Обложка была создана составителем с использованием элементов оригинальной публикации и переведена в общественное достояние.

КОРРЕКТУРА.

СЕРИЯ ЭССЕ ДЛЯ КОРРЕКТОРОВ И ИХ РАБОТОДАТЕЛЕЙ, А ТАКЖЕ ДЛЯ АВТОРОВ И РЕДАКТОРОВ.

Ф. ХОРАС ТИЛЛ,

критический корректор и редактор словарей Century и Standard; также редактор отдела заметок и вопросов корректорской в журнале «The Inland Printer».

Чикаго: The Inland Printer Company. 1899.

Авторское право, 1898, The Inland Printer Company, Чикаго, Иллинойс.

Типография The Henry O. Shepard Company, Чикаго.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Этот сборник эссе ясно показывает, что они не были написаны с целью публикации в виде книги. В результате материал изложен не последовательно, не систематически и не исчерпывающе. Некоторые упоминания сиюминутных событий того времени, когда писались тексты, были оставлены без изменений.

Тем не менее, есть надежда, что даже при признанных несовершенствах книга окажется полезной и наводящей на размышления для тех, кому она посвящена на титульном листе.

Некоторые главы носят слегка технический характер, поскольку изначально предназначались только для корректоров; но считается, что даже они достаточно общи по своему содержанию, чтобы быть интересными и полезными авторам и редакторам.

СОДЕРЖАНИЕ.

The Proof-room
7

Some Practical Criticism for Proof-readers
11

The Proof-reader’s Responsibility
17

Style and Style-cards
22

Whim versus Principle
26

Authorities and Opinions
32

Authoritative Stumbling-blocks in the Study of the English
Language
37

Preparation of Copy
43

Copy and Proof-reading
48

The Dictionary in the Proof-room
53

The Proof-room Library
58

The Copy-reader
62

Proper Order of Parts in a Book
68

The Book Make-up
73

Grammar and Diction
79

Form of Words
86

Spelling and Dictionaries
97

КОРРЕКТУРА.

ГЛАВА I. КОРРЕКТОРСКАЯ.

Хотя теоретически важность качественной корректуры признается повсеместно, на практике ее значение часто недооценивают. Несомненно, немногие из тех, кто нанимает корректоров, согласятся с этим утверждением, и причина их несогласия как раз и служит основанием для этого вывода. Обычно корректорская находится под началом главного мастера или управляющего, который зачастую сам не является хорошим корректором и вынужден большую часть времени уделять другим вопросам. Если мастер действительно компетентен в чтении корректур, он сумеет подобрать и удержать штат хороших корректоров с меньшими усилиями, чем те, кто не столь хорошо приспособлен к оценке проделанной работы.

Когда требуется выполнить качественную работу — а где тот человек, который открыто не желал бы качественной работы? — необходимы квалифицированные работники, причем не только в одном отделе, а повсюду; и, возможно, этот факт отчасти ответственен за распространенное, но ошибочное и дорого обходящееся мнение, что почти любой образованный человек может быть корректором.

Мало кто в полной мере осознает, какие навыки и острота восприятия необходимы для первоклассной корректуры. Лучший корректор — это тот, кто в дополнение к техническому опыту и точности обладает всесторонним образованием и умеет применять его на практике. Конечно, мы не можем ожидать, что наш корректор будет знать абсолютно все, но он должен знать достаточно, чтобы заподозрить ошибку, когда для этого есть явный повод, и поставить ее под сомнение для внимания автора, когда это возможно. Он должен обладать общими знаниями, достаточными для исправления очевидных ошибок, когда он не может обратиться к автору или редактору — ситуация, часто возникающая в газетной работе.

Прежде всего, по-настоящему квалифицированный корректор будет знать, что не следует вносить изменения в написанное, если у него нет на то права. Он часто будет понимать, что написанное не может быть верным, и все же у него хватит здравого смысла не менять это без разрешения. У него также хватит здравого смысла взять на себя определенную долю ответственности в подходящих случаях, например, при явной опечатке в рукописи работы, имеющей установленную форму. Хороший пример — работа над определениями глаголов в «Словаре Century». В этих определениях слово «to» используется только с первой частью. Хороший корректор опустит это слово, даже если оно случайно оказалось в рукописи, несмотря на строжайшие приказы следовать рукописи; на самом деле, это настолько очевидный случай, что даже очень хороший наборщик не стал бы ставить слово не на свое место. Другой убедительный пример приходит на ум в момент написания: в письме, написанном нью-йоркским корректором, упоминается член Ассамблеи Амос Дж. Каммингс. Г-н Каммингс никогда не был членом Ассамблеи. Он конгрессмен и председатель одного из важных комитетов Конгресса; более того, он старый нью-йоркский наборщик. Когда он был редактором в нью-йоркской газете, другой нынешний конгрессмен освещал новости Бруклина для той же газеты. Почти в каждой бруклинской заметке, присланной в то время, параллельные улицы описывались как пересекающиеся, а пересекающиеся — как параллельные; и эти ошибки часто исправлялись в корректорской.

Корректор, который может и делает такие исправления, гораздо лучше подходит для такой работы, чем тот, кто лишь ловит опечатки, даже если иногда пропускает неверную букву при чтении. Конечно, нью-йоркский корректор, особенно член профсоюза, должен знать, что нельзя писать «член Ассамблеи Каммингс»; и было бы хорошо, если бы все корректоры были достаточно осведомлены о текущих делах, чтобы исправлять подобные ошибки, хотя было бы несправедливо настаивать на таком исправлении как на части квалификационных требований к корректору.

Нынешняя трудность не исчезнет до тех пор, пока денежная ценность хорошей корректуры не будет признана лучше, чем когда-либо прежде. По крайней мере один профсоюз в этой стране всегда устанавливал максимальную недельную ставку и настаивал на приравнивании корректоров ко всем остальным работникам с той же оплатой. Работодателям следует настаивать на выплате сумм сверх профсоюзной ставки, сколько они сочтут нужным, и они всегда обнаружат, что в их интересах платить щедро за корректуру и требовать первоклассной работы.

Если кому-то посчастливилось иметь в штате первоклассного корректора, он поступит глупо, если отпустит его, если деньги — в разумных пределах — могут его удержать. Пятьдесят человек могут попытаться занять это место и потерпеть неудачу, прежде чем будет найден другой действительно компетентный специалист.

В большой корректорской должен быть свой мастер — не просто старший корректор, а человек, действительно наделенный властью, как и любой мастер, с более высокой зарплатой, чем у других корректоров, и с главной ответственностью. Комната, конечно, должна подчиняться главному мастеру в отношении многих деталей, независимо от того, есть ли у нее отдельный мастер или нет; но, кто бы ни был главным, корректоров не следует слишком ограничивать в мелких, формальных вопросах. Крайний случай, который практически проиллюстрирует, что под этим подразумевается, возник из-за слишком буквального выполнения строгих приказов ничего не менять в рукописи. В слове, которое всегда пишется одинаково, отсутствовала буква, и корректор запросил ее вставку. Он был обычным хорошим корректором, у которого, конечно, не было естественной привычки делать что-то глупое.

Несомненно, работа будет выполняться лучше там, где нет возможности для подобных запросов, ибо необходимость их делать по приказу возлагает на корректора несправедливое бремя бесполезной бдительности, которая неизбежно приковывает его внимание там, где оно не нужно, и отвлекает от вопросов, требующих предельной осторожности.

ГЛАВА II. НЕКОТОРАЯ ПРАКТИЧЕСКАЯ КРИТИКА ДЛЯ КОРРЕКТОРОВ.

Высоко ценимое в литературных кругах периодическое издание в рецензии на книгу отметило: «Корректура настолько плоха, что мы делаем вывод, будто ее автор не видел корректурных оттисков». Издатели этой книги сами занимаются печатью и, вероятно, думают, что их корректура настолько хороша, насколько это возможно, хотя они могут осознавать, что она не так хороша, как должна быть. Многие работодатели имели тяжелый опыт в своих попытках найти хороших корректоров, и такой опыт мог сыграть на руку плохим работникам из-за простого разочарования их работодателей.

Вывод о том, что «автор не мог видеть корректурные оттиски», хотя и может показаться естественным, является поспешным; ибо, хотя многие авторы внимательно изучают свои оттиски и довольно быстро замечают и исправляют ошибки, большинство авторов не являются хорошими корректорами.

Ошибки в печати были такими же частыми, как и сейчас, когда «следование рукописи» было обычным делом, как это было в Нью-Йорке, например, около тридцати лет назад. Одной из лучших контор, где человек мог набирать текст, была Alvord’s, процветавшая в упомянутое время. В ней наборщик измерял для своего счета абсолютно все, за что платил заказчик, будь то клише, пустая страница или что-то еще. Там же его редко просили изменить букву или знак, кроме как сделать их похожими на рукопись. Некоторые крупные конторы в Нью-Йорке сейчас похожи на Alvord’s только в том, что их корректура не является хорошей — и авторы видят большинство оттисков. В одном важном вопросе эти конторы совершенно не похожи на Alvord’s — ни один наборщик не может заработать в них приличные деньги.

Работодатели в значительной степени ответственны за распространенное низкое качество нашей корректуры, потому что они не признали истинную природу этой работы и настаивали на классификации ее как механической. Корректура никогда не будет такой, какой должна быть, пока корректор не встанет в один ряд с редактором как по важности, так и по оплате. При оплате не выше, чем у хорошего наборщика, а иногда и ниже, чем у первоклассного, должность корректора не будет заполнена должным образом. Должным образом квалифицированные корректоры редко долго остаются за корректорским столом, потому что они могут и будут делать лучшее в другом месте.

Нужно что-то сделать, чтобы удержать лучших корректоров, ибо все они стремятся в другие области труда, где находят более сильные стимулы, как в плане признания, так и в плане оплаты. Даже в случае с нашими большими словарями и энциклопедиями, почти каждая из которых значительно улучшается работой какого-то одного специального корректора, этот факт почти не признается, и поэтому у корректора мало стимулов оставаться корректором.

Никто, безусловно, не пригоден для корректуры на конкретной работе, не научившись этому на практическом опыте. Лучшие корректоры должны иметь в качестве фундамента природные способности, и они должны иметь по крайней мере хорошее общее образование; но даже этого недостаточно без практической подготовки. Один из самых слабых наборщиков в нью-йоркской утренней газете иногда был очень полезен в корректорской, в то время как некоторые из лучших наборщиков были не так хороши в чтении. Неоспоримо, что сами печатники становятся лучшими корректорами, когда к своим техническим знаниям они добавляют эрудицию.

Первоклассный наборщик достоин особого расположения и обычно получает его. Верстальщик или наборщик полос, который работает хорошо и быстро, или иногда даже тот, кто делает отличную работу без большой скорости, — это сокровище. Наборщик, верстальщик и наборщик полос, однако, все выполняют работу, которая должна быть проверена и исправлена корректором; и, конечно, тот корректор лучший, кто может также выполнить любую или всю другую работу. То, что говорится о квалификации корректора, не является чисто теоретическим; все это соответствует практическим потребностям каждой хорошей корректорской, а каждый работодатель хочет иметь хорошую корректорскую.

Исправление этого зла, которое, безусловно, является желательным, может быть достигнуто в конечном итоге одним путем, и этот путь необходим как для авторов, так и для корректоров. Нам нужны улучшенные методы общего образования. Нам нужно больше общей подготовки и развития мыслительных способностей. Редко даже наши величайшие мыслители рассуждают достаточно. Никакое количество аргументов не могло бы доказать это утверждение вне всякого сомнения, но некоторые примеры послужат хорошей цели в качестве наглядного урока.

Один из наших самых выдающихся филологов, человек больших знаний, обратился к собранию ученых, решительно выступая в пользу того, что он называет «реформированным» правописанием — которое действительно было бы реформированным, но еще не доказано, что оно имеет право на эпитет «реформированное». Вот одно из его утверждений: «Одна шестая часть букв на обычной печатной странице является немой или вводящей в заблуждение. Полное упрощение сэкономило бы одну шестую часть стоимости книг». Конечно, он должен был иметь в виду стоимость печати. Даже при одной шестой части меньшей работы по печати, почти вся старая стоимость переплета осталась бы, если не вся; а любой вид хорошего переплета — это не малая статья в стоимости книги. Но одна шестая часть пространства, занимаемого печатью, редко экономилась бы за счет исключения одной шестой части букв. Статья в журнале, содержащая отчет об этом выступлении, напечатана с предлагаемым новым правописанием. Там нет ни одной строки, которая показывала бы исключение одной шестой части букв, ныне обычно используемых в словах. В одной строке абзаца из семи строк есть «batl» вместо «battle», и если бы две недостающие буквы были вставлены, слово «the» могло бы быть перенесено в следующую строку; но общий эффект на абзац от всех возможных изменений был бы нулевым — для него потребовалось бы то же количество строк. Конечно, утверждение о том, что одна шестая часть была бы сэкономлена, было недостаточно продуманным.

Недавняя претенциозная работа по английскому языку и английской грамматике (Сэмюэля Рэмси) могла бы дать пример небрежного мышления почти с любой из своих 568 страниц. Здесь нужно привести лишь несколько. Что касается датского влияния на раннюю английскую речь, говорится, что «общий эффект... заключался в сокращении и упрощении слов, которые были длинными или имели другое произношение, а также в отбрасывании или сокращении грамматических форм». Автору должно было быть легко заметить, что это предложение было построено нехорошо; а что может быть хуже в книге по грамматике, чем неграмматическое предложение? Нам говорят, что особенностью английской конструкции, обусловленной французским влиянием, является «постановка прилагательного после существительного или придание ему формы множественного числа — sign manual, Knights Templars». Ни одно английское прилагательное никогда не имеет формы множественного числа, а Templars правильно стоит во множественном числе просто потому, что это существительное. «Никакая грамматика не поможет нам отличить lumbar region от lumber region», — говорит г-н Рэмси. Но грамматика помогает нам, обучая тому, что lumbar — это прилагательное, а lumber — существительное. В тщательной речи ударение указывало бы на разницу, которая должна быть указана на письме путем соединения элементов второго термина в качестве сложного слова — lumber-region. В главе «Предложения молодым писателям» дается совет: «Пусть все ваши слова будут английскими, звучат как надежный английский, и ничего, кроме английского; и когда вы говорите о лопате, называйте ее своим именем, а когда вы имеете в виду hyperæsthesia, так и говорите». Если молодой писатель «так и говорит», используя приведенное слово, будет ли он использовать «ничего, кроме английского»?

Сообщается, что лорд Теннисон сказал: «Я не понимаю английскую грамматику. Возьмем sea-change. Является ли sea здесь существительным, используемым как прилагательное, или чем? В чем логика фразы вроде Catholic Disabilities Annulling Bill? Означает ли invalid chair maker, что chair-maker — болезненный малый?» Но Теннисон ясно показал в своем письме, создавая сложные слова из таких терминов, как sea-change, что он чувствовал, по крайней мере, что sea не используется как прилагательное, как «как прилагательное» обычно понимается. Он, должно быть, думал, что фраза, логику которой он спрашивал, совершенно нелогична и является плохим английским, ибо он никогда не писал ничего подобного. Его собственное письмо никогда не содержало бы трех отдельных слов «invalid chair maker»; он сделал бы это «invalid chair-maker» (или chairmaker) для смысла, который он упоминает, и «invalid-chair maker», если бы он имел в виду «изготовитель стульев для инвалидов». Теннисон, безусловно, использовал английские слова достаточно хорошо, чтобы оправдать предположение, что он знал английскую грамматику весьма неплохо.

Джордж П. Марш в лекции об английском языке сказал, что «redness — это название цвета», а Джон Стюарт Милль сделал аналогичное утверждение о whiteness в своей книге по «Логике». Нужно очень мало размышлений для решения, что ни redness, ни whiteness не являются названием цвета, хотя каждое из слов включает в себя такое название.

В наши дни не модно заканчивать моралью, но этот случай особенно заманчив, и вот мораль: каждый корректор, который заботится о реальном успехе в своей профессии, должен развивать привычку мыслить и учиться не делать поспешных выводов.

ГЛАВА III. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ КОРРЕКТОРА.

Строго говоря, ответственность корректора на любом виде работы должна быть очень узко определена. В идеальном положении дел она никогда не выходила бы за рамки строгого следования рукописи во всех деталях. Даже это отнюдь не всегда легко, и по причине, которая должна заставить писателей быть очень снисходительными к корректорам. Эта причина заключается в том, что писатели создают много рукописей, которые почти совершенно неразборчивы, и часто небрежны во многих деталях, на которые следует обращать пристальное внимание при письме. Но, поскольку мало оснований надеяться, что писатели когда-либо будут в целом создавать рукописи, которые можно воспроизвести точно, вопрос остается открытым: сколько ответственности должен взять на себя корректор?

Хорошая иллюстрация правового аспекта этого вопроса содержится в книге Бенджамина Дрю «Pens and Types», опубликованной во втором издании в 1889 году, следующим образом: «В иске, поданном против владельца газеты Lloyd’s в Лондоне о возмещении ущерба за неправильную вставку газетного объявления, вердикт был в пользу ответчика по причине неразборчивости письма».

«Неразборчивость письма» — это более серьезный камень преткновения, чем даже большинство писателей знают, хотя многие писатели знают, что они великие грешники в этом вопросе. Несмотря на то, что это было предметом широкого обсуждения, можно было бы с пользой сказать гораздо больше, и для печатников было бы большим благом, если бы кто-то мог придумать способ внедрения практической реформы в почерке авторов, редакторов и репортеров; но постоянная необходимость расшифровки того, что почти не поддается расшифровке, является нашей непосредственно практической заботой прямо сейчас. Каков должен быть предел ответственности корректора здесь?

Некоторое время назад в нью-йоркской газете часто появлялись статьи, написанные таким плохим почерком, что наборщикам платили двойную цену за набор текста из них. Один из наборщиков в разговоре с корректором выразил мнение, что у корректоров очень легкая работа, и частью его причины для этого предположения был тот факт (как он выразился), что вся рукопись читалась для них наборщиками до того, как корректоры ее получали. В тот же вечер у этого наборщика была упомянутая плохая рукопись, и вместо того, что автор намеревался как «June freshets» (июньские паводки), корректор нашел в своей корректуре «Sierra forests» (леса Сьерры). Что ж, наборщик прочитал рукопись первым, но много ли пользы это принесло корректору? Если бы последний пропустил «Sierra forests» в печать, он заслуживал бы увольнения, ибо любой разумный человек должен знать, что один из процитированных терминов никак не может быть использован в какой-либо связи, где другой имел бы смысл. Тот наборщик, вероятно, знал так же хорошо, как и корректор, что то, что он набрал, не имеет смысла, но он также знал, что корректору придется сделать с этим лучше, и что, независимо от того, сколько исправлений ему пришлось сделать, ему было бы выгоднее сделать это, чем терять слишком много времени в попытках сделать это правильно с первого раза. Опять же, наборщик практически не нес ответственности в этом вопросе, хотя тот, кто проявляет больше способностей в наборе текста чисто из плохой рукописи, является лучшим работником, чем другие, и соответственно лучше обеспечен хорошей работой.

Мы сказали, что тот, кто пропустил в печать ошибку, подобную упомянутой, должен подлежать увольнению. Это верно, потому что ни один человек, разумно приспособленный к чтению корректуры, не мог бы не признать ее ошибкой. Лучший корректор, который когда-либо жил, однако, мог бы в некоторых подобных случаях не прочитать то, что написано, именно так, как это предполагалось в письме. К сожалению, слишком часто бывает, что собственные имена или вообще незнакомые слова пишутся более неразборчиво, чем обычные слова, и имена, написанные таким образом, могут легко быть напечатаны с ошибками после того, как лучший корректор сделал все возможное с ними. Там, где это возможно, самым естественным делом в мире должно быть представление всего, что трудно расшифровать, его автору. Обычно это нельзя сделать в ежедневных газетах, потому что есть так много писателей, которые недосягаемы, репортеры особенно, как правило, находятся в отъезде в поисках новостей; но даже в редакциях газет, в крайних случаях, и с осторожностью при решении, когда это хорошо сделать, вопрос следует передать редактору, ибо именно редакторам принадлежит окончательная ответственность за формулировку того, что напечатано.

Сказанное, кажется, хорошо рассчитано на то, чтобы ясно указать предел, который автор поставил бы в таких вопросах на реальную ответственность корректора. Естественно и справедливо этот предел — точное воспроизведение того, что написано, в отношении формулировки, но включая правильное правописание и пунктуацию. Даже ценой повторения, это кажется хорошим местом для того, чтобы внушить писателям настоятельную необходимость в ясной рукописи, в их собственных интересах; ибо это единственный верный инструмент для обеспечения вне разумного сомнения точности, которой желают все писатели.

Ни один внимательный автор не позволит своей книге быть напечатанной, не прочитав ее сам в корректуре; но это должно быть главным образом только для формулировки, так как счет печатника включает оплату за хорошую корректуру. Здесь дела обстоят проще в отношении ответственности за получение правильных слов, так как даже поспешная работа из рукописи, как правило, может быть передана автору в случаях реального сомнения. Иногда это нельзя сделать, но эти случаи — сравнительно редкие исключения. Представление разумного сомнения автору для его решения должно быть важной чертой ответственности корректора. Едва ли кажется необходимым останавливаться на вопросе в отношении книжной работы, такая работа редко делается без времени для необходимой консультации. Именно в газетной и акцидентной работе встречается наибольшая практическая трудность.

Одной из самых больших неприятностей для газетного издателя и акцидентного печатника является факт необходимости бесплатно перепечатывать объявления или работы, когда произошла какая-то ошибка при первой печати. Должен ли корректор нести ответственность вплоть до оплаты работы? Возможен только один ответ — Нет! И все же корректор не должен ожидать слишком большого снисхождения в этом отношении. Он должен быть как можно более осторожным. Есть только одно возможное средство от упомянутой беды, и оно заключается в том, чтобы работодатели не ожидали, что слишком много такой работы будет сделано корректором, и чтобы корректор настаивал на наличии разумного времени, в которое ее можно сделать. Более того, работодатель должен настаивать на том, чтобы корректор тратил достаточно времени, при чтении объявлений или акцидентной работы, чтобы читать внимательно, буква за буквой; и это должно быть получено, даже ценой найма дополнительного корректора всякий раз, когда такая работа становится по количеству больше, чем штат, уже занятый, может обработать должным образом.

ГЛАВА IV. СТИЛЬ И СТИЛЕВЫЕ СПРАВОЧНИКИ.

Нью-йоркская наборная работалась много лет без регулярного стилевого справочника, и мастер не позволял никакого вывешивания решений относительно стиля. Когда, однако, объявление было напечатано с bar rooms как двумя словами, и мастер случайно заметил это, корректора резко спросили: «Какой у нас стиль для barroom?» Это был неписаный, но установленный закон в конторе, что barroom должно быть одним словом; и мастер, в том случае, не подумал о вероятности того, что рекламодатель настаивал на своей собственной форме для термина — как, на самом деле, он и сделал.

В конторе, где это произошло, работники были настолько мало стеснены стилем, насколько любые работники могли быть, и мастер всегда говорил, что у него не будет никакого стиля; однако, безусловно, был «стиль конторы», со многими абсурдами, такими как написание base ball двумя словами и football одним словом, написание с заглавной буквы обычных слов профессии перед именами, как Barber Smith, Coachman Brown и т.д. Некоторые из старых абсурдов с тех пор были исправлены, baseball, например, теперь печатается как одно слово.

В соседней конторе пример обратной крайности, стилевой справочник настолько запутан, что некоторые хорошие наборщики работали там много лет, не изучив по-настоящему в полном объеме «стиль конторы». Некоторые из наборщиков редко делают много исправлений, но среднее время, потерянное на внесение действительно ненужных исправлений, несомненно, больше, чем в первой упомянутой конторе.

Книжные конторы также имеют свои тонкости стиля, с дополнительным беспокойством необходимости угождать меняющимся прихотям авторов и издателей. «Много людей с разными умами» пишут для газет, но их различные прихоти не нужно потакать, как прихоти авторов книг. Авторы книг часто настаивают на том, чтобы делать все по-своему, и слишком часто печатники должны делать этот путь для них, в противовес тому, что авторы пишут. Это, безусловно, то, за что авторы должны быть заставлены платить. Если автор полон решимости иметь определенные вопросы стиля, соответствующие определенному набору прихотей, или даже хороших, логических мнений, он должен писать соответственно или платить дополнительно за необходимые изменения.

Ничто не может быть более верным, чем тот факт, что каждая типография должна иметь некоторые рабочие правила того типа, который классифицируется как «стиль конторы», которому работа в целом должна соответствовать, даже когда прихоти авторов иногда вмешиваются. В настоящее время почти каждая контора имеет какой-то стиль, присущий только ей, который наборщики и корректоры должны изучить в начале своего опыта там, и который они должны разучить при смене места работы. Самое большое зло в этом заключается в том, что многие из особенностей являются чисто причудливыми. Реформация необходима, и в силах корпуса корректоров разработать и внедрить практическую реформу, выбрав из различных элементов стиля те, которые кажутся лучшими большинству корректоров, и запросив их общее принятие работодателями-печатниками.

Книга Бенджамина Дрю «Pens and Types» имеет главу о «стиле», которая дает ценные намеки для такой работы реформы. Нам там говорят, что корректор «на самом пороге своих обязанностей встречает маленького «карликового демона» по имени «Стиль», который обращается к нему примерно так: «Каким ты видишь меня сейчас, таким я появлялся с тех пор, как был набран первый тип в этой конторе. Все здесь должно быть сделано так, как я говорю. Ты можешь отмечать, как тебе угодно, но не нарушай приказов Стиля. Я могу казаться исчезающим на время, когда есть большая спешка работы, и ты можешь, возможно, заставить себя поверить, что Стиль мертв. Но не обманывай себя — Стиль никогда не умирает... Я — Стиль, и мои законы подобны законам Мидян и Персов». И Стиль заявляет свой истинный характер».

Среди многочисленных различий стиля, упомянутых г-ном Дрю, есть некоторые, которые не должны классифицироваться как стиль, потому что один из двух возможных методов логичен и правилен, а другой нелогичен и неверен. Например, г-н Дрю говорит: «Здесь стиль требует запятую перед and в «pounds, shillings, and pence»; там стиль — «pounds, shillings and pence»». Такой пункт в пунктуации не должен быть вопросом стиля, так как один путь должен быть лучше другого как вопрос принципа. В этом конкретном случае есть не только разногласие, но большинство людей, кажется, зафиксировались на исключении запятой перед союзом в ряду из трех или более элементов, несмотря на тот факт, что ее исключение нелогично и так же ошибочно, как любая неверная пунктуация может быть. Учебники, за очень немногими исключениями, учат, что запятая должна быть использована; и, как сказано выше, это кажется единственным возможным разумным обучением. Каждый элемент в таком перечислении должен быть отделен от следующего запятой, если только последние два, или любые два, соединенные союзом, не связаны по смыслу так, что они совместно составляют только один элемент в ряду. Этот любопытный факт общей практики, прямо противоположный преобладающему обучению, приводится как показывающий, насколько изменчив стиль, и насколько необходимо, чтобы «стиль конторы» был полностью записан.

Ничто не могло бы быть более полезным, чем стилевой справочник, особенно если сделать обязанностью какого-то человека добавлять к нему каждое новое решение, влияющее на стиль, чтобы тип мог быть набран с уверенностью, что произвольные изменения не должны будут быть сделаны. Противоречивые исправления постоянно делаются разными корректорами в одной и той же конторе, и даже одним и тем же корректором в разное время. Такие вещи должны быть сделаны настолько, насколько это возможно, невозможными, и ничто другое не выполнит это так хорошо, как стилевой справочник, которому нужно следовать.

ГЛАВА V. ПРИХОТЬ ПРОТИВ ПРИНЦИПА.

Добросовестные корректоры часто сталкиваются с запутанной проблемой борьбы с прихотями авторов и редакторов. Одна из самых трудных фаз проблемы возникает из того факта, что сами корректоры, наравне с авторами и редакторами, обладают причудливыми понятиями, и два набора прихотей сталкиваются.

Что должен делать добросовестный корректор? Он не может позволить всему идти без вызова так, как это написано; если он делает это, он не добросовестен в истинном смысле слова, хотя, конечно, писатели должны знать, что они хотят, и должны писать свой материал так, как он должен быть напечатан.

Единственный способ успешно бороться с необоснованной прихотью — это противопоставление ее истинному принципу; однако даже это не всегда будет успешным. Когда ясное изложение принципа не убеждает писателя в том, что он неправ, конечно, корректор должен уступить, часто к своему большому невыгодному положению. Все разумные люди знают, что печатный материал проходит через руки корректора, и они естественно приписывают его небрежности или некомпетентности все ошибки в печати. Примеров не хватает.

Абзац в журнале говорит, что «поэт Уилл Карлтон основал ежемесячный журнал и называет его Everywhere». Это не истинное объявление названия, так как Карлтон разбивает его на два слова — Every Where — и слово так варварски разбивается каждый раз, когда оно используется в его периодическом издании. Любой, замечающий эту форму every where в печати, естественно задался бы вопросом, почему корректор не знал лучше. Это вопрос личного знания, что в этом случае корректор знал лучше, но Карлтон придерживался своей прихоти, говоря, что он имеет право сделать where существительным, считают ли другие это так или нет.

Нью-йоркская газета говорит, со ссылкой на политическое действие, но словами, одинаково применимыми в другом случае: «Нет ничего, что мы знаем, в Конституции Соединенных Штатов, ни в Конституции любого штата, ни в United States Statutes at Large, ни в любом законе штата, ни в любом муниципальном регулировании, что мешает любому американскому гражданину, независимо от его призвания или его пути в жизни, делать из себя осла, если он чувствует непреодолимый импульс в этом направлении».

Каждый человек имеет право отказаться соответствовать общей практике и принципу, конечно; но произвольная причудливость, показанная в написании every where, а не everywhere, должна не найти себе пару в любом другом уме, и может быть применена, чтобы соответствовать своему писателю только им самим. Единственный способ работать для такого писателя — это следовать рукописи буквально всегда. Он не имеет права ожидать от корректора ничего большего, чем исправление неверных букв.

Everywhere — это наречие особого происхождения, которое само по себе может быть классифицировано как прихоть; но эта прихоть согласуется с принципом, а та, которая разбивает слово, — нет. Вероятно, слово было предложено вопросом, как «Где делаются определенные вещи?» Ответы часто делаются повторением слова, заметного в вопросе, и так должно было быть в этом случае, «Every where». Это имитировало существительное, квалифицированное прилагательным, и форма из двух слов использовалась до тех пор, пока люди не осознали, что это неверно грамматически. Много лет назад правильная форма из одного слова была повсеместно принята, и она не должна быть отброшена.

Реальный принцип запрещает объединение в форме некоторых слов, которые могут казаться похожими на everywhere, но фактически являются другой природы. Anyone, everyone и oneself (последнее ошибочно считается похожим на itself и т.д.) так же плохи как отдельные слова, как every where как два слова, несмотря на тот факт, что они часто так печатаются. Тенденция принимать такие причудливости формы является, по какой-то необъяснимой причине, очень распространенной. Это то, против чего каждый компетентный корректор должен бороться, зубами и ногтями, потому что это подрывно для истинного принципа. Максимально возможные разумные усилия не предотвратят общее принятие некоторых форм и идиом, которые являются, в своем происхождении по крайней мере, необоснованными; но эти конкретные мерзости не полностью установлены, и есть основание для веры, что их использование может быть преодолено.

Некоторые латинские частицы используются как префиксы в английском языке и не имеют малейшей потенциальности быть отдельными английскими словами, если вопрос создания слов должен контролироваться реальным принципом. Одна из них — inter, означающая «между». Газета, опубликованная в Чикаго, озаглавлена Inter Ocean, делая единственный возможный реальный смысл названия чем-то вроде команды «inter (хоронить) океан», так как inter не является, и никогда не может быть, правильно английским прилагательным.

Многие люди сейчас печатают как разделенные слова такие простые фрагменты, как non, quasi, counter как в counter-suit и counter-movement, vice как в vice-chairman, и несколько других, хотя автор не видел ante или anti так обработанными. Эти префиксы все одной природы, и если один из них обрабатывается как отдельное слово, каждый из других должен быть таким же.

Это вещи, с которыми должны бороться корректоры, которые знают основные принципы формы языка, даже если они знают также, что человеческая извращенность достаточно своевольна временами, чтобы упорствовать перед лицом всего разума.

Другой сорт прихоти имеет полный размах в New York Mail and Express. Эта газета печатает название своей собственной политической партии с заглавной буквы, а той противоположной партии — с маленькой начальной — Republican и democrat. Как редакторы могут предполагать, что это принижает демократов, выше нахождения, так как это должно быть вопросом гордости для истинного республиканца Соединенных Штатов, что он демократ. Такое игнорирование принципа языка глупо и принижает тех, кто потакает этому, а не тех, на кого это нацелено. Это, однако, вне компетенции корректора, если только корректор не достаточно знаком с редактором, чтобы влиять на него моральным убеждением.

Несмотря на уверенность, что авторы будут более или менее причудливыми, это обязанность корректора делать все, что он может, чтобы сделать материал, который он читает, совершенным во всех отношениях. Он должен быть способен бросить вызов всему, что не соответствует общепринятым правилам грамматики, и ясно изложить свои причины для желания внести изменения.

Тщательное практическое знание английской грамматики необходимо для хорошего корректора, хотя оно не считается ни за что без быстрого глаза, чтобы обнаружить ошибки. Если бы Bullions’s English Grammar была прочитана корректором, так же хорошо оснащенным грамматическими знаниями, как каждый корректор должен быть, эта книга была бы очищена от одной из самых смехотворных ошибок, возможных. После утверждения, что сокращение — это урезание, даются примеры, включая следующее: «Когда мальчики закончили свои уроки, мы будем играть. Сокращенно — Мальчики, закончив свои уроки, мы будем играть». Второе предложение на одно слово короче первого, но время изменено, и так, конечно, смысл изменен. Реальное сокращение, конечно, не изменило бы время с будущего на настоящее; однако это то, что делает известный учитель в каждом из своих примеров сокращения, и это то, что тщательный корректор помог бы ему не делать.

Корректор не может позволить себе пренебрегать учебой, если он желает лучшего вида успеха. Чем больше он учится, тем лучше он будет способен различать прихоть и принцип, и бороться с одним другим, когда первое не такое, что он знает, что с ним нельзя бороться успешно. Правильная учеба, также, людей и событий, так же как языка, и т.д., позволит ему различать полезность от того, что может считаться дерзостью при внесении запросов. С ее помощью он будет способен дать причину с каждым запросом, полезным способом. Многие запросы на корректурах авторов проходят без ответа, или просто вычеркиваются, потому что их точка не очевидна, или потому что они были сделаны таким образом, чтобы дать обиду.

В корректуре, как и в любом другом занятии, самый близкий студент принципов и людей всегда будет самым успешным. Обычно, как мы сказали в другом месте, наши лучшие корректоры в конечном итоге переходят в редакторское кресло, или в литературную или другую занятость, которая более прибыльна, чем чтение корректуры. Никакая занятость не должна быть более прибыльной, если только это не может быть что-то, что включает контроль или распоряжение большими суммами денег. Более трудное или более редкое достижение, чем то, что потакание прихотям авторов, в то же время сохраняя много существенно хорошего материала от хаотической формы, которую он принял бы в руках непрактичных писателей, было бы трудно назвать.

ГЛАВА VI. АВТОРИТЕТЫ И МНЕНИЯ.

Было сказано, что в определенных пунктах стиля никакие два человека не согласились бы в своем решении. Выражение слишком сильное, но то, что действительно имеется в виду, безусловно, верно. Почти каждый вопрос стиля находит разные ответы.

Это было отмечено как возражение против формирования ассоциаций корректоров, возражающие предполагают, что никакие из различий мнений не могут быть преодолены. Противоположное предположение должно быть основой достижения, и должно быть доказано, что оно верно, если что-то достигнуто. Обсуждение должно быть, полное и свободное; каждое мнение, которое находит выражение, должно быть тщательно рассмотрено, и все мнения тщательно сравнены, чтобы выбрать лучшее. С этой целью, ясно согласованной, и всегда удерживаемой в поле зрения, и с каждым членом ассоциации, обязавшимся поддержать решение большинства, не принесло бы это много хорошего, по крайней мере в пути согласия в вопросах, которые обычно оставляются на решение корректора?

За исключением того факта, что ничто не может быть слишком глупым, чтобы найти параллель в истории, утверждение могло бы быть сделано, что наши корректоры не могли бы быть достаточно глупыми, чтобы упорствовать в удержании индивидуальных мнений упрямо перед лицом реального доказательства, что они ошибочны, или даже что какое-то другое мнение действительно более общее и поэтому лучше. Пример, который случается представить себя для сравнения, — это тюльпаномания, или «помешательство на тюльпанах», в Голландии в начале семнадцатого века. Люди были так сумасшедши тогда, чтобы продавать и перепродавать луковицы тюльпанов по смехотворно высоким ценам, даже до степени создания финансовой паники. Человеческая природа та же сейчас, что и тогда; и хотя вопрос выбора между вариантами правописания, или другими вариациями стиля, никогда не создаст финансовую панику, отсутствие согласия в выборе действительно вызывает много неприятностей, и даже в некоторых случаях потерю денег, путем кражи времени наборщиков через ненужное изменение типа. «Стиломаньяк» так же глуп, относительно, как были старые голландские тюльпаноманьяки.

Ничто не могло бы быть более выгодным для корректора, чем полная запись форм, которым можно было бы следовать без изменения. Такой записи не существует, и вероятно, не могла бы быть сделана действительно исчерпывающей. Сомнительно, чтобы какая-либо книга или периодическое издание когда-либо полностью воспроизводили правописание любого словаря, по простой причине, что лексикографы не признают практических потребностей печатников. Правописания, разделения слов и написание с заглавной буквы никогда не имели, в создании словаря, такой аналогичной обработки, как они должны иметь, чтобы предоставить полностью надежное руководство для печатников; однако словарь есть и должен быть главным авторитетом.

Один замечательный пример ложного ведения возник через старое время опущение технических слов в словарях. Indention всегда было словом печатников для опускания первой строки абзаца, однако многие печатники сейчас говорят indentation, потому что было обнаружено, что indention не было в словаре. Правильное слово дается нашими недавними лексикографами. «Pens and Types» Дрю протестует сильно против indentation, а «American Printer» МакКеллара использует indention, которое, вероятно, является более старым словом, чем другое. Старые печатники знали слишком много латыни, чтобы поместить какую-либо ссылку на пилы в своем названии для опускания абзаца, и indentation правильно применимо только к чему-то, напоминающему пилы.

Печатники и корректоры должны часто рассуждать по аналогии при решении, как писать. У них нет времени искать каждое слово, и поэтому они часто отличаются от своего авторитета в правописании. Каждый знает, как писать referee, и, из-за сходства слов, многие правильно напечатали conferee. Письмо редактору спрашивало, почему определенная газета делала это, и редактор ответил, что он увидит, что это не случится снова — потому что у Вебстера и Вустера было отвратительное правописание conferree! Почему Вебстер когда-либо писал это так, является загадкой, особенно так как это нарушает его общую практику. Почему Вустер копировал Вебстера в этом случае, является более глубокой загадкой, так как он был нанят на словарь Вебстера и сделал свой собственный настолько отличным в правописании, насколько мог с любым показом авторитета. Ревизоры работы Вебстера исправили неправильное написание, и другие новые словари пишут слово правильно.

Разделения слов являются источником многих неприятностей. Здесь снова мы должны благодарить лексикографов, ибо ни один из них не дал нам практического руководства. Есть много классов слов, которые должны обрабатываться одинаково в этом отношении, и ни один из этих классов так не обрабатывается ни в одном словаре. Вот короткий список из «Webster’s International»:

ac-tive

contract-ive

produc-tive

conduct-ive

baptiz-ing

exerci-sing

promot-er

aëra-ted

pi-geon

liq-uid

depend-ent

resplen-dent

Единственная вещь, нужная здесь, — это упрощение. Мы должны быть свободны решать, без противоречия нашими высшими авторитетами, что если conductive разделено после t, productive должно иметь то же разделение. Разница возникает из ложного этимологического предположения. Одно из слов считается сделанным из двух английских элементов — слова и суффикса — а другое обрабатывается как его латинский этимон. Истинная наука взяла бы латинский этимон как источник каждого слова, заканчивающегося на ive, и разделила бы каждое из них между согласными, независимо от того факта, что некоторые такие слова не существовали в латыни. Достаточно, что они все следуют латинской модели, как conductivus. Многие другие окончания правильно на той же ноге, как ant, ent, or; они не являются реальными английскими формообразующими суффиксами. В каждом слове, подобном упомянутым, заканчивающемся на tive после другой согласной, разделение должно быть между согласными. Это было бы поистине научным, так как никакое реальное научное возражение не может быть сделано, и это оставляет правильное разделение в каждом случае безошибочным, независимо от того, как мало может быть известно латыни или этимологии.

Упрощение — это великая потребность во всех вопросах формы или стиля — легкий и научный вывод, что во всех точно подобных случаях применяется одно рассуждение, с одним результатом. Люди, которые ранжируются как наши высшие авторитеты относительно правописания, и которые должны быть лучше всего квалифицированы вести нас, лишены одного необходимого достижения — практического знания искусства сохранения. Их усилия сейчас в значительной степени посвящены тому, что они называют реформой правописания, но их вид реформы — это порча реформы. Английское правописание, как говорят они, абсурдно трудно изучить, и они говорят, что желают сделать его легким путем написания фонетически. Вопрос — один из больших деталей, фонетическое правописание имеет много ученых защитников, и есть истинная научная основа для многих радикальных изменений; но то, что предлагается как наше окончательное правописание, будет труднее изучить, как оно сейчас указано, чем наше нынешнее правописание.

Реформа необходима, но не того рода, который отстаивают те, кто сейчас выдает себя за реформаторов. Всеобщее согласие в выборе между traveler и traveller, theatre и theater и т. д. было бы весьма полезным; изменение have на hav и т. д. — это просто причуда, особенно учитывая, что некоторые из этих «et cæteras» не так просты, как кажется, — в частности, произвольное использование как c, так и k для звука k.

Наши филологи вряд ли сделают для нас то, что нам крайне необходимо.

Почему бы корректорам не сделать это самим — а заодно и для всего англоязычного мира?

ГЛАВА VII. АВТОРИТЕТНЫЕ КАМНИ ПРЕТКНОВЕНИЯ В ИЗУЧЕНИИ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА.

Авторы, пишущие для публикации, должны писать именно так, как их материал должен выглядеть в печати, но часто они этого не делают. Хотя ожидается, что каждый образованный англоговорящий человек знает, как правильно пользоваться своим родным языком, никому эти знания не нужны больше, чем корректору. Очень часто вопросы формы, такие как пунктуация, использование прописных букв, написание сложных слов и почти полностью деление слов в конце строк, оставляются на усмотрение корректора. Как он может решать разумно, если у него нет необходимых знаний? И как он может обладать знаниями без изучения? И как он может преуспеть в своем изучении, если не использует глубокое мышление и мудрую осмотрительность?

Корректор, как и все остальные, должен получить хотя бы основы своих знаний посредством книг. Его практическое использование знаний, его способность к мгновенному обнаружению ошибки и его не менее полезная способность просто ставить под сомнение то, что автор, возможно, пожелает оставить без изменений, — все это должно быть приобретено или подтверждено опытом; но книги должны служить фундаментом. Тот, кто желает получить основательную подготовку в качестве корректора, никогда не должен прекращать учиться.

Хороших книг по английскому языку предостаточно, но даже лучшие из них содержат утверждения, которые не бесспорны. Наша цель здесь — отметить несколько сомнительных положений, чтобы предостеречь от принятия чего-либо просто потому, что это найдено в какой-либо книге, и наш самый яркий пример взят из работы, действительно хорошей и действительно авторитетной.

Один случай проиллюстрирует цель этого предостережения. Покупатель в нью-йоркском магазине, взяв в руки книгу о формах слов, спросил: «Она следует Вебстеру?» Информация о том, что автор не следовал строго ни одному словарю, а создал работу со специальной целью отбора лучших форм из всех источников, вызвала мгновенное и почти презрительное отбрасывание книги. Очевидно, у этого человека не было идеи, что что-либо в языке может быть правильным, если оно не соответствует Вебстеру. Несомненно, сегодня есть тысячи тех, кто мгновенно решил бы такой вопрос именно так. Каждый из них всегда привык ссылаться на какой-то один авторитет и думать, что то, что там найдено, должно быть правильным. Действительно, этот вид поклонения героям зашел так далеко, что критик, рецензирующий упомянутую выше книгу о формах слов, едва мог найти достаточно сильные слова, чтобы выразить свое осуждение ее автору, до того неизвестному в литературном мире, за то, что он осмелился критиковать утверждения, сделанные известными учеными. Забавно вспомнить тот факт, что один из героев поклонения этого защитника начал свою карьеру именно так, как он возражает, посвятив большую часть своей первой книги суровому осуждению некоторых знаменитых грамматиков за то, что они делали то же самое, что и он сам, а именно — копировали и сохраняли ошибки.

Даже сейчас мы не вернулись к самому раннему зафиксированному осуждению такого поклонения героям. Одним из самых известных грамматиков, раскритикованных нашим предыдущим героем, был Линдли Мюррей, и его заявленная причина написания работы по грамматике была идентична причине его критика — работа его предшественников была недостаточно точной. Задолго до времен Мюррея также «безапелляционное следование авторитету», как писал сэр Томас Браун в семнадцатом веке, было «смертельнейшим врагом знания и тем, что нанесло величайший удар по истине».

Где можно найти «безапелляционное следование авторитету», лучше проиллюстрированное, чем в упорстве детей верить в то, чему их учат в первую очередь? Впечатления, полученные в детстве, безусловно, сохраняют сильное влияние долгое время спустя, и это должно быть мощным стимулом к тому, чтобы давать им истинные впечатления. Один из самых популярных языковых учебников, используемых сейчас в начальных школах, если не самый популярный, содержит беседы между учителем и учеником. Вот одна из них: «У. — Когда я говорю, падающие листья шуршат, говорит ли слово падающие о том, что думают о листьях? Уч. — Нет. У. — Что делает слово падающие? Уч. — Оно говорит о том, какого рода листья вы имеете в виду и о каких говорите». Разве не просто поразительно, что наши дети должны учить в школе, что падающие листья означают род листьев?

В книгах на другом полюсе школьного образования полно такого же качества — например, очень популярная университетская грамматика Уильяма Чонси Фаулера «Английский язык в его элементах и формах», в которой говорится: «Хотя язык обладает силой выражать тонкие эмоции и глубокие мысли человеческого разума с удивительной точностью, все же приходится признать, что он несовершенен как знак мысли. Он несовершенен, потому что вещь, обозначаемая термином в суждении, либо вообще не существует в сознании слушающего, либо существует в иных отношениях, нежели в сознании говорящего. Другими словами, язык несовершенен, потому что термин в суждении, если он имеет какое-либо значение в сознании говорящего, имеет иное значение, чем в сознании слушающего. Едва ли какой-либо абстрактный термин имеет в точности одно и то же значение в любых двух умах; при упоминании термин вызывает иные ассоциации в одном уме, чем в другом... Фраза «вьючное животное» может для одного ума означать лошадь; для другого — мула; для третьего — верблюда... Следует добавить, что в обычном употреблении языка существует большая расплывчатость, которая на практике увеличивает его несовершенство как средства мысли».

Да, существует «большая расплывчатость», и вот, мимоходом, забавный пример этого от известного писателя по метеорологии: «Все облака, которые лежат в виде тонкого плоского слоя, должны быть либо чистым слоистым облаком, либо содержать слово strato в сочетании». Видел ли кто-нибудь когда-нибудь облако, содержащее слово strato в сочетании? «Большая расплывчатость» проявляется также в письме самого грамматика, причем в связи, которая требует полного ее изложения.

Нам не нужно спорить с выражением «мысли человеческого разума», потому что мы не предполагаем, что животные обладают разумом; но, безусловно, слова разум было бы достаточно, без слова человеческого, при обсуждении языка. Однако другое дело, что следующее предложение демонстрирует конструктивный метод, противоречащий правилам грамматики, и такого рода, который сам автор клеймит как ложный синтаксис в своих упражнениях. Союз Either в предложении не находится в правильной конструкции с дополняющим его or; он был бы правильным, если бы because it было опущено — «потому что вещь... либо вообще не существует..., либо существует в иных отношениях». В последнем придаточном предложении «она существует в иных отношениях, нежели в сознании говорящего», слово what использовано неправильно, поскольку антецедент стоит во множественном числе — вместо what нужно было использовать those which; конструкция делает does главным глаголом, ошибочно, потому что он используется вместо does exist или exists, и даже с правильным глаголом должен быть вставлен другой предлог, таким образом — «от тех, в которых она существует в сознании говорящего». Все предложение было бы гораздо лучше выражено так: «Он несовершенен, потому что иногда упоминаемая вещь либо вообще не известна слушающему, либо вызывает в его сознании ассоциации, отличные от тех, что задумал говорящий».

Третье предложение нелепо переставляет местами говорящего и слушающего — «потому что термин... если он имеет какое-либо значение в сознании говорящего, имеет иное значение, чем в сознании слушающего». Возможно, автор случайно поставил эти слова в неправильном порядке, и ошибка возникла по неосторожности; но это, безусловно, ошибка, ибо, конечно, говорящий в каждом случае должен предполагать, что его слова что-то значат, независимо от того, думают ли так его слушатели или нет.

В четвертом предложении снова показана «большая расплывчатость». Что означает «при упоминании»? Как здесь использовано, это может означать только «когда о термине говорят как о термине», а это бессмыслица. Предложение было бы полным и точно построенным без слов «при упоминании».

Четвертое предложение также содержит единственное так называемое несовершенство, которое упоминает грамматик, — «вьючное животное». Несомненно, существует много возможностей для двусмысленности, но эта фраза, выбранная для иллюстрации несовершенства, на самом деле является одной из красот языка. Абсурдно предполагать, что кто-то приписал бы такому абстрактному термину конкретное значение; но даже если «вьючное животное» и вызывает у одного человека ассоциацию с лошадью, у другого — с мулом, а у третьего — с верблюдом, в этом обстоятельстве нет ничего, что доказывало бы, что язык несовершенен. Все, что выражено в этой фразе, — это «некий вид животного, используемого для перевозки грузов», и это сказано не несовершенно. Несовершенство в уме писателя, а не в языке — если только он не может привести лучший пример. Если бы этот автор опустил этот раздел своей работы, он сократил бы свою книгу на полстраницы и не дал бы повода для проповеди против несовершенства умственного воспитания. Если бы квалифицированный корректор предложил надлежащие исправления должным образом, дело, несомненно, было бы улучшено; и каждый корректор должен знать, как делать такие предложения.

ГЛАВА VIII. ПОДГОТОВКА РУКОПИСИ.

Хотя в наши дни великого технического прогресса вполне естественно, что методы и механизмы должны занимать главенствующее положение в литературе для печатников, не следует забывать, что «искусство, сохраняющее все искусства», не является полностью механическим. Наши печатные машины не подаются бумагой до тех пор, пока формы не будут поданы с бумаги.

Какая часть интеллектуальной работы должна выполняться печатниками, а какая — авторами? Г-н Теодор Л. Де Винн высказался по этому важному вопросу на праздновании двухсотлетия установки первой печатной машины в Нью-Йорке Уильямом Брэдфордом:

«Я хочу задать вопрос: что автор делает для нас? Делает ли он свою рукопись лучше? Получаете ли вы более четкую рукопись, чем раньше? Что касается почерка, я бы сказал нет. То, что мы получаем через пишущую машинку, лучше. Рукопись, которую предоставляет автор, не поспевает за улучшением техники. Но в то же время от печатника требуют выполнять свою работу лучше и быстрее, чем раньше. Нас просят делать кирпичи без надлежащей соломы. От печатников в этом отношении ожидают слишком многого. Я работаю в типографии почти пятьдесят лет, и за это время мне приходилось иметь дело с рукописями очень многих авторов, людей всех рангов и положений, и я обнаружил, что от наборщика и корректора ожидают выполнения большего объема работы.

«Было время, когда от печатника ожидалось лишь следовать рукописи. Теперь я без колебаний скажу, что если бы каждый наборщик строго следовал своей рукописи, а каждый корректор подражал его примеру и пренебрегал исправлением ошибок; если бы книги печатались так, как они написаны, поднялся бы такой вой негодования со стороны авторов, как при избиении первенцев в Египте. Я говорю, что от корректора ожидают слишком многого. От него ожидают, что он возьмет младенца автора и оденет его в подходящую одежду для публики. Это должен делать автор. Время от времени вы получаете представление о том, насколько плохо подготовлена рукопись, когда из мести какой-нибудь газетный редактор печатает ее так, как прислал автор. Читатель, когда он читает эту рукопись, напечатанную так, как она написана, с неправильным использованием курсива, нарушением правил композиции, отсутствием пунктуации и т. д., поражается, что образованный человек может быть таким небрежным».

Среди прочего, следующего за этим, г-н Де Винн сказал: «Я хочу попросить от имени корректора немного больше внимания к подготовке рукописи. Люди, которые предоставляют рукопись, не выполняют свою долю работы. Я думаю, это наглость, что корректор должен делать больше, чем просто исправлять ошибки наборщика».

Мы вполне можем добавить к этой мольбе от имени корректора еще одну от имени наборщика. Хотя так много набора текста сейчас делается на время, многие наборщики все еще работают сдельно, и нет ни одного из них, кто не страдал бы от грубой несправедливости, теряя время на расшифровку плохой рукописи. Справедливость по отношению к наборщику требует, чтобы каждая буква в его рукописи была безошибочной, и чтобы каждый знак пунктуации, каждая заглавная буква и каждая особенность любого рода появлялись в рукописи именно так, как автор хочет видеть их в печатной работе. Рукопись должна быть действительно чем-то таким, что можно скопировать точно.

Конечно, такая рукопись создается редко, и есть отличные причины полагать, что некоторые авторы — и многие из лучших — никогда не будут предоставлять чистую рукопись, написанную от руки. Одна из лучших причин указана в этом отрывке из книги под названием «Наш английский язык», профессора А. С. Хилла из Гарварда: «Каждый год Гарвард выпускает людей — некоторые из них отличные ученые, — чьи рукописи опозорили бы двенадцатилетнего мальчика; и все же колледж вряд ли можно винить, ибо нельзя ожидать, что он будет содержать детский сад для взрослых».

Вероятно, «рукописи» относятся главным образом к почерку, хотя это может включать и литературную композицию. Студенты должны делать заметки с лекций, и, чтобы получить наибольшее количество информации, они пишут так быстро, что их рукопись едва ли может быть разборчивой. Благодаря этой практике быстрое и почти бесформенное письмо становится привычкой.

Другое оправдание плохого почерка авторов можно найти в том факте, что содержание важнее формы, по крайней мере при первом написании, и писателей, которые могут обдумывать необходимое и в то же время излагать мысли на бумаге в совершенной форме, сравнительно немного. Если автор может писать четко и правильно расставлять знаки препинания, не теряя ни одной из своих мыслей и не жертвуя литературным качеством, для его собственных интересов, а также для интересов печатников, гораздо лучше, чтобы он это делал; но если это не так, необходимо, чтобы кто-то «одел младенца автора в подходящую одежду для публики».

Вот суть всего дела: если работу по доработке должны выполнять печатники, им должны платить за ее выполнение. Должна взиматься дополнительная плата за набор с плохо подготовленной рукописи в соответствии с дополнительным количеством времени, требуемым сверх того, что необходимо при работе с рукописью, которую можно легко прочитать и которой можно следовать буквально. Почти вся дополнительная плата должна быть добавлена к оплате наборщика, если только корректор не подготавливает рукопись до того, как текст набран, и в этом случае, конечно, дополнительная плата должна быть просто за его время.

Оливер Уэнделл Холмс в «Автократе за завтраком» говорит: «Я очень дотошный человек в том, чтобы все, что я пишу, печаталось так, как я пишу. Я требую видеть корректуру, вторую корректуру, третью корректуру и четвертую исправленную корректуру всех моих произведений, особенно стихов». Похвальное желание сделать свои произведения исключительно своими во всех деталях должно было быть стимулом ко всей этой работе над корректурами; но, вероятно, тщательное сравнение готовой работы и оригинальной рукописи выявило бы много различий.

Когда хорошие печатники работают с рукописью, которую нельзя прочитать неверно, со всеми деталями орфографии, пунктуации и т. д., должным образом учтенными, и с четким пониманием того, что рукописи нужно следовать буквально, одной корректуры достаточно для автора, которому не приходится вносить много изменений в формулировки написанного.

Любому автору выгодно подготовить рукопись, показывающую в точности то, что должно появиться в печати, и сделать каждый штрих письма безошибочным. Если писатель не может сам подготовить такую рукопись, его рукопись должна быть тщательно пересмотрена кем-то другим. Любой человек, выполняющий такую работу по пересмотру, должен быть очень осторожным, чтобы сохранить предполагаемое выражение писателя, ибо часто даже лишняя запятая бывает катастрофической. Это относится и к корректуре. С писателем следует консультироваться, когда это возможно, по поводу изменений в рукописи.

Когда авторы выработают привычку писать так, как они должны писать, или добиваться того, чтобы их рукопись была исправлена для них, не будет разумных оправданий для плохих ошибок в печати. Если бы речь г-на Де Винна, из которой я цитировал, например, была тщательно пересмотрена ее автором в рукописи, бессмысленного неверного прочтения, вероятно, удалось бы избежать. Одно из его предложений в печати звучит так: «Мы всегда понимаем, как много мир обязан печати». Я не сомневаюсь, что он сказал: «Мы все», и т. д.

Независимо от того, какой план подготовки используется, рукопись, безусловно, должна поступать к наборщику в таком виде, чтобы он мог легко ее прочитать и следовать ей абсолютно. Это единственный справедливый путь; и это самый верный способ обеспечить хорошую работу.

ГЛАВА IX. РУКОПИСЬ И КОРРЕКТУРА.

В романе, опубликованном некоторое время назад, рукопись содержала большое количество диалогов, которые должны были быть напечатаны короткими абзацами, при этом каждая глава была написана одним длинным абзацем, без кавычек и почти без пунктуации. На наборщиков была возложена несправедливая обязанность разбивать материал на абзацы и расставлять знаки препинания без какого-либо вознаграждения за выполнение этой существенной части работы автора. Как такая рукопись могла получить одобрение издателя, до сих пор остается источником удивления, так как она была написана не тем, чье имя само по себе обеспечило бы ей успех; но еще большим источником изумления является тот факт, что так много писателей могут создавать такую отвратительную рукопись, какую они создают.

Безусловно, писатель должен быть тем, кто больше всего заинтересован в том, чтобы печатный материал говорил то, что он должен говорить, и это не может быть гарантировано, если рукопись не является точной по форме. Даже наличие или отсутствие запятой может повлиять на смысл таким образом, что никто, кроме писателя, не может точно знать, должна ли там быть запятая или нет.

Очень немногие писатели присылают в типографию такую рукопись, какую должен предоставлять каждый писатель, однако все они требуют точности в печатном материале. Давайте сделаем смелое предложение. Почему бы издателям книг не объединиться в решимости взимать дополнительную плату за каждое изменение в рукописи, вплоть до вставки или удаления запятой? Почему авторы не должны платить дополнительно за работу, которая должна быть, но не выполняется ими в первую очередь? Даже это, однако, не изменило бы того факта, что многие рукописи не выдержат точного воспроизведения в печати. Автора, который вносил много дорогостоящих изменений в корректуру, попросили пересмотреть свой материал в рукописи, и он вернул его без изменений, сказав, что не нашел в нем ничего неправильного.

Наборщики всегда страдали от несправедливости, заключающейся в том, что от них ожидают расстановки знаков препинания в материале, который они набирают, независимо от плохой пунктуации в их рукописи. Как они могут знать лучше, чем должен знать автор? Это несправедливо по отношению к ним главным образом потому, что они часто должны менять пунктуацию в наборе, теряя таким образом время, за которое им не платят. Решение остается за корректором, и даже лучший и самый умный наборщик просто не может всегда быть уверен, что делает то, что корректор сочтет правильным. Другие вопросы стиля представляют ту же трудность.

Если необходимо следовать какому-либо определенному стилю, например, в использовании прописных букв, пунктуации, разбиении на абзацы или любом другом формальном вопросе, несправедливо требовать, чтобы сдельные работники набирали текст соответствующим образом, если рукопись сначала не была тщательно подготовлена. Другими словами, это вопрос чистой справедливости по отношению к наборщикам, чтобы обычно им разрешалось строго следовать рукописи во всех деталях. В некоторых видах работ это не так существенно, как, например, в газетах, где много авторов, и материал определенного рода всегда должен быть набран одним способом.

Издатели и редакторы газет были бы более справедливы ко всем своим работникам и, вероятно, более уверены в получении того, что они хотят в плане стиля, если бы могли настаивать на формальном соблюдении правил со стороны своих авторов, а не перекладывать бремя на наборщиков и корректоров. Ответственность за стиль по праву не принадлежит наборному и корректорскому цехам; но если ее приходится брать на себя там, как это обычно и бывает, каждый работник в этих помещениях должен иметь индивидуальную копию полного и ясного стилевого справочника. Тем, кто принимает работу в книжных издательствах и отправляет ее наборщикам, безусловно, было бы полезно тщательно расспрашивать клиентов по всем вопросам стиля, особенно в случае чего-либо, кроме простого текста для чтения. Полезно иметь четкое понимание в отношении сложного материала и записывать его, когда оно достигнуто, чтобы инструкции могли быть ясно даны тем, кто выполняет работу.

После того как с автором или издателем достигнуто понимание, рукопись должна сначала поступить к корректору и быть подготовлена им, чтобы наборщикам не нужно было делать ничего, кроме как строго следовать рукописи. Конечно, это не будет необходимо, когда автор предоставляет хорошую чистую рукопись; но в других случаях, которых немало, это обязательно окупится.

Исправление авторских ошибок — важная часть обязанностей корректора, однако он должен быть очень осторожен, чтобы не вносить «исправления» там, где есть вероятность, что писатель хочет именно того, что он написал, даже если это кажется неправильным корректору. Корректор не должен нести ответственность за грамматику или стиль того, что он читает, за исключением самых очевидных случаев, так как существует много пунктов разногласий даже среди профессиональных грамматиков. Очевидные ошибки в грамматике или стиле, подобные следующим, хороший корректор исправит.

Нью-йоркская газета упоминала французов, которые «довольствуются тем, что потягивают наперстки абсента». Корректор должен был знать, что мужчины не используют наперстки для питья и что они потягивают именно полные наперстки.

Когда у корректора был абзац, гласящий, что «прибытия в отели показывают спад более чем на 100 процентов», он должен был знать, что это невозможно, так как это оставляет количество прибывших меньше нуля.

Когда другой корректор увидел что-то о «зданиях, comprising старый кирпичный ряд», он должен был исправить это на composing. Здания составляют (compose) ряд, а ряд включает (comprises) здания.

Было бы несправедливо ожидать, что каждый корректор будет досконально разбираться в зоологической номенклатуре. Однако ни один корректор не должен пропускать слово вроде depuvans без возражений, потому что это лучшее, что он может сделать из того, что написано. Он должен каким-то образом выяснить, что это слово dipnoans, или сделать запрос, чтобы кто-то другой исправил его. В «Словаре Century» редактор вычеркнул цитату: «Чудеса, которые они видели, становились для них привычными из-за своей частоты». Его карандаш случайно пересек только одно слово в первой строке, и следующая корректура, отправленная в редакцию, содержала отрывок: «Чудеса, которые они становились для них привычными из-за своей частоты».

Это несколько примеров нерадивости со стороны корректоров, причем последний показывает абсурдность, которая должна быть невозможной.

От корректоров обычно ожидают некоторых вещей, которые их никак нельзя просить делать. Когда человек, чьи инициалы, например, J. J., пишет их I. I., неразумно ожидать, что они будут напечатаны как J. J. Рукописная I — это одно, а J — другое; и никто не может знать, что написанное — не то, что нужно, когда нет ключа, как он был бы в Iohn. Один урок, который писатели, кажется, не хотят усваивать, заключается в том, что имена собственные должны быть написаны четко. Когда они написаны нечетко, они, скорее всего, будут напечатаны неправильно.

Некоторые виды изменений корректоры не должны делать, даже если они думают, что написанное неправильно. Когда четко написанная рукопись, демонстрирующая тщательность во всех отношениях, содержит что-то о «setting up первой печатной машины», это не должно быть напечатано как «setting-up первой печатной машины»; также не следует менять some one на someone, хотя варварское someone случайно оказалось «стилем офиса». Нет веской причины делать сложное слово из setting up, и нет причины делать что-либо, кроме сложного слова из printing-press; и someone, безусловно, должно быть удалено из «стиля офиса» и заменено правильным some one. Эти два примера выбраны потому, что они были удобны, не просто для критики, а для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что, по крайней мере, в книге или любой работе, не содержащей материала от разных авторов, тщательно написанной рукописи следует следовать во всех отношениях. Некоторые авторы имеют в этом вопросе справедливую причину для жалоб на печатников; но на самом деле это результат небрежности со стороны авторов, которые не пишут так, как их материал должен быть напечатан, и не настаивают на получении того, что они хотят.

ГЛАВА X. СЛОВАРЬ В КОРРЕКТОРСКОЙ.

Говорят, что оценка Горацием Грили квалификации для корректорской работы требовала больше общих знаний, чем потребовалось бы, чтобы стать хорошим президентом Соединенных Штатов. Под этим он, конечно, имел в виду способность прочитать что угодно, от самой мелкой работы на самом обычном языке до самых ученых и научных трудов, и знать, что все сделано правильно. Сколько корректоров могут это сделать? Немногие. Горас Грили очень хорошо знал, что мир не может предоставить таких людей для корректорского стола — и все же его замечание было оправданным даже с практической точки зрения.

Недавний абзац в отраслевом издании справедливо гласил, что «даже ежедневные газеты используют так много иностранных и технических терминов, что требуют высокого уровня мастерства среди корректоров». Это было сказано в связи с утверждением, что оплата труда корректора, и особенно за лучшую работу, сейчас выше, чем когда-либо прежде. Мы могли бы легко показать, что это не совсем верно, ибо очень высокая оплата давалась за высококлассную работу в прошлые годы, и автор этого эссе может привести из личного опыта пример более высокой оплаты, чем самая высокая, упомянутая в том абзаце; и, возможно, стоит рассказать об этом, потому что это послужит хорошим введением к нашей нынешней теме. В абзаце говорится, что его автор лично знал двух человек, которым платили 50 долларов в неделю за корректуру. Если эти люди были просто корректорами, их оплата была очень высокой; но не будет неразумным предположить, что их работа почти приближалась к ответственному редакторскому статусу. Над определенной большой работой, опубликованной много лет назад, человек был нанят в качестве корректора за то, что тогда было отличной оплатой. Когда эта работа была пересмотрена, он все еще был известен как главный корректор, но его работа включала окончательное редактирование рукописи, а также чтение корректур, последнее из которых он делал критически, внося в материал такие изменения, которые, как он знал, были необходимы. За эту работу он получал 75 долларов в неделю, и единственные люди, известные нынешнему автору, которым платили столько же, сколько упомянутая первая сумма, выполняли ту же самую работу.

В каждом из этих случаев деньги платились из-за одной квалификации, которая заменяла общие знания, а не за фактическое обладание такими знаниями, которые, кажется, требуются по оценке Гораса Грили. У каждого из этих корректоров под рукой была хорошая справочная библиотека, и они знали, где искать информацию по любому возникшему вопросу. Специальной квалификацией была способность замечать или подозревать ошибку в утверждении и исправлять ее посредством точного знания, во многих случаях без необходимости обращения к справочникам, но чаще посредством консультаций с авторитетными источниками. Важным дополнением к этой квалификации является восприятие правильности, а также ошибки, и способность оставлять без изменений то, что правильно, так же как и изменять то, что неправильно.

Конечно, тот, кто действительно пригоден для чтения корректур, должен уметь писать все обычные слова языка, и это не такое уж общее достижение, как принято считать. Многие писатели несколько слабы в орфографии, и корректор должен исправлять их ошибки, а также ошибки, сделанные наборщиками, ибо часто редакторы не могут найти время для такой работы, и рукопись отправляется в наборный цех именно так, как она написана. Но немногие корректоры, если таковые вообще есть, знают все слова, которые можно справедливо отнести к обычным. Это вопрос недавнего опыта, когда один из лучших газетных корректоров при чтении рыночных отчетов изменил строчную начальную букву muscovado на заглавную и думал, что это имя собственное, пока другой корректор, случайно имевший тот же материал в руках, не изменил заглавную букву на строчную и не был призван дать этому объяснение. Недавно также хороший корректор позволил термину «Romance languages» пройти как «romance languages». Romance в этом использовании не должно быть незнакомым, однако оно было ошибочно принято наборщиком и корректором за нарицательное существительное romance, каковая ошибка должна быть невозможной, так как каждый должен знать, что романские языки не ограничиваются какими-либо специальными языками.

Что таким людям нужно, так это хороший словарь под рукой и постоянное его использование. Конечно, ни один занятой корректор, особенно во время спешки газетной работы, не может останавливаться каждые несколько минут, чтобы найти слово в словаре — много работы должно быть сделано на молниеносной скорости, или как можно ближе к ней, и никакие прерывания не могут быть допущены, даже ценой печати нескольких опечаток. Но насколько более похвально для корректора, если даже в самой большой спешке он может обнаружить и отметить все ошибки, независимо от того, можно ли найти время для их исправления в наборе или нет.

Сравнительно немногие корректоры, кажется, осознают удивительную полезность близости с каким-нибудь хорошим словарем, ибо очень немногие из них используют его так часто, как могли бы, если бы осознавали это. Вероятно, большинство из них продолжат делать так, как всегда делали, — принимая как должное, что у них нет необходимости в частом обращении к словарю; но если можно написать что-то, что впечатлит хотя бы немногих желанием улучшения, достигаемого через изучение словаря, стоит попытаться это написать.

В каждой корректорской должен быть хороший словарь. Некоторые люди думают, что каждая корректорская, имеющая хоть какое-то значение, обладает хорошим словарем, но небольшой опрос вскоре убедил бы их, что это не так. Многие корректоры оставлены выполнять свою работу даже без такой помощи в виде справочника, несмотря на тот факт, что это факт, что никакой уверенности в хорошей работе нельзя получить без него, и что многие другие справочные работы незаменимы как пособия для лучшей работы. Существует поразительное количество корректорских, которые не снабжены даже старым словарем Вебстера или Вустера, и гораздо больше, чем должно быть, тех, у кого есть только один из этих устаревших трудов. Когда-то они оба были хорошими работами, потому что были лучшими из созданных на тот момент. Но лексикография прогрессировала, и теперь у нас есть словари, которые превосходят старые во всех отношениях так же, как наши новые книги по любому научному предмету превосходят книги наших предков.

Словари Century и Funk & Wagnalls Standard содержат практически полные записи нашего языка во всех деталях, почти достаточные, чтобы заменить большую справочную библиотеку, насколько это касается корректорской. Один или другой — или, что лучше, оба — должны быть в каждой корректорской, и корректор, который делает наиболее постоянное и прилежное использование одного или обоих, вскоре обнаружит, что стоит на более твердой почве, чем та, которую он мог бы занимать иначе.

ГЛАВА XI. БИБЛИОТЕКА КОРРЕКТОРСКОЙ.

Сколько корректорских так же хорошо оснащены справочными книгами, как должны быть? Владельцы некоторых крупных заведений всегда признавали свою потребность и стремились удовлетворить ее, но недалеко от истины будет сказать, что очень немногие работодатели, если таковые вообще есть, сделали все, что было бы выгодно в этом отношении. Хорошая подборка новейших справочных книг редко встречается в корректорской, несмотря на тот факт, что их разумное использование является одним из важнейших дополнений хорошей корректуры.

Причины общего отсутствия книг, кроме общего словаря или его и одного-двух специальных технических глоссариев, легко найти; но будет более выгодно привести причины, почему корректоры должны иметь и использовать больше книг, чем большинство из них использует.

Профессионалы должны постоянно читать, чтобы не отставать от прогресса в научных знаниях. Это абсолютно необходимо для их успеха. У каждого из них, однако, есть особый спрос на какую-то конкретную область знаний. Книги, которые консультируют эти люди, написаны специалистами, которые выбирают свои собственные темы и, конечно, знают специальные слова, которые должны быть использованы. Корректор, напротив, не может выбирать свои темы. Он должен браться за то, что готово для него, будь то какая-то обычная работа, использующая только обычные слова, или научная книга, наполненная незнакомыми словами. Авторы научных работ часто создают отвратительную рукопись. Они не осознают, что терминология, так хорошо известная им, не столь хорошо известна работникам типографий, и самые специфические слова часто пишутся в их рукописи более небрежно, чем обычные слова. Конечно, эти авторы читают свои собственные корректуры, и большинство из них думают, что они очень осторожны в этом; но они не обученные корректоры, и они видят слова целиком, а не отдельные буквы, так что неправильная буква легко ускользает от их внимания. Когда обученный корректор не знает конкретных слов и не имеет под рукой средств для их проверки, результат плох.

Брошюра по ихтиологической терминологии даст хороший пример. Ее автор написал то, что предназначалось для «принято более короткое окончание -pidæ, а не -podidæ». Это было напечатано с тире вместо дефисов: «окончание—pidæ, а не—podidæ». В брошюре Opisthrarthri и Tenthidoidea вместо Opistharthri и Teuthidoidea, и много других опечаток в таких словах. Вероятно, корректоры делали все возможное, чтобы следовать рукописи, и думали, что автор обязательно исправит такие ошибки, которые они не смогли найти. Если бы в каждом сомнительном случае они консультировались с достаточно полным списком ихтиологических названий, как они должны были сделать, большинство ошибок можно было бы исправить. Корректоры, безусловно, должны иметь какие-то средства для разумного выполнения работы, и единственный способ сделать это — проверка через использование справочных книг.

Наши общие словари никогда не пытались дать полные научные словари. На самом деле, два наиболее используемых — старые Вебстер и Вустер — почти бесполезны в этом отношении, давая только те немногие чисто научные термины, которые стали знакомы, когда они были созданы. Даже технологические термины не были свободно включены в их создание. Более поздние словари, однако, очень сильно увеличили свои словари, добавив специальные термины науки. Imperial, который очень похож на больший Webster Unabridged, содержит много названий семейств и родов в естественной истории, также много специальных слов других наук; Webster’s International имеет больше всех видов, чем Imperial; словарь Century имеет больше, чем International; но все они далеко не дотягивают до полного словаря любой науки.

Сорок лет назад г-н Дж. П. Марш в своих «Лекциях по английскому языку» процитировал из научного журнала предложение, содержащее тринадцать ботанических слов, которые даже сейчас не нашли своего пути в вышеупомянутые словари, одно из этих слов — прилагательное cissoid, означающее «подобный плющу». Он также сказал в той же лекции: «Действительно, удивительно, как медленно самые обычные механические термины находят свой путь в словари, претендующие на полноту». Механические термины, однако, так же как ботанические и другие, находили свой путь в словари со времен г-на Марша свободно, но отнюдь не исчерпывающе.

Химики и медики связывают слова и элементы слов почти ad nauseam, так что общие словари просто не могут пытаться записать все их комбинации. Если корректор не является досконально сведущим в греческих словах, используемых врачами, и в названиях элементов и т. д., как они используются химиками, его единственная надежда покоится на специальных медицинских и химических работах. В качестве забавного примера того, что ему, возможно, придется расшифровывать — врачи и химики обычно способны писать неразборчиво, и часто делают это — можно привести несколько слов, которых нет в общих словарях. Химики используют слова вроде aldehydodimethylprotocatechuic — комбинация aldehyde, dimethyl и protocatechuic. Немного размышлений будет достаточно, чтобы заметить эти элементы в уродливо выглядящем слове и в других подобных ему; но это не в равной степени верно в случае такого термина, как androgynoarion или engastrimythismus.

Изучение любой специальной научной работы легко обнаружило бы тот факт, что корректора могут в любой момент попросить прочитать корректуры языка, который он не знает и не может проверить без специальных справочных книг. От него не следует ожидать хорошей работы без таких пособий.

ГЛАВА XII. ЧИТЧИК.

Много было написано о корректоре, его обязанностях и ответственности, но сравнительно мало о его помощнике, обычно известном как читчик (copy-holder). Это название «читчик» в своем наиболее частом применении является неправильным, и именно поэтому мы предпочитаем рассматривать большинство помощников как «читателей рукописи» (copy-readers), название, кстати, не новое здесь, но имеющее большое местное хождение. Настоящие читчики встречаются главным образом там, где корректоры работают парами, один читает с корректуры, а другой следит по рукописи и говорит, когда она отличается от того, что читается. Иногда может быть, что корректуры читаются таким образом одним штатным корректором и просто держателем рукописи, но, как правило, такая работа выполняется командой корректоров, равных по положению, которые чередуются в чтении. Таков обычный метод в утренних газетах. В вечерних газетах нередко корректор время от времени подменяет своего помощника, читая вслух с корректуры, но, как правило, помощник читает с рукописи и, таким образом, является читателем рукописи. Различие между «держателем» и «читателем» в целом не важно, но полезно для целей этой главы.

До сравнительно недавнего времени почти все чтение рукописи выполнялось мальчиками, главным образом за очень низкую плату, так как реальная важность работы еще не была осознана. Теперь, однако, мы совершили почти полную революцию, и понимается, что чтение рукописи требует интеллекта и быстрого мышления необычного порядка, по крайней мере среди молодых людей. Чем ближе читатель рукописи подходит к тому, чтобы быть по-настоящему квалифицированным для того, чтобы быть корректором, тем лучше для благополучия этого человека и тем удачливее корректор, у которого этот человек является помощником. Это последнее слово как раз подходит, ибо хороший читатель рукописи — это действительно помощник корректора.

Некоторые очень глупые вещи были сказаны о читателях рукописи, и нет ничего глупее, чем эта из статьи, прочитанной перед обществом корректоров: «Корректоры жалуются на плохую рукопись, которую им приходится изучать. Кто должен читать эту рукопись — корректор или читчик?» Другое высказывание в той же статье может быть связано с этим для рассмотрения. Оно гласит: «Я знал корректоров, которые дремали — и даже засыпали — над корректурами». К сожалению, в правдивости этого обвинения нельзя сомневаться; но на самом деле это лишь одна фаза того, что верно для большинства работников в чем угодно — они не всегда добросовестно выполняют свой долг. Читатель рукописи, который берет на себя труд попытаться убедиться, что ничего не прочитано, когда корректор этого не слышит, обязательно будет исполнительным и добросовестным работником; но разве даже это не является реальным долгом, как по отношению к самому себе, так и по отношению к своему работодателю?

Опять же, обязанность корректора — знать, что рукопись прочитана правильно, — не просто заставлять свою корректуру соответствовать тому, что он слышит, но знать, что он делает ее похожей на рукопись, когда это должно быть так, что бывает почти всегда. Ответственность за то, чтобы материал на корректуре был правильным, всегда по праву принадлежит корректору — никогда в малейшей степени, с какой-либо пристойностью, читателю рукописи. Корректор не имеет реального права ни при каких обстоятельствах защищать себя от обвинений, говоря, что «читчик, должно быть, прочитал это неправильно». Ничего не может быть подлее этого. Но он должен иметь некоторую защиту от таких случайностей, и есть мужественное средство — настаивать на том, чтобы он был судьей эффективности читателя рукописи, или же чтобы существовало четкое понимание того, что он должен тратить необходимое время на проверку того, что читается, всякий раз, когда он подозревает это, просматривая рукопись. На самом деле, проверка и подозрение, когда это необходимо, очень важны для надлежащего выполнения обязанностей корректора. Это не означает, что у читателя рукописи нет ответственности, а лишь то, что эта ответственность не распространяется должным образом на готовую работу. Именно в этом смысле корректоры справедливо говорят о том, что им приходится изучать плохую рукопись.

Еще одно глупое указание о чтении рукописи — следующее, из книги Бенджамина Дрю «Перья и типы», относящееся к чтению греческого языка: «Метод чтения, мы думаем, будет достаточно проиллюстрирован, если мы приведем только одну строку, которая должна быть прочитана читчиком так: Cap. K, a, grave i; t, acute u, m, b, long o subscript; k, r, long e, p, circumflex i, d, a; p, short e, r, acute i, g, r, a, ph, short e; cap. P, short e, r, s, i, k, grave short o, n; cap. smooth acute A, r, long e». Один из лучших корректоров, которых знает автор, не понял бы такой мути, потому что он не знает греческого алфавита. Более того, корректор, который тратит время своего работодателя на такое побуквенное чтение, обманывает работодателя. Такую работу всегда следует сверять. Основная цель упоминания этого, однако, состоит в том, чтобы отметить тот факт, что и корректор, и читатель рукописи гораздо лучше оснащены для своей работы, если они знают греческий алфавит, чем если они его не знают. И им еще лучше от каждого дополнительного приобретения необычных знаний.

Читатель рукописи всегда найдет полезными знания любого рода, и тот, кто амбициозен и стремится к продвижению, будет внимательным и неустанным студентом, всегда приобретая новую информацию, не только в книгах и периодических изданиях, но и в людях и вещах, которыми он окружен, и от них. Особенно желательно знакомство с именами собственными всех видов и с важными общественными событиями. Пока существует мир, вероятно, репортеры и редакторы, да и даже авторы книг, будут писать имена собственные и необычные слова менее разборчиво, чем они пишут обычные слова. Даже когда репортеры пытаются сделать имена четкими, записывая каждую букву отдельно, они часто формируют буквы или пишут их без реальной формы, так что остается мало надежды на абсолютную уверенность в их расшифровке. Автор видел имена в римских печатных символах, которые было бы легче прочитать, если бы они были написаны обычным способом с какой-либо осторожностью. Знакомство с именами, которые могут быть написаны, позволит читателю освоить письмо с гораздо большей уверенностью и легкостью. В случаях, когда нет средств для знакомства, как с инициалами неизвестных лиц, часто случается, что лучшая попытка как корректора, так и читателя рукописи должна быть просто догадкой. Если, как часто бывает, инициалы человека — J. J., а они написаны как I. I., и имя точно не известно, никто не может сказать, будут ли они напечатаны правильно или неправильно.

Информация, которая наиболее полезна в целом, — это та, которая дает способность различать слова по их значению и безошибочно распознавать слово через смысл других слов предложения или иногда через ключ, данный во всем контексте. Очень немногие люди действительно знают так много в этом отношении, как каждый должен знать. Изучение этимологии очень полезно, и амбициозный читатель рукописи не может позволить себе пренебрегать им. Знание элементов слов — один из самых полезных видов знаний. Так же как и знание стиля, или правильного выбора слов, и синтаксиса, или правильного сочетания слов. Автор однажды написал статью, в которой использовал «protocatechuic» как проверочное слово, и написал его так же четко, как любой печатный текст, но исправленная корректура, отправленная ему, содержала слово, напечатанное как «protocatechnic», что ясно показывало, что тест оказался слишком сложным для корректора. Это, вероятно, произошло из-за незнания корректором слова «catechuic»; но не только каждый хороший корректор, но и каждый хороший читатель рукописи должен знать это слово.

К сожалению, существует немало «вздорных» корректоров, у которых не хватает терпения на читчика, запинающегося при разборе плохой рукописи. В девяти случаях из десяти сам корректор не справился бы лучше, несмотря на то что ответственность лежит именно на нем, а наличие особых способностей к такой работе — одна из его важнейших профессиональных характеристик. Что ж, такой корректор попросту не джентльмен, и здесь не поможет никакое средство. Насколько может судить автор, читчику в подобных обстоятельствах остается либо «стиснуть зубы и терпеть», либо искать другое место. Как и во всех жизненных отношениях, для комфорта необходимы терпение и снисходительность обеих сторон, и здесь это, пожалуй, даже важнее, чем в большинстве других случаев.

ГЛАВА XIII. ПРАВИЛЬНЫЙ ПОРЯДОК ЧАСТЕЙ В КНИГЕ

Тема этой главы была подсказана письмом, в котором упоминались расхождения во мнениях различных авторов и издателей. Без этого предложения глава никогда не была бы написана, поскольку один порядок расположения частей настолько распространен, что автору и в голову не приходило, что он не является универсальным. Действительно, после получения письма было просмотрено множество книг, и все они демонстрируют один и тот же порядок. Но это, хотя и служит доказательством согласия среди создателей данных книг, на самом деле является еще более веским доказательством того, что даже при обсуждении общеизвестных вещей стоит проявлять осторожность в утверждениях о повсеместности какой-либо практики, и особенно в утверждениях о том, что что-либо является общепринятым правилом.

Личный опыт и исследования не позволяют выявить иного порядка, кроме следующего: фронтиспис, титульный лист, сведения об авторском праве, посвящение, предисловие, оглавление, список иллюстраций, опечатки, введение, основной текст, указатель. Разумеется, не во всех книгах есть все эти элементы, а в некоторых встречаются другие, здесь не упомянутые. Например, иногда присутствует примечание издателя с какими-либо пояснениями или объявлением. Часто оно может уместно располагаться на странице с копирайтом, под самим знаком охраны авторского права. Далее, «Опечатки» встречаются сравнительно редко, но все же недостаточно редко. По-настоящему качественная корректура свела бы их необходимость почти к нулю; но по-настоящему качественная корректура сама по себе редкость.

Теперь, проявив некоторую осторожность, необходимость которой была обозначена, следует признать, что определенные расхождения во мнениях существуют и что приведенный здесь порядок не является универсальным. Что делать печатнику, если заказчик желает иного порядка? Что делать корректору, если он обнаруживает, что части расположены необычным образом?

Каждый печатник, желающий завоевать и сохранить репутацию мастера качественной работы, должен заботиться о соблюдении приличий, насколько это в его силах. Как правило, он не может взять вопрос компоновки в свои руки, точно так же, как не может переписывать или редактировать работу своего заказчика. Изредка, в исключительных случаях, он может быть уполномочен изменить порядок или даже содержание того, что должно быть напечатано, но вряд ли кто-то попытается сделать это без четкого разрешения, если только он не принадлежит к тем немногим, кто может позволить себе настаивать на выполнении работы определенным образом. Печатник, который может диктовать методы или стили, угрожая в противном случае отказаться от работы, должен обладать достаточным количеством постоянных клиентов, чтобы ему было неважно, будет ли сделано что-то еще. По сути, это означает, что в разумных пределах заказчику нужно позволить поступать по-своему. Однако большинство заказчиков поддаются доводам разума, и можно предложить обсудить изменения с тем, чья рукопись книги скомпонована неверно. Обращение к нескольким книгам покажет общую практику, и это, наряду с уже сделанным до просмотра книг заявлением о такой практике, должно быть убедительным.

Какое отношение к этому имеет корректор? Что ж, внимательный корректор будет следить за всеми деталями и стремиться сделать все правильно. Если бы авторы писали именно так, как должны писать — чтобы каждая буква и каждый знак в их рукописи могли быть воспроизведены в печати без изменений, — корректорам не нужно было бы делать ничего, кроме того, за что им обычно платят. Тогда у них было бы мало работы, кроме сверки корректуры с рукописью с целью исправления ошибок наборщиков. Авторы не готовят и не будут готовить рукописи так тщательно, как должны; более того, они просто не всегда могут это сделать, часто из-за нехватки времени, а слишком часто — из-за неспособности. Многие из них на самом деле не знают, как расставлять знаки препинания, и немало тех, кто даже не умеет писать без ошибок, как все должны уметь. Поэтому корректор должен быть квалифицирован во всех отношениях, чтобы исправлять не только работу наборщика, но и работу автора.

Конкретный вопрос, который мы рассматриваем, вряд ли возникнет до того, как попадет в наборный цех, где мастер может заметить неправильную компоновку и проконсультироваться с кем-либо о полномочиях на ее изменение. Многие мастера, вероятно, исправили бы все без консультации, и тогда вопрос возник бы только в том случае, если бы заказчик потребовал изменений в корректурных оттисках. Если бы мастер не заметил порядка — хотя большинство хороших мастеров заметили бы, — вопрос, вероятно, дошел бы до корректора в неизменном виде, и следить за этим — такая же его обязанность, как и делать все остальное. Если не дано специальных указаний заранее, он должен обратить внимание на ошибку и добиться ее исправления, если может.

Корректоры должны уметь обосновать все, что они делают или хотят сделать, и в этом, как и во всех вопросах, есть веские доводы в пользу одного метода и против других. Давайте рассмотрим особенности книги в том порядке, в котором они были приведены. Во-первых, фронтиспис. Ну, конечно. Само название ставит его на первое место, как элемент для фронта или начала. Это изображение или лист, который стоит перед титульным листом или обращен к нему. Это кажется почти не подлежащим сомнению, однако в упомянутом выше письме фронтиспис не был помещен на это место, и вполне возможно, что это положение оспаривалось.

Столь же бесспорным кажется положение титульного листа. Все сочинения начинаются с названия, поэтому это должна быть первая страница для чтения в книге.

Поскольку титульный лист обязательно имеет на обороте страницу, с которой не может начаться ни один реальный раздел книги, так как все начала делаются на нечетных страницах, он подкрепляется страницей с копирайтом, а посвящение, как нечто также логически не связанное ни с какой другой частью, следует далее.

Если посвящения нет, то предисловие, как нечто касающееся содержания книги, следует за копирайтом. Веская причина для этого заключается в том, что предисловие — это то, что считается необходимым сказать непосредственно перед началом самой книги.

Однако прежде чем мы начнем основной текст, считается правильным подробно изложить, что именно в нем содержится, поэтому здесь мы помещаем оглавление, которое всегда должно начинаться с нечетной страницы, за которым логически следует список иллюстраций, если он есть, поскольку он сам по себе, по сути, является частью содержания.

Все эти элементы естественным образом подводят к основному корпусу книги, поэтому они должны идти перед ним. Это сказано до упоминания введения из-за логики обстоятельств. Введение, как следует из названия, — это то, что вводит в предмет книги. Иногда его делают первой главой книги, что является достаточным указанием на его естественное положение.

В самом конце должен быть указатель, поскольку это резюме, а его нельзя разумно представить до того, как мы изложили то, на чем оно основано. Его можно составить только после завершения текста, поэтому его естественное положение — после текста.

ГЛАВА XIV. ВЕРСТКА КНИГИ

Практические знания и навыки в верстке книжных изданий приобретаются только с опытом. Процесс можно было бы четко описать во всех деталях, охватив весь диапазон от простейшей страницы, состоящей из определенного количества строк одного шрифта, до сложнейшего набора из шрифтов разных размеров, мелких клише, таблиц или чего угодно еще, и все же самый прилежный студент, изучивший это описание, никогда не узнал бы, как выполнять работу правильно, пока не проделал бы ее сам. Что под этим подразумевается, можно прояснить с помощью истории из личного опыта, хотя она и не касается попыток письменных инструкций, а скорее предположений, основанных на наблюдении, и, возможно, некоторого небольшого предыдущего опыта со стороны наборщика.

Некоторое время назад я был мастером и корректором в книжном отделе крупного акцидентного предприятия в Нью-Йорке. Имея на руках большую брошюру с тремя размерами шрифта, включая ряд таблиц, которую нужно было печатать с набора, верстку оставили на потом, как отдельную и особую часть работы. Среди наборщиков были двое, с которыми я был более или менее связан годами, так что я знал их способности. Один из этих двоих первым закончил набор по окончании работы, так что, при прочих равных условиях, верстка должна была достаться ему. Поскольку не все условия считались равными, верстка была прибережена для другого из упомянутых, который не был готов к ней, пока большинству людей не сказали, что работы для них больше нет. Мой старый знакомый, которого обошли, в то время ничего не сказал, но вышел, подкрепился «огненной водой» и вернулся в сопровождении одного из видных профсоюзных деятелей, чтобы «устроить скандал». Его аргумент заключался в том, что, поскольку он первым закончил набор, он имел право на верстку, что было признано с оговоркой, что контора имеет право на мои лучшие усилия по правильному выполнению работы, и поэтому человек, который, по моему мнению, был наиболее способен сделать ее, был единственным, кому ее можно было доверить по совести, несмотря на наше признание профсоюза со всем, что это подразумевало. Это было встречено презрительной усмешкой по поводу идеи, что нечто столь простое, как верстка, должно быть прибережено для определенного человека за счет другого. «Что может сделать один человек, может сделать и другой», — сказал обиженный; и тем самым он обнажил слабость своей позиции, ибо многие люди могут сделать даже простейшую работу гораздо лучше, чем многие другие. «Верстка!» — воскликнул он; «вставить шпон, вынуть шпон и обвязать страницу бечевкой! Верстка!»

Что ж, является ли верстка чем-то большим, чем сказал этот человек? Возможно, нет, за исключением того, что есть правильный способ делать эти вещи и есть много неправильных способов. Кроме того, самым большим возражением в приведенном случае была известная неопытность человека в спуске полос. Это возражение сейчас применялось бы сравнительно редко, так как высокая печать используется гораздо меньше, чем раньше. Тем не менее практическое знание спуска полос действительно так же необходимо сейчас полностью компетентному наборщику, как и всегда, ибо с ним он способен браться за работу, которую иначе не может выполнить.

Перед началом верстки должен быть определен размер страницы. Не существует и не может существовать общего правила для пропорций, поскольку обычно приходится учитывать множество обстоятельств, о которых верстальщик ничего не знает, и часто он должен просто следовать указаниям мастера. Одно, однако, мудрый верстальщик всегда может регулировать. Он должен следить за тем, чтобы его страница была точно откалибрована по определенному количеству строк шрифта, наиболее часто используемого в тексте, поскольку это единственный верный ориентир для единообразия длины страниц. Вряд ли какой-либо мастер когда-либо будет возражать против небольшого изменения калибра для этой цели, если случится так, что он сделал или заказал такой, который ему не соответствует.

Положительные указания по определению размера страницы были опубликованы, но я не знаю ни одного, которое должным образом применялось бы во всех случаях, несмотря на их категоричность выражения. Ниже приведено то, что говорит Маршалл Т. Бигелоу в своем «Справочнике по пунктуации»: «При определении формы страницы продолговатой формы, независимо от ее размера, всегда следует соблюдать определенную пропорцию. Диагональное измерение страницы от фолио в верхнем углу до противоположного нижнего угла должно быть ровно в два раза больше ширины страницы. Это не произвольное техническое правило, а соответствие закону пропорции, устанавливающему линию красоты; оно в равной степени применимо ко всем объектам подобной формы и полностью удовлетворяет глаз. Длинная кирпичеобразная страница или книга не будет выглядеть хорошо, как бы красиво она ни была напечатана. Когда мы переходим к странице формата кварто или квадратной, истинная пропорция диагонали к ширине окажется как 10½ : 6¼ — размер хорошо сформированного кварто — вместо 2 : 1, как в продолговатом или октаво. И эта форма также оказывается столь же удовлетворительной для глаза, как и предыдущая. Какого бы размера ни была страница, эти пропорции должны соблюдаться для красивой книги». Эти пропорции соблюдены в книге, из которой мы цитируем, но ее страницы были бы гораздо лучше по форме, если бы были немного уже и немного короче. Многие более красивые книги имеют страницы, которые не соответствуют правилу г-на Бигелоу, хотя пропорции, приведенные им, хороши в качестве общего руководства. «Грамматика печатников», опубликованная в 1808 году, имеет «длинную кирпичеобразную страницу» и является хорошо выглядящей книгой. В ней сказано: «Если длина страницы оставлена на усмотрение наборщика, он набирает столько строк, сколько считает справедливой пропорцией, что обычно считается двойной ее шириной». Страница, на которой это напечатано, не совсем в два раза длиннее своей ширины, но она исключительно длинная для своей ширины, если судить по другим книгам того времени или по более поздним книгам.

Если размер страницы не продиктован заказчиком — очень часто он указывает его с помощью какой-либо книги, размер которой его устраивает, — мастер или работодатель будет руководствоваться размером листа и объемом материала. Конечно, все это знают, но это часть процесса, о которой стоит упомянуть, и которую можно оставить после замечания, что длина страницы обычно должна быть такой, чтобы поля оставались почти равными.

Практика несколько варьируется в отношении длины титульных листов: некоторые немного опущены сверху, некоторые немного короче, а некоторые немного длиннее других страниц. Обычно они должны быть точно такой же длины, как и другие страницы. Обычный титульный лист ничего не выигрывает ни от укорачивания, ни от удлинения. Поскольку в этом отношении существуют расхождения во мнениях, наборщик и корректор должны узнать, что требуется в конторе, где они работают, и действовать соответствующим образом.

Когда на странице должно быть очень мало материала, как в случае с авантитулами, копирайтами, посвящениями и т. д., материал должен располагаться немного выше середины страницы. Практика здесь также различается: в некоторых книгах такие страницы точно центрированы, а в некоторых они расположены почти на две трети выше. В одной из лучших старых нью-йоркских контор было правило, что копирайт, авантитул или что-то подобное должно иметь ровно в два раза больше пустого места снизу, чем сверху. Все такие страницы в их книгах выглядели нехудожественно из-за такого неправильного размещения материала, хотя в остальном проявленный вкус был превосходным. Эффект, который обычно желателен, заключается в том, чтобы такой материал казался с первого взгляда расположенным по центру страницы, и этот эффект лучше достигается путем размещения материала фактически немного выше, но лишь немного.

Спуск заголовка главы и подобных страниц — это вопрос, который редко рассматривается в книгах и для которого нет фиксированного правила. Здесь, опять же, г-н Бигелоу близок к изложению лучшей практики, хотя обстоятельства часто требуют различий, а вкусы различаются, так что легко может случиться, что заказчик закажет спуск, не соответствующий правилу г-на Бигелоу, которое гласит: «Первая страница текста книги должна содержать около двух третей материала полной страницы. Там, где встречаются главы или другие деления, в книге должен поддерживаться единообразный спуск того же деления. В поэзии это должно делаться как можно ближе к этому; но можно сделать допущение для различных строф, которые встречаются, чтобы их можно было разделить должным образом. Следует избегать бесполезного повторения полутитула на первой следующей странице». В этом есть вещи, которые я не могу понять. Что означает последнее предложение? Каково точное намерение предложения о поэзии? Но предписание единообразного спуска хорошо, и для самых распространенных размеров страниц пропорция, данная для первой страницы, примерно верна. Для заголовка главы в другом месте книги следует использовать тот же спуск, что и фактический пробел в верхней части первой страницы.

Существуют и другие моменты в верстке книг, которые должен знать каждый наборщик и корректор, но они вряд ли вызывают вопросы, так как всегда трактуются всеми заинтересованными лицами одинаково, и будут изучены правильным образом только на основе практического опыта.

ГЛАВА XV. НЕКОТОРЫЕ ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ

Ниже приведено несколько актуальных вопросов, представляющих общий интерес, с ответами на них, как они были даны в «Заметках и запросах корректорской» в The Inland Printer. В каждом случае письмо предшествует ответу, причем они различаются использованием разного шрифта.

ГРАММАТИКА И СТИЛИСТИКА.

Как вы пишете: «1½ inches» или «1½ inch»?

Трудность в решении этого вопроса чисто логическая. Логика гласит, что для оправдания глагола во множественном числе должны быть названы две или более вещи, а «полтора» меньше двух. Но «полтора» больше одного, а глагол в единственном числе грамматически ограничен только одним; поэтому грамматическое правило должно применяться, и глагол во множественном числе должен использоваться с любым подлежащим, которое должно читаться как «один и нечто большее», даже если это нечто — только дробь.

Какое предложение грамматически верно: «Ten dollars was paid» или «Ten dollars were paid»?

Просто как вопрос грамматики, без оглядки на смысл, второе предложение верно; но по факту, если только не выплачиваются десять отдельных долларовых монет или купюр, что случается редко, «was paid» гораздо точнее, так как реальный смысл — «Сумма в 10 долларов была выплачена» — одна вещь, которая названа словами, выражающими ее эквивалент в меньших суммах. «Ten dollars» логически единственного числа, когда означает одну сумму денег, так же как и «ten million dollars», хотя грамматически множественного; поэтому лучше использовать глагол в единственном числе для общего намерения в смысле.

Правильно ли говорить: «Nine and six is fifteen»?

Те, кто настаивает, что правила грамматики должны управлять всеми такими выражениями, используют глагол во множественном числе в таких случаях и говорят «Nine and six are fifteen», потому что используемые слова выражают более чем одну вещь, а это множественность. Но логика в том, что «сумма» двух составляет столько-то, и многие ученые, следовательно, предпочитают глагол в единственном числе.

Корреспондент прикладывает рекламу, содержащую предложение: «Failures is the current talk now days», и просит высказать мнение о его правильности.

Предложение явно грамматически неверно, но нередко нарушают правила грамматики таким образом при определенных обстоятельствах, и следует предполагать, что автор думал о таких обстоятельствах, хотя он мог этого и не делать. Если он думал о ряде отдельных неудач в смысле множественного числа и написал «is», чтобы согласовать с явно множественным смыслом существительного, он не выразил свою мысль правильно. Но он мог думать о «failures» просто как об одном предмете разговора, и это по крайней мере настолько оправдало бы глагол в единственном числе, чтобы оставить его правильность открытой для обсуждения. Мы можем сказать: «‘Failures’ is the subject of his lecture», и разумно ожидать, что никто не будет критиковать выражение. Вот три таких предложения, отмеченных в течение получасового чтения, имея в виду вопрос нашего корреспондента: «The revived Olympic games is the subject of two articles». «A thousand shares of short interest is one result of the raid». «A few doses is sufficient». Покойный профессор Уильям Дуайт Уитни, автор «Основ английской грамматики», решил, редактируя Словарь Century, что «two and two is four» лучше, чем «two and two are four», потому что полный смысл — «сумма двух и двух» или что-то подобное, объединяющее идею «двух и двух». Вышеупомянутое предложение было бы лучше, если бы было написано «Failure is the current talk», но «now days» вместо «nowadays» гораздо более критикуемо, чем глагол.

Какие из следующих предложений верны и по какому правилу? «Please state whether one or six bottles is desired». «Please state whether one or six bottles are desired».

В этом вопросе, как он написан, есть ошибочное использование множественного числа, которое вовсе не является спорным. Нужно было написать «Which ... is correct». Только одно рассматривается как выбор в «which», поэтому глагол должен быть в единственном числе. В предложении, о котором спрашивают, «are» — правильный глагол, потому что множественное подлежащее непосредственно предшествует ему, а глагол в единственном числе, согласующийся с «one», подразумевается, а не выражен. Логическая полнота выражения потребовала бы чего-то вроде «whether one bottle is or six bottles are»; но это явно нежелательно. Правило заключается в том, что в таких случаях глагол должен согласовываться со своим непосредственным подлежащим. Возражение против глагола во множественном числе в другом предложении не противоречит этому правилу, потому что местоимение «which», означающее «which sentence», является прямым подлежащим, несмотря на вмешательство других слов между ним и глаголом.

Я прилагаю две вырезки из газет, которые я пронумеровал (1) и (2). Не будете ли вы любезны сообщить мне, грамматически ли верны эти два предложения в том виде, в каком они напечатаны? Если нет, пожалуйста, объясните почему. (1) «He made many friends, but all were in moderate circumstances, and none wanted to know any other language than their own». (2) «This thing is so simple and so clear in my own mind that I can not see how any one can think differently; but if anybody does, I would like to hear from them».

Первое предложение нельзя справедливо осудить полностью, хотя «none» — это просто «no one», и поэтому оно в первую очередь единственного числа. Нередко используют это слово с местоимением или глаголом во множественном числе, как включающее более одного, и это не является ошибкой. Однако, несомненно, было бы правильно сказать «none wanted other than his own». Второе предложение определенно и безоговорочно плохое, несмотря на то, что ошибка очень распространена. «I would like to hear from him» было бы правильно. В обоих этих случаях (предполагая, что кто-то предпочитает местоимение единственного числа в первом) предпочтительнее использовать мужской род единственного числа, несмотря на включение женщин среди тех, кто подразумевается другими словами, потому что он согласуется в числе, и хотя он означает мужчину, а не женщину, «man» включает в себя женщин, хотя это по сути слово мужского рода.

Не будете ли вы любезны сообщить мне, не ошибочно ли нижеприведенное предложение? «The events in Field’s life—his birth at St. Louis in 1850; his education at Williams, Knox, Amherst, and Missouri State Universities; his connection with the St. Louis Journal, Kansas City Times, Denver Tribune, and Chicago News; and his rise in journalism—were sufficiently commented upon at the time of his unfortunate death a little over a year ago to require special mention now». Литературный друг утверждает, что слово «not» должно быть вставлено после «ago», чтобы фраза читалась «not to require special mention now». Я утверждаю, что придаточное предложение, начинающееся с «to», является придаточным следствия. Ибо замените слово «sufficiently» на «enough» — что означает то же самое — и посмотрите, как оно читается: «The events in F’s life ... were enough commented upon at the time of his ... death ... to require special mention now».

Предложение неполное без «not» после «ago» или соответствующего изменения, например «to require no special mention». Его намерение состоит в том, что сейчас не требуется никакого упоминания, и почему бы так и не сказать? Замена «sufficiently» на «enough» ничего не меняет, и должен признаться, что я не знаю, что такое «придаточное следствия», так как никогда раньше о таком не слышал, по крайней мере с каким-либо значением, которое хоть сколько-нибудь подходит для того, что здесь может подразумеваться.

Многие авторы, особенно те, кто балуется статистикой, используют слова «native language». Консультируясь со Словарем Century, под заголовком «Native», я нахожу следующие определения: «3. Относящийся к кому-либо по рождению или к месту или обстоятельствам чьего-либо рождения; например, native land, native language. 4. Туземного происхождения или роста; не экзотический или не иностранного происхождения или производства». Теперь, не будете ли вы любезны объяснить, какой родной язык у человека, родившегося в Швейцарии, где, как утверждается, в одном кантоне используется итальянский язык, в другом — немецкий, а в еще одном — французский? Точно так же Эльзас-Лотарингия, которая одно время является частью Франции, а в другое — неотъемлемой частью Германии? Затем давайте возьмем Бразилию. Человека, родившегося в этой стране, называют бразильцем, но он говорит на португальском языке. Колонизация также приводит к странному положению дел. Когда эта страна была заселена, существовало несколько языков, но английский стал преобладающим. Тем не менее, если я не ошибаюсь, английский здесь не туземного происхождения или роста. Хотя я прекрасно осознаю, что эти слова использовались некоторыми из лучших писателей, я все же придерживаюсь мнения, что это не совсем правильно и что можно было бы использовать какое-то другое выражение. В качестве примера я укажу, что недавно видел случай, когда было напечатано, что ребенок родился в Канаде от итальянских родителей и что он мог читать и писать на своем родном языке. Какой его родной язык?

Родной язык человека — это тот, к которому он рожден, то есть это тот, который он усваивает наиболее естественно, будучи, конечно, родной речью его родителей, где бы он ни родился. Словари не могут множить определения для каждой возможной мутации человеческих дел. Приведенные определения абсолютно верны, даже если в одной стране говорят на разных языках. Родной язык итальянского швейцарца — итальянский; в Эльзас-Лотарингии родной язык некоторых людей — немецкий, а других — французский; в Бразилии родной язык уроженцев — португальский. Второе процитированное определение не имеет никакой связи с языками, кроме той, что показана в утверждении, что «родные языки Америки — это индейские языки»; оно не предназначено для рассматриваемого случая. Наш родной язык — английский, не в первую очередь из-за места нашего рождения, а из-за обстоятельства, что мы рождены для этого языка, рождены от родителей, которые используют его и от которых мы инстинктивно усваиваем его. В последнем отмеченном случае — ребенок, родившийся в Канаде, — родной язык — итальянский. Никакое разумное возражение против этого выражения не кажется возможным.

Вы бы сказали: «About one person in ten doesn’t know that their neighbors are saving money» или вы считаете «his neighbors» лучше?

«His» определенно лучше. Никогда не бывает правильно использовать существительное в единственном числе и местоимение во множественном числе или любое другое несогласование в числе. В случае, подобном вопросу здесь, кажется целесообразным сказать «About one man in ten» и т. д., потому что это деловой вопрос, и, по-видимому, в основном речь идет о мужчинах. Однако, если предпочтительнее обобщение существительным «person», это не должно приводить к реальной грамматической ошибке использования местоимения во множественном числе. Конечно, человек может быть не мужского пола, и именно поэтому так много людей делают ошибку в числе — чтобы избежать предполагаемого конфликта в роде. Но «man» достаточно родово, чтобы включать все человечество, и тот факт, что оно мужского рода и требует мужского местоимения, не должен считаться непреодолимым возражением против его использования в инклюзивном смысле. Все читатели знали бы, что сам факт общего выражения не исключает женщин и детей из деловых отношений. Замена «man» на «person», однако, все равно оставляет мужское местоимение хорошим, ибо грамматика требует согласования в числе, и с незапамятных времен было обычаем использовать в таких случаях слово, которое обозначает предположительно более сильный пол. Таким образом, мы должны сказать: «The animal draws his load better under certain conditions» в общем смысле, отнюдь не исключающем рассмотрение животного женского пола; и почему бы не «the person» тоже? Мы тем более готовы обсудить этот вопрос сейчас из-за недавнего возрождения глупости, которая заставила бы нас использовать нелепое слово «thon», означающее «that one», в таких случаях. Вот последнее проявление этой бессмыслицы: «Мы склонны предпочитать новые слова старым, и многие мужчины и женщины находят удовольствие в введении слова, не знакомого среднему индивидууму. Такое слово — «thon», сокращение от «that one», предложенное в 1858 году Чарльзом Крозатом Конверсом из Эри, Пенсильвания, в качестве замены неуклюжим комбинациям «he or she», «him or her» и т. д., как в предложении: «The child must be taught to study thon’s lesson». Слово настолько удобно, что удивительно, что оно остается новым для большинства людей. Нехватка его заставила Верховный суд Соединенных Штатов однажды вынести решение, что «his» в законе должно толковаться как «his or her», чтобы женщины могли быть столь же подсудны закону, как и сами законодатели-мужчины. Это постановление позволяет авторам законов избегать использования «his or her» и т. д. каждый раз, когда приходится использовать личное местоимение. Но в повседневном использовании постановление судов не считается, и нам нужно использовать «thon» каждый день нашей жизни». Не нехватка какого-либо такого отвратительного образования, как «thon», привела к решению суда, но это решение просто закрепило в законе то, что всегда было реальным принципом в языке. При правильном понимании языковых фактов никому никогда не нужно говорить «his or her», ибо одного «his» действительно достаточно. Мерзость «thon» остается новой для большинства людей, потому что в ней абсолютно нет нужды.

ФОРМА СЛОВ.

Возможно ли построить следующее предложение так, чтобы придать три различных и отдельных значения, не меняя формулировки? Предложение: «Twenty two dollar bills weigh as much as a silver dollar».

Да. Twenty-two dollar bills (двадцать две однодолларовые купюры), twenty two-dollar bills (двадцать двухдолларовых купюр) и twenty-two-dollar bills (двадцатидвухдолларовые купюры — хотя купюры в 22 доллара не выпускаются).

Пожалуйста, объясните правильный способ написания следующих прилагательных: «Life-insurance company», «fire insurance company», «tornado insurance company». У меня сложилось впечатление, что их следует использовать так, как написано выше, по той простой причине, а именно: в первом случае можно застраховать свою жизнь, и поэтому два прилагательных сливаются и становятся сложными. В двух последних случаях иначе — вы не страхуете от огня или торнадо, но вы страхуетесь от них, и вы не страхуетесь от жизни; поэтому в двух последних случаях два прилагательных не сливаются напрямую и не должны использоваться как сложные прилагательные. Я также хотел бы узнать далее, если какое-либо из вышеперечисленных включено в полное название организации, должны ли они в любом таком случае писаться слитно?

Если слитное написание встречается в одном из терминов, оно должно быть во всех, так как они грамматически совершенно одинаковы. Разница в значении подразумеваемых предлогов не должна влиять на формы. Никакого слитного написания на самом деле не требуется, хотя термины являются сложными этимологически. Если бы мы попытались писать слитно каждый термин, который можно было бы разумно объединить по форме, никакой разделительной линии никогда не было бы достигнуто. Узус, особенно в названиях корпораций, против слитного написания в этих случаях.

Большая книга сейчас в печати (около 150 страниц уже стереотипированы). На протяжении этих страниц апостроф и дополнительная s использовались в именах, оканчивающихся на s, а именно: Lewis’s, Parsons’s, Adams’s и т. д. Корректуры теперь возвращены с удаленной конечной s, каковой факт побуждает Автократа Наборного цеха (Председателя) подняться и заявить, что «хотя практика может быть правильной, она отстала от времени», «все было достаточно хорошо пятьдесят лет назад», «не пойдет в хороших конторах в наши дни», «никогда не используется в первоклассной работе», заканчивая замечанием, что он не видит, почему это не используется в griffins’ [griffins’s] heads (!), Orphans’ [Orphans’s] Home (!), спокойно игнорируя тот факт, что в первом случае используется нарицательное существительное во множественном числе, а в последнем — имя собственное в том же числе. Корректор утверждает, что апостроф и дополнительная s, как отмечено, верны, и ссылается на публикации Harper, Scribner’s, Century и работу любого хорошего печатного дома. Кто прав или что верно (отбросив все вопросы «стиля»)?

Этот Председатель, очевидно, не знает разницы между единственным и множественным числом или, по крайней мере, не знает грамматического различия форм, которое было именно таким, как сейчас, более пятидесяти лет. «Adams’s» и т. д. — это правильные формы, вне всякого возможного разумного возражения; единственная трудность в том, что некоторые люди не хотят использовать правильные формы и были так тщательно натренированы в использовании неправильных форм, что настаивают на том, что неправильные — правильные.

Пожалуйста, скажите мне, какой знак (если какой-либо) следует ставить после 4th, 21st и подобных слов, используемых в предложении, где, если бы слово было написано полностью, знака не было бы; например, «On the 21st of September». Мое мнение, что эта форма не является сокращением. Это, безусловно, стяжение, но, кажется, ничего не пропущено.

Никаких знаков ставить не следует. Мнение о том, что эта форма не является сокращением, вполне обоснованно, поскольку никакого сокращения здесь нет. Сокращение образуется путем отсечения части слова и обычно обозначается точкой в конце краткой формы; однако некоторые краткие формы, хотя фактически и являются сокращениями, технически таковыми не считаются, поскольку их вполне правомерно относят к другой категории — прозвищ или просто кратких имен. К последнему классу относятся «Эд», «Фред», «Уилл» и т. д. В порядковых числительных, о которых идет речь в нашем вопросе, нет отсечения конца слова, а есть лишь замена части слова цифрой с тем же окончанием порядкового числительного, которое используется в полностью написанном слове. Как что-то может «безусловно» быть стяжением, если, по-видимому, ничего не опущено? Стяжение — это форма, образованная путем пропуска части слова между началом и концом и сближения этих частей, обычно с апострофом на месте пропущенной части, как в «dep’t» вместо «department»; но некоторые настоящие стяжения известны корректорам как сокращения, потому что они печатаются в форме сокращений, например «dept.», которое часто используется вместо другой формы. Даты с цифрами, безусловно, не являются стяжениями, так как здесь нет пропуска, а есть лишь простая замена соответствующих букв цифрой. Возможно, сомнение возникло из-за того, что в немецком языке порядковые числительные действительно сокращаются путем использования цифры и точки с пропуском окончания, например «21. September», что наглядно показывает, почему используется точка.

При чтении корректуры каталога велосипедов автор недавно объединил слова handle-bar (руль), tool-bag (сумка для инструментов), seat-post (подседельный штырь) и т. д. на том основании, что все они в данном контексте являются техническими терминами и поэтому должны писаться слитно. За это действие он подвергся критике: критик утверждал, что handle-bar — единственное правильное сложное слово из трех упомянутых, поскольку ни руль, ни рукоятка не являются полноценными по отдельности, в то время как в других названных случаях части являются самостоятельными. Не будете ли вы любезны высказать свое мнение по этому вопросу?

Упомянутые слова являются сложными, хотя их чаще печатают в ошибочно раздельной форме, чем в правильной. Однако одна лишь техническая природа термина не является веским основанием для написания слов слитно. Именно тот факт, что «handle» (ручка) и «bar» (стержень) — это два существительных, объединенных для создания нового существительного, делает их одним словом, а не двумя. «Handle-bar» не более технический термин, чем, например, «spinal column» (позвоночник) — анатомический (другой вид технического термина), однако первый термин пишется как одно слово, а второй — как два. В последнем случае первое слово является прилагательным, выполняющим обычную функцию определения. Другое название не имеет определяющего элемента, являясь просто именем, представляющим фразу «стержень, используемый как ручка». Как кто-то может вообразить такую разницу, будто ни стержень, ни ручка не являются полноценными по отдельности, в то время как в других названных случаях части являются самостоятельными, непостижимо. Обстоятельства идентичны: в каждом случае два существительных объединены для создания нового существительного, представляющего такие фразы, как «сумка, используемая для хранения инструментов», «штырь для поддержки сиденья» и т. д. Даже ударение, слышимое в первой части каждого названия, прямо указывает на слитное написание. Принцип точно такой же, как тот, что заставил греков и латинян объединить два существительных в одно, благодаря чему мы имеем «geography» (география), которое является одним словом не в большей степени, чем его буквальный английский перевод «earth-writing» (землеописание).

Один из наших наборщиков при верстке заказа наткнулся на слова «large tobacco firm» (крупная табачная фирма). Он был уверен, что после слова «tobacco» следует поставить дефис, чтобы это не было понято как «фирма по продаже крупного табака». Чтобы угодить ему, я сказал поставить дефис, но объяснил, что его отсутствие показывает, что табачная фирма крупная, а не табак. Что вы делаете с такими словами, как «honey crop» (медовый зобик)? Я пишу их слитно, когда это означает первый желудок пчелы, но раздельно, когда слово «crop» означает урожай.

Безусловно, если в первых приведенных словах и ставится дефис, то только в упомянутом случае; но он не является необходимым, и вряд ли кто-то вообще о нем подумает. Наш корреспондент, по-видимому, дал поспешный ответ на вопрос, так как на самом деле не совсем верно, что раздельное написание слов показывает, что фирма крупная, а не табак. Было бы точнее сказать, что никто (в общем и целом) не поймет раздельно написанные слова превратно, поскольку естественный вывод заключается в том, что фирма ведет крупный бизнес. Напротив, если бы на самом деле имелось в виду, что фирма торгует крупным табаком, этот факт был бы однозначно зафиксирован путем образования сложного прилагательного «large-tobacco». Различие между «honey crop» и «honey-crop» превосходно. Оно иллюстрирует принцип, который был бы очень полезен всем, если бы только его удалось утвердить, широко понять и применить. Его трудно четко сформулировать, хотя два вида значения, по-видимому, демонстрируют очень явную разницу, которая могла бы легко стать менее заметной в предложении, содержащем только одно из них. Мы не можем сказать, что «honey» является настоящим прилагательным при раздельном использовании, но в одном случае оно гораздо ближе к истинной силе прилагательного, чем в другом. «Honey-crop» для желудка, как «зобик (желудок), в котором хранится мед», — это просто одно существительное, образованное путем соединения двух существительных. «Honey-bag» — слово, приводимое в словарях для этого. Все грамматики, когда-либо писавшие на эту тему, утверждают, что в нашем языке два существительных, используемых вместе просто для обозначения одного предмета, становятся одним словом (означая лишь то, что они перестают быть двумя словами при таком использовании). Конечно, существует много разногласий, и не похоже, чтобы все когда-нибудь стали писать все подобные термины одинаково; но абсолютно точно, что некоторые сложные слова такого состава устоялись так же прочно, как если бы их элементы нельзя было использовать по отдельности, и кажется невозможным сколько-нибудь разумно провести различие между одним таким названием и любым другим. Другими словами, если «honey-bag» — это сложное слово (а это так, независимо от того, сколько людей или кто именно пишет его как два слова), то «mail-bag», «meal-bag» и каждое подобное название сумки — это сложное слово; а если названия сумок, то, следовательно, и каждое подобное название чего угодно другого — это сложное слово.

Приложенная вырезка взята из корректуры студенческого издания и является частью истории курса. Она представлена в том виде, в каком вышла из рук наборщика. Редактор ежегодника, в котором она появится, представил первый из моих вопросов (указанных ниже) президенту своего колледжа, и хотя последний пользуется значительной местной известностью как педагог и знаток греческого языка, он не смог просветить нас по этому пункту. «В ораторском искусстве мы показали свои силы и с нетерпением ждем времени, когда Демосфены девяносто восьмого года будут управлять сенатами, а наши Цицероны — политическим миром». Какова форма множественного числа от «Demosthenes»? Множественное число — это явно та форма, которую имел в виду автор, когда писал это, но я не знаю ни правил, ни авторитетов, регулирующих такие случаи. Предпочли бы вы перестроить предложение? Чтобы хоть как-то прикрыть наше невежество, я предложил следующее: «В ораторском искусстве мы показали свои силы и теперь с нетерпением ждем времени, когда ученики Демосфена девяносто восьмого года будут управлять сенатами, а его Цицероны — политическим миром». Нужно ли использовать дифтонг в слове «Reinoehl» (имя собственное)? Я заявил, что его не следует использовать, и мне возразил редактор этого же издания, сказав, что президент колледжа настаивает на правильности дифтонга. Хотя я не мог привести никаких авторитетов, я считаю, что прав. Слово, как вы заметили, немецкое. Слова Schaeffer, Saeger и Steinhaeuser на той же странице со словом Reinoehl стоят без дифтонга, однако они прошли проверку редактора без возражений. Не подпадают ли они под ту же категорию, что и первое упомянутое слово?

Цитата, по-видимому, не показывает однозначно, что имелось в виду множественное число. Поскольку был только один Демосфен, достаточно знаменитый для сравнения, автор мог иметь в виду только одного лучшего студента-оратора. Однако предположение о том, что имелось в виду множественное число, не является неестественным. Форма множественного числа от «Demosthenes» — «Demostheneses». Почему стоит колебаться по этому поводу больше, чем по поводу «Ciceros»? Обычное английское множественное число подходит для одного так же хорошо, как и для другого. Греческие нарицательные существительные с окончанием -es образуют множественное число путем замены этого окончания на -æ, например «hoplites, hoplitæ; hermes, hermæ». Наш второй пример изначально является именем собственным, но использовался и используется как нарицательное существительное, означающее бюст, который может представлять или не представлять бога Гермеса; но это не является веским аргументом в пользу греческого множественного числа от «Demosthenes». Предложенное изменение неудачно, потому что «ученики» не подразумеваются, намерение состоит лишь в том, чтобы отметить сходство, а не осознанное подражание. В немецком имени следует использовать раздельные буквы, так как они представляют умлаут взаимозаменяемо с буквой с двумя точками без «e»; таким образом, правильно либо «Reinoehl», либо «Reinöhl», но «Reinœhl» — неправильно. Президент колледжа, отвечая на вопрос, должно быть, имел в виду символ умлаута (ö), а не лигатуру (æ). Все упомянутые имена подлежат одному и тому же решению; что правильно для одного, то правильно для всех.

Несколько дней назад автор рекламных объявлений принес в редакцию текст рекламы определенного мыла для лица, в котором встретилось подчеркнутое слово: «Combined with the emollience of cucumber juice» (В сочетании с мягкостью огуречного сока). Корректор сделал запрос автору, сообщив ему, что этого слова нельзя найти в словаре (International, 1891); его ответ заключался в том, что слово выражает задуманную идею лучше, чем любое другое, которое он знает, и поэтому он будет использовать его, невзирая на словарь. С тех пор я изучил «Словарь Century» и не смог найти это слово. У меня возникает вопрос: должен ли корректор стараться, когда автор присутствует, как в данном случае, убедить его использовать слово, для которого можно найти авторитетное подтверждение, или автору следует позволить без всякого протеста придумывать слова по своему усмотрению? Мне кажется, что корректор не должен быть обязан слепо следовать за автором в подобном случае, после того как он убедился, что нет никаких оснований, кроме прихоти автора, для использования таких слов.

Не так давно, читая каталог дорожной техники, я заметил «barrow-pit» (карьер для выемки грунта). Будучи в некотором сомнении, следует ли писать его слитно, как уже было написано, или в два слова, я проконсультировался с «International», а также со «Словарем Century», но не смог найти это слово ни в одном из них, в конечном итоге решив использовать дефис. Что правильно — barrow-pit, barrow pit или barrowpit? Мое предпочтение — использование дефиса.

Автор был совершенно прав. Если бы нельзя было использовать слова, отсутствующие в словаре, язык не мог бы развиваться, и многие идеи остались бы невыразимыми из-за нехватки слов. Словарь Джонсона содержал гораздо больше слов, чем любая предыдущая работа, и каждый новый словарь, выпущенный с тех пор, увеличивал этот список. Это было бы невозможно, если бы люди не использовали новые слова. Хотя «emollience» нет ни в одном словаре, существует достаточное обоснование в том факте, что суффикс -ence используется при образовании существительных от прилагательных на -ent, что любой может сделать в любое время, точно так же, как можно добавить -less к любому существительному, например «cigarless» (без сигары). Emollience — единственное возможное одно слово для «характера быть смягчающим (emollient)». Это не является случаем «прихоти». Единственное надлежащее ограничение против такого неологизма заключается в том, что им не следует злоупотреблять без необходимости, например, когда уже существует хорошее слово для выражения этого смысла.

«Barrow-pit» — единственная форма, которую принцип и самое частое употребление оправдают для этого слова, но тот же принцип дает также «advertisement-writer», «complexion-soap», «cucumber-juice» и «road-machinery», каждое из которых вы пишете в два слова. Ваше решение использовать дефис в «barrow-pit» соответствует всем учебным пособиям по этому предмету, и если такое обучение не применимо во всех строго аналогичных случаях, то оно все никуда не годится. Едва ли необходимо приходить к такому пессимистичному выводу, как тот, что выражен в письме сельского школьного инспектора: «Я ничего об этом не знаю и не верю, что кто-то другой знает». Наши грамматики — не все идиоты. Какой возможный принцип мог бы оправдать такую разницу, как «advertisement writer» и «proof-reader» (для «того, кто пишет объявления» и «того, кто читает корректуру»)? Если одно из них — одно слово, то и другое тоже одно, единственная разница в том, что некоторые такие привычные короткие слова пишутся без дефиса.

Вы в недавнем издании, говоря о прямом шрифте (Roman type), использовали строчную букву «r». Мы пишем, чтобы спросить, есть ли у вас, если есть, какое-либо оправдание среди грамматиков или лексикографов для строчной начальной буквы в прилагательном этого класса? Было бы по той же логике уместно использовать строчную букву в слове «Parisian» (парижский), «Chicago» (чикагский), используемом как прилагательное, и т. д.?

Ни одно правило относительно написания с заглавной буквы не имеет более широкого признания или лучшего обоснования в принципе, чем то, что прилагательное, производное от имени собственного, должно писаться с заглавной буквы, и «Roman» — такое прилагательное. Однако в той связи, в которой это слово употребляется в обсуждаемом нами вопросе, строчная буква не является ошибкой, хотя «parisian», «chicago» в любом употреблении или любое другое подобное использование строчной начальной буквы было бы ошибкой. Причины будут приведены после того, как будут процитированы некоторые авторитеты. «Словарь Century» говорит: «Roman, прил. ... [строч. или загл.] Обозначающий форму буквы или шрифта, примером которого является текст этой книги»; также «Roman, сущ. ... [строч.] Прямая буква или шрифт, в отличие от курсива». «Standard», под существительным: «[R- или r-] Стиль шрифта с засечками. ... также, черная готическая буква и т. д.». «Imperial», стандартный шотландский словарь, говорит о прилагательном: «применяется к обычному, прямому шрифту в печати, в отличие от курсива», и о существительном: «Прямая буква или шрифт». Бенджамин Дрю в «Pens and Types», стр. 199, говоря об образцах старинного шрифта, приведенных в его книге, пишет: «Далее следует факсимиле четырех прямых и трех курсивных строк». На стр. 57, представляя два списка иностранных слов, он говорит: «Прямой список суждено постоянно удлинять, в то время как курсивный, если он не получает новых приращений из иностранных источников, должен соответственно уменьшаться». Вебстер и Вустер упустили момент различия в употреблении, который был замечен другими лексикографами, и они пишут «Roman» и «Italic» с заглавной буквы. Спрашивающий ничего не говорит об «italics», используемых в том же абзаце с «roman», однако очевидно, что к обоим словам следует относиться одинаково. На самом деле ни одно из слов в этом употреблении не имеет своего буквального смысла и не передает мысли об Италии или Риме. Когда выражается этот буквальный смысл, слова должны писаться с заглавной буквы, точно так же, как «Parisian» и «Chicago». Вебстер фактически говорит, что «Roman» означает «прямой, вертикальный», что явно не является значением, показывающим связь с именем собственным, и, по сути, не является истинным определением для слова, с которым оно приведено. Слово не имеет реального смысла, кроме буквального, но буквальный намек настолько далек от сознательного восприятия в типографском использовании, что правильным и распространенным употреблением является написание его как нарицательного существительного или прилагательного, точно так же, как такая форма стала распространенной во многих других случаях, например —

boycott

bowie-knife

badminton

gothic

herculean

protean

china

india-rubber

ampere

Замечали ли наши корреспонденты эти слова в книгах? Автор этого ответа без колебаний утверждает, что «italics» и «italicize», которые имеют гораздо больше литературного употребления, чем «roman», будут встречаться со строчной начальной буквой гораздо чаще, чем иначе; и то же самое верно для «roman» в типографском использовании, которое следует искать главным образом в книгах для типографов. Однако сказанное здесь не следует применять слишком строго; рассматриваемое слово должно писаться с заглавной буквы в специальной работе, такой как работа наших корреспондентов, где, вероятно, все подобные слова имеют заглавные буквы, как Gothic, Doric, Ionic и т. д.

ОРФОГРАФИЯ И СЛОВАРИ.

Позвольте мне сделать несколько замечаний. Что касается «honour, fervour, ardour» и т. д., вы говорите, что «несомненно, американский способ (т. е. honor и т. д.) лучше другого, как исторически, так и экономически». Я полагаю, что «экономически» означает экономию одной буквы; я вообще не считаю это достойным внимания. Что касается исторического аспекта, то слова в латыни все «honor, ardor, fervor, labor, color» и т. д.; но затем во французском языке, через который они пришли в английский, они пишутся «honneur, couleur» и т. д., так что мне кажется, что «u» исторически оправдана.

«Sceptical» или «skeptical» — дело безразличное; твердая «c» в любом случае представляет греческую каппу. Я полагаю, вы пишете «speculator», хотя в греческом σπεκουλάτωρ; так же «sceptre» — это греческое σκήπτρον. Так что мы могли бы писать «spektakle», если бы захотели; действительно, многие греческие ученые используют «k» там, где обычные люди использовали бы «c», например «Asklepiad, Korkyra» и т. д.

«Ascendant, ascendancy» — обычный план состоит в том, чтобы брать букву, найденную в супине латинского глагола; таким образом, «dependent» от латинского «dependens», «intermittent» от латинского «intermittens», «dominant» от латинского «dominans» и так далее. По этому плану «ascendent» и «ascendency» были бы правильными, так как «scando» и «ascendo» образуют «scandens» и «ascendens».

Вы говорите: «Каждый из больших словарей достоин принятия в качестве окончательного авторитета в каждом случае». Вовсе нет, отнюдь не всеми. Есть много ученых получше составителей словарей. Ожидали бы вы, что мистер Гладстон, Джон Рёскин, Эндрю Лэнг, архиепископ Темпл, епископы Лайтфут и Уэсткотт, декан Фаррар и многие другие примут диктат составителя словаря в каждом случае? Да я и сам этого не делаю. Действительно, хотя у меня есть греческие, латинские и французские словари, у меня никогда не было английского, и я не очень-то уважаю их или людей, которые считают их непогрешимыми. Образованные люди в Англии не имеют такого мнения о словарях; на самом деле они считают себя источником авторитета в вопросах употребления и произношения. Люди из Оксфорда и Кембриджа и представители образованных классов в Англии являются единственными арбитрами в таких вопросах; апелляции против них нет. Ричард Грант Уайт полностью уловил это и выразил очень хорошо. Точно так же, как все классические ученые пытаются писать на аттическом греческом, т. е. на греческом языке жителей одного греческого города, и полностью игнорируют миллионы других греков (даже если они так выдающиеся, как Гомер и Геродот), так и все англоговорящие люди должны моделировать свой язык по языку образованных классов Великобритании.

«Экономически», как использовано в статье, подвергшейся критике выше, означало экономию одной буквы, и поскольку многие ученые, как английские, так и американские, отмечают такую экономию и придают ей большое значение, можно сделать вывод, что она достойна внимания. Безусловно, написания «honour» и т. д. исторически оправданы, но не было сделано утверждения, что они не оправданы; было сказано лишь, что другой способ лучше исторически. Слова пришли в английский через французский, но латинское написание предпочтительнее по многим причинам. Если мы должны сохранить «u», потому что она есть во французских словах, не применима ли эта логика в равной степени ко всему слогу, в котором используется эта буква? Не было бы столь же разумно сохранить другую «u» в первом слоге «couleur»? Сами французы когда-то писали эти слова — или большинство из них — через «or». Они изменили их, вероятно, чтобы лучше передать естественное французское звучание таких слогов. То, что англичане впервые узнали такие слова от французов, не кажется веской причиной, почему первые не могут вернуться к историческому оригиналу, который больше соответствует английской аналогии и лучше передает английское звучание.

Что касается «sceptical» и «skeptical», тот, кто знает потребность подавляющего большинства англоговорящих людей в авторитетном выборе между двумя формами, никогда не сможет признать, что написание — это «дело безразличное», даже если бы это можно было разумно допустить на каком-либо основании. Наш корреспондент неудачен в выборе примера здесь, ибо σπεκουλάτωρ, по-видимому, не является настоящим греческим словом, а лишь транслитерацией латинского «speculator», истинного этимона английского слова, которое не происходит из греческого. Мы могли бы написать «spektakle», если бы захотели, так как оно пишется с «k» в некоторых тевтонских языках; но в тесной связи здесь есть сильный намек на то, что это слово также может быть греческим, чем оно не является. Причина предпочтения «skeptical» заключается в том, что нет другого английского слова, в котором «c» в сочетании «sce» была бы твердой, и поэтому «sceptical» — очень плохое написание, даже если оно распространено в Великобритании.

По плану, упомянутому в письме, «ascendent» и «ascendency» правильны; но другие написания скопированы с французского, столь влиятельного для нашего корреспондента в другом случае, и преобладают в нынешнем употреблении. «Ascendant» и «ascendancy» предпочтительнее по этой причине, и потому что использование этих написаний устраняет одно из озадачивающих различий, которые большинство людей не могут понять или объяснить. Упомянутый план также дал бы «descendent», который не имеет хождения как существительное, хотя использовался как прилагательное, а «descendant» и «ascendant» настолько похожи по своей природе, что лучше не делать их разными по форме.

«Каждый из больших словарей достоин принятия в качестве окончательного авторитета в каждом случае» предназначалось лишь как заверение в том, что те, кто желал такого авторитета — а таких много, — могли бы разумно принять выбранный, не пытаясь делать исключения. Не могло быть намерения диктовать, чтобы ученые «принимали диктат составителя словаря» в каждом случае, ибо это было бы «запряганием телеги впереди лошади» в высшей степени. Однако не нужно чувствовать колебаний, говоря, что англоговорящий образованный человек не живет и никогда не будет жить, который может позволить себе полностью игнорировать словари английского языка. Ни один словарь не составляется так, как, по-видимому, предполагает наш корреспондент, хотя, вероятно, каждый из них обеспечил работой некоторых людей, не столь глубоко образованных, как могут быть люди. Образованные люди, как в Америке, так и в Англии, создают научную часть языка, хотя он содержит много того, что создано простыми людьми и что находит такое же полное утверждение, как и то, что создано учеными. Составители словарей никогда не выдают себя за создателей языка. Они — регистраторы того, что уже создано, что настолько велико по количеству, что ни один ученый не может надеяться освоить пятидесятую часть этого настолько глубоко, чтобы не нуждаться в записи об этом. Даже предполагая, что люди из Оксфорда и Кембриджа и представители образованных классов в Англии являются единственными арбитрами в таких вопросах — хотя это не предполагаемо, — как остальной мир узнает об их решениях, если они не записаны? Любая запись о них будет составлять словарь, ибо это именно то, чем является словарь — а именно, запись принятых деталей дикции. Кроме того, по факту, наши настоящие составители словарей, те, кто наделен авторитетным решением, выбираются из числа тех самых людей, для которых заявляется независимость от диктата составителей словарей. Ноа Вебстер, доктор Вустер, профессор Гудрич, профессор Уитни, доктор Марч, президент Портер, доктор К. П. Г. Скотт и доктор Дж. А. Х. Мюррей — не говоря уже о многих других английских ученых, которые были составителями словарей, — стоят в одном ряду с людьми, названными в письме, если некоторые из них не превосходят некоторых из тех по учености, и именно они выбирают там, где есть выбор при составлении записи. Словари содержат ошибки, и ученые независимо стоят выше принятия ошибок; но мы можем повторить сказанное: когда однажды большой словарь выбран в качестве авторитета, лучше, в отношении вопросов орфографии, принять его полностью.

СОВЕТЫ ПО СПУСКУ ПОЛОС.

Руководство для печатников, автор Т. Б. Уильямс.

Эта книга является всесторонне надежным руководством по спуску полос книжных форм и показывает, в дополнение к обычным диаграммам, сгибы листа для каждой формы, с краткими инструкциями, которые могут быть легко поняты квалифицированным печатником или учеником. Несколько глав, полностью иллюстрированных, посвящены «созданию» полей, и одна эта особенность стоит цены книги. 96 страниц, 4 на 6 дюймов, переплет из цельной кожи с золотым тиснением на стороне; $1.00.

КАРМАННЫЙ СЛОВАРЬ ДЛЯ ВСЕХ.

Содержит 33 000 слов; даны произношение, деление на слоги, части речи, написание с заглавной буквы, причастия и определения. Это бесценный спутник для каждого, кому приходится говорить, читать или писать. Эта книга — не «орфографический словарь», сделанный наспех только ради продажи, а точный и полный словарь, составленный по последнему изданию великого «International» Вебстера. Особенно ценен для каждого редактора, печатника, печатника-машиниста, студента и стенографиста, и стоит в десять раз дороже своей стоимости для любого. Размер 2½ на 5½ дюймов; кожаный переплет, с указателем, 50 центов; тканевый переплет, без указателя, 25 центов.

СТЕРЕОТИПИРОВАНИЕ.

Автор К. С. Партридж, суперинтендант по стереотипированию газетной компании А. Н. Келлога.

Это единственная книга, посвященная исключительно стереотипированию папье-маше, которая когда-либо была опубликована, и является исчерпывающим трактатом по предмету, содержащим подробные описания всех лучших методов работы, используемых в настоящее время, включая холодный процесс, инструкции по эксплуатации прокатной машины, рецепты пасты, формулы металлов, советы по защите шрифта, предложения по эксплуатации и уходу за оборудованием, инструкции по заточке инструментов и полный список неистекших патентов, относящихся к методам и оборудованию стереотипирования, включая номер патента, дату выдачи и имя изобретателя. 140 страниц, 6 на 8½ дюймов; 50 иллюстраций; $1.50.

РЕКЛАМА MAGNA CHARTA BOND.

Полный комплект из 148 дизайнов, представленных на недавнем конкурсе рекламных объявлений компании Riverside Paper Company, теперь можно получить в книжном виде. Это ценная работа для наборщика, ученика, рекламодателя или автора рекламных объявлений, так как она дает много предложений по правильному оформлению. Книга на 160 страниц, размером 9 на 12 дюймов. Отправляется по любому адресу после получения 50 центов.

◉ ◉ ◉

Вышеуказанное продается компанией

The Inland Printer Company,

150 Нассау-стрит, НЬЮ-ЙОРК. 214 Монро-стрит, ЧИКАГО.

The Inland Printer.

Что это такое.

The Inland Printer — это ежемесячный журнал объемом от 100 до 120 страниц, размером 9 на 12 дюймов, посвященный печати, издательскому делу, гравировке, гальваностегии, стереотипированию, переплетному делу, производству бумаги и всем родственным профессиям. Это произведение искусства, и оно должно быть в руках каждого любителя типографского искусства или любого, кто интересуется газетной работой или рекламой. Выходит точно первого числа каждого месяца. Подписка может начинаться с любого номера.

Что он содержит.

Его страницы заполнены самыми поучительными и интересными оригинальными статьями, относящимися к вопросам, которые должным образом входят в его область, помимо количества ценных данных, тем торговли, корреспонденции, ремесленных заметок, недавних патентов, рецептов, советов и предложений, которые вас удивят. В дополнение к этому он обильно иллюстрирован, и вся верстка и общий характер работы таковы, что вызывают восхищение.

Иллюстрации.

Полностраничные иллюстрации и те, что вработаны в текст, все высокого уровня и включают автотипию, цинкографию и другие методы гравировки, одинаково ценные для гравера, специалиста по процессам, наборщика и печатника. Также показаны цветные пластины, выполненные различными процессами.

Текст.

Взяв экземпляр наугад, находишь статьи о корректуре, системе пунктов в словолитном деле, заметки о переплете, натуральных цветах в печатном прессе, газетах и газетчиках, сельской газете, типографской приладке, рекламе, заметки о съездах, обзор шрифтовых дизайнов, запросы и ответы печатного цеха, процесс гравировки, новые патенты, торговые заметки и много общей информации.

Рекламные объявления.

Они в некотором роде так же важны, как и любая другая часть The Inland Printer, по той причине, что они набраны в привлекательном и броском стиле, одинаково полезном для наборщика и автора рекламных объявлений, и напечатаны так же превосходно, как и другая часть журнала. Эта часть заинтересует вас так же, как и текст.

ПОДПИСНАЯ ЦЕНА:

$2.00 в год; $1.00 за шесть месяцев; 20 центов за экземпляр.

Никаких бесплатных экземпляров и никаких обменов. Подписывайтесь через своего словолитчика, дилера материалов или агента по продаже газет, или отправляйте напрямую в

The Inland Printer Company,

150 НАССАУ-СТ., НЬЮ-ЙОРК.

212-214 МОНРО-СТ., ЧИКАГО.

Примечание транскрибатора:

Текст сохранен максимально близко к оригинальной публикации.

 The Project Gutenberg eBook of Proof-reading, by Horace Teall