ПАНЧ, ИЛИ ЛОНДОНСКИЙ ШАРИВАРИ.

Том 109.

7 сентября 1895 г.

ЭТОТ ЖАЛКИЙ «ГРОШОВЫЙ УЖАСТИК»!

[«Интересно, так ли уж ужасно влияние „грошового ужастика“?» — Джеймс Пейн.]

Alas! for the poor "Penny Dreadful"!

They say if a boy gets his head-full

Of terrors and crimes,

He turns pirate—sometimes;

Or of horrors, at least, goes to bed full.

Now is this according to Cocker?

Of Beaks one would not be a mocker,

But do many lads

Turn thieves or foot-pads,

Through reading the cheap weekly Shocker?

Such literature is not healthy;

But does it make urchins turn stealthy

Depleters of tills,

Destroyers of wills,

Or robbers of relatives wealthy?

I have gloated o'er many a duel,

I've heard of Don Pedro the Cruel:

Heart pulsing at high rate,

I've read how my Pirate

Gave innocent parties their gruel.

Yet I have ne'er felt a yearning

For stabbing, or robbing, or burning.

No highwayman clever

And handsome, has ever

Induced me to take the wrong turning!

A lad who's a natural "villing,"

When reading of robbing and killing

May feel wish to do so;

But Sheppard—like Crusoe—

To your average boy's only "thrilling."

Ah! thousands on Shockers have fed full,

And yet not of crimes got a head-full.

Let us put down the vile,

Yet endeavour the while,

To be just to the poor "Penny Dreadful"!

EVIDENT.

Джордж. «Э-э... он здоровяк, не так ли, Джек?»

Министр (подслушав). «Да, мой юноша, но не от еды и питья!»

Джек. «Держу пари, не от поста и молитв!»

НА КОЛЕСАХ ИЛИ НА ГОРЕ.

Совет сельского округа в Честере недавно постановил расставить людей на главных дорогах, ведущих в город, чтобы подсчитать количество велосипедистов с целью оценки дохода, который можно получить от налога на велосипеды. Чрезвычайно высоко и общественно полезно со стороны властей Честера взяться за это дело. Этим жителям у реки Ди следовало бы принять в качестве своего девиза: «Колесо совершило полный оборот».

«Кто такая Сильвия?» — Опера под названием «Сильвия» из-под пера знаменитого валлийского композитора доктора Джозефа Парри была с успехом поставлена в Королевском театре Кардиффа. Либретто написано мистером Флетчером и мистером Мендельсоном Парри, сыном маэстро, так что вся постановка — сплошной «парри-мютюэль».

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ ГОНКА.

Возник новый британский вид спорта, или, вернее, после семилетнего перерыва, возродился за последнюю неделю или около того, и британский спортивный репортер, столь известный своей готовностью к использованию ярких и живописных метафор, как обычно, оказался на высоте. Тот большой и растущий класс сидячих «спортсменов», чьи атлетические наклонности ограничиваются чтением новостей о ставках, теперь получил новый предмет для обсуждения в выступлениях любимых и конкурирующих локомотивов. Прибавилось прыти у очаровательных и шумных юношей, которые проталкиваются по лондонским улицам с до боли знакомым криком: «Победи-и-тель!» (который, кстати, полностью вытеснил крик «Вечерняя газета!»). А трудолюбивым людям, которые усердно составляют «рекорды», приходится нелегко, чтобы поспевать за их ежедневно растущей коллекцией. Даже простой «человек с улицы» знает величину подъема на градиентах Шэп-Фелл и Поттерс-Бар, хотя, возможно, если вы начнете его расспрашивать, он не сможет сказать вам, где они находятся. Тем не менее, крупные ежедневные и вечерние газеты полностью осознают важность момента, и различные спортивные «майоры» и «пророки» вовсю выступают с такими вот заметками:

«Летучий Бастер», этот щеголеватый и лихой годовалый жеребец из конного завода в Крю, вчера вечером был на тренировке с легким грузом в восемьдесят тонн и показал весьма удовлетворительные результаты.

«Инвикта», удивительно быстрая семилетка с Восточного побережья, вчера очень хорошо показала себя на дистанции от Грэнтэма до Йорка. Она преодолела 80,5 миль за 78 минут с машинистом Томкинсом в кабине и весом около 120 тонн, даже не вспотев. Она выглядела отлично натренированной, и я поздравляю ее владельцев с ее формой.

Действительно, нужно что-то делать с некоторыми южными участниками. Я не буду называть имен, но на днях заметил одного, чья скорость была скорее тридцать часов на милю, чем тридцать миль в час. Я слышал об ослиных двигателях, и этот определенно выиграл бы ослиные бега.

Эти гонки на длинные дистанции, без сомнения, являются отличным испытанием силы и выносливости наших ведущих «летунов» по пересеченной местности, но я должен выразить протест против ненормально ранних часов, в которые сейчас проводятся главные события. Спортивный репортер идет на многие лишения ради блага публики, но не последнее из них — неприятная обязанность быть на финише в Абердине, скажем, в 4:55 утра. Знаменитый полуночный стипль-чез был ничем по сравнению с этим.

Вчера вечером на Юстоне было очень много заказов, и «Пыхтящий Билли Второй» пользовался большим спросом. У него гораздо более изящный ход и больше корпус, чем у его знаменитого отца, не говоря уже о том, что он на несколько ладоней выше. Будем надеяться, что он не окажется «хрипуном», как последний.

Ходят мрачные слухи, что фаворит с Кингс-Кросс был подкуплен. Два дня назад она была в отличной форме, но когда я увидел, как она проезжала через Питерборо сегодня, она была явно «сбита с дыхания». То, как она тяжело тащилась, было просто прискорбно. К тому же она вся потела и дымилась.

Я отправлю свои прогнозы на сегодня, как только узнаю результаты.

Сцепщик.

"THE SURVIVAL OF THE FITTEST."

Хакни (другу Шайру). «Слушай, дружище Доббин, будь я проклят, если они не избавятся от нас совсем в один из этих дней!»

PICKINGS FROM PICARDY.

После процессии. Соло дедушки.

ХАРАКТЕР СЧАСТЛИВОГО «КОПА».

(По мотивам «Характера счастливого воина» Вордсворта.)

[Сэр Джон Бридж на Боу-стрит, прощаясь с детектив-сержантом Партриджем, уходящим в отставку после тридцати лет службы, описал добродетели идеального полицейского. Он должен быть «абсолютно бесстрашным», «мягким и кротким в обращении» и совершенно свободным от «хвастовства» и т. д., и т. п.]

Who is the happy "Copper"? Who is he

Whom every Man in Blue should wish to be?

—It is the placid spirit, who, when brought

Near drunken men, and females who have fought,

Surveys them with a glance of sober thought;

Whose calm endeavours check the nascent fight,

And "clears the road" from watchers fierce and tight.

Who, doomed to tramp the slums in cold or rain,

Or put tremendous traffic in right train,

Does it, with plucky heart and a cool brain;

In face of danger shows a placid power,

Which is our human nature's highest dower;

Controls crowds, roughs subdues, outwitteth thieves,

Comforts lost kids, yet ne'er a tip receives

For objects which he would not care to state.

Cool-headed, cheery, and compassionate;

Though skilful with his fists, of patience sure,

And menaced much, still able to endure.

—'Tis he who is Law's vassal; who depends

Upon that Law as freedom's best of friends;

Whence, in the streets where men are tempted still

By fine superfluous pubs to swig and swill

Drink that in quality is not the best,

The Perfect Bobby brings cool reason's test

To shocks and shindies, and street-blocking shows;

Men argue, women wrangle,—Bobby knows!

—Who, conscious of his power of command

Stays with a nod, and checks with lifted hand,

And bids this van advance, that cab retire,

According to his judgment and desire;

Who comprehends his trust, and to the same

Keeps true with stolid singleness of aim;

And therefore does not stoop nor lie in wait

For beery guerdon, or for bribery's bait;

Thieves he must follow; should a cab-horse fall,

A lost child bellow, a mad woman squall,

His powers shed peace upon the sudden strife,

And crossed concerns of common civic life,

A constant influence, a peculiar grace;

But who, if he be called upon to face

Some awful moment of more dangerous kind,

Shot that may slay, explosion that may blind,

Is cool as a cucumber; and attired

In the plain blue earth's cook-maids have admired,

Calm, through the heat of conflict, keeps the law,

Fearless, unswaggering, and devoid of "jaw."

Or if some unexpected call succeed

To fire, flood, fight, he's equal to the need;

—He who, though thus endowed with strength and sense,

To still the storm and quiet turbulence,

Is yet a soul whose master bias leans

To home-like pleasures and to jovial scenes;

And though in rows his valour prompt to prove,

Cooks and cold mutton share his manly love:—

'Tis, finally, the man, who, lifted high

On a big horse at some festivity,

Conspicuous object in the people's eye,

Or tramping sole some slum's obscurity,

Who, with a beat that's quiet, or "awful hot,"

Prosperous or want-pinched, to his taste or not,

Plays, in the many games of life, that one

In which the Beak's approval may be won;

And which may earn him, when he quits command,

Good, genial, Sir John Bridge's friendly shake o' the hand.

Whom neither knife nor pistol can dismay,

Nor thought of bribe or blackmail can betray:

Who, not content that former worth stand fast,

Looks forward, persevering, to the last,

To be with Partridge, ex-detective, class'd:

Who, whether praised by bigwigs of the earth,

Or object of the Stage's vulgar mirth,

Plods on his bluchered beat, cool, gentle, game,

And leaves somewhere a creditable name;

Finds honour in his cloth and in his cause,

And, when he dips into retirement, draws

His country's gratitude, the Bow Street Beak's applause:

This is the happy "Copper"; this is he

Whom every Man in Blue should wish to be.

«ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА КОНТИНЕНТЕ».

(От нашего собственного бесстрашного исследователя.)

«Скажу тебе, что тебе нужно, — сказал мой друг Саксонхерст. — Ты обнаружил, что утренняя гимнастика с гантелями тебе не по силам, и жалуешься на слабость — тебе стоит развеяться во Франции».

Джентльмен, сделавший это предложение, — добрый опекун моего здоровья. Он не врач, хотя я полагаю, что в ранней юности он «посещал больницы», но точно знает, что посоветовать. Как правило, когда я встречаю его, он предлагает какое-нибудь далекое путешествие. «Что! — восклицает он с оттенком сочувствия. — Сильная простуда! Почему бы не сгонять в Каир? Поездка принесла бы тебе огромную пользу». Я отвечаю: «Несомненно, но у меня нет времени». При одном лишь упоминании «врага каждого» Саксонхерст разражается смехом. Он не раб, связанный временем. Он составил множество приятных маленьких экскурсий, которые можно успешно осуществить в течение того периода, который железнодорожные компании (главным образом в августе и сентябре) называют «концом недели». Он обнаружил, что за двадцать четыре часа можно основательно «осмотреть» Францию, а за вдвое большее время — стать абсолютно сведущим в большей части Испании. Поэтому, когда он говорит мне, что мне нужно «развеяться» на другой стороне Ла-Манша, я знаю, что он не предлагает никаких длительных мероприятий.

«Минут двадцать или около того на континенте — и ты снова в порядке, — продолжает Саксонхерст с убедительным тоном. — Просто доверься железной дороге Лондон, Чатем и Дувр, и они тебя вытянут. Не спускай глаз с экспресса в 9 утра с вокзала Виктория, и ты никогда не пожалеешь».

Дальнейший разговор доказал мне, что вполне в пределах ресурсов современной цивилизации позавтракать с комфортом в Белгравии, пообедать роскошно в Кале и вернуться вовремя к чашке (буквально) пятичасового чая в Южном Кенсингтоне. В течение восьми часов можно доехать до побережья, дважды пересечь серебристую полосу, нанести визит французской таможне, оценить кухню буфета при отеле «Терминус» и официально посетить «последний прием» миссис Кто-нибудь. Это казалось удивительным подвигом, и все же, когда я взялся его выполнить, это оказалось проще простого.

Никакого обмана в 9 утра каждое утро на вокзале Виктория. Указатель указывает на экспресс до Дувра и одновременно сообщает, будут ли вам предложены услуги под французским флагом на «Инвикте» и «Виктории» или вы поплывете под красным флагом «Кале-Дувра». Лично я предпочитаю последний, так как мне кажется, что он самый быстрый из этой скоростной троицы. Рядом с информационной доской находится документ, полный рока. В нем можно узнать, будет ли море «спокойным», «легким», «умеренным» или «довольно бурным». Если вы обнаружите, что ваша судьба — одно из двух последних, приготовьтесь к ветреной погоде с ее вероятными последствиями. Конечно, если вы можете встретить стюарда с веселым безразличием в ураган, вам нечего бояться. Но если вы считаете необходимым принять хлорал перед посадкой (скажем) на Серпентайн в полный штиль, то остерегайтесь следа бури и курса грядущего шторма. Если человек, который обязан ехать, настаивает, что «все будет в порядке», будьте осторожны и остерегайтесь. «Не верь ему», как поэтично заметил покойный Лонгфелло, ибо вполне возможно, что он может «дурачить тебя». Но если метеорологический отчет указывает на «устойчивую ясную погоду», то прочь все праздные опасения, и направляйтесь в купе для курящих первого класса, которое не останавливается, пока не доберется до пирса в Дувре, ибо остановка в Херн-Хилл почти не считается.

Путешествуя весело по пригородам Суррея и хмелевым полям Кента, у вас есть время взглянуть со своего удобного мягкого сиденья на «прекрасный Баттерси», «целебный Шортлендс», «веселый Чатем», «улыбающийся Ситтингборн», «благословенный (узловая станция на Дувр и Рамсгит) Фавершам» и, последнее, но не менее важное, «соборный Кентербери». Вы проноситесь через причудливые старые улицы «Ключа к Бромптону» (я полагаю, это поэтическое и стратегическое обозначение самого воинственного из наших Пяти портов), и в два счета вы на борту «Кале-Дувра», направляющегося к буфету буфетов, гордости ремесла поставщика, или, скорее (во избежание возможных недоразумений), его почетного призвания. Ла-Манш очарователен. Эти удивительные двадцать миль воды капризны, как женщина. В одно время они заставляют экипажи пароходов появляться в полных костюмах из промасленной ткани; в другое — они гладкие, как бильярдный стол, и вдвое более улыбчивые. Отчет на Виктории не был обманчивым. Нас ждет приятный и, следовательно, благополучный переход.

На борту я нахожу хорошую компанию обедающих. Мистер Банни, королевский адвокат, степенный и молчаливый — некогда ужас воров всех мастей и негодяев всех степеней, ныне частично в отставке. Затем есть МакШторм, кавалер ордена Бани, воин и романист. Иностранные дела представлены господами Бонхомми и Де Царвилем, отличными парнями и способными корреспондентами в Лондоне. Затем есть множество знаменитостей. Дики Хогарт, карикатурист; Сэмюэл Стил Шеридан, драматург; и Шекспир Джонсон Кокейн, человек литературного труда на все руки.

«Это очень прекрасно для меня, когда поэтому я выхожу, почему», — замечает итальянский исследователь, который имеет репутацию человека, свободно говорящего на двадцати пяти языках, и особенно гордится своим английским.

«Конечно», — отвечаю я быстро, потому что мой друг немного раздражителен и все еще верит в возможности дуэли.

«Поэтому, может быть, вы найдете меня, когда я не помещен, что было, следовательно, вперед». И с этим любезный исследователь с солнечного юга, несомненно полагая, что он сообщил информацию самого ценного характера, впадает в улыбающееся молчание.

В ходе путешествия я обнаруживаю, что, если бы я захотел, я мог бы подождать до без четверти четыре, а затем вернуться к родным берегам. Это дало бы мне более трех часов в Кале. Но что бы я с ними делал?

«Вы могли бы пойти в Старую церковь, — говорит мистер Банни, королевский адвокат, — которая была английским местом поклонения во времена королевы Марии. Некоторые часовни до сих пор посвящены английским святым, и есть различные другие памятники британской оккупации».

«Или вы можете пойти на пляж, — вставляет МакШторм. — Отличное развлечение в хорошую погоду. Целые семьи устраивают пикники на песке. Они едят под палатками или в шале. Весь день в воде, кроме времени еды. Ночью они удаляются, я думаю, в небольшую коллекцию деревянных вилл, расположенных на аккуратно ухоженной площади. Все это скорее напоминает Александра Селькирка плюс неограниченный запас четвертьдюймового дощатого пола, парусины и картона».

Несмотря, однако, на непревзойденные прелести Кале, я решаю не идти дальше буфета. Действуя по инструкциям мистера Банни, королевского адвоката, который, кажется, знает все тонкости, я позволяю «едущим дальше» (пассажирам, направляющимся в Париж и на Континент в целом) удовлетворить свою тягу к еде, а затем делаю свои заказы. Официант, обладающий всей активностью своего класса, представляющий, скажем так, лучшие традиции Елисейских полей, берет меня в оборот. Мы составляем меню на месте — дыня, телячья голова под винегретом, утенок с зеленым горошком и сырный омлет. Затем полбутылки красного вина, деми-сифон, кофе и дижестив. Все хорошо. Затем гарсон ускакивает, расставляя ножи и вилки на этом столе, блюдо с фруктами на том, а корзину с хлебом на вон том. Эти атлетические упражнения (которые достаточно обнадеживают, чтобы обещать исполнителю — если он того пожелает — процветающую карьеру на высоком трапеции) предпринимаются в интересах ожидаемых путешественников, направляющихся в Альбион. До прибытия парижского поезда я съел свой обед, оплатил счет (умеренный) и занял свое шезлонг на хорошем пароходе, который должен вернуть меня на родную землю.

Ах! Никогда не забуду дорогие старые берега Англии, когда я наблюдаю за ними после второго завтрака сквозь ароматную дымку необычайно хорошей сигары. «Низкие, увенчанные дерном, они не идут ни в какое сравнение с диким величием свирепой береговой линии Австралии, но в моих глазах они прекрасны несравненно». Я помню, что в то или иное время я слышал «лучшую музыку в мире, но в тот момент в мои уши прокрадывается мелодия, стоящая всей этой музыки вместе взятой, — звон английских деревенских колоколов». Я припоминаю, что слышал эти прекрасные выражения в театре Гаррик по случаю возобновления одной маленькой одноактной пьесы. Мистер Артур Буше был тогда красноречив (от имени автора) в похвале Дувру, и теперь я согласен с ним. Что может быть прекраснее белых скал Альбиона и звука английских деревенских колоколов — после отличного обеда в Кале и во время наслаждения необычайно хорошей сигарой?

Надежный корабль прибывает в Англию в 2:30, столь же надежный поезд прибывает на Викторию парой часов позже. Я как раз успеваю к «последнему приему» миссис Кто-нибудь.

«Как хорошо вы выглядите», — замечает моя любезная хозяйка, разливая чай.

«И я чувствую себя хорошо, — отвечаю я, — и всем этим крепким здоровьем я обязан двадцати минутам на континенте».

И эти последние слова звучат так похоже на концовку пьесы, что они послужат (с любезного разрешения британской публики) названием и концом статьи.

ОБРЫВКИ ОТ ПАРНЕЙ.

Дорогой мистер Панч, мой отец читает бристольские газеты, а я нет, потому что в них никогда нет пиратов или краснокожих индейцев, но, случайно заглянув в одну на днях, я заметил ужасно хорошую вещь. Там говорилось, что в местечке под названием Стейплтон все родители были очень возмущены тем, как управляющие обошлись с учительницей, и, чтобы показать свое сочувствие, решили не пускать своих детей в школу. Школа была почти пуста в результате. Теперь я не думаю, что моему школьному учителю выказывают достаточно сочувствия. Он, конечно, знает, как обращаться с тростью, но он на самом деле не такой зверь, как его выставляют ребята — по крайней мере, не за день или два до начала каникул — и не могли бы вы сказать родителям, что они должны оставить своих мальчиков дома на неделю или две после начала следующего семестра, чтобы показать, как сильно они сочувствуют ему? Бедняга, у него полно неприятностей — я знаю, потому что я доставляю ему некоторые.

С уважением,

Блоггс-младший.

Медяки принимаются с благодарностью. — Национальный шотландский мемориал Бернсу витает в воздухе. «Конечно, — пишет один ярый поклонник, — Бернс сделал для нашей страны и мира столько же, сколько Скотт, но как сильно различаются памятники им двоим в Эдинбурге и Глазго! Я уверен, что ни один шотландец не пожалел бы своей лепты, какой бы бедной она ни была, на такую цель». Совершенно верно. Но потребовалось бы немало «лепт Коттера» (по аналогии с «Субботним вечером Коттера»), чтобы построить что-то вроде мемориала Скотту на Принсес-стрит. И что это преподобный доктор Баррелл из Нью-Йорка сказал, представляя новую панель для статуи Бернса в Эре от американских любителей поэта? «Поток паломников, — заметил он, — из Америки к берегам Дуна был вдвое больше, чем тот, что находил путь к берегам Эйвона». Тогда почему бы потоку долларов не последовать за ними и не воздвигнуть колоссального «Бернса, просвещающего народы» где-нибудь на Клайде — скажем, у мыса Эйр? Гамлет побежден Тэмом О'Шентером, а Эйвон уступает место Дуну! Флодден, действительно, отомщен.

Ношение зеленого. — На заседании Корпорации Корка обсуждалась рекомендация Комитета по работам о том, что «следует заказать новую форму ирландского производства для швейцара». Какой должен быть цвет — вот в чем была трудность? «Некоторые члены, — с сожалением читаем мы, — были за синий»; и затем дебаты пошли так —

Mr. Bible he thought they should stick to the green

Mr. Farington said that green uniforms rot;

Mr. Lucy denounced such a statement as mean,

And—"never change colour!"—advised Sir John Scott.

Так что у швейцара будет форма «зеленого с золотом» — зеленого, чтобы была долговечной, и золотого, чтобы сделать ее сносной!

КЭББИ? ИЛИ ВОСПОМИНАНИЯ О СТОЯНКЕ И ДОРОГЕ.

(От «Хэнсом Джека».)

№ II. — В УКРЫТИИ. Я И БИЛЛИ БОГЕР.

[Первое укрытие или «отдых» для кэбменов в столице было установлено на стоянке на Акация-роуд, Сент-Джонс-Вуд, 6 февраля 1875 года.]

There! After a two 'ours slow crawl through a fog, with a cough, and a fare as is sour and tight-fisted,

Why, even a larky one drops a bit low, and the tail of 'is temper gits terrible twisted.

And that's where the Shelter comes 'andily in. With a cup of 'ot corfee, a slice and a "sojer,"

And 'bacca to follow, life don't look so bad! What do you think? I says to my pal Billy Boger.

Brown-crusted one, Billy; 'ard baked from 'is birth. Drives a "Growler" yer see, and behaves quite according.

Rum picter 'e makes with 'is 'at on 'is nose, and 'is back rounded up like, against a damp hoarding.

Kinder kicks it at comfort, contrairy-wise, Bill do; won't take it on nohow, the orkurd old Tartar.

The sort as won't 'ave parrydise as a gift if so be it pervents 'em from playing the martyr!

"That's 'Jackdaw' the Snapshotter all up and down!" says Bill with a grunt. That's a nickname 'e's guv me

Along of my liking for looking at life. Well, the world is a floorer all round; but Lord love me

Mere grumble's no good; doesn't mend things a mite; world rolls on and larfs at us; don't seem a doubt of it;

Cuss it and cross it, and over you go! Better far to stand by and look on, till you're out of it.

"Heye like a bloomin' old robin, you 'ave," says Bill (meaning me), "allus cocked at creation

As though you was recknin' it up for a bid like. And what is the end of your fine 'observation'?

You squint, and you heft, and you size people up, sorter 'grading 'em out' as Yank Jonathan puts it.

And when you are through, what's the hodds? All my heye! You boss till you're blind, and then death hups and shuts it!"

Carn't 'it it, we carn't. But we're pals all the same, becos Bill is more 'onest than some who're more 'arty.

We kid, and we kibosh each other like fun, but when H. J. wants backing old Billy's the party,

And when Billy busts Jack is all there, you bet, although I tool a Forder and 'e a old Growler.

But pickles ain't in it for sourness with Billy, nor yet fresh-laid widders for doin' the 'owler.

"Hansom up!"—"Ah!" says old Billy. "Percisely! It's jest 'Hansom up, Growler down!' I ain't in it

With sech a smart, dashing young Jehu as you, as can put on your quarter o' mile to the minute!

Hivory fitments, and bevel-edged mirrors! A lady's boodwore in blue cloth! Ain't it 'trotty'?

Wanity Fair upon wheels, Jack, I call it. Wot price now I wonder for me and Old Spotty?

"Women, too, getting that bloomin' hadvanced they all paternise you—and a cigaratte. Drat 'em!

Few years agone they'd a fynted at thought on it. Women fair knock-outs. Could never get at 'em!

Foller their leaders like sheep to a slorter-'ouse. Drive theirselves next, I persoom, on a Forder.

Party you took up outside 'ere larst night, 'er in feathers and paint, was a pooty tall horder."

"Known 'er six year, Bill," I says with a sigh like. "A sweeter young snowdrop than when I first druv 'er

You couldn't 'a' button-holed. Ah! and she's pooty as paint—bar the paint—at this moment, Lord luv 'er!

Frolicsome, freehanded,—fast? Well, I s'pose so. She used to drive up with a toffy young masher.

Turtle-doves? Well,'twas a pleasure to see 'em, Bill; 'er such a dainty 'un, 'im such a dasher."

"Innercent, hay? Yes, as rain-sprinkled laylock boughs. 'E broke 'is neck in a steeplechase, Billy,

She took to sewing, and dropped smiles and 'ansoms. Wilted away like a gas-shrivelled lily.

Then I lost sight on 'er, couple o' year or so. Next she turned up as—well, Billy you've seen 'er,

Pro. at the "Pompydour," generous, gassy, and—well, p'r'aps as good as a lot that look greener."

"Bah!" snaps Bill Boger, dissecting 'is bloater as though 'twos 'umanity, and 'im a surgeon;

"Life as it's seen from the cab-driver's 'pulpit' would give some new texts to a Parker or Spurgeon.

Culler-der-rose, indeed! Yaller-der-janders! It's most on it dubersome, dirty or dingy.

The free 'anded fares is best part on 'em quisby, and them as is righteous runs sour-like and stingy."

I says, "Bill, you're bilious!" 'E snorts supercilious, and bolts the 'ard-roe. "Hah, young Daffydowndilly,"

'E growls as 'e munches, "of all the green bunches o' Spring inguns you are the greenest. It's silly,

Your slop-over sentiment is, for a Cabby!!!"—Fare? "Finsbury Park, and look slippy!" "All right, Sir!"—

"We'll argue it out, Billy Boger, some other time." Right away coachman! Kim up mare! Good night, Sir!

Слова того архи-юмориста, покойного Артемуса Уорда, на тему «Новой женщины», которую он назвал «женщиной с мужским видом», стоит повторить: — «О, женщина, женщина, — воскликнул я, мои чувства были доведены до высокого поэтического накала, — ты ангел, когда ведешь себя прилично; но когда ты снимаешь свою подобающую одежду и (метафорически говоря) влезаешь в панталоны — когда ты покидаешь свои очаги и с головами, полными идей о женских правах, ходишь вокруг, как рыкающие львы, ища, кого бы поглотить... короче говоря, когда ты берешься играть мужчину, ты играешь дьявола и являешься отъявленной обузой. Мои подруги, — продолжал я, пока они возмущенно уходили, — запомните, что сказал А. Уорд!»

UNLUCKY SPEECHES.

— Не желаете ли послушать музыку, профессор?

— Нет, благодарю. Мне и так хорошо. По правде говоря, я предпочту самую скверную беседу любой, даже самой лучшей музыке!

LA BELLE DAME SANS MERCI.

Баллада об истреблении птиц.

(С извинениями перед тенью Китса.)

«Новая мода на женские головные уборы — так называемые «смешанные перья» — грозит истреблением райских птиц вслед за несколькими видами цапель... Именно ради этого «потребления» были полностью уничтожены целые колонии цапель во Флориде и других местах; именно ради этого райских птиц преследуют вплоть до полного вымирания». — Миссис Э. Филлипс, вице-президент Общества охраны птиц.

I.

Oh, what can ail thee, poet-man,

Alone and palely loitering?

"The wings are banished from the woods,

And no birds sing."

II.

Oh, what can ail thee, bird-lover,

So haggard and so woe-begone?

"The heronry no more is full,

And the cranes are flown."

III.

I see there's sorrow on thy brow,

At dawn's rose-flush, at eve's cool dew.

"Bird-song is gone from the garden rose,

And the field flowers too.

IV.

"I met a lady on the way,

Fell, beautiful, cold Fashion's child;

Her hair was golden, her plume was high,

And her eyes were wild.

V.

"She made a mixed plume for her head,

Of heron crest and aureole.

She looked at me as void of love,

And cold of soul.

VI.

"She slaughtered Birds of Paradise,

And little cared for all day long

Save silencing the whirr of wings,

And the trill of song.

VII.

"She found the task of relish sweet;

The warbling wildwood choir she slew.

Till the larks were mute, and the linnets dead,

And the robins few.

VIII.

"She took me to her milliner's

And showed with glee a sight full sore,

Her new mixed plume, with aureoles six,

And egrets four.

IX.

"'Twas there she lulled all love asleep,

And her heart grew hard—ah, woe betide!—

As the granite-boulder that gleameth white

On the cold hill-side.

X.

"I saw dead songsters heaped to view.

From field, wood, mere, came one sad call:

They cried, 'La Belle Dame sans Merci

Will slay us all!'

XI.

"Beauty no more will flash a-wing,

Music no more full-throated flush.

Fashion will curse the fields of Spring

With the Winter's hush.

XII.

"I saw poor bird-beaks in that room

With fruitless warning gaping wide;

And the lady wore their stolen plumes

With a cruel pride.

XIII.

"'The Feathered Woman' was she hight;

But all reproof, compassion-born,

The modish Belle Dame sans Merci

Doth laugh to scorn.

XIV.

"What plea for beauty or for song,

Or simple prudence, may she reck,

While Fashion rules she with mixed plumes

Her head must deck?

XV.

"The birds in myriads may die,

Till earth is all a songless hush;

But she upon her crest must sport

A feathered-brush!

XVI.

"'Tis not sore need bids songsters bleed,

Not lack of vesture or of food;

'Tis only Fashion's foolish freak

Strips wold and wood.

XVII.

"And that is why I wander here,

Alone and sadly loitering,

Whilst the sedge shakes not with glancing plume,

And no birds sing!"

Главный мировой судья Борнмута по решению и распоряжению городской корпорации был лишен полоски земли, предположительно являющейся общественной собственностью, которую он огородил в пределах своих частных владений. Зрелище шестидесяти рабочих, безжалостно «сносящих его летний домик и кустарники и засыпающих тоннами земли скалы», должно быть, не доставило большой радости бывшему владельцу, который, должно быть, чувствовал себя как Майор-ий среди руин Карфагена.

THE EMPTY CUPBOARD.

OLD MOTHER HUBBARD SHE WENT TO THE CUPBOARD

TO GET HER POOR DOG A BONE,

WHEN SHE GOT THERE THE CUPBOARD WAS BARE,

AND SO THE POOR DOG HAD NONE.

[Г-н Чаплин, выступая в Палате общин 19 августа, заявил, что в текущую сессию невозможно подготовить и принять меры по оказанию помощи сельскому хозяйству. — Ежедневная газета.]

ОБЪЕЗДНЫЕ ЧТЕНИЯ.

«Объездные катания» было бы более точным названием, ибо тот, кто пишет эти строки, поддался общему поветрию и великолепной погоде и отправился в путешествие по Северному Девону на велосипеде (и пешком). Я говорю «пешком» вполне осознанно, ибо холмы в этом восхитительном крае столь многочисленны, длинны и круты, что на каждые сто пройденных миль вы обнаружите, что по меньшей мере пятьдесят прошли пешком, мучительно толкая перед собой свой велосипед. А когда вы достигаете утомительной вершины и останавливаетесь, тяжело дыша, вы с большой долей вероятности восстановите дыхание и силы под объявлением, извещающим вас, что спуск впереди, по которому вы надеялись промчаться с вытянутыми ногами, опасен для велосипедистов.

И тогда, если солнце светит во всю мощь, а вы измождены и испытываете жажду, вы, возможно, решите, что для того, чтобы велосипедный тур по Северному Девону стал полным и блестящим успехом, необходимо совершить его без велосипеда. Но позже, когда вы достигнете конца своего пути, примете ванну, разотретесь, приведете себя в порядок и будете безмятежно ждать обеда с разыгравшимся аппетитом и жаждой, способной осушить бочонок сидра, тогда вы поймете, что даже в гористой местности Девоншира езда на велосипеде — истинное наслаждение.

Откладывая на время вопрос о том, стоит ли брать с собой велосипед, я считаю, что для успешного велосипедного тура необходимы следующие составляющие. (1) Высокий юноша из Оксфорда, обладающий неисчислимыми ярдами совершенно безответственных рук и ног, счастливым даром болтовни, копной светлых волос и невозмутимым добродушием. Эти детали, хотя и важны, не являются обязательными. Однако совершенно необходимо, чтобы он составлял все планы на дневной маршрут, определял места остановок и отели, а также носил с собой карты и путеводители. Тогда вы сможете насладиться удовлетворением, от души браня его всякий раз, когда что-то идет не так. Вы также обнаружите, что всякий раз, когда вам понадобится карта, он либо оставит ее в кармане пальто, которое было отправлено поездом, либо засунет ее в самый темный угол на дне своего чемодана.

Второй ингредиент — личный клоун с причудливым юмором и оригинальными идеями. Это тот тип человека, который находит интерес и развлечение во всем и вызывает у вас смех самыми неожиданными выходками. Не успеете вы оглянуться, как он уже на короткой ноге с кучерами, портье в отелях, дамами, работающими за стойками баров, и деревенскими жителями, которых он может встретить в дороге. За пять минут он узнает подробности всей их личной истории, стаж работы, манеру труда, размер семей, их приключения и главные желания в жизни. Все они относятся к нему с величайшим вниманием и стараются во всем ему угодить. В Линтоне наш собственный клоун привел оркестр отеля в конвульсии, танцуя степ, пока они торжественно играли немецкий марш. Несоответствие ситуации так рассмешило тромбониста, что в течение как минимум двух минут он был совершенно не в состоянии продолжать работу, требуемую его инструментом. Его крах был завершен, когда его попросили присоединиться к нашей компании с особой целью — накачать задние шины наших велосипедов. Даже дирижер расплылся в улыбке.

Третий ингредиент — казначей. Если вы сможете найти для этой должности красивого, статного, приятного и интеллектуального человека (как это сделали мы), тем лучше. Вы тем самым придадите своему туру атмосферу характера и отличия. В этом отношении, признаю, нам повезло больше, чем обычно. Мне остается лишь добавить, в качестве легкого напоминания моим спутникам, что они до сих пор не вернули мне деньги, которые я за них потратил.

Четвертый ингредиент — один дождливый день. Он помогает вам еще больше ценить хорошую погоду и дает возможность облачиться в симпатичную маленькую серую непромокаемую накидку, которую поставщики велосипедного снаряжения предоставляют для дождливой погоды. По бирке, прикрепленной к воротнику моей, я обнаружил, что она называется «электрическое пончо». Могу лишь сказать, что она полностью заслужила это название. Более того, дождливая погода добавляет приятный элемент неопределенности в езду на велосипеде, заставляя заднее колесо скользить, так что вы никогда не знаете, что можете выкинуть в следующий момент. Если трое из вас едут в ряд, более чем вероятно, что в мгновение ока вы окажетесь сваленными в кучу на обочине дороги.

Вам также следует включить в программу своего путешествия хотя бы один отельный бал. Все отельные балы одинаковы, поэтому одного вполне достаточно в качестве образца. На отельных балах присутствуют восемь дам и шесть мужчин. Один из мужчин — мальчик. У него есть две сестры, которые также присутствуют на балу. Он танцует три раза с одной сестрой и три раза с другой. Седьмой танец он посвящает даме, уже не первой молодости, которая пленила его юные чувства, и после безумного волнения этого эпизода он отправляется спать. Другой мужчина всегда пожилой, лысый и полный. Он демонстрирует придворную галантность, которая считается атрибутом старой школы. Он строгий приверженец этикета бального зала. Он танцует лансье с торжественной точностью, а вальс — с точной торжественностью, и это единственное различие, которое он между ними делает. Он большой мастер по части витиеватых комплиментов тяжеловесного характера, и видеть, как он провожает свою партнершу обратно на место, — это целая наука. Третий мужчина — забавный болтун. Он заставляет своих партнерш хихикать своим полным невежеством в лансье и навлекает на себя хмурые взгляды лысого мужчины своими лихими подвигами в вальсе. Дамы все в закрытых платьях, у них взаимозаменяемые компаньонки, и они благородно притворяются, что получают удовольствие. На пятом танце лысый мужчина падает, и задолго до двенадцати часов все заканчивается, и в отеле снова воцаряется покой.

Кловелли гордится не только самой крутой Хай-стрит в мире, но и «поэтом-художником» (как он сам себя описывает), который также является (я снова цитирую его собственное описание) «профессиональным квалифицированным фотографом». Вот отрывок из его восторженного стихотворения под названием «Взгляд с Хобби-драйв, Кловелли».

How charming is the old High Street,

Pitched with pebbles, rough—how steep;

There donkeys stand with coal and sand,

And women with their brush in hand.

Out boldly stands the grand old pier,

To check the waves that may come near;

And fishermen upon it stand,

Yarning with their pipes in hand.

Among such grandeur, artist, rest—

To imitate it at thy best;

For should some beauty fall to ground,

Thy picture has it, safe and sound.

Из «Рыболовной газеты» я взял следующую историю:—

Прошлой весной, когда группа туристов рыбачила на севере, известный адвокат уронил свои золотые часы из лодки, в которой сидел. На прошлой неделе он снова посетил озера и в первый же день рыбалки поймал форель весом 8 фунтов. Его изумление можно представить, когда он обнаружил часы в горле форели. Часы шли, и время было верным. Поскольку это были часы с заводной головкой, предполагается, что, пережевывая пищу, рыба ежедневно заводила часы.

Мне довелось узнать, что эта история неполная, и я рискну добавить некоторые недостающие детали. Рыба — особенно вдумчивое животное — обнаружив, что у часов нет цепочки, решила восполнить этот дефект и с помощью хорошо известного процесса в металлургии превратила некоторые из своих чешуек в полноценную цепочку Альберта, которую соединила с часами. Часы отставали на две минуты в неделю. С удивительным терпением рыба отрегулировала их и вернула владельцу в идеально точном состоянии. Когда часы были изначально потеряны, они были простыми. Теперь же они стали репетиром со специальным циферблатом, указывающим дни недели, месяц и год от Рождества Христова. С помощью трюка, подсмотренного у жареного мерланга в раннем возрасте, эта форель ухитрялась каждый день вставлять свой хвост в рот и, используя его как щетку, содержать часы в чистоте и без ржавчины. Когда рыбу сварили и съели, часы остановились из солидарности и с тех пор не идут.

A SOLILOQUY.

Щедрый дилер (осматривая кольцо). «Он просит двадцать. Думает, получит восемнадцать. Стоит шестнадцать. Дам четырнадцать. Он заплатил двенадцать. Предложу десять!»

КРИК ИЗ ЧИКАГО.

Better fifty years of Europe

Than a cycle of Porkopolis!

Freedom's shackled with a new rope

In Mock-Modesty's metropolis.

Ladies—aye and men—in tights

To Chicago prudes proves shockers;

So they limit wheelman rights

By forbidding—knickerbockers!

Nay, the manly human calf

To these Aldermen's so shocking,

They prohibit—do not laugh!—

All display of—the male—stocking!!

We must don a costume baggy

From the throat unto the ankles;

Something stuffy, chokey, draggy!

Yah! In freemen's hearts it rankles

This restriction. Don't let's heed 'em!

If they bother thus our biking.

Ho! for Battersea and freedom!

Cyclists of Chicago, striking,

Like their sires for Independence,

'Gainst the prigs our wheel-rights blocking,

Claim, in all their old resplendence,

Knicker free and liberal stocking!

МУЗЫКА БЕЗ ОЧАРОВАНИЯ.

(Последние достижения Департамента образования.)

— Куда мы идем дальше? — спросил Ученик у Учителя. Они только что покинули порталы Школьного совета.

— В место, на котором должны быть начертаны слова «Оставь надежду, всяк сюда входящий», и которое известно как Трущобы, — последовал печальный ответ.

Учитель и Ученик шли дальше, пока не затерялись в лабиринте рабочих кварталов.

— Не так уж плохо, — прокомментировал Ученик.

— Несомненно, человек с семьей мог бы вполне мирно жить в этих, на первый взгляд, комфортабельных квартирах.

— Ты не все знаешь, — сказал Учитель. — Многое было сделано для ремесленника, но Школьный совет довел его до отчаяния. Слушай!

Затем двое исследователей услышали звуки визга и плача. Раздался гул ужасных стонов и вздохов.

— Это не человеческие звуки, — воскликнул Ученик.

— Нет, — был ответ. — Ты когда-нибудь слышал подобное?

— Никогда. И все же я бы сказал, что звуки исходят от скрипок — на которых, без сомнения, играют бесы.

— Нет, дело не в этом. И тут последовало полное объяснение.

— Ужасный диссонанс, который мы слышим, вызван практикой учеников Школьного совета. Энергичных юнцов за счет налогоплательщиков учат играть на «скрипке».

БРИТАНСКИЙ КУПАЛЬЩИК.

(От ныряльщика в Бретани.)

[См. переписку в Daily Graphic]

Mrs. Grundy rules the waves,

With Britons for her slaves—

They're fearful to disport themselves,

Unless the sexes sort themselves

And take their bathing sadly, for French gaiety depraves!

'Tis time no more were seen

The out-of-date "machine";

Away with that monstrosity

Of prudish ponderosity—

Why can't we have the bathing tent or else the trim cabine?

I think we should advance

If we took a hint from France,

And mingled (quite decorously)

On beaches that before us lie

All round our coasts—we do abroad whene'er we get the chance!

O'er here in St. Maló

The thing's quite comme il faut;

Why not in higher latitude?

I can't make out the attitude

Of those who make the British dip so "shocking," dull and slow!

Ланкаширские стрелки, которые «платят за выстрел» в среднем по 5 фунтов стерлингов в год за «маркировку», безусловно, имеют право на все современные улучшения на своем стрельбище в Алткаре, и неудивительно, что было некоторое ворчание по поводу отсутствия холщовых мишеней с момента их изобретения много лет назад. Однако этот недостаток, как мы читаем в «Волонтерских заметках» Liverpool Daily Post, вскоре будет устранен, и желаемое новшество будет внедрено, так что бислийские стрелки, которые до сих пор позволяли себе насмешки над недостатками Алткара, теперь должны прекратить делать северное стрельбище посмешищем.

СУТЬ ПАРЛАМЕНТА.

ИЗВЛЕЧЕНО ИЗ ДНЕВНИКА ТОБИ, ЧЛЕНА ПАРЛАМЕНТА.

Палата общин, понедельник, 26 августа. — Швейцары и полиция озадачены примечательным собранием незнакомцев. Приходили по одному. Никто, казалось, не знал другого; однако, по свидетельству г-на Хорсли, в них были определенные признаки братства. Никто не носил цилиндров; волосы у каждого были длиннее, чем обычно; некоторые были в плащах, местами потертых, скроенных, насколько помнит г-н Хорсли, по образцу плаща, который носил лорд Теннисон, когда его приводили к присяге в качестве пэра королевства, и когда он впервые явился, его не пустил полицейский в наружном вестибюле, приняв за сборщика пустых бутылок.

Большинство незнакомцев имели пропуска на специальную галерею. У некоторых были места под галереей. Другие (как выяснилось, когда тайна была полностью раскрыта, это были сонетисты) нашли места на более высоких, но в Палате общин менее престижных склонах Парнаса, отведенных для незнатных незнакомцев, которые участвуют в жеребьевке мест.

Это были кандидаты на звание поэта-лауреата, или, скорее, некоторые из них. Выйдя после окончания вопросов, Сарк обнаружил двойной ряд поэтов, сидящих на каменных скамьях справа и слева от коридора, ожидая возможной очереди на жеребьевку — ожидая с тем же упорным терпением, той же неугасимой надеждой, с какой они ждут общественного признания.

Все из-за Джонстона из Балликилбега. Отвлекшись на мгновение от спорных богословских вопросов и подозрительного поведения ирландских членов парламента католического вероисповедания, Балликилбег позволил своему взгляду упасть на пустующее кресло поэта-лауреата. Уведомил о намерении спросить принца Артура на сегодняшнем заседании, что он собирается с этим делать. Отсюда и это волнение в мрачных лесах и голодных зарослях, покрывающих подножие Парнаса.

— Жаль их, — сказал Балликилбег, глядя вверх на переполненные галереи. — Жалкий вид. Не верю, что среди них есть хоть один мастер Оранжевой ложи. В любом случае, они все пролетают. Мой кандидат — Уилфрид Лоусон. Не хочу сказать, что он подговорил меня задать этот вопрос из каких-то скрытых личных побуждений. Но он знал, что я затеваю, и знает мое мнение о нем. Мы не согласны в политике, и он не тверд в вопросе о Римском Папе. Но если нужны стихи, которые берут за душу, поэзия, которую можно понять, не обвязывая предварительно голову мокрой тряпкой, — дайте мне Уилфрида Лоусона. Принц Артур отсылает меня к Маркизу. Я зайду к нему, взяв с собой избранную подборку стихов Уилфрида, которые я ему прочитаю.

FISHING MADE DIFFICULT.

А. Дж. Б. «Какого черта толку покупать совершенно новое удилище, если каждые пять минут цепляешься за эти надоедливые штуки?»

Дело сделано. — Голосование по комитету снабжения.

Вторник. — Шотландское голосование; утомительный Вейр стоит там же, где и был, на угловом месте передней скамьи под проходом. Это удобное положение для того, чтобы фиксировать капрала Хэнбери сверкающим взглядом. Также металлическая решетка, служащая полом Палаты, полезна тем, что добавляет резонирующий звук к голосу утомительного Вейра, когда обстоятельства делают желательным, чтобы он исходил из его сапог. Если бы не циновка, постланная поверх решетки, эффект был бы гораздо более потрясающим. Вейр извлекает из этого максимум пользы. Кровь стынет в жилах, слушая, как он только что разоблачает какого-то прокурора-фискала, чей офис находится в Эдинбурге, а дом — в Россшире. Или наоборот? Худшее в том, что Вейр заставляет нас цепенеть своими чревовещательными талантами, — это то, что мы немного путаемся в его доводах. Как бы то ни было, прокурор-фискал совершил гнусное преступление. Только проявлением сверхъестественного терпения Вейр удержался от того, чтобы не внести предложение сократить жалование министра по делам Шотландии на 2000 фунтов стерлингов.

Эффект сверхъестественного грохота его голоса усиливается жуткими паузами в потоке речи. Хэнбери, еще новый на посту финансового секретаря, со временем привыкнет к его испытаниям. Тем временем капитану Томми Боулзу, пришвартованному сразу за своим старым коллегой, больно наблюдать, как его волосы постепенно встают дыбом, пока Палата погружена в благоговейную тишину, в то время как Вейр торжественно поправляет свое пенсне с намерением продолжить свои замечания.

Председатель не раз пытался заполнить паузы, напоминая Вейру, в чем заключается точный смысл голосования перед Комитетом. Однажды сурово пригрозил применить правило, которое позволяет Председателю приказать многословному оратору замолчать и сесть. Вейр, по-видимому, не обратил внимания. Несколько минут спустя, вообразив, что увидел признак движения в кресле Председателя, он остановился; широким взмахом руки надел пенсне; держал рукопись, по-видимому, с намерением проконсультироваться с ней; украдкой взглянул на Джеймса У. поверх нее. Решив, что тот настроен серьезно, Вейр, не говоря больше ни слова, торжественно, медленно — для мучительного наблюдателя процесс, казалось, занял шестьдесят секунд — опустился на свое место.

Дело сделано. — Многое в Комитете снабжения.

Пятница, 2 часа ночи. — В Палате общин всегда случается неожиданное. Среда — обычно скучный день; Спикер занимает кресло в полдень; все заканчивается до шести. Соответственно, собравшись в полдень в среду, Палата заседала до двух часов следующего утра, и разбирательства завершились сценой, в которой Дик Уэбстер, из всех людей, был уличен в нарушении порядка.

— Поистине, — сказал Дж. Г. Тэлбот, нервно потирая руки, — я не знаю, что мы увидим дальше. Вероятно, капеллана в полном облачении, которого сержант-пристав препровождает в Часовую башню за то, что он неуважительно отозвался об архиепископе Кентерберийском. Чем скорее закончится эта сессия, тем лучше будет для Церкви и Государства.

В качестве противовеса эксцентричности шумной среды, заседание, которое только что подходит к концу, было совершенно скучным. И все же это было заседание, торжественно отведенное для ирландских голосов. Ожидалась битва не на жизнь, а на смерть, после которой не осталось бы ничего, кроме нескольких фрагментов того, что когда-то было Джеральдом Бальфуром, и кое-где конечности ирландского члена парламента. Ничего не произошло, даже голосования. Только длинная череда унылых диатриб, с Джеральдом Бальфуром, время от времени вмешивающимся с новым обещанием благожелательного правления.

— Очень странно, — сказал воинственный Тим, раздраженный тем, что смягчился. — Голос нового главного секретаря необычайно похож на голос Артура Бальфура. Но руки обещают править на манер рук Джона Морли.

Дело сделано. — Все ирландские голоса приняты.

Пятница. — Палата заседала сегодня, снова работая над снабжением, чтобы распуститься на следующей неделе. Голосование по военно-морскому флоту; капитан Томми Боулз пытается командовать парадом, не ставя ни во что лорда-адмирала Джокима, открыто называя капрала Хэнбери морским пехотинцем, это слишком для старой дружбы, натянутой измененными обстоятельствами.

— Томми, — сказал финансовый секретарь Казначейства, поворачиваясь к своему бывшему союзнику после того, как тот в двадцатый раз вставал, диктуя морскую тактику морским лордам и политику Первому лорду; — ты когда-нибудь слышал историю, которую Лаббок рассказывает о новообращенном маори? Поскольку его не видели несколько недель, навели справки о его благополучии. «О», — объяснил вождь его племени, — «он давал нам так много хороших советов, что в конце концов мы предали его смерти». Подумай об этом, Томми. Это хорошая история, и в ней есть мораль.

Дело сделано. — Почти все.

GENTLE EXERCISE.

Миссис Джонс. «Давай, старый копуша! Давай обгоним на этом следующем холме, а то опоздаем к чаю!»

[Джонс начинает сомневаться в мудрости продажи своего пони с повозкой и перехода на велосипеды. Он живет в семи милях от города, куда миссис Дж. возит его за покупками четыре раза в неделю с величайшей регулярностью.]

ПЬЕСА, ПОЛНАЯ СМЫСЛА.

Г-на Клемента Скотта и Брэндона Томаса следует поздравить с успехом их адаптации «Мастера фехтования», поставленной в театре Адельфи в прошлую субботу. Пьеса, которая появилась, подобно самым запоминающимся драмам покойного Диона Бусико, в августе — традиционно «мертвом сезоне сцены» — кажется, обречена стать такой же популярной, как и самые любимые из ее предшественниц. На этот раз — но, будем надеяться, не «в последний» — г-н Уильям Террисс имеет шанс показать свое мастерство в персонаже, более достойном его сил, чем обычный герой романтики «ходячего джентльмена». Подобно г-ну Генри Невиллу, когда он появился в роли Генри Данбара после долгого курса «Билета на свободу», г-н Террисс максимально использует свою возможность. Мисс Миллуорд превосходна в роли ребенка фехтовальщика — критика, которая в равной степени относится «ко всем причастным». Хорошо написанная, хорошо поставленная и хорошо сыгранная, нет причин, по которым «Дочь фехтовальщика» не могла бы доказать истину наследственности и «пробежать» весь сезон.

«Полон мудрых изречений» «Рыболов-любитель» в «Рыболовной газете» относительно реки Уай. Он жалуется, что «пытался поймать форель, но поймал голавля», который, однако, как нам говорят, «является красивой рыбой» — вполне «голавль-но», несомненно — и «дает столько же спорта, временами, сколько и джентльменская форель». «Благородный лосось» также встречается. Очевидно, Уай населен высшим обществом рыболовного мира, и это, возможно, объясняет причину того, что «река закидывается сетями и браконьерствуется всеми мыслимыми способами», или «уай», как говорят лондонцы.

С прискорбием мы читаем в South Wales Daily News объявление о кончине «Билли», знаменитого козла, который в течение десяти лет был почетным и любимым членом Первого батальона Уэльского полка. Это превосходное животное, умершее от последствий ревматизма, полученного на марше, по-видимому, принадлежало к «легкомысленному» виду коз, ибо мы узнаем, что «он мог потягаться с лучшими в распитии стаута, пива, вина или спиртных напитков». С такими наклонностями против местного вето, не было бы удивительно, если бы пьющий «Билли», подобно некоему историческому персонажу, встретил свой конец, утонув в бочке.

ДИАЛОГ НОЧИ.

[«Искусство изложения сцены, инцидента в форме разговора — естественного, беглого, легкого и остроумного — не является столь распространенным навыком, как может показаться из большого предложения, созданного по требованию г-на Кроуфорда». — The Daily News о «Диалогах дня» под редакцией г-на Освальда Кроуфорда.]

Сцена — Елисейские поля, в сумерках.

Присутствуют — Тени лорда и леди Спаркиш, лорда и леди Смарт, полковника Олвита, г-на Невераута, мисс Нотэбл и некоторые другие персонажи из «Вежливого разговора» Дина Свифта.

Леди Смарт (откладывая книгу с зевком). Ей-богу! Наше потомство не умеет разговаривать, они могут только болтать.

Лорд Спаркиш. Или, скорее, тараторить.

Мисс Нотэбл. Прошу вас, милорд, что такое «тараторить»?

Лорд Спаркиш. Сплошная дерзость и сленг, как монолог балаганного зазывалы.

Г-н Невераут. Модный разговор сегодня, кажется, заимствует свою лексику из мюзик-холла, а свою остроту — у кондуктора автобуса.

Мисс Нотэбл. О, стыд! Наш «Вежливый и остроумный разговор», как сообщал о нем дорогой Дин из собора Св. Патрика, был совсем другим. Разве г-н Свифт не заявлял, что бросает вызов всем клубам и кофейням в городе, чтобы сравниться с ним в остроумии, юморе, находчивости или вежливости?

Леди Спаркиш. Да, да, конечно! И у него были сомнения по поводу проституирования «этого благородного искусства для низких и вульгарных людей».

Г-н Невераут. Ей-богу, ежедневная газета за пенни и шестипенсовый иллюстрированный еженедельник изменили все это. «Низкие и вульгарные люди» теперь пишут книги и журналы, а также читают их.

Мисс Нотэбл. Что касается меня, я не люблю диалоги, кроме как на сцене. Они смертельно скучны.

Леди Спаркиш. Нет, но, моя дорогая девочка, Дин говорит, ты должна помнить: «Диалог считается лучшим методом привития любой части знаний; и я уверен, что вскоре будут основаны государственные школы для обучения остроумию и вежливости, по моей схеме, молодых людей знатного происхождения и состояния».

Г-н Невераут. Возможно, нынешнее увлечение диалогами — это первый шаг в этом направлении.

Леди Ансвералл. Пф! Сейчас нет никаких «молодых людей знатного происхождения»!

Лорд Спаркиш. Хотя полно молодых людей с состоянием!

Г-н Невераут. Совсем другое дело, милорд! В наши дни Школьные советы, лейбористы и американские миллионеры еще не были изобретены. Крич, правда, перевел Горация на народный язык, но Джоуэтт еще не перевел платоновские диалоги на английский для пользы лекций и газетных писак.

Полковник Олвит. Верой клянусь, я никогда не мог переварить этого любопытного зануду Сократа и его унылых диалогистов. Этот веселый, порочный, но дебонирный пес Лукиан был мне ближе.

Г-н Невераут. Ах! Кто из наших современных диалогописцев мог бы сравниться с умным и действительно вполне «fin-de-siècle» циником из Самосаты?

Мисс Нотэбл. Ну, как сказал Тиббалдс:—

"I am no schollard, but I am polite,

Therefore be sure I'm no Jacobite."

Так что я не читала ваших Лукианов, Платонов и прочих. Но мне нравятся Жип и Энтони Хоуп. Клянусь, у него есть истинный оттенок «знати», и он меня чрезвычайно восхищает.

Г-н Невераут. Разве он не заставляет вас краснеть, время от времени?

Мисс Нотэбл. Краснеть? Да, краснеть, как синяя собака.

Леди Смарт. Все же я утверждаю, что город сегодня не умеет разговаривать.

Г-н Невераут. Не больше, чем он умеет писать письма.

Леди Спаркиш. В их болтовне нет ничего благородного, и в их остротах нет ничего по-настоящему умного.

Лорд Спаркиш. И они не могут ни капли пофлиртовать.

Леди Смарт. Как тот дорогой Белламур!

Мисс Нотэбл. Или тот восхитительный Лавлейс!

Леди Смарт. Современные диалоги скучны!

Г-н Невераут. Если бы наш дорогой Дин мог снабдить их свежим запасом тех занимательных и поучительных «вежливых вопросов, ответов, острот, реплик и возражений», которые он собирал тридцать лет, у них мог бы появиться шанс.

Лорд Спаркиш. Или если бы мы могли прислать им несколько по-настоящему модных диалогов из теней!

Леди Спаркиш. Верой клянусь, давайте пошлем им это!

Мисс Нотэбл. Ах, давайте!!!

 The Project Gutenberg eBook of Punch, or the London Charivari, Vol. 109. September 7, 1895. by Various.

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back