как без лекарства! А потом желать твердой земли — только столько, сколько ноги могут стоять: таким образом, больше не быть жалким жертвой антипатичного элемента — кусочек скалы, один фут на один, разве этого не хватило бы, чтобы стоять и быть спокойной? Я говорю о временах прошлых. Могучая Сила, когда доверяешь ее ужасной изменчивости, показала себя милосердной, как великой, когда я пересекала и пересекала обратно из и в Дувр в 1840 году. Но это было более долгое путешествие; и когда мы плыли вниз по реке, ветер был прямо встречным и казался сильным. Море выглядело уныло; и вечер наступил серый, холодный и неприятный. Я была последним пассажиром, который оставался на палубе. Около десяти часов усиливающиеся брызги загнали меня вниз. Однако я избежала печальной крайности морской болезни и спала до утра, когда медленные воды Шельды приняли нас. Солнце было ярким; но ничто не может украсить красотой низкие, почти невидимые берега почти голландской реки; и не было занятых судов, чтобы оживить сцену. Странно думать, как сцена, сама по себе неинтересная, становится приятной для взгляда на картине, из-за правды, с которой она изображена, и совершенства окраски, которая сразу контрастирует и гармонирует оттенки неба и воды.

Хотя это может быть сделано тысячу раз, все же англичане всегда должны испытывать странное ощущение, когда они высаживаются на чужом берегу и находят каждый знакомый объект поразительно измененным: но, если странно, это очень приятно. У меня страстная любовь к путешествиям. Добавьте к этому, я страдаю здоровьем и больше не могу заниматься своими обычными делами. Путешествие — это занятие, а также развлечение, и я твердо верю, что обновленное здоровье будет результатом частой смены места.

К тому же, что может быть так восхитительно, как постоянная новизна — неисчерпаемый поток новых идей, предлагаемых путешествием? Мы читаем, чтобы собрать мысли и знания; путешествие — это книга, написанная самим Творцом, и она дает более возвышенную мудрость, чем печатные слова человека. Если бы я была изгнана насильно, я могла бы роптать, ибо сердце естественно тоскует по дому. Но украсить этот дом воспоминаниями; летать за границу из улья, как пчела, и возвращаться, нагруженной сладостями путешествия — сценами, которые преследуют глаз — дикими приключениями, которые оживляют воображение — знаниями, чтобы просветить и освободить ум от цепляющихся, мертвящих предрассудков — более широким кругом сочувствия к нашим собратьям; — вот польза путешествий, от которой, я убеждена, каждый становится лучше и счастливее.

June 13th.

Мы высадились на набережной в Антверпене и пошли в отель — долгая прогулка под жарким солнцем. Освежившись туалетом, мы поспешили в собор — ибо у нас не было времени терять — чтобы увидеть «Снятие с креста», шедевр Рубенса. Несколько человек были допущены, когда мы прибыли; но, с грубостью жеста и тона, которая далеко превосходила Вестминстер, дверь была захлопнута и ревниво приоткрыта, пока мы не заплатили несколько су, цену входа. Интерьер просторный и высокий, и примечателен своей простотой и тем, что совершенно не загроможден экранами из дерева или камня. «Снятие с креста» — очень хорошая картина. Вы можете помнить, что сэр Джошуа Рейнольдс в своих лекциях упоминает смелость художника в обертывании мертвого тела белой тканью. Художник, менее уверенный в своих силах, оттенил бы лиловые оттенки смерти темным фоном: белая простыня, под карандашом Рубенса, контрастирует еще более страшно с лиловыми оттенками трупа.

Это все, что мы видели в Антверпене — этот полчаса, проведенный в высоком нефе и тусклых проходах собора. Не презирайте нас! Однажды я намереваюсь совершить тур по Бельгии, Нидерландам и Голландии. Но мы сочли совершенно невозможным совместить осмотр достопримечательностей в начале нашего путешествия с нашим намерением отправиться так далеко, как Италия. Вы знаете, что позволяет туристу медлить на своем пути; и вы знаете, как скудно мы обеспечены тем же. Я читала где-то замечание французской дамы, выражающее ее удивление английской манией к путешествиям. Она понимала, говорила она, богатых людей с комфортабельными экипажами, развлекающихся таким образом; но как женщины, которые могут позволить себе комфорт обычного английского дома, могли оставить его и на дилижансе и извозчике, измученные и утомленные, должны находить удовольствие в том, чтобы подвергать себя тысяче неприятностей и лишений, удивляло ее безмерно. Я путешествовала обоими способами. Чтобы предпринять последнее, требуется много энергии и неутомимая любовь к тому, чтобы видеть еще больше и больше поверхности этого прекрасного земного шара, которая, как и все другие страсти или склонности, должна возникать естественно из сердца и не может быть понята, кроме как теми, кто разделяет ее. После того, как я была заперта много долгих лет на нашем острове, я вырвалась из своих цепей в 1840 году и столкнулась с очень грубым путешествием. Я не нашла его более утомительным, чем более роскошный вид, и наслаждалась так же, как всегда, его удовольствиями. Теперь я снова отправилась в путь, мой выбор был между тем, чтобы остаться дома и путешествовать, как я могла. Я предпочла, очень далеко, последнее: я предпочла бы это завтра. Тем не менее, я не отрицаю, что я очень роптала, по разным поводам, что не могла задержаться дольше на своем пути и посетить тысячу мест, оставшихся не посещенными. Я надеюсь поехать в них в другой раз. То, что я видела, — все выигрыш; и я должна скорее радоваться духу предприимчивости, который позволил мне увидеть так много, чем ворчать на малость средств, которые заставили меня увидеть так мало.

Мы вернулись обедать за общим столом, а затем были поспешно посажены в омнибус, ожидающий, чтобы отвезти нас на железную дорогу. Я всегда избегала этого способа достижения терминала в Англии, как слишком полного путаницы; и я не могу сказать, почему я изменила свое мнение по этому вопросу здесь, за границей. Я сердечно раскаивалась впоследствии и возобновила свое решение всегда добираться до станции на частном экипаже. Как только мы покинули отель, наши три паспорта были вложены в наши руки, по одному на каждого: в спешке я уронила свой — первая потеря дня, сделанного памятным многими. По нашему прибытию все в различных омнибусах, которые прибыли в то же время, сразу сошли с ума от спешки и путаницы. Потеря вторая произошла здесь. М. забыла свою ручную корзину, содержащую сокровища горничной для путешествия: многие вещи английского происхождения были потеряны безвозвратно. Шумная толпа окружила одно окно станции на терминале, жаждущая билетов, как будто поезд отправится без них. Перед другой дверью был сложен весь багаж, привезенный всеми омнибусами. Он был допущен только по частям; и выбор предметов, принадлежащих каждому путешественнику, был сценой неописуемой путаницы. Никто из нас не понимал по-немецки — признание стыда! Я брала уроки зимой; но мое здоровье помешало мне сделать какой-либо прогресс. Французский был мало полезен. Мы разделили наши силы, чтобы справиться с трудностями, с которыми столкнулись. К. пошел за билетами; П. с багажом, а я осталась удивляться и ждать. Через некоторое время шум прекратился, толпа исчезла, прозвенел звонок, я получила свой билет, и, ворота были открыты, я вошла во двор. Я нашла экипажи почти полными и готовыми к отправлению — это казалось очень странным. Мои спутники оставили меня и пошли присматривать за багажом. Я никого не видела, поэтому заняла свое место в экипаже, и через несколько секунд мы отправились.

Экипажи неудобны, не имея сходства, действительно, с экипажами, но являются маленькими комнатами или ячейками, разделенными на восемь мест и помещенными на своего рода платформу. Одно достоинство они имели — мы не были заперты; не было двери, и выход спереди был легким на платформу, и та была едва приподнята от земли. Экипажи были очень полны, жара чрезмерна; и несколько непослушных детей не добавили нам комфорта. В Малине (я думаю, это было), мы должны были быть переведены в другой поезд: тот, в котором мы начали наше путешествие, шел в Брюссель. Смена экипажей — всегда утомительная операция. Я вышла посреди большой площади и была рада найти своих спутников благополучно собравшимися. Наш багаж был вывален здесь; и, так как мы ждали некоторое время, прежде чем нас снова забрали, мы развлекались осмотром нашего имущества. С ужасом мы обнаружили, что два плаща и ковровая сумка пропали. Конечно, для путешественников, несколько опытных, наше поведение казалось позорным. П., который пропустил багаж, был свидетелем того, что все было взвешено; но ему не позволили остаться в весовой комнате, чтобы увидеть вещи, и его незнание немецкого сделало задачу трудной.

По нашему прибытию в Льеж последовала еще одна сцена путаницы при разгрузке. Нужно сказать, однако, что их метод был хорош, и шум возникал из-за количества путешественников и их чрезмерных криков. При взвешивании багажа они наклеивают кусок бумаги на каждый предмет, с надписью номера — тот же номер для всех товаров, принадлежащих одному имени; и к этому добавляется количество предметов. Таким образом, все наши вещи были помечены «21», и нам дали бумагу, которая давала нам право на девять предметов, помеченных «21». Люди, когда они разгружают, выкрикивают номер, наклеенный на предметы; и пассажиры, с их бумагами в руках, требуют свое. Семь только, однако, появились для нас; плащи и ковровая сумка пропали. Ожидание, в надежде, что они могут наконец появиться, задержало нас среди последних. Омнибусы были почти полны; никаких экипажей, ни почтовых лошадей для экипажей в поезде, ни каких-либо других средств добраться до Льежа не было найдено. Мы получили места, и мы услышали впоследствии, что путаница в некоторых омнибусах дошла до драки. Этого мы избежали.

Справочник Мюррея был нашим гидом: обычно восхитительный. Среди другой полезной информации, ничто не является более удовлетворительным для путешественника, чем знать лучший отель в городе. Мюррей направил нас в «Эгль Нуар», который мы нашли большим, чистым и приятным.

June 14th.

Утро принесло с собой открытие еще одной потери: — «Еще один объект потерян!» — и этот объект был более серьезным и невосполнимым, чем наш предыдущий. Мы обменяли английские банкноты, которые у нас были в Антверпене, на немецкое золото. Мои спутники пересчитали содержимое своих кошельков — по 8 фунтов в каждом. Так случилось, что они не могли получить отдельные комнаты, и они заняли двухместный номер. После подсчета своих денег они оставили свои кошельки на большом столе посреди комнаты: они не заперли свою дверь. Утром дверь была приоткрыта, а кошельки исчезли. К счастью, они положили свои часы ближе к себе. Возможно, это был коридорный отеля, который, заходя за их одеждой, был соблазнен видом их блестящих кошельков, которые так легко было взять. Как бы то ни было, они исчезли. Хозяин отеля вел себя чрезвычайно плохо; говорил о том, чтобы послать за мэром, чтобы зафиксировать нашу потерю, но выразил свое неверие в нашу историю; путешественники, заявил он, никогда не оставляют свои кошельки на столе и всегда запирают свою дверь. Мы ничего не сделали. Мы, вероятно, были бы соблазнены сделать что-то; но нам нужно было записать наши пропавшие предметы и договориться об их отправке вслед за нами. Я тоже уронила свой паспорт. «Но, мадам, вы действительно в несчастье», — сказала дочь владельца отеля, которая была так же вежлива, как ее отец был груб. Мы были; поэтому мы могли только сказать — или скорее, я сказала — в греческой манере: «Приветствуй это зло, лишь бы оно было единственным!» Я сказала это от всего сердца; ибо, увы! я всегда живу с темной тенью, парящей рядом со мной. Тот, чья жизнь была запятнана трагедией, никогда не может вернуть здоровый тон ума — если он здоров — который согласуется с законами человеческой жизни, не бояться за тех, кого мы любим. Я преследуема ужасом. Он шагает рядом со мной днем и шепчет мне в снах ночью. Но это очень трагично, по поводу наших украденных денег.

Мы наняли экипаж, чтобы доехать до Ахена. Поездка была приятной: местность разнообразна, холмы чередуются с долинами, и всё это очень живописно. Около пяти часов вечера мы прибыли на железнодорожную станцию, не заезжая в сам Ахен, который выглядел уютно расположившимся в долине, окруженной холмами. Строительство железной дороги идет полным ходом, и насыпи возводятся в огромных масштабах. Они несколько портят красоту ландшафта, однако железная дорога сулит путешественнику такие перемены и новизну — мгновенно перенося нас из известного в неизвестное, — что, вопреки всему, что можно сказать против них, я радуюсь, видя их или слыша о них.

В Пруссии всё, что связано с путешествиями, находится в руках правительства и управляется превосходно. Вагоны на этой железной дороге были обычной конструкции и очень удобные. Мы не могли много увидеть из окна, так как проносились мимо: то немногое, что удалось заметить, казалось, заслуживало того, чтобы осмотреть это не спеша. Вскоре мы прибыли в Кёльн и сразу же отправились в отель у реки. Мы приехали слишком поздно и уехали слишком рано, чтобы хоть что-то увидеть в Кёльне. Не осуждайте нас: я намереваюсь вернуться туда снова.

June 15th.

Во время моей прошлой поездки я не видела участок Рейна между Кёльном и Кобленцем, а один из моих спутников никогда не бывал в этих краях. Поэтому мы с жадным любопытством взирали на то, как с каждой милей река становилась величественнее, а её берега — живописнее; каждый час дня приносил новые радости для глаз. Один или два случайных знакомых на борту парохода оказались приятными людьми; а несколько дорожных происшествий, привычных для странников и составляющих историю их дней, нас позабавили. Человек, исполнявший обязанности стюарда на пароходе, худой, бледный, невысокий, невзрачный на вид малый, принес счет тому из нашей компании, в ком, полагаю, долгий опыт в подобных делах позволил ему угадать самого беспечного. Счет был оплачен без замечаний, а затем принесен мне. Я была поражена его суммой и изучила его. Сначала я сложила цифры и обнаружила ошибку в сложении. На это было указано человеку. Он признал её весьма любезно: «Ah, oui, je le vois, c’est juste» — и вернул деньги. Но счет всё равно был большим; я показала его даме на борту, которая уже оплатила свой и упоминала об умеренности цен. Я обнаружила, что человек взял с каждого из нас на полфлорина больше за обед. Снова счет отнесли ему. В этот раз он дольше не хотел признавать ошибку, но когда мы сослались на авторитет, с видом внезапного прозрения он воскликнул: «Madame, vous avez parfaitement raison» — и вернул деньги. Но это было еще не всё: моя горничная пришла ко мне сказать, что надеется, что я не платила за неё, так как она заплатила сама. И правда, в нашем счете была включена плата за неё. Нам было почти стыдно обращаться снова, но чувство общественной справедливости взяло верх, и мы опять потребовали вернуть наши деньги. В этом случае человек сразу уступил. Схватившись за лоб, он воскликнул: «Mon Dieu! que je suis bête!» — и расплатился с нами. Вечером того же дня, когда К—— любовался великолепием заходящего солнца, лживый стюард стоял рядом с ним, разделяя восторг, и воскликнул: «N’est ce pas, Monsieur, que c’est magnifique!»

Мы проплыли мимо места слияния Мозеля с Рейном, под скалой Эренбрайтштайн, и, высадившись на берег, направились в отель «Бельвю», где два года назад очень удобно останавливались на ночь.

Вы знаете прекрасный город Кобленц — его широкие, белые, чистые, довольно скучные на вид улицы; вы знаете памятник, воздвигнутый французским тщеславием во время вторжения Наполеона в Россию, чтобы с напыщенным хвастовством увековечить экспедицию, которая привела к его падению. Еще до того, как на высеченной пустой похвальбе осел слой пыли, комендант русской армии, преследуя бегущего захватчика, имел возможность, но побрезговал стереть её, добавив лишь в стиле императорских паспортов: «Vu et approuvé par nous, Commandant Russe, de la ville de Coblence, Janvier 1er, 1814». Вы знаете высокую скалу и неприступную крепость Эренбрайтштайн, которая величественно возвышается на противоположном берегу реки и гордо взирает на старого отца Рейна и его живописное собрание холмов-стражей.

June 16th.

Мы покинули Кобленц в восемь утра и сели на более крупное и удобное судно. Здесь мы расстались с нашими случайными знакомыми, которые совершали путешествие вместе с нами на «Уилберфорсе» и с тех пор следовали тем же путем — они направлялись в Висбаден и намеревались немного задержаться на берегах Рейна. По какой-то причине в это время было мало путешественников. Единственными англичанами была семья, которая часто ездила этим маршрутом и настолько презирала его, что дама весь день оставалась в закрытом экипаже на палубе с опущенными шторами.

Полагаю, я едва ли не первая англичанка, которая много лет назад совершила дикое, рискованное путешествие, ныне называемое избитым; когда нас несли по быстрому течению в открытой плоскодонной барже, мы спали по ночам под звездным шатром, привязав лодку к иве на берегу; а когда мы пересели на более вместительное судно, каким же грубым и плохо управляемым оно было, дрейфуя, постоянно вращаясь и несясь вниз под чистой силой потока; и какие неотесанные животные были с нами, создавая страшный контраст между своим пьяным скотством и окружающим очарованием. Два года назад я возобновила свое знакомство с Рейном, и, выйдя на него из Мозеля, он выиграл в достоинстве по сравнению с берегами реки, которая лишь немногим менее прекрасна. Тогда диорама, так сказать, увенчанных башнями скал и покрытых виноградниками холмов — разрушенных замков, павших аббатств и освященных временем крепостных стен — была достаточна, чтобы приковать внимание и удовлетворить воображение; а теперь — неужели я действительно пресытилась, и моя фантазия больше не согревается, когда я смотрю вокруг? Нет; но я хотела большего: я видела достаточно Рейна как «картинки», всё то, что видит пароходный путешественник; я желала проникнуть в ущелья, взобраться на высоты, задержаться среди руин, услышать еще больше его легенд и посетить каждое романтическое место. Я буду очень рада в какое-нибудь лето моей будущей жизни ознакомиться с сокровищами наслаждений, которые легко собирает странник на этих берегах; но пока что — вперед, вперед, замок Штольценфельс, восстановленный нынешним королем Пруссии, когда он был еще кронпринцем, пройден, — но я не буду составлять список названий, которые можно найти в путеводителе: мы быстро двигались дальше, то замечая, то проходя мимо, то теряя вдали «замковые скалы» — романтические холмы славного Рейна.

Я с удовольствием смотрела и на нижние возвышенности с их виноградниками. Поистине, жители этого края поклоняются солнцу. С одной стороны, теневой, лесные деревья покрывают ущелья, а сосновые леса венчают горы — прекрасная, но бедная растительность. С другой стороны, открытые, посещаемые солнцем берега богаты виноградниками, урожай которых едва ли не лучший в мире. Какой запас веселых часов собирается вместе с виноградом на тех старых, змееподобных лозах; и сколько блестящей монеты выжимается из этих гроздьев в карманы их владельцев. Мы получили образец первой части его силы; некоторые молодые немцы на борту дошли до славного опьянения и требовали еще, и еще одну бутылку, становясь с каждым бокалом всё более ласковыми и счастливыми.

В этот раз мы прибыли в Майнц вовремя, чтобы продолжить путь во Франкфурт в тот же вечер; даже более чем вовремя; когда мы добрались до станции, оказалось, что поезд отправится только через три часа. Мои спутники провели этот промежуток времени, осматривая собор и другие достопримечательности Майнца. К величайшему сожалению, я была настолько нездорова, что была вынуждена остаться в зале ожидания на станции. О жизнь! О время! — как дороги и ценны вы в совокупности; как еще более дороги и ценны те жемчужные мгновения, что временами выпадают на нашу долю — сокровища сами по себе, нежно лелеемые и хранимые; но как жалок кажется оторванный и непригодный к употреблению лоскут; такой, как эти три часа, проведенные на неудобном стуле с конским волосом в пустой скучной зале ожидания, неспособная из-за болезни воспользоваться путями к восприятию; обеспокоенная и утомленная, не в настроении упражнять изнуренные силы души. Такие три часа медленно тянулись; наконец мы заняли свои места и были умчаты во Франкфурт.

Мы остановились, как и прежде, в отеле «Hôtel de Russie». У нас номера получше, ибо тогда отель был полон, а теперь пуст; это было примерно то же время года; но в потоке путешественников наблюдается капризный отлив, и мы встретили немногих. Вы знаете своеобразную физиономию этих немецких отелей; более комфортабельных, чем, пожалуй, любые другие в мире; характеризующихся порядком, уютом и вежливостью; также в этом, в частности, отличным столом; повар здесь знаменит; люди приходят к общему столу ради обеда; цена которого составляет талер, или три шиллинга.

Спокойной ночи. Завтра я расскажу вам больше о наших планах и будущих действиях. Сейчас не могу, ибо у меня пока нет ни малейшего представления, какими они будут.

18th June.

Мадам де Севинье мудро замечает, что «ничто, кажется, не препятствует проявлению нашей свободной воли так сильно, как отсутствие главной причины, побуждающей нас к тому или иному действию». В этом в значительной мере заключается наша трудность: мы намерены провести следующую зиму во Флоренции, но у нас нет твердого представления о том, как провести лето. Я склоняюсь к какому-нибудь немецкому курорту, так как думаю, что это пойдет на пользу моему здоровью. Мне хотелось бы в Тироль — в любую часть света, где пейзаж прекрасен; но мне нужно несколько месяцев покоя, и чтобы не быть рядом с озером, чтобы не жить в постоянном экстазе страха. Нам очень трудно решить, и тем временем мы решили посетить Киссинген. Я слышала, что это приятное место, очень красиво расположенное. У меня есть мысль, что воды пойдут мне на пользу; по крайней мере, это что-то новое: мы сразу проникаем вглубь Германии. Правда, мы не понимаем по-немецки; но где лучше учить язык, как не в его родной стране?

«Что в имени тебе моем!» — Вы знаете эту цитату: она применима к вещам известным; к вещам неизвестным имя часто значит всё: на меня оно оказывает мощное воздействие; и многие часы крайнего удовольствия черпали свою остроту просто из названия; и теперь название влечет меня — Германия — огромная, невидимая Германия! Откуда излилось почти всё население нынешнего цивилизованного мира — мира, не одаренного, подобно древнему, тонкой организацией, которая позволяла им создавать красоту, которой мы лишь восхищаемся, — не наделенного той инстинктивной грацией, которая превращала даже каждый камень, к которому прикасались греки, в нетленные образцы прелести, — не с тем живым воображением, которое населяло невидимую вселенную бесконечным разнообразием прекрасных творений, — но прародительница расы, в которой уважают женщин, — расы, которая любит справедливость и истину, — чьи силы мысли, если и медленны, то глубоки и, по-своему, созидательны. Германия Тацита — страна лесов и героев. Германия Лютера, в которой зародилась Реформация, даровавшая свободу душам людей. Страна Шиллера и Гёте. Помните ли вы «Волшебное кольцо» Ла Мотт-Фуке — и старого барона, сидящего в своем родовом зале, где развевались знамена и лязгала броня, и дикие ветры шептали пророчества, и Сила вынашивала планы, готовая вылететь и завладеть миром? Такой таинственной фигурой является для меня Германия. И это также сцена, на которой подошла к концу имперская драма Наполеона. Какие океаны человеческой крови оросили почву Германии даже с момента моего рождения. Поскольку я люблю таинственное, неизвестное, дикое, прославленное, вы не удивитесь, что я чувствую, как меня шаг за шагом влечет в самое сердце Германии. Она, несомненно, останется таинственным и неизвестным краем, поскольку мы не можем говорить на её языке; но её города и деревни больше не будут лишь смутными тенями; сущность и реальность заменят туманные представления; мои странствия будут чем-то новым; о людях, которых я не могу понять, я буду говорить так мало. Могучий контур — это всё, что я могу представить, если, конечно, я вообще проникну в её глубины. Но наши планы настолько расплывчаты, что, право, пока что-то не сделано, я едва ли могу предположить, что мы будем делать.

Во Франкфурте нет ничего особенно занимательного для проезжего посетителя. В этот раз, однако, мы видели «Ариадну» Даннекера. Это одна из лучших современных статуй, изображающих женщину. Она сидит на пантере, которая её везет. В её позе — покой, наслаждение: в лице есть что-то резкое, что мне не нравится; но в конечностях есть мягкость и округлость; ничего угловатого; и ничего узкого или урезанного, как в женских фигурах Кановы. Эта статуя находится в коллекции мистера Бетмана; будучи жемчужиной его галереи, она занимает отдельную комнату, и если закрыть ставни и опустить малиновую штору, статую можно увидеть облаченной в розовый свет, сияющую среди тьмы. Такие приемы демонстрации мрамора называют показными; но лучшие статуи римлян были найдены в камерах, куда никогда не проникал дневной свет, и поэтому освещались искусственно.

Гёте родился во Франкфурте, и мы видели снаружи дом с тремя пророческими лирами над дверью.

Мои спутники только что вернулись из оперы; они говорят, что «нашли хороший оркестр и певцов с вполне сносными голосами, но смертельно уродливых, и их игра была совершенно лишена грации; так что было бы гораздо лучше, если бы они не обезьянничали, поскольку их неудачные попытки делают этот недостаток еще более вопиющим». Так было, вы можете помнить, и с труппой, которая была у нас в Лондоне, за исключением Штаудигля, чей голос и стиль полны элегантности, а также силы. Несмотря на очарование «Волшебной флейты», как счастливо и как дома я чувствовала себя в Итальянской опере после нескольких посещений оперы их соперников в этом искусстве.

Мы наняли извозчика, чтобы отвезти нас в Киссинген за два дня, расстояние около восьмидесяти миль. С трепетом удовольствия я чувствую, что еду к местам совершенно новым. Я не уверена, что достаточно богата для такого предприятия: и всё же я подозреваю, что многое из того полувосторженного, полуробкого чувства, которое подталкивает меня вперед, проистекает из того, что мы сравнительно бедны, — для богатых всё так легко и однообразно. Как бы то ни было, в наших странствиях есть опасное притяжение запретного плода. — Прощайте.

ПИСЬМО II. Поездка в Киссинген. — Съем жилья. — Общественные сады.

Kissingen, June 21st.

Местность непосредственно вокруг Франкфурта плоская и неинтересная; но как только мы въехали в Баварию, мы попали в очень приятные пейзажи. Долина Майна, которую мы проехали во время нашего первого дня пути, совершенно прекрасна. Великолепные леса из дуба и бука покрывают холмы; а маленькая сельская равнина у их подножия, граничащая с рекой, богата пастбищами и спелым зерном. Из Франкфурта в Вюрцбург ходит пароход, и я наполовину жалею, что мы им не воспользовались; ибо мне нравится следовать за течением реки, когда она петляет по стране. Но Вюрцбург находится на некотором расстоянии от Киссингена, а промежуточная местность отнюдь не так красива, как та, что мы только что проехали. Несколько миль наш маршрут пролегал вплотную к реке; затем, покинув низменную долину, мы петляли по гребням холмов, входя в леса, которые обступали нас своей приятной тенью. Мы ночевали в Лоре. Этот город восхитительно расположен на Майне; гостиница хорошая; единственным недостатком было то, что у них не было хлеба — необычное обстоятельство, как мне показалось, в Германии, так как я всегда наслаждалась и хвалила её особое благословение — превосходный хлеб, даже когда всё остальное было отталкивающим. Был какой-то очень черный хлеб, к которому я не могла притронуться, и какие-то пирожные, черствые и даже заплесневелые. Мы показали их с жалобами нашему грязному официанту, который схватил их. «Это нехорошо», — кричал он, вертя их в руках и перебрасывая из одной руки в другую — от плохого к худшему, — «они были свежими вчера — они превосходны». Эта манипуляция привела к тому, что они стали абсолютно несъедобными. Нам даже смотреть на них не хотелось.

Наш путь на следующий день был холмистым, так как мы пересекли возвышенность и перешли из долины Майна в долину Заале. Холмы здесь ниже, но местность имеет те же характеристики — чистый поток, окаймленный травянистой равниной, лесистые холмы, образующие амфитеатры, смыкающиеся вокруг. Деревни довольно жалкие.

С жадными глазами мы увидели Киссинген, когда спускались с холма от Хаммельбурга. Он выглядел как маленькая деревня, перемежающаяся несколькими большими домами на берегах Заале. Река петляет через зеленые луга с востока на запад, а лесистые холмы замыкают долину. Это была сцена великого спокойствия, без каких-либо поразительных красот; зеленеющая, мирная и уединенная.

Мы вышли у отеля «Курхаус», просторной и хорошей гостиницы. Они ожидали королеву Вюртембергскую со свитой через несколько дней, но были довольно пусты, и мы легко получили комнаты. Нашей следующей заботой был поиск жилья. Мои спутники взялись за это дело, я была очень устала. Есть «Commissaire des Voyageurs», назначенный правительством, к которому могут обращаться иностранцы, он ведет списки жилья и выступает посредником в отношении цены. Он притворялся, что говорит по-французски и по-английски; но, как говорит Дэнгл в «Критике»: «Ей-богу, мне кажется, что переводчика понять труднее, чем обоих остальных!» Он сказал, что проведет зиму в Англии и действительно выучит английский к следующему сезону. Он казался прямолинейным в своих делах и пошел с моими друзьями по разным домам. Они выбрали один за мостом, вне города. Я пошла посмотреть его. Условия были довольно умеренными. Комнаты выходили на юг; они были большими; а полы из белых новых досок нуждались только в небольшой чистке: короче говоря, хотя, конечно, несколько скудные на мебель, жилье в этот летний сезон выглядело веселым и даже приятным. Мы договорились о нем и немедленно вступили во владение.

Я отчаиваюсь описать сцену нашего вселения. Мадам Фриз, хозяйка, была больна и не появилась. Герр Фриз, высокий светловолосый немец, является служащим полиции и отсутствовал. Никто в доме не говорил ни на чем, кроме немецкого. Мы были в полном недоумении. Со словарем в руках мы пытались выразить наши потребности; была уродливая добродушная горничная и довольно хорошенькая девушка, которая прислуживала нам, в дополнение к неотесанному парню. Эти люди собрались вокруг нас, очень стараясь угодить; но как нам было угодить? Мы хотели, чтобы полы были вымыты, ибо они выглядели нездоровыми. Мы хотели, чтобы наши кровати были устроены по-нашему (немецкие кровати так странно неудобны из-за причудливых остатков матрасов, которыми они украшены); и, прежде всего, мы хотели чего-то большего, чем пироговая тарелка и бутылка с водой для наших умывальных принадлежностей. Способ обеспечить это состоял в том, чтобы настоять на «fuss-bad» в каждой комнате; так что маленькие ванночки были наконец предоставлены. Затем мы пожелали чаю: с помощью жестов и словаря мы пытались объясниться. Женщины стояли рядом, смеясь; парень выглядел полным рвения уловить наш смысл. Наконец он издал ликующий прыжок, щелкнул пальцами, выбежал и вернул чайник. Счастливое явление! но было труднее достать кипяток.

Примерно через два часа порядок был установлен, и надежды на чистоту к завтрашнему дню прояснились вокруг нас. Мы сели пить чай, как вдруг вошел герр Фриз с другим немцем, которого он представил как учителя немецкого языка. Нам не понравилась его внешность, а его попытки говорить по-английски еще меньше, поэтому мы отказались нанимать его. Это, однако, не было истинной целью визита герра Фриза. Он хотел сообщить нам через своего переводчика, ибо сам говорил только по-немецки, что мы сняли его комнаты на четыре месяца. Это поразило нас; так как наш договор был действительно на четыре недели. Наше соглашение, однако, было заключено через комиссара, и мы сослались на него. Неохотно и продолжая спорить по этому поводу, герр Фриз наконец удалился.

Завтра я увижу врача и начну пить воды; место пока довольно пустое. Мы гуляли в общественных садах, в которых текут целебные источники. Перейдя мост, мы вошли в сады с одного края; они продолговатые, занимают около пары акров, конечно, гравийные, или, скорее, галечные, и засажены аллеями деревьев. Слева они граничат с большой дорогой, по другую сторону которой находятся все большие отели. Справа находится «Conversation Haus», состоящий из очень большого и хорошо построенного зала собраний с различными пристройками. На другом конце находятся источники; они находятся в своего рода мощеном дворе, примерно в двадцати футах ниже уровня почвы; низкая железная ограда окружает двор; и они покрыты легким ажурным проволочным навесом. Здесь два источника — Пандур и Рагоцци: есть еще один, Макс Бруннен, напоминающий Зейдлицкую воду, но без железа, который находится в другой части сада. Оркестр играет под деревьями с шести до восьми утра и с шести до восьми вечера; в это время посетители гуляют и пьют воды.

ПИСЬМО III. Киссинген. — Лечебный курс. — Общий стол. — Прогулки. — Учитель немецкого. — Купание.

Kissingen, July 4.

Я в разгаре своего лечебного курса, и мы все в разгаре общего лечения полка больных людей. Довольно странно искать развлечения, будучи окруженной ревматиками, подагриками, страдальцами всех мастей. Не думаю, что меня снова соблазнит немецкая ванна, если только я не буду серьезно больна.

Киссинген до недавнего времени не был сильно посещаем даже немцами и был совершенно неизвестен англичанам. «Пузырьки Брунненов» ввели ванны Нассау в моду у нас. Книга доктора Гранвилла расширила наше знакомство с курортами Германии и, в частности, создала репутацию тем, что расположены в Баварии. Киссинген таким образом быстро приобрел известность; и скоро англичане, которые стекаются сюда, произведут перемену в домашних привычках, которые мы нашли. Толпа наших соотечественников скоро совершает революцию, увеличивая как комфорт, так и цены в очень высокой степени.

Все немцы встают в четыре и парадируют по садам, чтобы пить воды почти до восьми; я ухитряюсь приходить туда вскоре после пяти. Эти воды — не просто соли, как в Карлсбаде, и не просто железо, а очень разбавленная смесь того и другого. Я верю, что они очень способствуют восстановлению здоровья; но их нужно принимать только под наблюдением врача, так как опасно играть с ними. Утреннюю прогулку я нахожу приятной: я покидаю сады после каждого стакана и прогуливаюсь дальше на луга, граничащие с Заале, вдали от крикливого зрелища нарядных туалетов и печального вида больных. Я возвращаюсь к завтраку в восемь, если это можно назвать завтраком, который таковым не является. Так много вещей, как предполагается, не сочетаются с водами, что запрещено не только всё существенное, но также масло, фрукты, чай, кофе и молоко. Мы обедаем в час за общим столом в «Курхаусе»; церемония эта в высшей степени неудовлетворительна и отвратительна. Король Баварии так боится, что его целебные воды могут потерять репутацию, если пьющие будут есть то, что им не подходит, что мы едим только то, что он, в сочетании с триумвиратом врачей, изволит нам позволить. Время от времени новый продукт вычеркивается из нашего меню, уведомление об этом посылается от этого совета и вывешивается для нашей пользы на двери столовой, гласящее, что всякий в Киссингене, кто подаст к любому столу свинину, телятину, салат, фрукты и т. д., должен быть оштрафован на столько-то флоринов. Наши удовольствия вкуса таким образом ограничены, если не сказать уничтожены; ибо еда, которую они нам дают, настолько непривлекательна, что мы берем лишь столько, чтобы едва поддерживать жизнь: ибо, как ни странно, хотя масло запрещено, их блюда переполнены жиром. О, отвращение сидеть с двумя сотнями людей в одном зале, обслуживаемыми медленно несъедобной едой: каждый день мы решаем попытаться пообедать дома; но вокруг нас есть небольшая группа англичан, и мы соглашаемся терпеть вместе; но это печально.

Наши вечерние прогулки приятны. Мы покидаем общественные сады, как вы можете поверить: иногда мы гуляем по лугам, граничащим с Заале, к «Soolen Sprudel», где устроены соляные промыслы и где есть источник воды, сильно насыщенный газом, который яростно бурлит время от времени. Люди здесь принимают газовые ванны — они должны проводиться осторожно; ибо, хотя я верю в эффективное лечение, они иногда убивают. Русский дворянин после нашего прибытия умер во время процедуры купания в одной из них.

Иногда мы пересекаем долину и поднимаемся на холмы к разрушенному замку Боденлаубен, откуда открывается вид на эту сельскую долину; но наша любимая прогулка — в лесу, который покрывает холм на нашей стороне долины. В Германии, в окрестностях курортов, существует практика прокладывать бесчисленные тропы по всем лесам и через холмы для удобства посетителей — долгие прогулки, входящие в курс лечения. Леса, дубовые и вязовые, разнообразные великолепными серебристыми березами с их изящными косами, очень хороши. Мы находим здесь несколько светлячков: подобно несчастным итальянским изгнанникам, они мерцают приглушенным светом в неродном климате, и удивляешься, как они могут выносить столь северную температуру.

Мы пытались найти учителя немецкого. Наша первая попытка была неудачной, будучи «неумытым» метафизиком, который совершенно победил наши способности выносить неприятные запахи. У нас теперь другой, который уверяет нас, что он первоклассный; и что гораздо лучше учить немецкий грубого беотийского (баварского) сорта, чем изнеженной мягкости Саксонии и Ганновера. Боюсь, я не сделаю большого прогресса. Нам, больным, запрещено напрягать интеллект; и, чтобы сделать этот запрет более строгим, газ, который впитываешь с водой, вызывает слабость в глазах, что сделало это письмо работой многих дней.

Прогресс лечебного курса, действительно, не приятен; я нахожу, что воды оказывают очень возбуждающее действие на нервы. Я пью Рагоцци, который содержит больше железа, чем Пандур. Это не неприятно; то есть первый стакан казался таким; но после этого забываешь, что у него есть какой-то вкус, и шипение газа делает его довольно приятным. Те, кому железо вредно, ставят стакан в теплую воду, когда газ быстро улетучивается. Мы купаемся в воде Пандура, привозимой кипящей в бочках в дом; ванны — это просто деревянные гробы, и при первом входе в них их форма скорее шокирует чувства. Вода, нагретая, имеет цвет ржавчины железа и непрозрачна. Ванные комнаты в нашем доме плохо управляются и очень грязные; но успокаивает сидеть час в горячей воде, которая не ослабляет впоследствии, как обычная теплая ванна.

Я надеюсь получить пользу в конце; но это скорее наказание для моих спутников — быть на диете короля Баварии и жить, как они говорят, в окружении прокаженных. Мы всё еще не решили относительно наших дальнейших передвижений.

ПИСЬМО IV. Медицинское лечение. — Развлечения. — Учитель немецкого. — Броклет. — Приготовления к отъезду.

Kissingen, 10th July.

Когда я сидела сегодня утром за завтраком, меня посетил мой врач. Он посмотрел с ужасом на стол. «Масло!» — воскликнул он; «клубника! чай! молоко!» В его голосе было крещендо ужаса. Одно за другим эти скромные излишества были убраны, и я осталась с небольшим количеством хлеба и водой (основной продукт места) по желанию.

Хотя лечебный курс этих вод — не приятный процесс, я имею большую веру в преимущества, которые проистекают. Есть день или два, называемые кризисом, который я только что прошла — примерно пятнадцатый или шестнадцатый после начала приема вод, — который, действительно, напоминает кризис серьезной болезни. Тело становится инертным и вялым, с чувством болезни, пронизывающим организм; разум преследуется предчувствием зла и нарушается нервным беспокойством и раздражительностью самого мучительного рода. Через день или два эти симптомы исчезают. Я испытала это очень болезненно и теперь совершенно здорова, но довольно жажду уехать: я сыта по горло водами, променадом, обедами, больными; а окружающий пейзаж отнюдь не достаточно интересен, чтобы компенсировать наш неприятный образ жизни.

Обычно собрание на немецком курорте — сигнал к веселью; но врачи здесь не одобряют всякого рода возбуждение, и их больные очень послушны. Королева Вюртембергская здесь инкогнито как фрау графиня фон Тек, с двумя графинями, её дочерьми — прекрасными девушками, со всей красотой юности и здоровья. Ремесленники Киссингена отпраздновали её прибытие, пройдя процессией с факелами во двор её отеля, где оркестр играл, а факелы вспыхивали и дымили, пока все не были ослеплены и перепачканы. Королева гуляет рано утром, чтобы пить воды, и центральная аллея садов остается свободной для неё. Тех лиц, которые были представлены, она приглашала на обед, но не подает дальнейших признаков жизни. Раз в неделю происходит то, что они называют «reunion», когда все встречаются в «Conversationhaus», построенном королем Баварии для пользы ванн. Это такой же хороший бальный зал, как в Алмаке или во дворце короля Голландии в Гааге; но жалкое использование, которое они сделали из него, шокировало нас. В половине девятого зал переполнен; но компания не танцует, хотя есть хороший оркестр, играющий кадрили, вальсы и галопы, весь вечер; иногда две пары могут быть замечены кружащимися посреди толпы; иногда они могут увеличиться до шести — но это редко — и это в зале, где собрано несколько сотен человек. Причина — деспотический указ вышеупомянутого триумвирата врачей, которые утверждают, что танцы абсолютно несовместимы с питьем вод.

Они пытались создать видимость праздника в день рождения королевы Баварии. Они украсили столовую в «Курхаусе» ветвями деревьев; губернатор обедал за нашим столом и произнес тост «за королеву»; в то время как оркестр (у нас всегда музыка за обедом) играл наш национальный гимн, который баварцы приписывают себе. Церемония обеда была таким образом дольше и утомительнее, чем обычно. Вечером была иллюминация; и навес над минеральными источниками выглядел красиво, выделенный лампами.

July 13th.

Король Баварии приезжал сегодня утром. Он популярен как хороший король и умный человек, любящий искусство; но считается, что у него «пуля в голове», которая «пуля» кажется выродилась в осу у его сына Отона. Кронпринц Баварский очень уважаем и имеет репутацию одаренного талантами своего отца, с добавлением суждения. Внешность короля довольно забавна; высокий, с длинными ногами и руками, он ходит яростно быстро, говорит серьезно и громко, и жестикулирует яростно; он одевается неряшливо, и его худое, иссохшее лицо невообразимо морщинисто.

Ванны, которые он особенно покровительствует, — это ванны Брукенау, примерно в двадцати милях, где у него есть дворец: это стальные воды, и большинство людей едут укрепляться туда после того, как были разбавлены источниками Киссингена. Король заметил поток денег, приносимых в другие штаты курортом иностранцев к ваннам, и очень беспокоится, чтобы его были прославлены. По этой причине он украсил петлицу доктора Гранвилла кусочком ленты, к большому отвращению местных врачей, которые спровоцированы заметить: «Наш король иногда один дурак». Доктор Гранвилл практикует здесь, также к недовольству местных медицинских людей, которые видят, как богатый поток английских гиней отворачивается от них самих. Однако, поскольку он является причиной того, что многие приезжают сюда, он, безусловно, имеет право наживаться на их визитах. Король очень любит принимать англичан; он понимает наш язык и задает в королевском стиле тысячу быстрых вопросов; будучи несколько глухим, он не всегда слышит ответ, и происходили забавные двусмысленности.

Теперь, когда королева Вюртембергская, которая меняет свой наряд трижды в день и никогда не носит одно и то же платье дважды, прогуливается по садам, дамы уделяют больше внимания своим туалетам; но среди нас большое отсутствие красоты. Нет хорошеньких немок — и самые красивые женщины — одна или две русские. Англичане не блистают так, как обычно. Пока что прибыло мало лиц ранга; сезон для путешествий у нас еще не начался, и добрые люди Киссингена встретят второй урожай, когда мы поспешим через канал в конце лондонского сезона. Большинство мужчин здесь действительно больны и приезжают заботиться о своем здоровье. Соответственно, они подчиняются врачам, которые запрещают азартные игры. Только в воскресенье, когда в моде для всех наших соседей, со многих миль вокруг, приезжать обедать в Киссинген, и когда игорные столы открываются в некоторых комнатах «Курхауса», но они слабо посещаемы. Никакое веселье не происходит в «Conversation House», за исключением «réunions»; но он всегда открыт — убежище и место для отдыха от променада в садах. В нем есть пианино; и это образец немецких манер, что дамы ходят со всей простотой практиковаться и даже упражнять свои голоса в общественном зале, без всякого ложного стыда, или тщеславия, или скромности, которые испытала бы англичанка, а также без возбуждения какого-либо наблюдения.

Мне стыдно сказать, что я не делаю прогресса в немецком; мои глаза и здоровье оба удерживали меня, и наш учитель не ведет меня вперед. И всё же, хотя это мода его учеников бунтовать, у него есть практика, которая, я уверена, хороша для любого человека, желающего быстро говорить на языке. С упорством и высокомерным чувством нашего долга перед ним, он собирает нас вместе (около шести или восьми) в комнатах кого-то из нас, чтобы читать вслух пьесу Шиллера — у каждого из нас есть копия пьесы с буквальным переводом на другой стороне. Странно, как быстро глаз может переключаться с оригинала на перевод, а ухо привыкнуть запоминать слова и фразы; это королевская дорога к поверхностному знанию языка, к которой я, безусловно, прибегну снова, чтобы попытаться приобрести лучшее знание этого корявого и, к моей памяти, антипатичного немецкого.

July 17th.

Этим вечером мы поехали в Броклет, примерно в четырех милях, описанный Мюрреем как «еще одно место для купания, обладающее четырьмя сильными железистыми источниками, в которых соли и сода в значительной степени смешаны с железом. Действие воды мощно тонизирующее и возбуждающее». Они на вкус как чернила, но мне они очень понравились, и я выпила несколько стаканов, с большим чувством получения пользы от них. Я действительно верю, что должна принять курс стальных вод после вод Киссингена; но мы так устали жить на курорте, что не буду.

Броклет расположен в маленькой лесистой лощине, совершенно закрытой; он такой же уединенный, тенистый и тихий, как обитель Морфея, описанная Овидием. Несколько выздоравливающих больных бродили молча под деревьями, и оркестр пытался играть, но только производил убаюкивающий ропот, в соответствии с журчащим ручьем и нежным шелестом листьев деревьев. В этом тусклом лимбе вы можете жить так же хорошо и дешевле, чем в Киссингене. Расход здесь не велик, но для семьи он не мал; наше хозяйство (трое из нас и моя горничная) стоило нам около восьми или девяти фунтов в неделю — аренда дома и всё включено. Мы могли бы легко потратить больше, но невозможно, из-за системы вещей, потратить меньше. Самая приятная роскошь, действительно единственная, которой есть какая-либо возможность насладиться, — это лошади, чтобы посетить окружающую местность. Я хотела бы, чтобы у нас были наши маленькие валлийские пони, чтобы скакать по холмам вдали от больных.

Инциденты нашего дня немногочисленны. Время от времени герр Фриз, иногда в сопровождении своего «soi-disant» учителя английского, иногда во всей опустошительной импотенции своего непонятного немецкого, давит на наше внимание нашим притворным договором на четыре месяца; у нас есть только один ответ — комиссар, через чье посредничество мы заключили сделку. Я не думаю, что герр Фриз даже обращался к нему, и когда мы упоминаем предмет, он относится к нему с высокомерным презрением. Тем временем наш месяц почти закончился, и мы скоро покинем Киссинген. Я уверяю себя, что получила пользу от вод, хотя я не нахожу веры у моих спутников, которые не пьют их и находят место и его обеды очень невыносимыми. Посреди нашего балансирования, куда поехать, несколько обстоятельств склонили чашу весов. Пришли письма от университетского друга П. и К., умоляющие нас приехать в Дрезден. Есть железная дорога, мы находим, из Лейпцига в Берлин и из Лейпцига в Дрезден. Мой ум годами был настроен на то, чтобы увидеть галереи картин в этих городах. У нас не было теплой погоды; в конце июля лето можно считать почти законченным. Мы покинем это место через день или два и проникнем еще глубже в Германию, посетим города, прославленные в истории, и пройдем по земле — полям десяти тысяч сражений.

ПИСЬМО V. Покидая Киссинген. — Ванны Брукенау. — Фульда. — Эйзенах. — Замок Вартбург. — Гота. — Эрфурт. — Веймар. — Эльстер. — Лейпциг.

Leipsig.

Наконец мы покинули Киссинген; и хотя, находясь там, мы делали лучшее из него, мы находим, оглядываясь назад, что это было очень невыносимо и что это великое благословение — сбежать от печального зрелища толпы инвалидов, собранных «en masse». Чрезвычайно толстые мужчины, пытающиеся похудеть — деликатные женщины, надеющиеся вырасти в лучшем состоянии — никаких детей. Это еще один указ врачей: дети запрещены, потому что разум должен наслаждаться совершенным покоем, а дети склонны создавать беспокойство в сердцах нежных родителей. Удивительно, что, чтобы продвинуть лечение, все письма не открываются сначала врачами и не доставляются, если они содержат какие-либо неприятные новости. Пока что они только увещевают друзей больных щадить их от всякой болезненной эмоции в их переписке; но Киссинген не будет совершенным, пока почта не будет поставлена под медицинский надзор. Не поймите меня неправильно. Я верю, что воды Киссингена высоко целебны, и часы, и прогулки, и всё, кроме обедов, чрезвычайно способствуют восстановлению здоровья; но в течение этого сезона он не предложил никакого притяжения тем, кто приходит на курорт в поисках развлечения.

С помощью нашего учителя немецкого, мистера Вертхайма из Мюнхена, который показал себя самым усердным и добрым, мы наняли «voiture», чтобы отвезти нас в Лейпциг за шесть дней. Единственная ошибка, которую мы нашли у Мюррея, — это то, что цена, которую он упоминает за наем экипажей и лошадей, меньше, чем мы находим. Он может парировать и сказать, что нас обманули: но мы обращаемся к туземцам, и, если это возможно, я уверена, было бы трудно заключить лучшую сделку, чем мы сделали.

July 19.

Город Брукенау лежал на нашем маршруте; ванны, в двух милях дальше, были вне его: однако мы договорились посетить их. Дорога лежала вдоль уровня вплотную под холмами, и мы петляли двадцать миль через лесистое ущелье. Характеристика Франконии, на краях которой мы всё еще были, кажется, — нежные долины, пронизанные маленькими чистыми потоками; непосредственные берега либо луговые, либо пахотные, и замкнутые холмами, покрытыми лесами из бука, перемежающимися плакучей березой. Брукенау сам по себе вне этого круга и вошел в территории епископов Фульды: но в новом распределении королевств Брукенау достался доле Баварии, а город Фульда — герцогу Гессен-Кассельскому. В Брукенау, покидая большую дорогу, мы вошли в долину Зинн и проникли в самое защищенное лоно холмов к ваннам. Есть чувство крайнего спокойствия в этих уединенных местах в Баварии, где вы кажетесь брошенными в неизвестный, непосещаемый регион, и всё же, достигая самого курорта, находите все удобства жизни, «поднимающиеся как испарение» вокруг.

Холмы вокруг Брукенау гораздо выше и романтичнее, чем в Киссингене. Они покрыты прекрасными буковыми лесами и пересечены во всех частях тропами, перемежающимися сиденьями, построенными для удобства посетителей; и настолько обширными, что вы можете бродить десять или двадцать миль в их глубинах. Общественные сады, вместо того чтобы быть меланхоличной полосой земли, засаженной сухими и пыльными на вид деревьями, обширны и напоминают английский увеселительный сад; шумный поток, Зинн, украшает их; всё приглашает странника прогуляться дальше и насладиться в хорошую погоду самыми дорогими дарами природы, тенистыми лесами, открытыми лужайками и видами прекрасной страны; слоняясь рядом с журчащим потоком или трудясь некоторое время, а затем отдыхая, когда вы взираете на более широкий проспект. Воды здесь железистые и тонизирующие; они на вкус как чернила, но сверкают в стакане, и я нашла их приятными. Мы прибыли в обеденный час и сели в большом и хорошо построенном «Kursaal», где столы были накрыты, к обеду несколько лучше, чем тот, что нам разрешали в Киссингене, и мы наслаждались новизной салата, фруктов и льда. Мы нашли несколько знакомых лиц из Киссингена, пришедших сюда, чтобы укрепиться стальными водами. В целом место выглядело одновременно более общительным и более уединенным; и, прежде всего, страна вокруг была, не будучи поразительной от скал и обрывов, гораздо более живописной, чем в Киссингене. Всё заведение находится в руках правительства, и дома, где живут посетители, расположены посреди сада. Вещи управляются как более дешево, так и более приятно, чем в Киссингене. Посетители, однако, никогда не бывают так многочисленны, и стиль места более тихий. У короля есть дворец, где он проводит сезон, и он очень любезен к англичанам. Мы хотели переночевать в ваннах, но, к сожалению, кроватей не было, хотя большое усилие было сделано несколькими добродушными посетителями, чтобы достать их для нас. Как ни странно, лица, которых мы привыкли встречать, не разговаривая, день за днем в Киссингене, здесь имели вид знакомых знакомцев. Мы сожалели об уходе и слонялись несколько часов в садах, и посетили старый «kursaal», довольно ветхую комнату. Стены были увешаны портретами древних принцев-епископов Фульды — первооткрывателей и прежде владельцев этих целебных источников. Я была бы рада остаться по крайней мере неделю в этом приятном уединении и пить воды; но мы не могли теперь изменить наши приготовления.

Мы были вынуждены вернуться в город Бруккенау, чтобы заночевать; поскольку золотистые вечерние оттенки одновременно усиливали красоту и безмятежность этой счастливой долины, мы с сожалением оторвались от нее. Мюррей советует нам остановиться в отеле «Почта» в Бруккенау, и впоследствии мы узнали, что это действительно хороший и уютный постоялый двор. Полагаю, у хозяина возник какой-то конфликт с администрацией курорта, поскольку нас направили в другой отель; в недобрый час мы послушались. Он оказался очень грязным и неуютным.

July 20th.

Покинув Бруккенау рано утром следующего дня, мы постепенно оставили позади лесистые холмы и зеленые долины Франконии и въехали во владения принца Гессен-Кассельского.

Именно на этих землях в прошлом столетии разыгралась сцена, настолько обойденная вниманием истории, что, полагаю, со временем о ней будут помнить (да и помнят ли сейчас?) лишь комментаторы Шиллера. Читая о гессенцах в американской войне, мы имеем лишь смутное представление о том, что наше правительство призвало на помощь иностранных наемников для подавления восставших колоний; поступок, побудивший лорда Чатема воскликнуть в Палате пэров: «Если бы я был американцем, как я являюсь англичанином, пока иностранные войска высаживались бы в моей стране, я бы никогда не сложил оружия, никогда — никогда — никогда!» Мы осуждаем политику правительства, мы скорбим об упрямстве Георга III, который, истощив английские призывные ресурсы, прибег к помощи «наемных сынов грабежа и разбоя» и «предал американцев и их имущество на растерзание наемной жестокости». Но наше воображение не переносится в дома несчастных немцев; и наше отвращение к тирании, отправившей их умирать в другое полушарие, не пробуждается. Лорд Чатем действительно в той же речи, из которой приведены вышеуказанные цитаты, бросает полусочувственный взгляд на жертв их собственного суверена, когда говорит о «торговле и обмене с каждым маленьким жалким немецким князьком, который продает и отправляет своих подданных на бойню иностранного монарха». Шиллер в своей трагедии «Коварство и любовь» описывает страдания, выпавшие на долю его соотечественников, более наглядно. «Мелкий немецкий князь», а именно герцог Гессен-Кассельский или, возможно, маркграф Ансбахский, который также промышлял этим нечестивым делом, посылает подарок из драгоценностей своей любовнице — она поражена их великолепием и спрашивает принесшего их, как герцог мог заплатить за столь невообразимо дорогие украшения? Слуга отвечает: «Они не стоили ему ничего. Семь тысяч детей земли отправились вчера в Америку; они платят за все». «Но не насильно?» — спрашивает дама; бедняк, у которого среди новобранцев двое сыновей, отвечает: «О Боже, нет! Чистые добровольцы. Правда, некоторые бойкие парни вышли из строя и спросили полковника, почем принц продает свою пару людей? Но наш милостивый господин приказал всем полкам выйти на плац, чтобы перестрелять наглецов. Мы слышали грохот ружей, видели, как их мозги разлетались по земле, и вся армия кричала: «Ура Америке!» Затем громкие барабаны возвестили, что пора. С одной стороны, рыдающие сироты следовали за своим живым отцом; с другой — обезумевшая мать бежала, чтобы бросить своего грудного ребенка на штыки; здесь пара влюбленных была разлучена ударами сабель; а там седобородые старцы стояли, пораженные отчаянием, и в конце концов швырнули свои костыли вслед молодцам, которые отправились в Новый Свет. О! И ко всему этому примешивался оглушительный барабанный бой, чтобы Всевышний не услышал, как мы молимся!» Нам рассказывали, что факты были даже хуже этой картины; ведь когда впервые был отдан приказ о вербовке солдат, сотни дезертировали из своих домов и устремились в соседние горы Франконии, где на них охотились, как на диких зверей, и морили голодом до тех пор, пока они не сдавались.

История ужасающим образом не выполняет свой долг, когда перекладывает на поэта запись и память о подобном событии. Событии, которое, хочется надеяться, никогда не повторится. И все же, какой акт жестокости и тирании не может быть разыгран вновь на мировой сцене, которую мы называем цивилизованной, если один человек обладает неограниченной властью над жизнями многих, — об этом, возможно, когда-нибудь поведает неписаная история России.

По мере нашего продвижения местность становилась неинтересной — песчаная почва и мало деревьев. Мы обедали в Фульде, приятном, тихом на вид старом немецком городе, некогда бывшем столицей князей-епископов этой епархии. Мы посетили собор, прекрасное старинное здание, хранящее некоторые святые реликвии, которые сберегаются в маленьких расписных деревянных ящичках за алтарем. Они не производили впечатления святости, и человек, показывавший алтарь, обращался с ними с большим равнодушием. После этого мы отправились в церковь Святого Михаила, где нас отвели в подземные склепы, в которых Аниашиад, святой и исповедник, жил, кажется, как нам сказали, семь лет, скрываясь от преследований ариан. Не удивляйтесь, что я говорю с сомнением, ибо наш гид был немцем, и мы могли лишь догадываться о смысле его слов. Достаточно узнать, что человек, преследуемый за свою религиозную веру, провел несколько лет в этом темном склепе в страхе, нужде и страданиях; и вышел, вероятно, чтобы самому начать преследовать — таков обычный результат подобного рода споров. Служители религии во все времена слишком легко поддавались искушению уничтожать тела тех, чьи души, по их мнению, были обречены. Здесь есть дворец, стоящий на самой высокой части города; и военный парад. Город, действительно, обладает индивидуальным обликом, который запечатлевается в памяти, не будучи при этом достаточно примечательным для описания.

Этим вечером мы ночевали в Буттларе, в тихом, уютном сельском постоялом дворе. Буттлар — маленькая деревня; это единственный хороший дом; но он обладал всем очарованием английского придорожного трактира в уединенном месте, где привыкли принимать путешественников, ищущих живописности. Расценки на этой части пути были весьма умеренными. Больше всего мы, конечно, заплатили в плохом отеле в Бруккенау; и цены везде кажутся совершенно произвольными. Фантастические суммы, назначаемые хозяином в зависимости от внешнего вида его гостей. Поскольку мы также, сами того не зная, переезжаем из одного государства в другое, монеты меняются. С деньгами разобраться довольно легко, если не путаться: баварский флорин считается за два франка; талер — за три шиллинга. Иногда мы платим в одной валюте, иногда в другой. В целом, прусский талер, делящийся на три монеты по десять грошей каждая, эквивалентный шиллингу, является наиболее понятным; но баварский флорин указывает на большую дешевизну.

July 21st.

Теперь мы въехали в самую глубь Тюрингенского леса; и, остановившись в Эйзенахе на обед, наняли экипаж — расстояние было не многим более мили, но день был дождливый, — чтобы доехать до замка Вартбург. Лютер, возвращаясь с Вормсского рейхстага, был перехвачен своим другом, курфюрстом Саксонским, и доставлен туда как в безопасное место. Он оставался там десять месяцев, выдавая себя за молодого дворянина; и был занят переводом Библии и сочинением других трудов. Замок Вартбург расположен на крутой лесистой возвышенности, к которой ведет извилистая дорога, густо затененная деревьями. В комнате, где жил Лютер, есть одно большое окно, выходящее на широкие просторы холмов и долин, простирающиеся далеко по Тюрингенскому лесу — благородный вид; и само место, высоко поднятое и господствующее над округой, хорошо подходило возвышенной и непреклонной душе затворника. Эта комната сохранена в том же состоянии, в каком она принимала своего прославленного гостя; и, за исключением кровати, его мебель осталась: его стол, его табурет, его стул и чернильница — все на месте; и если не пятно на стене, отмечающее его подвиг — бросок чернильницей в голову Архиискусителя, то, по крайней мере, есть место, где была чернила — какой-то турист унес памятную штукатурку. Мы видели также несколько комплектов доспехов, принадлежавших различным героям былых времен, которые здесь хранятся. Слыша имена принца, героини или даже прославленного разбойника (имена, почитаемые в истории), которые когда-то облачались в эти железные одежды, — оглядываясь на арсенал или глядя из окна на Тюрингенский лес, — я чувствовала себя счастливой от ощущения удовлетворенного любопытства; или, скорее, от другого чувства, которому я не могу дать точного названия, но которое переполняет сердце и заставляет грудь пылать, когда созерцаешь, касаешься и чувствуешь себя окруженной останками прославленной древности. Почтенное имя Лютера имело больше, чем любое другое, право и силу пробудить это: имена воина или короля влияют на воображение лишь как связанные с поэзией и романтикой; его же имя освящено его борьбой, самой страшной, какую только представляет человеческая жизнь, с древними заблуждениями и ошибками, поддерживаемыми властью.

Мы ничего не увидели в Готе, где ночевали; хотя ради принца Альберта я бы охотно познакомилась с его родным городом поближе. Есть что-то приятное в самом внешнем облике этих протестантских немецких городов: они выглядят чистыми, опрятными и хорошо построенными. Слава доброй борьбе, говорит сердце повсюду; слава земле, откуда интеллектуальная свобода вышла победителем — с трудом и страданиями, — победителем еще не окончательным, но который, благодаря людям того времени, никогда не потерпит полного поражения! Со временем она распространится на те страны, которые все еще подчинены папству.

July 22d.

Сегодня утром мы завтракали в Эрфурте и совершили почтительное паломничество в августинский монастырь, в котором Лютер жил монахом. В церкви он отслужил свою первую мессу; она остается в том же состоянии, с грубой старой кафедрой, с которой проповедовал Лютер, и резными деревянными галереями. Его келья сохранена такой, какой была, когда он в ней жил. Это, как и монастырские кельи по всему миру, маленькая, квадратная, высокая комната. Здесь находится Библия, которую он впервые нашел в библиотеке монастыря; изучая ее, его мощный ум начал осознавать ошибки Церкви, к которой он принадлежал. Монастырь сейчас используется как приют для сирот. В нем есть галерея со странной серией картин. Смерть представлена как приходящая к мужчинам и женщинам в любой момент, во время любого занятия — красавица у своего туалета, скряга, считающий свои деньги, герой в час победы, король на своем троне, мать, ласкающая своего первенца, невеста, гордящаяся своим мужем. Это странная идея: картины выполнены довольно плохо, но некоторые из них поразительны.

По мере нашего продвижения местность утратила всю свою красоту — вокруг простирались обширные незагороженные участки пахотной земли. С высоты мы смотрели вниз на Веймар. Деревья его парка были единственной видимой зеленью; ибо урожай был собран, и земля была сплошь в стерне: ни изгороди, ни луга, ни тенистого укрытия. Я жалела поэтов, которым было суждено жить здесь; ибо, какими бы приятными ни были королевские парки и сады, они — слабое утешение по сравнению со свободной и благородной красотой природы.

Обедая в Веймаре, мы провели два или три часа, бегая по городу, чтобы осмотреть достопримечательности. Это приятный на вид город. Я не знаю точно, как представить вашему воображению облик этих немецких городов. Улицы широкие; и поэтому, хотя дома высокие, они выглядят просторными и, несмотря на плохое мощение, чистыми: дома белые и не имеют налета древности. Как я уже говорила один или два раза прежде, их характерная черта — вид порядка и спокойствия. Мы посетили жилища Виланда, Шиллера и Гёте, которые здесь великие люди: то есть мы видели снаружи дома, в которых они жили; ибо, поскольку в них живет новое поколение, внутренние помещения не являются местами для показа. Дворец — красивое здание; и три комнаты украшаются в честь этих избранных поэтов. Большая — для Гёте; поменьше — для Шиллера; своего рода восьмиугольный чулан — для Виланда. Стены украшены фресками на сюжеты из их произведений. Я не уверена, что отдала бы это предпочтение Гёте: Шиллер всегда казался мне более великим человеком: он более цельный. Поразительное качество Гёте — его проникновение в тайные глубины человеческого разума; его способность препарировать мотивы — подносить зеркало к нашим самым сокровенным ощущениям; а также в драматических сценах трогательного пафоса и отрывках переполняющего красноречия: но ему не хватает цельности, и он никогда не достигает завершенности. «Фауст» — это фрагмент, «Вильгельм Мейстер» — это фрагмент. Правда, это имеет большее сходство с жизнью, которая редко предоставляет художественное начало, середину и конец своей странной цепи событий. Тем не менее, концепция совершенного целого всегда занимала высшее место в нашем представлении о силе воображения поэта. Но я избавлю вас от дальнейшей критики со стороны невежественного человека.

Мы видели гробы поэтов в темной гробнице, помещенные не бок о бок, княжеский этикет запрещал, но в той же узкой камере, что и гробы принцев, которые их почитали. Эти гробы внушают удивительное презрение к материальной стороне жизни; Камоэнс воскликнул, умирая в больнице: «Смотри! Огромная сцена моих состояний сократилась до этой узкой постели!» Эта гробница говорила нам, что княжеское покровительство и стремления гения были заключены в этих пыльных ковчегах; но не совсем так, пока живут произведения одного и память о деяниях других сохраняется в умах потомков. Эта дружба после смерти, это желание разделить даже в могиле славу поэта, после того как его укрывали и почитали при жизни, заставляет полюбить этих добрых немецких суверенов. Мистер Лэндор говорит, что немцы обладают девятью десятыми мысли, существующей в мире. В еще большей пропорции здесь существует уважение к мысли. Сады дворца приятно разбиты; и, если не считать отсутствия дерна, напоминают английский парк с прекрасными старыми деревьями и протекающей рекой. Это место было излюбленным курортом, и там есть хорошенький тенистый летний домик с видом на реку, где суверены устраивали приемы и развлекали своих друзей-поэтов; многие июньские вечера были проведены там в утонченном общении. В саду есть также павильон, в котором Гёте жил в летние месяцы.

Парк Веймара был оазисом в пустыне. Мы обнаружили на многие мили после выезда из него тот же унылый пейзаж; плоский и безликий, как море; не такой бесплодный, ибо страна сплошь состоит из хлебных полей, но поскольку ни одна изгородь их не пересекает, ни один куст не показывает свою хохлатую вершину, и никакие деревья не появляются, кроме неприглядных тополей вперемешку с вишнями, которые окаймляют дорогу, ничто не может быть более однообразным или неинтересным, чем эти обширные равнины; неинтересные, правда, по внешнему виду, но требующие нашего внимания и возбуждающие наше любопытство как место тысячи сражений, прежде всего, той последней борьбы, когда, уступая землю дюйм за дюймом, милю за милей, Наполеон был изгнан из Дрездена к Рейну.

Некоторое небольшое разнообразие в однообразном облике этих голых равнин возникает, когда их пересекает течение Заале, обычное название для реки в Германии, которая петляет через приятную деревню. На окружающих высотах стоят старые замки, прославленные в преданиях. Мы вскоре оставили эту приятную перемену позади и снова выехали на голую местность, простирающуюся на многие мили; наши путеводители говорят об этом как о местах сражений и побед Густава Адольфа и Фридриха Великого. Первое имя требует нашего восхищения, и мы с уважением посмотрели на камень, отмечающий место, где он пал. Фридрих был очень умным человеком, и, если не считать бед, которые он, как завоеватель, принес своим подданным, он делал им добро, насколько позволяли его ограниченные взгляды. Но нет такого суверена, чьи деяния занимали бы так много страниц в истории, о котором заботились бы так мало, как о Фридрихе. Холоднокровный, если не лживый, упорная решимость и непобедимая целеустремленность, которые составляют его лучшую характеристику, были настолько узко сосредоточены на себе, что он не вызывает ни капли интереса. Иначе было в его собственные дни. Он был королем, человеком таланта, воином, который столкнулся с трудностями, что сокрушили бы более слабый ум, и преодолел их. Он обладал обаянием манер, которые, хотя и были жестоко капризны к его подчиненным, были, когда он того хотел, неотразимо увлекательны; такие качества пробуждали, пока он жил, восхищение мира; но с принцем де Линем умер последний из его восторженных поклонников.

Другое имя, более великое и новое, чем его, вытеснило его с места и занимает наше внимание — в одном отношении его полная противоположность; ибо Наполеон был велик в успехе, Фридрих — в поражении. Возможно, отсутствие божественной легитимности лишило последнего героя мира, присоединившегося к мертвым, непоколебимой, упрямой воли Фридриха в невзгодах; кроме того, казалось бы, Наполеон презирал сражаться, кроме случаев, когда он мог завоевать мир победой. Здесь он потерял его; и борьба, длившаяся много дней в окрестностях Лейпцига, изгнала его из Германии. Когда он был низведен до того, что, казалось, рассматривал как ничтожное королевство Франции, он сыграл ва-банк с ним и потерял все.

Мы высматривали Эльстер, где был взорван мост, что стоило Понятовскому жизни, а Наполеону — двадцати пяти тысяч французских солдат, взятых в плен. Мне сказали, что я сейчас смотрю на то самое место; что в конце сада отеля «Саксония» разыгралась эта трагическая сцена: кажется, будто хороший охотник мог бы перепрыгнуть через узкий поток, который решил судьбу империи.

Здесь заканчивается очень утомительное путешествие. Экипаж, который мы наняли, на вид был просторным и удобным; но, будучи плохо подвешенным, он был невообразимо неудобным; и отчасти, я полагаю, из-за эффекта вод Киссингена, все еще сказывающегося на мне (я должна была провести по крайней мере неделю в Бруккенау), я никогда не испытывала большей усталости и даже страданий в пути. Я очень рада быть здесь. Завтра мы вверяем себя железной дороге — благословение тому, кто их изобрел. Каждый путешественник должен особенно благословлять его на этих голых, монотонных равнинах.

Отель «Саксония» очень хорош и не намного дороже любого другого. Завтра они ждут прусского короля, и лестницы устланы коврами и украшены вечнозелеными растениями. Обер-кельнер, или старший официант — очень важная персона в этих немецких отелях — интеллигентный маленький человек, и говорит по-английски безупречно.

Поздравьте меня с тем, что я так далеко продвинулась в самое сердце этой могучей страны. Хотя я скольжу по ее поверхности, не имея никакого общения с ее жителями, все же глаз радуется, воображение возбуждается, а любопытство удовлетворяется.

ПИСЬМО VI. Железная дорога до Берлина. — Унтер-ден-Линден. — Галерея. — Дворец. — Музей. — Опера. — Железолитейный завод.

Berlin, 27th July.

Расстояние от Лейпцига до Берлина составляет 105 миль; большая часть — засушливая песчаная равнина. Раньше в сезоне было не так плохо, ибо земля пахотная; но теперь стерня, оставшаяся после сбора урожая, была единственным признаком возделывания. Ощущение наготы, которое получал глаз, ничем не облегчалось — ни изгороди, ни дерева, ни луга, ни куста. Один перерыв был, когда мы пересекли Эльбу, и полоса зелени и леса следует за течением реки. Я читала «Эдинбургскую темницу» во время путешествия, которое заняло шесть или семь часов, и время пролетело быстро.

Существует три класса вагонов, и цена не дорогая: 1-й класс — пять с половиной талеров (талер — три шиллинга); 2-й класс — три с половиной талера; 3-й класс — два с половиной. В нескольких милях за Лейпцигом мы въехали на прусскую территорию и сменили вагоны. Прусские вагоны гораздо более просторные и удобные. Скорость, с которой мы ехали, когда ехали, была очень большой, так что я слышала, как пассажиры кричали из окон, умоляя уменьшить скорость. Много времени, однако, терялось на каждой из многочисленных станций, где двери вагонов распахивались с объявлением об остановке на «funfzehn minuten», или «funf minuten», или даже «drei minuten» (пятнадцать, пять и три минуты), когда пассажиры высыпали наружу и утешали себя всякого рода легкими закусками — легким вином, легким пивом, легкими пирожными и вишней, ничего особенного сами по себе, но в большом количестве — предлагаемыми целой толпой торговцев такими товарами. По прибытии в Берлин мы отправились в отель «Stadt Rom» на Унтер-ден-Линден, который мы находим очень удобным, хозяин внимателен, а общий стол хорош.

Мы здесь, на лучшей улице, которая имеет двойную аллею лип посередине, тянущуюся по всей ее длине. В одну сторону она ведет к Бранденбургским воротам, в другую — к месту, которое составляет красоту Берлина как столицы — широкое открытое пространство, украшенное прекрасным фонтаном и огромным бассейном из полированного гранита, сделанным из одного из тех примечательных валунов, найденных на песчаной равнине в пятидесяти милях от Берлина; украшенное также колоннадой Нового музея, напротив которой стоят Гауптвахта, Итальянская опера и Университет. Здание Арсенала находится рядом, и все это образует великолепный ансамбль зданий. После обеда мы гуляли под липами к Бранденбургским воротам — красивейшему порталу, построенному по модели Пропилей в Афинах, в большем масштабе. Наполеон увез колесницу Победы, которая украшает вершину; она была возвращена после битвы при Ватерлоо. До ее захвата она была установлена так, будто покидала город, чтобы устремиться вперед на мир; по возвращении она была установлена лицом к городу, возвращаясь в него. Площадь перед этими воротами в основном населена иностранными министрами: лорд Бергерш имеет здесь свой дом. Снаружи находятся обширные общественные сады в обычном иностранном стиле — то есть многочисленные аллеи деревьев на лишенной травы песчаной почве.

28th July.

Нашим первым визитом утром был Музей. Он находится на некотором расстоянии от отеля, и прогулка привела нас через лучшую часть Берлина. Само здание прекрасно; большой круглый зал, через который вы попадаете в галерею статуй и на который снова смотрите сверху из открытой галереи, ведущей к картинам, превосходит по элегантности и пространству все, что я когда-либо видела, за исключением Ватикана. Мы сразу же бросились к картинам — нашему единственному побуждению, кроме любопытства увидеть прославленный столичный город, посетить Берлин. Галерея восхитительно организована по школам, и картины имеют отличное освещение; и в каждой комнате висит список картин и их художников, содержащихся в ней. Сначала мы увидели «Ио» Корреджо, самую прекрасную картину, а рядом с ней «Леду и лебедя» того же художника; а затем наши глаза были привлечены к еще более прекрасной в своей целомудренной и божественной красоте — «Мадонне с младенцем» Рафаэля. Мать держит книгу в одной руке, другая рука обнимает ее младенца. Она несет на себе отпечаток первого стиля божественнейшего из художников, когда его теплое сердце было одушевлено благочестивым энтузиазмом, а его воображение вдохновлено небесным откровением чистой красоты. Она когда-то была жемчужиной галереи Колонна в Риме и была продана герцогом Ланти королю Пруссии.

Рядом с ними меня больше всего поразила картина Франчи, «Мадонна во славе», которой поклоняются шесть святых. Есть замечательная картина Рембрандта, портрет герцога Адольфа Гельдернского, грозящего кулаком своему отцу. Лицо несет на себе самый живой отпечаток гневной страсти: нечестивое безумие отцеубийцы отражается на лице и придает дикую энергию яростному жесту. Галерея богата портретами Ван Дейка — некоторые из его лучших: но я не должна посылать вам простой каталог. Из комнаты в комнату мы бродили; иногда желая увидеть все и поэтому проникая в каждый уголок — иногда довольствуясь тем, чтобы сидеть часами перед шедевром.

Да, я посвятила часы сегодня утром — не знаю сколько — картине, которая доставила мне больше удовольствия, чем любая, которую я когда-либо видела. Я часто слышала, как первый стиль Рафаэля предпочитают его третьему, и думала, что это суеверие; но я обращенная — полностью обращенная. В стороне, запертая в комнате с некоторыми золочеными деформированными произведениями византийских художников, стоит, за одним исключением, самая большая картина Рафаэля в мире; сюжет — поклонение волхвов. Она в его первом стиле — она наполовину разрушена — остались только контуры некоторых фигур; ни одна святотатственная рука никогда не касалась ее, чтобы восстановить, и в своем разрушении она божественна. Младенец Иисус лежит на земле, и Мария, с ангелом у каждой руки, преклоняет колени перед смиренным ложем своего ребенка; с другой стороны — короли, несущие свои дары; а далеко на заднем плане — пастухи, посещенные ангелами, возвещающими мир и добрую волю людям. Я никогда не видела такой совершенной грации и идеальной красоты, как в коленопреклоненных фигурах Девы и ее ангелов-слуг. Составное величие и глубокое смирение сочетаются в позах. Лица показывают их души, отрешенные от всякой земной мысли и поглощенные чистым и смиренным поклонением. Поклонение от достойного поклонения: это то, что может изобразить только художник высшего класса. Вы понимаете, что художник вообразил совершенных существ, которые заслуживают части того поклонения, которое они безоговорочно воздают Творцу, и таковы святые и ангелы в сознании католика. Вы, кто так восхищается незаконченными идеями Леонардо да Винчи, были бы в восторге от этой реликвии более великого человека: получите ли вы что-нибудь от этой попытки передать то, что я чувствовала? Я где-то прочитала на днях, что речь — один из способов передачи наших мыслей — живопись другой — музыка третий — ни один из них не может с каким-либо успехом выйти за пределы своего собственного департамента в область другого — таким образом, слова никогда не смогут показать красоту, живой образ которой живопись представляет глазам.

Может быть, это недостаток, что я получаю больше удовольствия от изящных линий, поз и выражения, чем от раскраски. Сэр Томас Лоуренс сказал мне, что это недостаток, и что некультивированный глаз поэтому часто больше доволен статуями, чем живописью; и он сказал это, потому что я с большим восторгом смотрела на некоторые неподражаемые бронзовые статуи, стоящие на его каминной полке, предпочитая их богато раскрашенной картине, на которой он привык отдыхать глазом во время работы; чтобы приучить его к самым полным и ярким оттенкам — я не уверена, что он прав.

Возьмем, к примеру, две картины принца художников — «Поклонение волхвов» среди его первых; «Преображение» — его последняя работа. В художественном отношении эта картина, как говорят, превосходит любую другую в мире. Гений ее автора проявляется в ее восхитительной композиции, в духе поз, в жизни, которая оживляет каждую фигуру, не говоря уже о технических достоинствах, которые, конечно, чувствуются даже теми, кто не может определить или даже указать на них. Тем не менее, эта картина не доставляет мне большого удовольствия — ни одно лицо не вдохновлено святой и поглощающей страстью; а женщина, самая заметная фигура, — это портрет Форнарины, чье жесткое лицо особенно отвратительно. Повернитесь от этого к полустертой картине в Берлине — сияющая красота, выраженная здесь, затрагивает струну в моей душе — вся гармония, вся любовь. Это не искусство художника, которым я восхищаюсь; это его чистая, возвышенная душа, которую он воплотил в этих прекрасных формах. Я помню теорию Вордсворта, что мы входим в этот мир, принося с собой «воздух с небес», воспоминания о божественной обители и ангельском общении, которые мы только что покинули, которые хлопьями падают с наших душ, когда они дегенерируют и ослабевают от земных страстей. Рафаэль, кажется, подтверждает эту теорию; ибо в его ранних картинах есть нечто небесное, отсутствующее в его поздних, красота, не найденная на земле — вдохновляющая, когда мы смотрим, глубокую радость, ощущаемую только в такие краткие моменты, когда какой-то акт самопожертвования возвышает душу, когда любовь смягчает сердце, или природа выводит нас из самих себя, и наши духи охвачены экстазом и способны понять и слиться с универсальной любовью.

Галерея открыта с десяти до трех. К сожалению, усталость от путешествия сделала меня очень плохо способной вынести много труда; и вы знаете — кто не знает? — что посещение галерей вызывает крайнюю усталость. Я возвращалась в отель несколько раз, чтобы отдохнуть, а затем возвращалась в галерею. Я хотела выучить наизусть — впитать — сделать все, что я видела, частью себя, чтобы никогда больше я не могла забыть это. В некотором роде я преуспею. Некоторые из форм красоты, на которые я смотрела, должны остаться в моей памяти, пока она существует; но это будет за счет других, которые даже сейчас угасают и вот-вот исчезнут из моего ума. Я чувствую, хотя обычно я предпочитаю статуи живописи, и есть некоторые статуи — и особенно древняя бронза молящегося мальчика, на которую я смотрела с восторгом; все же мой ум был полон раньше, остальное может только перелиться через край. Галерея Берлина, боюсь, станет смутным, хотя и славным сном, по большей части, оставляя отчетливыми только несколько образов, которые никогда не могут быть стерты.

July 29th.

Вчера вечером мы ходили в оперу — дом маленький, но хорошенький. Пьеса была «Мазаньелло», от чего я огорчилась. Я хочу немецкой музыки в Германии. Не было замечательного певца. Не было балета; и все закончилось, согласно доброму немецкому обычаю, к десяти часам.

Сегодня мы выполняли свой долг по осмотру достопримечательностей; хотя я жалела каждую минуту, проведенную вдали от галереи. Есть несколько хороших картин, однако, во дворце, особенно портреты нашего Карла I и его королевы, работы Ван Дейка. Квартиры очень красивые. У них здесь, как и в Голландии, есть неуклюжий обычай предоставлять посетителю тапочки, чтобы сохранить их блестящий паркет. Я восстала против надевания тапочек, которые носили другие люди, и заставила смотрителя, ворчливо, признать, что мои туфли не могут повредить пол. Комнаты дворца в основном связаны с именем Наполеона и украшены вазами из севрского фарфора и портретами его самого и Жозефины, подарками от завоевателя завоеванным, что было достаточно дерзко в то время; но дух изменился сейчас, и они остаются как трофеи прусских побед. Я смотрела с большим интересом на различные портреты знаменитой королевы Пруссии. Во всех она невыразимо красива. Ее лицо совершенно индивидуально; — анимация — независимость — поистине женственная, но (за неимением лучшего слова я должна сказать) дикая прелесть придает ему особое очарование. Есть портрет ее в двенадцать лет — достоинство, истинное благородство, бесхитростная невинность и очевидная сила характера украшают лицо в первом цвете незапятнанной девичьей юности.

Мы посетили Музей. Меня не очень интересовало то, что я видела. Есть много реликвий Фридриха Великого, и восковая фигура, одетая в его старую одежду, помещена на выцветший трон под потертым балдахином — все такое, как он использовал в жизни. Нет ничего, что могло бы вызвать уважение в этом роде зрелища. Это несчастье тех, кто доживает до старости, что они всегда передаются потомству как дряхлые и немощные. Если бы я была королевой, я бы никогда не позволила рисовать себя после тридцати; или, если хорошо сохранилась, пятидесяти пяти самое позднее. Королевы и красавицы — короли и герои — все должны платить печальную дань нашей природы и терять даже индивидуальность и обаяние, когда мох возраста ползет по раме, которая, становясь слабой и разбитой, теряет пропорцию и грацию; но глупо оставлять после себя эти эмблемы распада. Фридрих Великий, каким он впервые встретил Вольтера в замке Мёз, недалеко от Клеве, или как он писал свою депешу на барабане после одной из своих первых битв, был бы действительно тем Фридрихом, чьи деяния, если и были злыми, по крайней мере были полны силы и жизни. Эта кукла, одетая, чтобы изображать дряхлого, немощного старика, — самый унылый сарказм, который можно вообразить.

Вид из окон дворца действительно грандиозный: площадь перед ним — Музей — Фонтан — весь ряд зданий — образуют вид, который превосходит вид площади Согласия в Париже.

Я хотела посетить некоторые мануфактуры берлинской стали и ожидала увидеть прекрасные образцы. Это любопытный факт, как трудно узнать, куда вам следует идти и как увидеть какую-либо достопримечательность, если только это не обычный лев или у вас нет точного адреса. Мы взяли дрожки и поехали в магазин; он был закрыт: в другой; там не было ничего подобного. Мы вернулись в наш отель и узнали, что мы тратили много бесполезных грошей, не взяв дрожки на час вместо поездки. Исправив это упущение, мы снова отправились на поиски мануфактуры. Вы знаете историю строительства Берлина. Фридрих Великий, желая, чтобы его столица соперничала с другими королевствами, огородил большое пространство в пределах своих стен и приказал заполнить пустоту домами. Это вызывает большую разницу между Берлином и большинством иностранных городов. В последних цель — сэкономить землю и посягнуть на небеса. Здесь строители стремились покрыть как можно больше пространства, и многие из лучших домов имеют только два этажа. Широкие и заросшие травой, улицы, все прямые и под прямыми углами, тянутся далеко, с редким одиноким пассажиром или дрожками здесь и там, делая одиночество еще более ощутимым. Есть еще одна особенность в этом широко раскинувшемся городе. Он построен на самой плоской равнине в мире. Шпрее застаивается под его мостами, а стоки, просто прикрытые досками, застаиваются на улицах и отнюдь не приятны во время нынешней жары и засухи.

Наконец, после того как мы ездили из одного места в другое, спрашивая дорогу, как могли, решив не сдаваться, но сильно озадаченные, мы достигли Eisengiesserei, или железолитейного завода, прямо за Ораниенбургскими воротами. Мы вышли из дрожек и вошли в большой двор, а затем в своего рода огромный сарай, в котором находится литейный завод. Мы спрашивали всех, кого встречали, где продаются изделия из стали; никто не мог нам сказать. Мы долго бродили. Люди работали, делая формы в песке. Наконец огромный котел с расплавленным металлом был принесен из печи и вылит в форму. Есть что-то необычное в кипящем металле, вид которого дает новую идею уму, новое ощущение душе. Кипящая вода или другая жидкость представляет только неодушевленный элемент, измененный на ощупь, а не на глаз; но расплавленный металл, красный и огненный, принимает новый вид и кажется живым — тепло, кажется, придает ему добровольное действие, и ощущение его способности к повреждению добавляет к эмоции, с которой его рассматривают; так же как и тот факт, что он принимает и сохраняет форму, в которую течет. В этом повседневном мире новое ощущение — это новое наслаждение. Я где-то читала о французской даме, которая поехала в Рим, чтобы поцеловать палец ноги Папы, потому что это заставляло ее сердце биться быстрее. Конечно, видя, как миниатюрные циклопы выливают светящуюся живую жидкость из своего котла, наблюдая, как она яростно течет в различные части формы, а затем становится спокойной и темной, когда ее задача была выполнена, придавало, я не знаю почему или как, трепет телу.

После этого нас отвели в пристройку, в которой были товары для продажи — никаких браслетов, ни цепочек, ни ожерелий; в основном маленькие статуэтки Наполеона и Фридриха Великого.

Я бы охотно осталась здесь еще на несколько дней; и, прежде всего, я хотела бы посетить Потсдам и Павлиний остров. Это невозможно; и мы отправимся завтра по железной дороге в Дрезден.

ПИСЬМО VII. Прибытие в Дрезден. — Рабенау. — Галерея Дрездена. — Сикстинская Мадонна. — Картины Корреджо.

July 30th.

Говорят о прямой железной дороге из Берлина в Дрезден: как есть, мы были вынуждены ехать в объезд через Лейпциг. По этой причине те путешественники, у которых есть экипажи, предпочитают почтовые кареты; перевозка экипажа по железной дороге всегда дорога. Ни в одной части мира, однако, скорость пара не является более приемлемой; более унылого вида плоской пустыни нельзя вообразить. Я чувствовала это меньше, ибо, будучи очень уставшей и нездоровой, я спала почти всю дорогу. Мы прибыли около двух в Лейпциг, обедали в отеле «Саксония» и отправились на Дрезденскую железную дорогу. Вагоны маленькие и неудобные. Когда мы приближались к Дрездену, страна приняла другой вид; появились холмы, и мы снова увидели некоторые прелести земли. Станция находится в Новом городе, и дрожки отвезли нас в отель «Полония», который Мюррей упоминает как лучший; но в этом он ошибается. Это отель, который часто посещают англичане, путешествующие наставники и их ученики; но отели, в которые едут все семьи, находятся на Новом рынке. Есть несколько в масштабе, столь же обширном и полном, как отель «Саксония» в Лейпциге.

Мы ожидали найти здесь друга, знакомого с городом, чтобы дать нам информацию и совет. Мы узнали, что он, как и все остальные, уехал; но вместо того, чтобы ехать на какие-нибудь модные курорты, он живет в Рабенау, деревне в семи милях отсюда. Мы сразу решили навестить его там; и, наняв один из наемных экипажей, мы на следующее утро отправились в эту экспедицию.

August 1st.

Сначала мы следовали по течению Эльбы под живописными скалами, а затем, свернув, попали на проселочные дороги самого непрактичного описания, вверх по крутому склону; когда мы достигли вершины, мы обнаружили пропасть, в глубине которой расположена деревня, которую мы искали. Дорога была слишком крутой для спуска экипажа, поэтому мы пошли пешком. Страна имеет своеобразный вид. В других горных землях мы живем в долинах и смотрим вверх на холмы, когда они поднимаются к небу. Здесь, однако, мы спускаемся с равнины в овраг. Эти слова требуют дальнейшего объяснения. Я упоминала, что мы поднялись на холм: он состоял из пахотной земли, поля, не нарушенные ни деревом, ни скалой, простирались вокруг гладким нагорьем; но посреди мы нашли пропасть, трещину, разлом, о котором я упоминала, и мы спустились, как будто в лоно земли — и глубже, глубже, пока лесистые холмы не сомкнулись вокруг и почти не закрыли небо, а шумный поток, который вращает мельницу, пробивает себе путь между скалами, покрытыми деревьями, которые почти встречаются с обеих сторон. Ничто не может быть более мирным, более уединенным, более закрытым; и если не дико возвышенным, то все же скала, дерево и поток вместе сделали его живописным; деревенский мост пересекал поток, и там, примыкая к склону холма, стояла мельница, а перед мельницей — большая приятная комната для приема гостей, ибо многие приходят, особенно в праздничные дни, чтобы пообедать здесь. Здесь наш друг уединился, чтобы сочинить свою оперу. Рядом с шумными водопадами, под дающими музыку соснами; и в травянистых уголках, затененных мшистыми скалами и заросшими деревьями обрывами, он нашел место, чье дыхание было мелодией, чей вид даровал мир. Земля открылась, и этот маленький овраг был настоящим гнездом, украшенным рукой природы ее лучшими дарами. Когда мы прибыли, его не было; он ушел со своей записной книжкой, чтобы учиться среди сосен. Вы знаете и восхищаетесь его композициями. Благодаря им стихи Шелли нашли эхо сладких звуков, достойных их. Причудливая дикость, нежная меланхолия, святое спокойствие поэта встретили подобное вдохновение со стороны музыканта. Они имеют столько же мелодии, сколько итальянская школа, столько же науки, сколько немецкая — они действительно больше всего относятся к последней; но сами арии оригинальны. Песня «Аретуза» и та, что называется «Дух ночи», пожалуй, лучшие. Одна — легкая и причудливая; другая — торжественная и страстная; обе — прекрасны. Остальные уступают только им.

Мы бродили довольно безутешные и голодные, пока не появился наш друг, который радостно приветствовал нас; и обед был заказан и готов в мгновение ока. Еда была не очень изысканной, ни деликатно поданной; но очень характерной для того, что читаешь о средней жизни в Германии. В эту уединенную беседку приходили семьи — или студенты — или влюбленная пара кралась сюда из толпы, чтобы пить пиво и курить на деревенских сиденьях под деревьями. Было легко, однако, сбежать от этих групп глубже в овраг или в другие земные трещины подобного рода, которые разветвлялись; или, карабкаясь по скалам, найти более свободный воздух на вершине холма. Дочь мельника, не особенно красивая, но услужливая и добродушная, прислуживала нам. Белоснежные скатерти и сверкающий, привлекательный обеденный аппарат, к сожалению, не были среди удобств; но мясо было съедобным — форель даже больше того; все не настолько хорошо, чтобы приглашать задержаться за едой; и снова мы прогуливались рядом с потоком, и отдыхали под деревьями, и обсуждали наши планы и тысячу других предметов, с задором людей, которые нашли нового и желающего слушателя после долгого уединения.

Наша страстная любовь к Италии высекла искру и зажгла подобное пламя в груди нашего друга. Он намеревался отправиться в Вену зимой. Теперь он предлагает заехать в Венецию по пути; так что, если мы останемся на месяц в Дрездене, он будет сопровождать нас по крайней мере до этого момента в нашем южном путешествии. Это так устроено; не, возможно, к лучшему — ибо, если жара продолжится, любой город должен быть неприятным — все же мы зашли так далеко в сердце Германии, что не может быть вреда, даже если это не городской сезон, в том, чтобы задержаться на несколько недель в одном из ее самых знаменитых городов. Мы, соответственно, сняли удобные квартиры на Старом рынке; и вот мы здесь.

Уже, вы можете быть уверены, мы посетили Галерею — лабиринт высоких залов, украшенных целой шахтой расписного холста, исследовать которую досконально было бы действительно трудно. Некоторые из ее главных жемчужин находятся в одной комнате. Входя в нее, мы сразу же покорены и охвачены благоговением перед «Сикстинской Мадонной», Девой, несущей Младенца Бога на руках, работы Рафаэля. Как картина, технически говоря, я полагаю, есть недостатки, найденные в ней: хуже всего то, что она была подретуширована и восстановлена; но никакая критика не может остановить торжественное впечатление, которое она внушает. Мадонна — не смиренная жена Иосифа-плотника: она — Царица Небесная; она приближается, окруженная небесными лучами, все сформированные из бесчисленных херувимов, с чьих лиц сияет слава, которая окружает ее. Величие ее лица, «строгого в юной красоте», требует поклонения ей как матери Младенца Спасителя, которого она держит на руках. И он, Божество (насколько слабые смертные могут постичь непостижимое, и все же, как считается, однажды это было видимым), сидит на троне на его челе и смотрит глазами, полными высокого повеления и сознательной силы. Одной рукой он делает знак благословения, как в католических странах это даруется. Внизу два ангела — оба прекрасные; один невыразимо — которые смотрят вверх. Я видела копии и гравюры с этой картины; я видела этих ангелов хорошо имитированными, но никогда мать и ребенка. В некоторых ангельская красота приносится в жертву в попытке изобразить величественный взгляд, который таким образом становится суровым; или достоинство увядает, чтобы красота, которая таким образом становится невыразительной, могла быть сохранена. По правде говоря, копии — очень неэффективные вещи; гравюры часто лучше; но если вы посмотрите на оригиналы, такие слабые типы исчезают в ничтожности.

В этом зале находятся четыре большие картины Корреджо; все они относятся к числу его ранних работ. Мне говорили, что как живописные полотна они ценятся выше, чем работы Рафаэля. Они выигрывают при внимательном рассмотрении и изучении; искусство живописи никогда не могло и никогда не сможет пойти дальше светотени этого замечательного художника; а позы фигур — выражение некоторых лиц, особенно святого Себастьяна на одной из них, — пробирают до дрожи. Ныне чувство поклонения в сердцах людей остыло, и художники не могут ни видеть в других, ни постичь в собственных сердцах страсть, столь же всепоглощающую, как любовь, которая возвышает и очищает тех, кто ее испытывает, до тех пор, пока их черты не начинают отражать ангельскую природу. Здесь же находится и пятый Корреджо — «Магдалина», небольшая кабинетная картина. Она хорошо известна. Мне говорили, что Корреджо написал ее лишь однажды; но Аллори, хороший живописец, чьи замыслы и типы (пользуясь выражением автора «Христианской поэзии») не отличаются благородством, сделал множество самых восхитительных копий; таким образом, она была растиражирована; говорят, что некоторые из копий принадлежат руке самого Корреджо; однако даже в самой прославленной из них я не увидела того смешанного выражения, которое столь удивительно в лице оригинала. Она лежит на земле, в пещере, подперев голову рукой, и читает благие обетования Евангелия. Ее глаза покраснели от недавних и обильных слез; лицо выражает искреннюю надежду — или, скорее, еще едва ли надежду, но томление, которое вскоре согреется до состояния твердой веры; и она жадно впитывает возвышенное утешение, которое несет мир ее сердцу. Ее лицо не омрачено горем, хотя видно, что она горевала с горечью; не выражает оно и радости, хотя видно, что она предвкушает счастье. Разве это не триумф искусства? К этой неподражаемой тонкости в передаче выражения нужно добавить совершенно непревзойденное исполнение. Термин «светотень» (Chiaro Oscuro) применительно к картинам Корреджо знаком каждому. Эта картина учит лучше любой другой, что он означает. У других художников плоть в тени — это плоть затемненная, почерневшая: здесь же — посмотрите на руки, на шею Магдалины; они светлы, как алебастр, или, вернее, как нежная женская кожа, и тень, скрывающая их, в живописи не более заметна, чем была бы в реальности.

Стоит сильная жара; часы работы галереи крайне неудобны — с девяти до часу, когда она неумолимо закрывается, чтобы служители могли пообедать в общегерманский час; и больше она не открывается. Я убеждена, что одна из причин тяжеловесности немцев — это ранний час их главного, бесконечного приема пищи. Кто может быть способен на что-либо, просидев два или три часа в середине дня за обильным обедом? После такого деяния жизнь в высших функциях организма должна замирать на несколько часов; но, поскольку они ложатся спать в десять, у них не остается времени для восстановления душевных сил. Конечно, они встают в пять, и поэтому их великие люди смогли достичь так многого.

Что касается галереи, то можно получить специальное разрешение, если его запросить и оплатить, на посещение в другие часы. Если бы мы были здесь всего на день или два, стоило бы это сделать; но тогда нас все время сопровождал бы служитель, а сейчас мы вольны бродить по своему усмотрению. Так что мы удовлетворимся общедоступными часами.

Мы собираемся остаться в Дрездене на весь этот месяц; надеюсь, к концу его жара спадет. Она настолько чрезмерна, что я намереваюсь на несколько дней сбежать в Рабенау.

ПИСЬМО VIII. Рабенау. — Галерея. — Терраса Брюля. — Большой сад. — Сильная жара.

Dresden, August 12.

Thy mountain torrent and thy narrow vale,

With every pine and fir that grow thereby;

The air that passes thee with gentle wail,

That it may not amidst thy thickets die;

Thine evening’s quiet, and thy morning’s gale,

And thy hot noon-day’s mossy luxury;

Thy crags, whose legend says, “Each rugged rock

An altar is to Him who framed the block.”[10]

В таких и других стихах «долина красоты, солнечный Рабенау» была воспета одним из моих друзей, который посетил ее вместе с нами и чье пылкое и поэтическое воображение было согрето вдохновением в этом уединенном месте. Должна сказать, что, несмотря на уединенность и красоту узкой лощины, я не вполне разделила его восторги; я не нашла убежища от жары, от которой пыталась скрыться. Мы, конечно, наслаждались тенью лесов и скал, а также освежающим рокотом ручья; но глубоко внизу, в замкнутом ущелье, нам было душно и безветренно. К тому же, к моему несчастью, я более привередлива, чем подобает путешественнику. Днем я искала прохладное место, и хотя не находила его, все же, бродя среди лесов, я любовалась каждым предметом; и наконец наступил вечер, принеся облегчение и наслаждение. Но ночью все было иначе. Мельница — это очень простая хижина; и немцы, насколько я могу судить, не самый чистоплотный народ. В Киссингене мы были вынуждены приложить немало усилий, чтобы заставить вымыть полы (которые, будучи из белых гладких досок, по выражению слуги, «показывают грязь»). Вода никогда не касалась досок в моей комнате в Рабенау, и я тщетно просила хоть немного их поскрести. Затем, немецкие кровати, особенно на севере Германии, неудобны. Перины повсюду неприятны; но здесь они устроены по самым отвратительным принципам. Они наполнены перьями лишь на четверть: поэтому, когда вы ложитесь, они обволакивают вас со всех сторон, как полупустой пузырь обхватывает ваш палец, если вы на него надавите. Обычно есть еще матрасы, и можно избавиться от этой раздражающей мягкости; но в Рабенау был только рыхлый соломенный тюфяк и одна из этих злосчастных кроватей, что привело меня в состояние нервного возбуждения, превратившего ночь в период мучений.

Короче говоря, вытерпев это неудобство три ночи, П—— и я покинули его, оставив нашего поэта и музыканта наслаждаться еще несколько дней вдохновением скалистой лощины. Старуха уложила саквояж, плащи и книги в корзину и, взвалив на спину вес, который я едва могла поднять, бодро зашагала впереди. Подобно гномам, мы выбрались из внутренних недр земли и поднялись к ее внешнему краю; а затем, спускаясь по склону холма, мы достигли большой дороги, где надеялись найти экипаж, посланный нам навстречу. Нас ждало разочарование; но после томительного получаса, в течение которого мы уже ожидали, что придется идти до Дрездена пешком, мы наняли попутную бричку и с радостью отправились в наш временный дом. Если бы я могла предвидеть жару, я бы не решила оставаться в Дрездене так долго, а поехала бы ждать нашего друга в Теплице. Теперь ничего не поделаешь, и я утешаю себя тем, что нахожусь в городе, который давно хотела увидеть, и могу наполнить свой ум памятью о тысяче предметов, на которые впоследствии буду оглядываться как на свои драгоценнейшие сокровища.

По утрам я брожу по галерее: жара, правда, почти невыносима, но я все равно не могу оторваться. Там есть прекрасная картина Джорджоне «Ревекка у колодца». Есть замечательная работа Аннибале Карраччи «Ангел славы». Он устремлен вверх; с его руки свисают лавровые венки; в одной руке он держит корону, в другой — трубу, а вокруг его головы играет ореол пламени. В этой картине есть что-то живое и волнующее, хотя ее колорит не радует глаз. Там есть портреты трех дочерей Пальмы Веккьо: одна из них, в частности, очень красива. Женщины этого художника напоминают женщин Тициана — та же полная женственная форма, тот же сладострастный покой, соединенный с царственным достоинством.

Одной из жемчужин галереи является «Христос с монетой» Тициана, которую миссис Джеймисон восхваляет с большим вкусом и суждением. Это одна из самых ранних и лучших работ данного художника. Это лишь небольшой поясной портрет, содержащий две фигуры. Иудей показывает монету нашему Спасителю и спрашивает, кому следует платить подать. Лицо вопрошающего полно хитрости — Иисус же страждущий, терпеливый, исполненный достоинства. Как и у всех этих великих художников, лицо выражает множество смешанных чувств, и вы читаете мысли мученика, раскрытые его проницательным взглядом и печальным спокойствием его облика. «Это ловушка. Вы думаете поймать меня. Вам не удастся. Одним словом я смету тонкую паутину зла. Но так будет не всегда; придет время, когда я стану вашей жертвой; однако я несу нынешнее оскорбление и будущую смерть со смирением ради вас — ради всего человечества. Мой путь передо мной; я иду по нему терпеливо и решительно, хотя вы устилаете его терниями». Все это вы читаете на этом лице; всю кротость, смирение, любовь и страдание. Один здешний знаток возражает, что лицу Христа не хватает достоинства; возможно, и так; однако, мне кажется, в нем столько, сколько может выразить человеческое лицо в печали. Я говорила вам, что галерея закрывается в час. Я задерживаюсь до последнего. За четверть часа до этого времени приходят люди и опускают жалюзи, оставляя галерею почти в полной темноте. Я была в зале с картинами Корреджо, когда они это сделали. «Святая ночь» этого художника среди них: пастухи навещают Иисуса в яслях ночью, и единственный свет исходит от колыбели божественного младенца, распространяя свое сияние на лицо Девы, склонившейся над ребенком, в то время как пастухи закрывают глаза руками от ослепительного блеска. Когда из-за опущенных жалюзи мы остались почти в темноте, эффект от этой картины был чудесным. Ребенок лежал в живых лучах, которые, казалось, исходили из фокуса и распространяли свет вокруг. Я не могла поверить, что какой-либо цветной холст может излучать такое сияние. Замысел мастера становится более ясным, а его удивительное искусство — более восхитительным. Несомненно, картина была написана для какой-то ниши, которая способствовала особому распределению света и тени.

В галерее есть несколько очень красивых образцов голландской школы; но я, конечно, не присылаю вам простой каталог; и, упоминая те, что доставили мне наибольшее удовольствие, вы знаете о моем предпочтении итальянских картин.

Однажды, бродя по галерее, я увидела хорошо знакомое лицо. Это было больше чем удовольствие; это было поистине приобретение — встретить просвещенного автора «Христианской поэзии» в том самом месте, где его знания и вкус могли бы просветить мое невежество и исправить мое суждение; еще приятнее узнать, что он тоже направляется в Италию. Его оживленная беседа и утонченное общество добавят больше интереса и удовольствия к нашим странствиям, чем я могу выразить.

Я мучительно тащусь домой из галереи, но не нахожу ни тени, ни короткого отдыха.

У нас здесь есть только женщина, которая «обслуживает нас», готовит завтрак и следит за нашими комнатами. Наш обед — другое дело. Недалеко от нас есть траттория, которую держит миланец, хорошо известный в Дрездене как хороший повар, и где мы можем получить еду, приготовленную не на немецкий манер. Мы либо ходим обедать туда, либо нам присылают обед; его цены чрезвычайно разумны. После церемонии обеда я отдыхаю, насколько позволяет солнце, которое к этому времени покинуло одну часть нашего дома и вторглось в другую, делая каждую часть невообразимо душной. Я никогда не встречала такой гнетущей жары. Это происходит из-за того, что Дрезден находится в глубине страны; а поскольку дождя не было шесть месяцев, сухость атмосферы делает высокую температуру проникающей, тонкой, жгучей, невыносимой.

Наступает вечер, и хотя он не приносит достаточной прохлады, чтобы изгнать усталость и даже боль, все же жара уменьшается, и я выхожу на прогулку или еду кататься. Если пешком, мы обычно идем на террасу Брюля, куда поднимаемся по широкой лестнице от подножия моста. Вид отсюда прекрасен. Я могу представить обстоятельства, которые сделали бы его величественным. Она выходит на Эльбу; и если бы эта река была «в зените своего величия» — полноводной, стремительной, бурной — это добавило бы движения и грандиозности сцене. Но воды отступили, как и в Арно, так что купальщики почти переходят ее вброд без риска зайти на глубину; русло, как всегда бывает, когда обмелевшая река обнажает его, является уродством для пейзажа; а крайняя сухость сезона привела к тому, что поля на другой стороне стали напоминать те, что видел Чарльз Лэм в своем уединении в Далстоне. «Говорят о зеленых полях, — сказал он, — у всех есть зеленые поля; у меня — поля цвета сукна». Я смотрю через парапет и пытаюсь представить реку, полную до краев; нижние опоры прекрасного моста, омываемые и скрытые бурными волнами; купола и шпили города, возвышающиеся в тишине над мутной, неистовой, похожей на море рекой: это была бы сцена, которая является славой и гордостью Дрездена; сейчас же все вяло и застой. То же самое можно сказать и о собравшемся обществе; весь beau monde всех городов Германии собрался на различных курортах, и поэтому я не должна удивляться, что не видела на прогулках не только красоты, но и ничего хорошо одетого или элегантного. Мы ездили в Большой сад, большой парк, наполненный прекрасными деревьями, и если бы лужайки были покрыты сочной зеленью, а не представляли собой запущенные заросли самой грубой травы, очень непривлекательные, особенно в нынешнем иссушенном состоянии, тенистые аллеи и поляны были бы приятны. Я могу сказать то же самое обо всех других садах, которыми гордится эта столица. Они были бы очень восхитительны, только сейчас им не хватает свежести и зелени. Не думайте, что я говорю это как придирчивый критик, разве что им следовало бы поучиться у нас, какой должна быть трава, когда ее выращивают для декоративных целей. Я считаю сады, террасы и парки, украшающие Дрезден, более красивыми, чем в почти любой другой столице. Вина наша, а не их. Парки города должны быть, и в данном случае являются, приспособленными к сезонам, в которые жители ими пользуются. Но в разгар лета только природа в своей свободной свежей красоте может доставить наслаждение. Нам нечего делать здесь сейчас в поисках леса, ручья и поля, которые одни могут удовлетворить наши души, жаждущие и утомленные жарой. Вина, как я уже сказала, наша; а не Дрездена, который действительно можно в некоторой степени назвать соперником Флоренции в претензиях на красоту и который, конечно, имеет свой собственный индивидуальный характер.

П—— почти каждый вечер ходит в оперу. Жара настолько сильна, что я решалась на это лишь изредка. Театр очень красив; и я надеялась, так как есть несколько хороших певцов, услышать некоторые шедевры немецких композиторов. Я разочарована. В Берлине мы слушали «Мазаньелло»: здесь у нас «Белая дама» — Die weisse Frau — вместо «Гугенотов», которые наш музыкальный друг считает лучшим произведением современности — уступающим только Моцарту; и превосходящим его, поскольку оркестровое сопровождение так удивительно улучшено и расширено со времен, когда были поставлены «Фигаро» и «Волшебная флейта». Я очень разочарована, что не слышу эту оперу. Тенор — молодой, симпатичный человек с очень приятным голосом и хорошим стилем. Странно, на самом деле, как хорошо звучит немецкий язык в пении. Посмотрите на язык с его нагромождением согласных, и он кажется даже хуже нашего для пения; но в действительности он гораздо лучше; наш же, из-за своего своеобразного ударения, является, я полагаю, худшим в мире; в то время как немецкий сглаживается, вокализируется и течет таким образом, что, пока я не услышала, как его поют туземцы, я не могла себе представить. Это же «скользящее» (sdruccioli) произношение, однако, не делает его приятным для слуха в разговорной речи.

Наконец наступает ночь. В десять часов весь Дрезден ложится спать. Если вы задержитесь допоздна, вы должны заплатить швейцару четыре гроша. Ночь наступает, но нет прохладного ветерка, чтобы успокоить и освежить. Мы живем на третьем этаже (troisième), на Альтмаркте, и смотрим на его большую площадь, наши окна выходят на восток. До позднего часа люди заняты разборкой киосков, в которых они выставляют свои товары в течение дня, и шум, который они производят, мешает отдыху. Рядом с нами церковная башня с громкими часами; и когда я лежу, пытаясь уснуть, с окнами, по необходимости широко открытыми, звук часов, кажется, проникает в мою комнату. Нам говорят, что звуки производятся вибрациями воздуха, которые, начинаясь там, где рождается звук, распространяются все дальше и дальше; и так я слышу — я чувствую это. Я верю, что осознаю момент, когда часы бьют; звук нарастает, все громче и громче, пока моя комната не наполняется, как громом, — и уязвленный слух хотел бы улететь и спастись, но не может. Вы не можете себе представить, что это такое, когда двенадцать часов вот так физически подходят к вашей подушке в остальной глубокой тишине ночи.

Мы пока видели мало достопримечательностей. Я пытаюсь набраться мужества и сил для осмотра достопримечательностей; что будет поистине тяжелой задачей при температуре выше девяноста градусов в тени — помните, в тени ночи, так же как и дня.

Прощайте.

ПИСЬМО IX. Зеленые своды. — Коллекция фарфора. — «Вольный стрелок». — Великая засуха. — Подготовка к отъезду.

Dresden, 18th July.

Мы провели это утро в Grüne Gewolbe, или Зеленых сводах, анфиладе комнат, содержащих сокровища саксонских королей. Эти монархи были когда-то гораздо богаче, чем сейчас; и нам говорят, что в дополнение к ослепительным грудам драгоценностей и других ценностей, собранных здесь, они накопили огромные суммы денег — все они хранились в секретной сейфовой комнате под дворцом. Денег уже нет, но сокровища на сумму в несколько миллионов остались и выставлены для обозрения в восьми комнатах на первом этаже дворца, называемых Зелеными сводами — говорят, из-за обивки, которой эти комнаты были когда-то украшены. Но почему своды? Я не могу не думать, что название происходит от какой-то особенности, относящейся к прежнему месту хранения сокровищ — под землей. Эти комнаты действительно демонстрируют неисчислимые богатства. Одни только бриллианты стоят целого королевства. Их огромный размер и превосходящий блеск должны ослеплять глаза, когда их носят. Размещенные на полках за стеклянными витринами, их исключительная красота, конечно, не усиливается движением и сверканием, которые заставляют бриллианты превосходить все другие драгоценные камни. В дополнение к этому почти магическому богатству в драгоценных камнях, здесь находится множество прекрасных произведений искусства, разнообразных и великолепных; некоторые из них — изысканная резьба, некоторые — элегантные, некоторые — странные и фантастические. Мы бродили из комнаты в комнату, удивляясь богатству, пораженные изобилием сокровищ; но вы не должны ждать от меня энтузиазма по этим пунктам. Есть что-то в этом роде сокровищ, когда они расставлены для показа, что отнимает у них красоту. Картины созданы для того, чтобы ими любоваться ради них самих. Созерцание их возбуждает страсти или успокаивает сердце; или, если даже они только радуют вкус, все же они нравятся сами по себе и не требуют постороннего интереса. Это действительно падение — переходить от них к камням из шахты; но бриллианты и ювелирные изделия, и даже тонко вырезанные кубки, элегантные статуэтки и фантастические игрушки приятны для глаз только как предметы личного украшения или обихода. Покажите мне красивую женщину или прославленного монарха, украшенных драгоценностями — подаваемых в кубках, которые стоят целой провинции, — и воображение рисует картину, приятную для самого себя, возвышая человека над ближними и прославляя слабое человечество в его образе. Покажите мне комнату, в которой привык жить ближний, где все, к чему он или она прикасается, могло бы выкупить короля, и пробуждается тысяча чувств и симпатий. Так, если мы читаем в «Тысяче и одной ночи» о покоях, поддерживаемых колоннами, инкрустированными драгоценностями, то мы также находим там какого-нибудь заколдованного принца, который обитает в чудесной комнате; или если мы читаем о чашах из бриллиантов и кубках из цельной жемчужины, то это дань любви красоте. Что касается этих драгоценностей, нам, конечно, не нужно заходить так далеко, как в «Тысячу и одну ночь», чтобы представить себе королевское великолепие. Когда Наполеон держал свой двор на Севере, куда стекались «престолы, господства, княжества», гордые сердца бились под этими камнями, вознесенные чувством величия, а прекрасные дамы, украшенные ими, радовались сознанию восхищения.

Боюсь, моя охота за достопримечательностями в Дрездене окончена. После Grüne Gewolbe я пошла посмотреть коллекцию фарфора в подземных комнатах Японского дворца. Признаюсь, я была разочарована. Я ожидала найти множество любопытного и изысканного дрезденского фарфора. Коллекция состоит из образцов фарфора, изготовленного с древнейших времен во всех частях света. Признаюсь, очень беглого осмотра хватило бы, чтобы удовлетворить мое любопытство. Но я была с компанией, и, смею сказать, мы провели два часа в этих комнатах, которые действительно были сводами. Сначала их прохладная атмосфера после чрезмерной жары, от которой мы страдаем, была приятной; но я продрогла и простудилась. Я была прикована к дому несколько дней и чувствую себя совершенно неспособной перенести усталость от дальнейшего осмотра достопримечательностей.

July 20th.

Несмотря на недомогание, я ухитрилась сходить в театр, чтобы услышать «Вольного стрелка» на его родине. Шредер-Девриент — примадонна; а хорошенькая молодая дебютантка, большая любимица здесь, была Подружкой невесты. Оркестр и пение были, конечно, совершенны; и музыка этой оперы действительно очаровательна. Очень жаль, что разговорная часть не переложена на речитатив: мы больше не привыкли к смеси пения и речи, и это режет слух. Воображение легко поддается поначалу и вскоре увлекается музыкой, чтобы признать естественными и правильными речи в мелодии и пении; но переход от одного к другому коробит слух и расстраивает фантазию. Нам говорили, что почти год был посвящен подготовке декораций и дьявольщины. Они были очень обшарпанными и скудными. Когда Линда распахивает окно в своей первой изысканной сцене, какой-то неудачливый мальчишка нарисовал настоящее лицо на очень маслянистой луне — смех в зале был неизбежен.

Здесь есть итальянская труппа с красивой примадонной. Есть что-то очень антагонистическое в немецкой и итальянской оперных школах. Они презирают друг друга взаимно. Профессора в основном на стороне немцев, но я не уверена, что они правы.

Опера начинается в шесть; заканчивается к девяти; и все ложатся спать к десяти. Если вы приходите домой после этого часа, швейцар имеет право на плату за то, что его потревожили в постели в неурочное время: как в Париже, вы платите ему, если приходите домой после двенадцати. Если ранний подъем способствует здоровью, какими же здоровыми должны быть немцы! Но у них есть другие привычки, отнюдь не согласующиеся с нашими представлениями о том, что хорошо для сохранения жизни. Их неприязнь к свежему воздуху граничит почти с безумием; это, в сочетании с их курением, а зимой — с закрытыми печами, должно делать их домашний очаг (только у них нет очага) очень несовместимым с нашими вкусами.

July 25th.

Жара продолжается. Большинство колодцев и источников в городе пересохло: тот, что в нашем доме, еще дает небольшой запас. Говорят, что правительство собирается издать указ, согласно которому никакая вода, кроме эльбской, не должна использоваться, за исключением кулинарных целей. Люди должны посылать за водой к реке (а она мелеет) для стирки одежды и поддержания чистоты в комнатах. Не думаю, что они вообще много используют воду для последней цели.

Засуха действительно становится тревожной. На днях пришло известие, что деревня сгорела дотла, и бедствие приписали тому, что некоторые деревья загорелись от чрезвычайной сухости атмосферы.

Наш месяц подошел к концу. Мы собираемся предпринять долгое, долгое путешествие в Венецию. Сухой сезон разрушил наши надежды подняться по Эльбе на пароходе до Праги. Профессор Хьюз, англичанин, давно обосновавшийся в Дрездене, который принимает джентльменов в своем доме для целей образования и чья доброта была нам очень полезна, договорился с Lohnkutscher, или извозчиком, чтобы тот отвез нас в Прагу через Саксонскую Швейцарию; так как мы намерены совершить тур по этому необычному району. Из Праги мы начнем новый путь и будем руководствоваться обстоятельствами относительно способа передвижения. Мы надеемся найти какую-то железную дорогу после Будвайса, которая сократит часть нашего пути.

Я оставляю несколько достопримечательностей не увиденными. Боюсь, что осмотр достопримечательностей возобновит мой приступ болезни и задержит наш отъезд из Дрездена и наше путешествие к горам, лесам и ручьям, к которым эта жара и засуха внушают страстное желание. Мое воображение временами находит убежище в тенистых местах у журчащих ручьев, и я с отчаянием смотрю на пыльный Альтмаркт.

Когда я вернулась из Рабенау неделю или две назад, я обнаружила кузнечика, притаившегося в моем муслиновом платье, и бездумно стряхнула его в окно. Той ночью этот поступок тяготил мою совесть. Это был удар судьбы для насекомого — быть перенесенным со свежей травы и прохладных ручьев лесистого Рабенау и выброшенным умирать на иссушенную, лишенную растительности рыночную площадь большого города. Утром, когда я открыла глаза, к моему великому удовлетворению, я обнаружила, что мой кузнечик взбунтовался против моей жестокости и впрыгнул обратно в комнату; он лежал, очевидно, в большом бедствии на полу. Я дала ему воды, которую он жадно пил, и положила его в бумажный кулек; — тем вечером М—— во время своей прогулки на другой стороне Эльбы взяла его с собой и выпустила на травянистые берега реки. Это была не его родная лощина Рабенау, но это было все, что я могла сделать.

В старые времена это насекомое могло бы вернуться, чтобы поблагодарить меня в образе феи, но дни чудес прошли. Однако, томясь, как я, чтобы отдохнуть «в густом укрытии, у какого-нибудь ручья», жаждая отправиться к «какому-нибудь широководному берегу», я надеюсь быть даже добрее к себе, чем к своей жертве, и через несколько дней оказаться далеко-далеко от пыльного Альтмаркта, среди более подходящих сцен.

ПИСЬМО X. Саксонская Швейцария.

Dresden, 26th August.

Прощай, Дрезден — я, вероятно, никогда больше его не увижу. Не могу сказать, что посетила его (что касается внешнего вида, ибо я видела не больше) при неблагоприятных обстоятельствах — ибо сильный холод, который часто преобладает, был бы хуже жары. Тем не менее, каждое действие, каждый шаг — это болезненное усилие. К тому же, я не люблю все города; я бы никогда добровольно не жила в одном из них, летом или зимой. Быть обычно рядом с мегаполисом — в пределах поездки, и посещать его — приятно, но я никогда не чувствую себя счастливой, кроме как когда живу во дворцах или тайных убежищах природы — горах, лесах, ручьях или на берегах океана: это мой истинный дом.

Прощай, Дрезден. Впереди нас ждет долгое, долгое путешествие. Мы в очаровательном неведении относительно того, как мы будем двигаться и сколько времени займет путь: все, что мы знаем, это то, что мы должны пробираться как можно экономнее в Венецию, куда мы направляемся.

Наш первый пункт назначения, как я вам говорила, — Саксонская Швейцария. У нас есть время только на ограниченный тур по этому необычному региону. Профессор Хьюз, который много лет живет в Дрездене, дал нам инструкции, как направлять наши шаги, чтобы мы могли увидеть некоторые из самых ярких точек. Я переписываю их, так как это может быть полезно вам, если вы когда-нибудь посетите эти края. Должна оговориться, что мы договорились с извозчиком (Lohnkutscher) отвезти нас в Прагу. Мы отправили его и его экипаж с моей горничной и нашим багажом, а мы должны воссоединиться с ними в Арбезау, так как он предоставил нам другой экипаж и кучера для нашей экскурсии:—

«Отправление в пять часов.

Пильниц.

Ломен.

Уттервальде — пройдите пешком через долину к Бастаю, где вас должен снова встретить экипаж.

Покиньте Бастай не позднее 3 часов; поезжайте в Хохштайн и Шандау.

Покиньте Шандау в тот же вечер, не позднее 5 часов, к Вассерфалю. Закажите мула, чтобы он встретил вас у подножия Кушталля; дойдите до Кушталля; спуститесь; возьмите мула до Кляйне и Гроссе Винтерберг.

Отправляйтесь на следующее утро в девять часов к Пребиштору и Герницкретшену на муле; возьмите лодку до Течена; остановитесь в Баде; закажите экипаж до Арбезау».

August 27th.

Мы покинули Дрезден более чем на час позже назначенного времени — катастрофа, так как нам предстояло столько всего вместить в один день. Мы поехали по дороге слева от Эльбы, к Пильницу и Ломену. Дорога становилась все более разнообразной по мере нашего продвижения, но я тщетно искала следы горного региона, который мы должны были посетить. Пейзаж был красивым, но скучным, и когда мы достигли маленькой деревни Уттервальде, я удивилась, почему было необходимо оставлять экипаж; какая дорога могла быть здесь, которая не вместила бы дюжину повозок в ряд, если бы возникла необходимость? Однако, следуя нашим инструкциям, мы вышли, и, заказав экипаж встретить нас у Бастая, я наняла нечто вроде открытых носилок, удобное кресло, установленное на шестах, которые несли два человека; мои спутники должны были идти пешком, и мы отправились, как казалось, искать чудеса там, где их не могло быть.

Но как только мы покинули деревню, перед нами распахнулись горные врата, и мы погрузились в их недра. Трудно описать своеобразие этого края; он так сильно отличается от всех остальных. Рабенау в некоторой степени разделяет его черты. Обычно, когда видишь горы, они кажутся (как оно и есть) возвышающимися над равнинами, где живут люди, устремляя свои могучие вершины к небесам. В Саксонии же создается впечатление, будто вершины холмов — это внешняя окружность земного шара, странным образом изборожденная и источенная действием воды. Мы погружаемся в недра земли; можно вообразить, что какой-то дух верхнего воздуха проложил здесь путь, чтобы добраться до обители подземных существ. Мистическое воображение немцев действительно населило этот край гномами и кобольдами, которые стерегут скрытые сокровища. Тысячи романтических легенд связаны с местами, чей облик пробуждает фантазию. В нецивилизованные и неспокойные времена преследуемые и лишенные крова находили в этих тайных убежищах приют от беззаконных разбойников или религиозных фанатиков.

По мере того как мы продвигались по узкому ущелью, скалы отвесно поднимались с обеих сторон, замыкая нас, словно стены, но не такие, как в Виа Мала — резкие и голые. Обрывы разбиты на тысячи причудливых форм и образуют грубые колонны, столбы и бесчисленные пики; с огромными пещерами, могучими порталами и возвышающимися арками; все это поросло соснами, зеленеет пышной растительностью различных кустарников и, если бы не долгая засуха, лишившая их голоса, было бы полно шума водопадов. Поток, пробивающий себе путь в глубине, утратил всю свою энергию и разнообразие — он лишь тихо журчит в своем каменистом русле. Тропа, то поднимаясь, то опускаясь по скалам, вьется вдоль него. Иногда расщелина почти смыкается над головой, и солнце никогда не может осветить поток внизу. В этой сцене есть невыразимое очарование новизны. Мы проникаем в тайные покои природы, которые она украсила с величайшим капризом. Различные овраги ответвляются от главного, становясь многочисленными и запутанными, разнообразными благодаря огромным пещерам странных форм; некоторые открыты небу, другие темны и глубоки; здесь также есть маленькие зеленые островки, где дерн был мягким и бархатистым, приглашая нас отдохнуть. Нас привели в те места, которые были выбраны как наиболее примечательные по строению или величию скал, или туда, где каскады, увы, превратившиеся в тонкую струйку воды, обычно распыляли свои брызги. Весь путь, должен вам сказать, был одним непрерывным подъемом, и это объясняет тот изумительный вид, который открывается нам, когда мы снова выходим на открытый воздух.

Наконец мы покинули ущелье и вошли в еловый лес. Пройдя его, мы словно по волшебству оказались на большой высоте и встали на Бастае, или Бастионе. Это огромная скальная масса, возвышающаяся на 800 футов над Эльбой, в глубине и центре которой и образовался тот разлом, по которому мы прошли. Самый край выступает далеко за пределы обрыва, и здесь мы стояли, глядя на сцену, настолько отличающуюся от всего остального, что ее трудно описать. Каприз природы — так обычно называют этот район; геологи же объясняют, как действие воды на особую породу камня привело к тому облику, который предстал перед нами. Это все то же самое, хотя и в гигантском, величественном масштабе. Земля была расколота, изборождена и источена. Эльба величественно течет у подножия Бастая; внизу раскинулась равнина, замкнутая амфитеатром огромных столбчатых холмов, которые не начинаются, как это обычно бывает, с постепенных возвышенностей, а поднимаются сразу, причудливой формы, изолированные друг от друга. Некоторые из самых высоких и крутых использовались как крепости. Склоны обрывов Бастая покрыты лесом из елей и других деревьев. [11] Вся сцена была залита ослепительным солнечным светом. Жара была такой сильной, что было больно стоять на головокружительном краю, защищенном деревянными перилами (ведь весь район подготовлен для показа); и все же оторваться было почти невозможно.

На Бастае есть гостиница, где мы обедали. Немецкая кухня очень плоха, нам пришлось долго ждать, и обслуживали нас медленно. За тем же столом обедал молодой англичанин. В классификации путешественников какое имя дать тем, кто путешествует только ради того, чтобы сказать, что они путешествовали? Он «делал» свою Саксонскую Швейцарию; он «сделал» свою Италию, свою Сицилию; он «сделал» свой восход солнца на горе Этна; и когда он «сделает» свою Германию, он вернется в Англию, чтобы показать, насколько лишенным всяких впечатлений и знаний может быть путешественник, если он не способен душой слиться с природой и не обладает талантами или навыками, чтобы извлекать знания из того, что видит. Мы должны стать частью окружающих нас сцен, и они должны слиться с нами и стать нашей частью, иначе мы смотрим, не видя, и учимся, не познавая. Нет блага, нет знания, если мы не можем выйти из себя и принять что-то внешнее внутрь: в этом секрет как математики, так и поэзии.

Мы позволили себе, как и следовало, с восторгом взирать с этого бастиона природы на великолепную сцену вокруг; а затем перешли к прозаической части путешествия — необходимости двигаться дальше. Нашему кучеру (предоставленному главным извозчиком, который должен был отвезти нас в Прагу) было велено встретить нас на Бастае; он притворился, что это невозможно; что ни один экипаж никогда не поднимается сюда, и мы должны пройти мили три или четыре, чтобы присоединиться к нему. Мы обнаружили, что все это — сплошная ложь, и что обычно экипажи подъезжают к самому Бастаю. С палящим солнцем над головой и немалой работой впереди, мы не хотели подвергать себя лишней усталости: поэтому мы послали человека заказать экипаж, чтобы он приехал к нам. Он приехал; но кучер отказался везти нас, если мы не заплатим ему что-то сверх того. Это было явное мошенничество, и мы попросили нашего друга, который был абсолютным знатоком немецкого языка, вразумить его. Но он за время своего долгого пребывания в этой стране приобрел слишком много «laisser-aller» для наших нетерпеливых английских натур. Ничто не сравнится с медлительностью, с которой немец торгуется или обсуждает спорный вопрос. Он никогда не думает, что может спорить с успехом, если не положит одну руку на плечо другого и не приблизит свое лицо к нему. Действительно, эта привычка подходить так близко в разговоре, насколько я заметила, обычна в Германии. Я часто отступала, пока не оказывалась в углу, и тогда не оставалось ничего другого, как, если возможно, убежать. Вернемся к нашему кучеру. С глухими и невежественными ушами мы видели, как он и наш друг спорили и переспоривали, пока летело время. Нашими инструкциями было покинуть Бастай не позднее трех; было уже далеко за четыре. Почему бы не уступить требованию? Я полагаю, только путешественники знают то растущее негодование и упорное сопротивление, с которым они в худшие времена встречают вымогательство. Мы не хотели уступать; и, видя, что наш друг все еще тщетно спорит, другой из нас взял наши книги и плащи из экипажа и, выжав из себя единственные немецкие слова, которыми мог распорядиться, сказал парню: «Kannen sie nach Dresden gehen». Если бы он был хозяином, он мог бы поймать нас на слове; но он знал, что мы встретимся с его хозяином в Арбезау, поэтому испугался и согласился без дополнительной платы отвезти нас в Шандау. Он был нанят, чтобы отвезти нас на четыре мили дальше; но мы (довольно глупо) согласились удовлетвориться тем, что нас довезли лишь до этого места.

Спускаясь с Бастая, дорога вилась вокруг холмов, с потоком по другую сторону. Шандау расположен именно так, и это очень милая сельская гостиница; поток впереди, с мостом, и перед ним сад, уединенный и мирный, напоминали гостиницу у Берфорд-Бридж, близ Боксхилла. Было бы неплохо остаться здесь, если бы мы могли уделить нашей экскурсии три дня вместо двух. Но это было невозможно; и мы стремились, поскольку вечер уже наступал, двигаться дальше. Мы спросили, можем ли мы взять калеш, чтобы доехать до подножия Кушталля, который является последней точкой, где пригоден экипаж; остальную часть экскурсии нужно было совершить пешком, в креслах или на мулах.

Наши инструкции велели нам покинуть Шандау не позднее пяти; было уже почти шесть: поэтому мы умоляли их поторопиться с экипажем. Были даны честные обещания, и мы полчаса слонялись в саду гостиницы, а затем начали терять терпение. Через некоторое время стало очевидно, что люди разыгрывают очень обычный трюк, задерживая подачу экипажа до тех пор, пока не станет слишком поздно, чтобы заставить нас заночевать в их гостинице. Мы довольно медленно пришли к этому убеждению, но были не менее решительны в сопротивлении этому навязыванию; действительно, уступка доставила бы нам большие неудобства. После того как они некоторое время отвечали на наши увещевания ложными обещаниями, они наконец нагло заявили, что мы не можем получить экипаж. Нашим единственным ресурсом был тот парень, который привез нас из Дрездена и который по договору должен был сразу отвезти нас туда, куда мы хотели. Два талера подкупили его, и он согласился продолжить путь. Мы попросили гида и наняли его; но при отправлении из Шандау он сказал, что даме невозможно добраться до Гроссе-Винтерберг в ту ночь, и отказался ехать.

В целом, с наступающим вечером, дезертирством гида и несколькими милями пути впереди, ночевка в Шандау казалась нашим лучшим выходом; но мы не хотели; прохладный вечерний воздух был приятен. Я не возражала против небольшого приключения. Мы, правда, пропустили бы некоторые обычно посещаемые точки, но мы достигли бы великой цели туриста — увидеть Гроссе-Винтерберг при лунном свете и на восходе солнца; поэтому мы пошли дальше, дорога вилась у подножия лесистых холмов, пока мы не достигли подножия Кушталля. Мулы все ушли, как и гиды. Селянин, который работал в гостинице Гроссе-Винтерберг, предложил показать нам путь туда, и, оставив экипаж и нагрузив человека книгами и саквояжем, мы отправились в путь.

Мы были вынуждены отказаться от идеи осмотра Кушталля и Кляйне-Винтерберг и стремились только достичь Гроссе, который расположен на вершине очень высокого холма. Было уже за восемь часов, и вечер наступил. Холм, на который мы взбирались, был покрыт соснами, и невозможно было представить более утомительный подъем. Почва была песчаной, в которую мы проваливались по щиколотку, пока карабкались вверх. Ни дуновение ветра не шевелило деревья. После первого озноба, последовавшего за закатом, ночь стала чрезмерно теплой; запертые деревьями, мы были подавлены жарой и трудом. В довершение наших бед вскоре стало совсем темно — ни один луч звезды не проникал сквозь деревья — наш гид шел впереди, и мы дали ему сигару, свет которой только и показывал нам, где он находится; время от времени мои спутники высекали искры из кремня, чтобы бросить мимолетное сияние на путь, который граничил (я полагаю, но мы ничего не могли видеть) с крутым обрывом с одной стороны; с другой у нас была неровная поверхность горы и ветви сосен над головой. Путь казался бесконечным — но так как мы победили людей в Шандау и настояли на своем, мы не хотели падать духом — и смеялись над нашими трудностями — и карабкались вверх по крутому склону, погружаясь по мере движения глубоко в песок. Наконец мы достигли вершины холма, и еще через полчаса добрались до гостиницы. Было одиннадцать часов — так что вы можете представить, что путь был долгим и что мы были немало утомлены.

Поздно, как это было, мы решили вознаградить себя небольшим развлечением. Был заказан ужин — и мы также заказали трех богемских девушек с их арфами. Здесь, как и в Уэльсе, арфы составляют часть развлечения, предлагаемого путешественникам в гостиницах; но в Богемии на них играют девушки, а не мужчины. Арфистки ушли, было так поздно; но по нашему зову они пришли и сыграли и спели несколько диких национальных мелодий. Мы были теперь на границе Богемии, откуда, как говорили в старые времена, эмигрировала раса цыган. Я не знаю, была ли в этих девушках цыганская кровь — их глаза не имели особого разреза этой расы. Одна из трех была очень красива и выглядела гордой — как, впрочем, и была — и слушала с видом высокомерного презрения каждый комплимент. На их лицах было то, что слишком часто покоится на лицах низших слоев немцев — выражение угрюмости. Я вскоре слишком устала, чтобы слушать, и оставила их играть. Убывающая луна взошла над морем холмов, на которые я смотрела из своего окна; я была почти слишком утомлена, чтобы видеть. На восходе солнца я вскочила, чтобы посмотреть; — слава пробуждающегося дня была на горных вершинах, которые выглядели больше как штормовой океан, чем как земная сцена. Я едва знала, что видела; мои глаза слипались от сна; я знала, что мои спутники не встанут, поэтому я снова легла в постель, и когда я проснулась, казалось, что мне приснился славный восход солнца в сказочной стране. Я посмотрела из крошечного окна своей комнаты — мы были на самом высоком из многих сотен холмов, почти в двух тысячах футов над уровнем моря, и обозревали широкий горизонт, охватывающий район, странно вздыбленный, дико нагроможденный горами и скалами различных и причудливых форм, покрытых лесом.

Мюррей говорит о гостинице в Гроссе-Винтерберг как о двух или трех отдельных хижинах, где можно получить жалкое размещение. Это положение вещей исправлено. На самой высокой вершине горы находится очень хорошая сельская гостиница, такая, которая может напомнить путешественнику те, что встречаются в Северном Уэльсе. Хозяин был очень любезен, и нам пришлось подвергнуть его любезность испытанию. Я положила количество талеровых банкнот в свой письменный стол, и он отправился с нашим багажом; из-за просчета я не взяла достаточно грязной бумаги для нашей экскурсии, и тем более, что я ожидала заплатить за наш экипаж в Праге. Но парень, который вез нас, настаивал на деньгах, двенадцать талеров, прежде чем он оставил нас в Шандау; еще два мы должны были дать ему, чтобы он отвез нас к подножию холма Гроссе-Винтерберг; и это полностью истощило нас. Хозяин гостиницы охотно согласился передать нас хозяину в Тетчене, который, в свою очередь, доверился бы нам, пока мы не доберемся до Арбезау и не завладеем нашими дорогими талерами. Невозможно выразить чувство ничтожности, которое охватывает человека, когда в путешествии у него совсем нет денег. Гулливер на ладони бробдингнегского жнеца не мог чувствовать себя меньше, пока мы не получили готовность нашего хозяина довериться нам.

Мы должны были покинуть это орлиное гнездо на скале в семь или, самое позднее, в девять часов. Но безделье было порядком дня; и я решила уступить — не делать никаких возражений — и посмотреть, как долго мы будем задерживаться. Мы поднялись на террасу на крыше дома, чтобы увидеть еще более широкий вид; мы смотрели на различные образцы богемского стекла; мы слушали арфисток. Мой мул был приведен; но когда трое из группы собрались, четвертый отсутствовал; а когда он пришел, ушел другой. Мы наконец уехали в час дня.

Сразу после того, как мы покинули это возвышенное место, мы погрузились в овраг, покрытый елями, точно такой же, как тот, по которому мы поднимались, только он вел в противоположном направлении. Нам вскоре сказали, что мы пересекли пограничную линию и находимся в Богемии. Труд был значительным; спуск настолько крутой, что идти пешком было бы менее утомительно; но, как только я собиралась слезть со своего мула, начался другой подъем; и он оказался очень высоким и крутым, пока мы не достигли вершины, выступающей над склоном горы, которая могла бы почти соперничать с Бастаем. Вид был другим: отсутствие реки делало его менее красивым. Со стороны этой скалы берет начало Пресбихтор — естественная арка огромного размера, которая охватывает овраг. Склон скалы, из которого она берет начало, нарезан террасами; и вы поднимаетесь все выше и выше, от одной к другой, и достигаете вершины арки. Сцена невообразимо дикая. Земля выглядит разорванной, вздыбленной, разбитой — изолированные, разобщенные горы, резко поднимающиеся с равнины, их склоны покрыты елями, расстилаются вокруг. Величественная арка образует объект большой красоты посреди всего этого. Здесь есть гостиница для подкрепления путешественников. Мы получили, однако, только плохой хлеб и сыр.

Спуск был очень резким и утомительным. Я шла большую часть пути, пока мы не достигли Камница, большого потока, или, скорее, реки. Это добавило мягкости, но и движения сцене, но отняло у нее своеобразие. Путь был долгим, но мы наконец достигли Хирнискретшена, где есть очень грязная гостиница, переполненная путешественниками — торговцами, как казалось. Это была не сельская праздничная гостиница; и не та, что содержится для размещения туристов, а для использования низшими слоями сельских жителей.

Там, где вымогательство не очевидно, мы не должны ссориться с более высокими ценами в отелях в местах для показа, поскольку они там — оазисы цивилизации посреди пустыни местной грязи и дискомфорта — для нашего исключительного использования; и они должны поддерживаться тем, что они получают во время сезонов туров. Удивительная грязь и жалкий вид этого несчастного места заставили нас даже проступки Шандау рассматривать снисходительно.

Эта деревня находится на Эльбе; и мы с радостью наняли лодку и обменяли утомительный спуск по горным тропам на покой быстрого и плавного движения вниз по реке. По правде говоря, мы не видели Эльбу в выгодном свете. Из-за долгой засухи она обмелела в своем русле: но все же величественная река, проносящаяся между горными берегами, всегда представляет разнообразные и приятные виды, которые кажутся полными мира и наслаждения; и после наших двух дней труда мы были очень рады покою.

На полпути нашего путешествия мы подошли к австрийской границе. Австрийское правительство не присоединилось к лиге, которая объединяет остальную часть Германии, и положило конец раздражению, которое испытывал путешественник, проходя в один день границы нескольких государств, и останавливаясь, и его багаж проверялся на каждой. Однако, хотя австриец сохраняет свое право раздражать, он любезно воздержался. Я отдала свой паспорт своей горничной, но даже не была обязана выходить из лодки, чтобы показать себя, объяснение, данное моими спутниками, было принято даже с почтением. Таможенник вошел в лодку: восемь гуте-грошенов (монета, равная по стоимости шиллингу) заставили его сразу сменить вид крайней официальной суровости на избыток внимательной вежливости. Мы были задержаны всего на несколько минут и обнаружили, что нас допустили в столь пугающую Австрию с меньшими хлопотами, чем когда-либо прежде мы проходили границу.

Ближе к закату мы прибыли в Тетчен; наши лодочники и счет в Гроссе-Винтерберг были оплачены хозяином отеля здесь. Мы заказали ужин, и мои друзья пошли купаться в Эльбе. Мы провели час или два приятно, но после этого стали беспокойными. Нашим желанием было двигаться дальше за Арбезау в ту же ночь, чтобы мы могли достичь Праги на следующий день. Но немцы никогда не спешат. Было за шесть, прежде чем мы получили очень плохой ужин, с черным хлебом, который только долгая привычка сделала бы съедобным; а затем нам пришлось ждать экипаж, или, скорее, телегу, которая должна была везти нас дальше. Первый час или два после заката было очень холодно: это прошло, вернулась обычная жара. Я была чрезмерно утомлена, и тряска нашего транспортного средства была мучительной. Казалось, что мы никогда не прибудем; и было за полночь, прежде чем мы вошли в открытый двор гостиницы, где все спали безмолвно под луной, кроме собаки, оставленной нашим извозчиком охранять экипаж. В нашем усердии двигаться дальше мы были достаточно неразумны, чтобы вызвать нашего кучера и умолять его отправиться в путь. Он был очень зол, что его потревожили нашим возмутительным замыслом; и вернулся, ворча, к своей соломе: ибо эти люди никогда не раздеваются, а ложатся в солому в конюшнях, рядом со своими лошадьми. Признаюсь, я не была огорчена неудачей нашего великодушного замысла. Мы получили немного чая и несколько бадей воды, и они были гораздо более подходящими для нас.

ПИСЬМО XI. Ванны Теплица. — Лобозиц. — Прибытие в Прагу.

August 30th.

Если мы раздражали нашего кучера, будя его и желая отправиться в путь в двенадцать часов ночи, он был гораздо больше раздражен нашей медлительностью утром. Мы оплатили наш накопившийся счет здесь и снова стали независимыми от мира.

Страна вокруг Арбезау — место одной из самых роковых битв, поражения Вандама, которое вызвало свержение Наполеона. Пейзаж в остальном лишен интереса. Голые, песчаные возвышенности расстилаются вокруг без деревьев или ограждений. Я смею сказать, если бы мы осмотрелись, мы обнаружили бы какую-нибудь расщелину в земле, как в Рабенау, и спустились бы среди тенистых лесов, и журчащих потоков, и странных романтических скал. Подземное жилище, гном может быть предположен, сформировал, чтобы заманить сильфиду в свое глубокое обиталище, которое почти не сообщается с верхним воздухом.

И эта идея была почти реализована, когда, спускаясь с крутого склона от Арбезау, мы достигли Теплица, который расположен в долине на берегах Саубаха. Я слышу, что страна вокруг прекрасна: об этом мы могли видеть мало. Нашим первым достижением, после заказа ужина, было посещение Ванн. Ничего более восхитительного вы не можете себе представить. Вместо того чтобы входить в грязный гроб, как в Киссингене, или в своего рода саркофаг, обычно используемый для такой цели, один угол высокого и сравнительно просторного помещения, в котором вы купаетесь, опущен, и вы спускаетесь по нескольким мраморным ступеням в бассейн из того же материала, наполненный водой восхитительной температуры и прозрачной чистоты. Я никогда не испытывала более приятной ванны. После ужина мы бродили по общественным садам, которые очень красивы и разнообразны листами воды, и ели мороженое. Здесь мы получили первый образец валюты, которая очень странная и застает незнакомцев врасплох. Мы оставили талеры, которые равны трем шиллингам, и баварские флорины, которые равны двум франкам, ради австрийских флоринов, которые стоят два шиллинга. Мы были удивлены, получив наш счет за наш ужин, в Теплице, почти тринадцать флоринов. Мы выразили протест, и это было объяснено: Мюррей также дал нам ключ к этой тайне — все денежные операции проводятся в номинальной валюте, называемой «schein», два с половиной по названию больше, чем «müntz», которая является реальной валютой. После сложной арифметической задачи — умножения нашего счета на два, а затем деления его на пять — мы обнаружили, что наш ужин (на четверых) стоил нам пять флоринов двенадцать крейцеров. Раздражение от получения счета вдвое больше, чем он должен быть, таким образом приятно облегченное обнаружением того, что он уменьшен до менее чем половины, успокаивает путешественника и отнимает у него возможность обнаружить, много это или мало в его смягченном состоянии. Мы спали этой ночью в грязной гостинице в Лобозице.

31st August.

Мы достигли Праги этим вечером, остановившись по пути в Доксане. Страна плодородна и приятна, но не поразительна. Днем мы увидели Прагу, как мы думали, близко, и ожидали достичь ее через пять минут: — я думаю, мы были около двух часов. Прага лежит на берегах Молдавы, и часть города взбирается на высоту, по которой мы спускались; но вход находится на другой стороне реки, на другой оконечности города; и дорога делает длинный круг, огибая холм и пересекая реку на некотором расстоянии от ворот. Глядя вниз на Прагу с высоты, и с ней, таким образом, в поле зрения так долго, пока мы спускались, она носила самый живописный и почти восточный вид, увенчанная, как она есть, минаретами, куполами и шпилями.

Часть Праги, которая лежит на берегах реки, разделена на старый и новый город. Нойштадт, построенный императором Карлом IV в 1348 году (дата этой новизны придает восхитительный вид почтенности более старым частям города), был сначала отделен от остальной части города рвом. Это теперь заполнено и дает название самой красивой улице нового города — Грабен — в которой расположены лучшие отели. Не было места в «Schwarzes Ross», который считается лучшим; поэтому мы отправились в «Drei Linden», который мы находим комфортабельным.

Мы намеревались продолжить путь немедленно; но один из моих спутников нездоров, и соответственно мы остаемся на день в Праге. Я пишу это письмо, и теперь мне говорят, что экипаж готов, и я собираюсь выйти, чтобы увидеть некоторых львов. У меня будет время для немногих, ибо много часов было потрачено впустую этим утром, и лишь короткое пространство дневного света остается. — Прощайте.

END OF VOL. I.

LONDON:

BRADBURY AND EVANS, PRINTERS, WHITEFRIARS.

1. Убийства часто случаются в Италии: они совершаются главным образом из ревности. Есть преступления, частые у нас и у французов, в которых они никогда не виновны. Жестокие убийства, совершенные ради «грязной наживы», не происходят среди них. Мы никогда не слышим о нарушенном гостеприимстве или любви, используемой как плащ, чтобы убийцы могли завладеть какой-то безделицей, большей или меньшей собственностью. Их акты насилия — это, действительно, убийства, совершенные в пылу момента — никогда не хладнокровно. Даже история их бандитов была полна искупительных черт, пока они действовали только для себя и не были наняты правительством. В Италии полно обмана — не больше, возможно, чем в других местах, только система более искусно устроена; но нет домашнего грабежа. Я жила четыре года в Тоскане. Мне говорили, что служанка, которая управляла моими расходами, обманывала меня ужасно, и имела основания знать, что за это время она сэкономила почти сто крон: но я никогда в любое время, когда была на месте или путешествовала, не была ограблена на самую маленькую монету или самый пустяковый предмет собственности. Напротив, примеры щепетильной честности знакомы всем путешественникам в Италии, как практикуемые среди беднейшего крестьянства.

2. Мы с тех пор импортировали вино от него, и сделка оказалась вполне успешной.

3. Переправляясь недавно из Булони в Фолкстон, я обнаруживаю, что в новом отеле, все еще в процессе, но частично открытом, в последнем месте, они следуют этому плану; и напечатанный тариф висит в каждой комнате. Все чисто и комфортабельно, и обслуживающий персонал любезен и готов помочь. Если он сдержит свое обещание, он будет делать хорошо; и незнакомцы особенно будут рады избежать притворной непомерности Дувра. — (Примечание 1844.)

4. Мистер Хейворд, в интересном отчете, которым он порадовал своих друзей о своем опасном путешествии через Шплюген в 1834 году. Мистер Хейворд говорит, что шторм, о котором идет речь, был тем, что называется там Wolkenbruch (облачный разрыв или водяной смерч). Масса облаков, перегруженных электрической материей и дождем, которая собиралась неделями вдоль всего хребта Альп, сошла наконец как лавина с неба. Я однажды была свидетельницей явления такого рода в Генуе. Итальянцы называли это Meteora. Облако, перегруженное электричеством и водой, разразилось над нашими головами одним потоком того, что было скорее катарактой, чем дождем. Это длилось около двадцати минут и было достаточно, чтобы унести все мосты через Бизанцио, протекающий между Генуей и Альбаро, и повалить все стены, которые в этой холмистой стране поддерживают почву — так что ландшафт был открыт и значительно улучшен. Коттеджи, скот и даже люди были унесены. В Альпах такой поток воды с небес был поддержан потоками, которые устремились с горных вершин, и внезапным таянием снегов.

5.

“______________________retired leisure,

That in trim gardens takes his pleasure.”

Milton’s “Penseroso.”

6. Данте. Рай; Песнь 33.

7. Вордсворт.

8. Достаточно сослаться на отчет М. Андриана о его заключении в крепости Шпильбург, чтобы оправдать эти слова. Варварства сказочных тиранов далеко не дотягивают до хладнокровных пыток, воображаемых и причиняемых этим деспотом.

9. Характерные песни Шелли, Генри Хью Пирсона, эсквайра. Опубликовано Альфредом Новелло.

10. Джотто и Франческа и другие стихи, А. А. Нокса, эсквайра.

11. Через неделю или две после нашего визита этот лес загорелся, от последствий, как говорят, засухи, и был полностью уничтожен. Мы слышали, что сцена, вместо того чтобы быть поврежденной, была улучшена, так как, будучи обнаженной, странные характеристики региона стали более отчетливыми.

TRANSCRIBER’S NOTES

Page
Changed from
Changed to

46
Treisam, which now steals murmuring between its
Dreisam, which now steals murmuring between its

144
Paris; and proceeded by the steamer, up the Some
Paris; and proceeded by the steamer, up the Saône

228
Eisengieserei, or iron-foundry, just outside the
Eisengiesserei, or iron-foundry, just outside the

248
we have La Dame Blanche—Die weise Frau—instead
we have La Dame Blanche—Die weisse Frau—instead

248
extended since the day when Figaro and the Zauberflaüte
extended since the day when Figaro and the Zauberflöte

Опечатки исправлены; нестандартное написание и диалект сохранены.

Использованы цифры для сносок, помещая их все в конце последней главы.