UNIVERSITY OF DELAWARE LIBRARY

TЮРЕМНЫЕ МЕМУАРЫ АНАРХИСТА

АВТОР

АЛЕКСАНДР БЕРКМАН

НЬЮ-ЙОРК Издательская ассоциация «Мать-земля» 1912

Published September, 1912

Second Edition, 1920

ГРАФИК ПРЕСС, 241, НЬЮ-ЙОРК

Всем тем, кто в тюрьме и на воле борется против своего порабощения

«Но знаю я: любой закон, Что люди создают, С тех пор как брат на брата нож Поднял в миру сей лютый, Веет мякину на ветру, А зёрна в печь да в путы». (Прим. пер.)

Оскар Уайльд

Alexander Berkman

Photo by Marcia Stein

В КАЧЕСТВЕ ВСТУПЛЕНИЯ

Я бы хотел, чтобы эту книгу прочитал каждый в мире. И причины мои кроются вовсе не в желании побудить людей примкнуть к какой-либо группе социальных философов или революционеров. Я хочу, чтобы эту книгу читали повсеместно, потому что её всеобщее и внимательное чтение несомненно послужит укреплению истинной цивилизации.

Это вклад в сочинения, способствующие развитию цивилизации, по следующим причинам:

Это человеческий документ. Быть искренним — дело трудное. Более того, это дело ценное. Быть таковым означает обладать незаурядными качествами сердца и ума, незаурядными качествами характера. Книги, обладающие этим качеством, — книги необычные. Написанных намеренно автобиографий, отличающихся заметной искренностью, не так много; не так много и прямых человеческих документов. Эта книга — одна из немногих.

Эта книга интересна не только как человеческий документ, она также является поразительным доказательством мощи человеческой душ и. Александр Беркман провел в тюрьме четырнадцать лет — пожалуй, в условиях более суровых и тяжелых, чем обычно. Тюремная жизнь склонна разрушать тело, ослаблять разум и извращать характер. Беркман сознательно боролся с этими неблагоприятными, разрушительными условиями. Он заботился о своем теле. Он заботился о своем разуме. Он делал это упорно. Это было нравственное усилие. Он чувствовал, как безумные мысли пытаются завладеть им. Безумие — естественный результат тюремной жизни. Оно неизменно подступает. Этот человек ощущал его, сознательно боролся с ним и преодолел его. То, что тюрьма надломила его, — правда. Она всегда так делает. Но он спас себя в самом главном. Общество пыталось уничтожить его, но потерпело неудачу.

Если люди прочтут эту книгу внимательно, это послужит искоренению тюрем. Общество, однажды живо осознавшее, что такое тюремная жизнь и каковой она неизбежно является, не захочет содержать тюрьмы. Это единственная известная мне книга, которая глубоко погружается в развращающую, деморализующую психологию тюремного быта. Картина за картиной, очерк за очерком она показывает не только очевидную жестокость, тупость и уродство, пропитывающие это учреждение, но — и это очень трогательно — демонстрирует добрые качества и инстинкты человеческого сердца: извращенные, деморализованные, беспомощно борющиеся за жизнь, прекрасные стремления, нашедшие низменное выражение. И через всё это проходит личность Беркмана: идеалистичная, мужественная, бескомпромиссная, искренняя, правдивая; не оставшаяся, как я уже говорил, нетронутой своим окружением, но сохранившая свое истинное «я».

Какие же уроки таит в себе эта книга! Подобно всем правдивым документам, она заставляет нас любить и ненавидеть ближних, сомневаться в самих себе, сомневаться в нашем обществе, побуждает нас занять требовательную, серьезную позицию по отношению к жизни и не спешить с суждениями, не разобравшись в ситуации мучительно и тщательно. Она усложняет нынешнюю простоту наших нравственных установок. Она делает нас более зрелыми.

Таковы главные причины, по которым мне хотелось бы, чтобы эту книгу прочел каждый.

Но у книги есть и другие стороны, интересные и ценные в более особом, узком смысле; стороны, которые привлекут лишь сравнительно немногих людей и вызовут противодействие и враждебность у многих. Русские нигилистические корни Беркмана, его анархистский опыт в Америке, его покушение на жизнь Фрика — покушение, совершенное в разгар жестокого промышленного кризиса, покушение, ставшее результатом искренней, хотя и фанатичной веры в то, что его долг, предначертанный судьбой, — нанести психологический удар по угнетенным этого общества, — эта часть книги вызовет крайнее несогласие и неодобрение его идей и поступка. Но я не вижу причин, почему бы это, наряду с остальным, не рассматривать скорее как неотъемлемую часть человеческого документа, как часть летописи человеческой жизни с ее социальными и психологическими намеками и объяснениями. Почему бы не попытаться понять честного человека, даже если он считает себя обязанным убивать? И здесь тоже кроется глубокий поучительный смысл. И здесь есть свои уроки. Читайте ее не с воинственным настроем. Читайте, чтобы понять. Читайте не для того, чтобы соглашаться, разумеется, но читайте, чтобы видеть.

Хатчинс Хэпгуд.

CONTENTS

Part I: The Awakening and Its Toll
Chapter Page
I.The Call of Homestead1
II.The Seat of War23
III.The Spirit of Pittsburgh28
IV.The Attentat33
V.The Third Degree36
VI.The Jail44
VII.The Trial89
Part II: The Penitentiary
I.Desperate Thoughts95
II.The Will to Live113
III.Spectral Silence120
IV.A Ray of Light124
V.The Shop128
VI.My First Letter136
VII.Wingie140
VIII.To the Girl148
IX.Persecution152
X.The Yegg159
XI.The Route Sub Rosa174
XII."Zuchthausbluethen"176
XIII.The Judas185
XIV.The Dip195
XV.The Urge of Sex201
XVI.The Warden's Threat209
XVII.The "Basket" Cell219
XVIII.The Solitary221
XIX.Memory-Guests232
XX.A Day in the Cell-House240
XXI.The Deeds of the Good to the Evil264
XXII.The Grist of the Prison-Mill270
XXIII.The Scales of Justice287
XXIV.Thoughts that Stole Out of Prison297
XXV.How Shall the Depths Cry?300
XXVI.Hiding the Evidence307
XXVII.Love's Dungeon Flower316
XXVIII.For Safety328
XXIX.Dreams of Freedom330
XXX.Whitewashed Again337
XXXI."And by All Forgot, We Rot and Rot"342
XXXII.The Deviousness of Reform Law Applied352
XXXIII.The Tunnel355
XXXIV.The Death of Dick363
XXXV.An Alliance With the Birds364
XXXVI.The Underground375
XXXVII.Anxious Days382
XXXVIII."How Men Their Brothers Maim"389
XXXIX.A New Plan of Escape395
XL.Done to Death401
XLI.The Shock at Buffalo409
XLII.Marred Lives418
XLIII."Passing the Love of Woman"430
XLIV.Love's Daring441
XLV.The Bloom of "The Barren Staff"446
XLVI.A Child's Heart-Hunger453
XLVII.Chum458
XLVIII.Last Days465
Part III
 The Workhouse473
Part IV
 The Resurrection483

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Alexander Berkman (Frontispiece)
The Author at the Time of the Homestead Strike
Western Penitentiary of Pennsylvania
Facsimile of Prison Letter
"Zuchthausbluethen"
Cell Ranges
The Tunnel

ЧАСТЬ I

ПРОБУЖДЕНИЕ И ЕГО ЦЕНА

ГЛАВА I

ЗОВ ХОМСТЕДА

I

Каждая деталь того дня отчетливо запечатлелась в моей памяти. Стоит шестое июля 1892 года. Мы тихо сидим в задней комнате нашей маленькой квартиры — Федя и я, — как вдруг входит Девушка. Ее обычно быстрый, энергичный шаг звучит решительнее, чем обычно. Когда я поворачиваюсь к ней, меня поражает странный блеск ее глаз и усиленный румянец.

— Вы читали это? — восклицает она, размахивая полураскрытой газетой.

— Что такое?

— Хомстед. Забастовщиков расстреляли. Пинкертоны убили женщин и детей.

Она говорит быстро, сбивчиво. Ее слова звенят, как крик раненого зверя, а мелодичный голос окрашен резкой горечью — горечью беспомощной муки.

Я беру газету из ее рук. Во всё возрастающем волнении я читаю яркий отчет о грандиозной борьбе, о забастовке в Хомстеде, или, вернее, о локауте. В репортаже подробно описывается заговор компании «Карнеги» с целью сокрушить Амальгамированную ассоциацию работников железа и стали; выбор для этой цели Генри Клея Фрика, чье отношение к труду непримиримо враждебно; его тайные военные приготовления при одновременном умышленном затягивании мирных переговоров с Амальгамированной ассоциацией; укрепление сталелитейного завода в Хомстеде; возведение высокого дощатого забора с колючей проволокой поверху и бойницами для снайперов; наем целой армии головорезов-пинкертонов; попытка тайком перебросить их под покровом ночи в Хомстед и, наконец, страшная бойня.

Я передаю газету Феде. Девушка бросает на меня взгляд. Мы сидим в молчании, каждый занятый собственными мыслями. Лишь изредка мы обмениваемся словом, испытующим, многозначительным взглядом.

II

В поезде жарко и душно. Воздух тяжек от табачного дыма; шумные разговоры играющих неподалеку в карты мужчин раздражают меня. Я поворачиваюсь к окну. Порыв напоенного ароматами воздуха, отягченного богатым благоуханием свежескошенного сена, успокаивающе бодрит. Зеленые леса и желтые поля круглятся вдали, подлетают ближе, смыкаются, а затем проносятся мимо, уступая место другим круглящимся полям и лесам. Пейзаж выглядит юным и манящим в лучах раннего утреннего солнца. Но мои мысли заняты Хомстедом.

Великая битва отгремела. Никогда прежде за всю свою историю американский труд не одерживал столь громкой победы. Вооруженной силой рабочие Хомстеда заставили триста захватчиков-пинкертонов капитулировать, капитулировать самым смиренным, позорным образом. Какое унизительное поражение для сильных мира сего! Разве не олицетворяет пинкертоновский янычар организованную власть, вечно сокрушающую труженика в интересах эксплуататоров? Поделом врагам Народа трепетать перед лицом неожиданного пробуждения. Но Народ, трудящиеся Америки, радостно приветствовали мятежное достоинство Хомстеда. Сталевары не были агрессорами. Они смиренно трудились и страдали. Из их плоти и костей выросла великая сталелитейная промышленность; на их крови жирела могущественная компания «Карнеги». И все же они терпеливо ждали обещанной большей доли создаваемого ими богатства. Как гром среди ясного неба грянул удар: заработную плату решили урезать! Сталелитейные магнаты категорически отказались продолжать скользящую шкалу оплаты, ранее согласованную как гарантия мира. Фирма Карнеги бросила вызов Амальгамированной ассоциации, выдвинув условия, которые, как она знала, рабочие не могли принять. Предвидя отказ, она выставила напоказ воинственные приготовления, чтобы раздавить профсоюз железной пятою. Вероломный Карнеги устрашился этой задачи, незадолго перед тем провозгласив евангелие доброй воли и согласия. «Я считаю за правило, — заявлял он, — что нет никаких оправданий для забастовки или локаута до тех пор, пока одной из сторон не будет предложено третейское разбирательство споров, а другой — отвергнуто. Право рабочих объединяться и создавать профсоюзы столь же священно, как и право предпринимателя вступать в ассоциации и совещаться со своими собратьями, и рано или поздно оно должно быть признано. Предприниматели должны идти навстречу своим людям больше чем наполовину».

С помощью гладких слов великий филантроп убедил рабочих поддержать высокий тариф. Обеспечив защиту каждого продукта своих заводов, Эндрю Карнеги добился снижения пошлины на стальные заготовки в обмен на свое щедрое пожертвование в фонд республиканской избирательной кампании. Получив полный контроль над рынком заготовок, фирма Карнеги искусственно вызвала падение цен как якобы следствие снижения пошлин. Но рыночная цена заготовок была единственным критерием заработной платы на заводах Хомстеда. Заработная плата рабочих должна быть снижена! Предложение Амальгамированной ассоциации передать новую тарифную сетку на арбитраж встретило презрительный отказ: обсуждать нечего; рабочие должны подчиниться безоговорочно; профсоюз подлежит уничтожению. И Карнеги выбрал Генри К. Фрика, кровавого Фрика из коксовых регионов, для претворения этой программы в жизнь.

Должны ли угнетенные вечно покоряться? Мужское достоинство Хомстеда восстало: металлурги презрели деспотический ультиматум. И тогда рука Фрика обрушилась на них. Война началась! Возмущение прокатилось по всей стране. По всей земле тираническое отношение компании «Карнеги» подвергалось горькому осуждению, а безжалостная жестокость Фрика — всеобщему проклятию.

Я больше не мог оставаться равнодушным. Момент требовал безотлагательных действий. Труженики Хомстеда бросили вызов угнетателю. Они пробуждались. Но пока сталевары были лишь слепо бунтующими. Одно лишь видение анархизма способно вдохнуть в недовольство осознанную революционную цель; только оно способно окрылить стремления труда. Распространение наших идей среди пролетариата Хомстеда озарит великую борьбу, поможет внести ясность в спорные вопросы и укажет путь к полному окончательному освобождению.

Мои дни прошли в лихорадочной тревоге. Пламенный призыв «Трудящиеся, пробудитесь!» зажжет сердца обездоленных и вдохновит их на благородные деяния. Он донесет до угнетенных весть о Новом Дне и подготовит их к грядущей Социальной революции. Хомстед мог стать первым проблеском славной Зари. Как же я терзался препятствиями, с которыми столкнулся мой проект! Неожиданные трудности тормозили каждый шаг. Попытки перевести листовку на понятный народу английский язык не увенчались успехом. Распространение столь пламенного призыва подвергнет меня опасности, увещевал мой друг. Я нетерпеливо отмахнулся от его возражений. Словно личные соображения можно хоть на мгновение взвешивать на весах великого Дела! Но я спорил и умолял напрасно. А между тем драгоценные мгновения таяли, и новые преграды преграждали путь. Я безумно метался от печатника к наборщику, умоляя, заклинай. Никто не осмеливался напечатать этот призыв. А время бежало. Внезапно пронеслась весть о пинкертоновской бойне. Весь мир был потрясен.

Время речей прошло. По всей стране трудящиеся откликались на вызов мужей Хомстеда. Сталевары храбро сплотились для обороны; кровожадные пинкертоны были изгнаны из города. Но громко взывала кровь жертв Маммоны на берегах Мононгахилы. Громко взывает она. Это взывает Народ. О, Народ! Великий, таинственный, но в то же время столь близкий и реальный Народ...

В мыслях я вижу себя снова в том маленьком русском провинциальном городке, среди кружка петербургских студентов, приехавших на каникулы домой, окруженных ореолом чего-то смутного и чудесного, что мы называли «нигилистом». Мчащийся поезд, Хомстед, пять лет, проведенных в Америке, — всё это превращается в дымку, затуманенную дали нереальности, веков; и я снова сижу среди высших существ, благоговейно прислушиваясь к страстным спорам о смутно понимаемых возвышенных материях с часто повторяющимся рефреном: «Базаров, Гегель, Свобода, Чернышевский, в народ». В народ! К прекрасному, простому Народу, столь благородному вопреки векам ожесточающих страданий! Как трубный глас звенит эта нота в моих ушах посреди гама сталкивающихся взглядов и туманной фразеологии. Народ! Мои настроения в духе греческой мифологии часто рисовали ЕГО могучим Атлантом, поддерживающим на своих плечах тяжесть мира, с согбенной спиной, с лицом, отражающим невыразимое страдание, с взглядом безысходной тоски в глазах, с безмолвной, жалобной мольбой о помощи. О, помочь этому беспомощно страдающему гиганту, облегчить его ношу! Путь туманен, средства неопределенны, но в пылких студенческих дебатах нота звучит ясно: в народ, стать одним из них, разделить их радости и печали, и тем самым ты их просветишь. Да, в этом решение! Но что говорит этот рыжий Миша из Одессы? «Все это хорошо и прекрасно насчет хождения в народ, но энергичные люди дела, рахметовы, прокладывают путь народной революции посредством индивидуальных актов бунта против...»

— Билетики, пожалуйста! — Тяжелая рука ложится мне на плечо. С усилием я осознаю действительность. Игроки в карты обмениваются сердитыми словами. Ловким движением кондуктор отщелкивает дощечку и спокойно удаляется, зажав ее под мышкой. Раскат смеха приветствует игроков. Поддразниваемые другими пассажирами, они вскоре унимаются, и в вагоне ненадолго воцаряется тишина.

Мне с трудом удается удержаться от того, чтобы снова не погрузиться в грёзы. Я должен выработать четкий план действий. Моя цель мне абсолютно ясна. В Хомстеде разворачивается грандиозная борьба: Народ проявляет истинный дух, сопротивляясь тирании и вторжению. Мое сердце ликует. Наконец-то это то, чего я всегда ждал от американского рабочего: пробудившись, он не потерпит никакого вмешательства; он преодолеет любые препятствия и завоюет даже больше, чем требовал изначально. Это дух героического прошлого, воплотившийся заново в сталеварах Хомстеда, штат Пенсильвания. Какое высшее счастье — помочь в этом деле! Это моя естественная миссия. Я чувствую силу великого предприятия. Ни тень сомнения не омрачает мой разум. Народ — труженики мира, производители — составляют для меня вселенную. Только они и имеют значение. Остальные — паразиты, не имеющие права на существование. Но Народу принадлежит земля — по праву, если не на деле. Чтобы сделать это реальностью, любые средства оправданны; более того, целесообразны, вплоть до лишения жизни. Вопрос о моральном праве в таких делах часто волновал революционные кружки, которые я привык посещать. Я всегда придерживался крайней точки зрения. Чем радикальнее лечение, утверждал я, тем быстрее излечение. Общество — пациент, больной конституционально и функционально. Хирургическое вмешательство зачастую неизбежно. Устранение тирана не просто оправданно; это высший долг каждого истинного революционера. Человеческая жизнь поистине священна и неприкосновенна. Но убийство тирана, врага Народа, никоим образом не должно рассматриваться как лишение жизни. Революционер скорее погибнет тысячу раз, чем станет виновным в том, что обычно называют убийством. По правде говоря, убийство и аттентат [1] для меня — понятия противоположные. Устранить тирана — это акт освобождения, дарование жизни и возможностей угнетенному народу. Правда, Дело часто призывает революционера совершить неприятный поступок; но в том и проверка истинного революционера — более того, его гордость, — чтобы пожертвовать всеми сугубо человеческими чувствами по зову Дела Народа. Если последнее требует его жизни — тем лучше.

Может ли быть что-либо благороднее, чем умереть за великое, возвышенное Дело? Да ведь сама жизнь истинного революционера не имеет никакой другой цели, никакого иного значения, кроме как принести ее в жертву на алтаре любимого Народа. И что может быть выше в жизни, чем быть истинным революционером? Это значит быть человеком, абсолютным ЧЕЛОВЕКОМ. Существом, у которого нет ни личных интересов, ни желаний выше потребностей Дела; тем, кто освободился от чисто человеческого и поднялся над этим, вплоть до высоты убеждения, исключающего всякое сомнение, всякое сожаление; короче говоря, тем, кто в самом сокровенном уголке своей души чувствует себя прежде всего революционером, а уже потом человеком.

Именно таким революционером я себя и чувствую. Во всяком случае, даже в большей степени, чем самые крайние радикалы моего собственного кружка. Моя память возвращается к характерному случаю, связанному с поэтом Эдельштадтом. Это было в Нью-Йорке, около 1890 года. Эдельштадт, одна из нежнейших душ, был любим всеми в нашем кружке — «Пионерах свободы», первой еврейской анархистской организации на американской земле. Однажды вечером близкие друзья Эдельштадта собрались, чтобы обдумать планы помощи больному поэту. Было решено отправить нашего товарища в Денвер, причем кто-то предложил взять для этой цели деньги из революционной кассы. Я возразил. Будучи дорогим личным другом Эдельштадта и его бывшим сожителем по комнате, я не мог допустить — утверждал я, — чтобы средства, принадлежащие движению, тратились на личные цели, какими бы благими и даже необходимими они ни были. На резкое неодобрение моих настроений я ответил вызовом: «Вы что же, собрались помогать Эдельштадту-поэту и человеку или Эдельштадту-революционеру? Считаете ли вы его истинным, активным революционером? Его поэзия прекрасна, право же, и даже может косвенно иметь некоторую пропагандистскую ценность. Помогайте нашему другу из личных средств, если хотите; но ни один грош из фондов движения не может быть выделен ни на что, кроме прямой революционной деятельности».

— Ты хочешь сказать, что поэт для тебя значит меньше, чем революционер? — спросил меня Тихон, молодой студент-медик, которого мы в шутку прозвали «Лингом» за довольно успешное подражание внешности знаменитого революционера.

— Я прежде всего революционер, а потом уже человек, — ответил я с убеждением.

— Ты либо негодяй, либо герой, — парировал он.

«Линд» был совершенно прав. Он не мог меня знать. Для его буржуазного ума, несмотря на все его подражание чикагскому мученику, мои слова должны были звучать подло. Что ж, когда-нибудь он узнает, кто я — негодяй или революционер. Я не думаю о себе в терминах «героя», ибо хотя тот тип революционера, которым я себя ощущаю, вроде бы принято так называть, это слово не имеет для меня никакого значения. Оно означает лишь революционера, который выполняет свой долг. В этом нет никакого героизма: это ни больше ни меньше того, что должен делать революционер. Рахметов делал больше, даже слишком много. Несмотря на мое великое восхищение Чернышевским, столь сильно повлиявшим на русскую молодежь моего времени, я не могу подавить нотку обиды на то, что автор книги «Что делать?» изобразил своего архиреволюционера Рахметова проходящим через систему невыразимых, самоистязающих мук ради подготовки себя к будущим испытаниям. Это было знаком слабости. Разве истинному революционеру нужно готовить себя, закалять свои нервы и тело? Я воспринимаю это предположение о сугубо человеческой глине революционера почти как личное оскорбление.

Нет, убежденному революционеру не нужны подобные сомневающиеся в себе приготовления. Ибо я знаю, что они мне не нужны. Это чувство совершенно безлично, как бы странно это ни казалось. Моя собственная индивидуальность полностью уходит на задний план; более того, я не осознаю никакой личности в вопросах, касающихся Дела. Я просто революционер, террорист по убеждению, инструмент для продвижения дела человечества; короче говоря, Рахметов. Пожалуй, я приму это имя по приезде в Питтсбург.

Пронзительный визг паровоза вырывает меня из задумчивости со взмахом ресниц. Первая моя мысль — о бумажнике, в котором хранятся важные адреса аллегенских товарищей, которые я пытался заучить наизусть, когда, должно быть, заснул. Бумажник пропал! На мгновение меня охватывает ужас. А вдруг он потерян? Внезапно моя нога касается чего-то мягкого. Я поднимаю его, испытывая огромное облегчение от того, что все содержимое цело: драгоценные адреса, маленькая газетная литография Фрика и долларовая купюра. Моя радость от возвращения бумажника ничуть не омрачена скудостью моих средств. Доллара хватит, чтобы снять комнату в гостинице на первую ночь, а утром я разыщу Нольда или Бауэра. Они найдут мне местечко перекантоваться день-другой. «Я не задержусь там надолго», — думаю я с внутреннею улыбкой.

Мы приближаемся к Вашингтону, округ Колумбия. Поезду предстоит сделать здесь шестичасовую остановку. Я проклинаю глупость этой задержки: в Питтсбурге или Хомстеде сейчас что-то может произойти. К тому же нельзя терять времени на нанесение разящего удара, пока общественные настроения взбудоражены зверствами компании «Карнеги» и жестокостью Фрика.

И все же мое раздражение странным образом развеивается прекрасной картиной, которая предстает моим глазам при выходе из поезда. Солнце взошло огромным шаром глубокого красного цвета, изливая потоки золота на Капитолий. Купол величественно вздымает свою гордую голову над грудой камня и мрамора. Свет пульсирует, словно живой, трепеща от страсти поцеловать самую верхнюю точку, поражая ее ослепительным блеском, а затем растекаясь все шире и обнимая плечи возвышающегося гиганта. Янтарные волны обвивают его склоны мягкими ласками, а затем мчатся дальше, вправо и влево, все шире и ниже, вспыхивая на величественных деревьях, резвясь среди листьев и ветвей и наконец раскидываясь над широким проспектом, становясь все более золотистыми и щедрыми по мере рассеивания. И увенчанный куполом гигант, величественные деревья и широкий проспект трепещут новорожденным экстазом, вся природа испускает довольный вздох блаженства и прижимается ближе к золотому дарителю жизни.

В этот момент я осознаю, пожалуй, как никогда прежде, великую радость, превосходящее все блаженство бытия. Но в мгновение ока картина меняется. Перед моими глазами вырастает река Мононгахила, несущая баржи с вооруженными людьми. И я слышу выстрел. Мальчик падает на сходни. Кровь бьет фонтаном из центра его лба. Пробитое пулей отверстие чернеет на багровом лице. Крики и плач звенят в моих ушах. Я вижу бегущих к реке людей и женщин, опускающихся на колени рядом с мертвыми.

Ужасное видение оживляет в моей памяти аналогичный случай, пережитый прежде в воображении. Это было зрелище казненного нигилиста. Нигилисты! Сколько их драгоценной крови было пролито, сколько тысяч их устилает дорогу русских страданий! Невыразимо близкими и родными по духу я чувствую тех мужчин и женщин, обожаемых, таинственных людей моей юности, которые оставили богатые дома и высокое положение, чтобы «пойти в народ», стать с ним единым целым, хотя их презирали все, кто был им дорог, преследовали и высмеивали даже те темные объекты их великой жертвы.

В моей памяти отчетливо всплывает мое первое впечатление о нигилистической России. Я только что сдал экзамены за второй класс гимназии. Переполненный блаженным волнением, я вбежал в дом, чтобы сообщить маме радостную весть. Как же она обрадуется! На следующей неделе мне исполнится двенадцать лет, но маме не нужно делать мне подарков. У меня есть подарок для нее. «Мама, мама!» — позвал я, когда вдруг услышал ее голос, звучавший на повышенных тонах. Что-то случилось, подумал я: мама никогда не говорит так громко. Что-то совершенно необычное, почувствовал я, заметив, что дверь, ведущая из широкого коридора в столовую, закрыта вопреки обыкновению. В смятении я замер у двери. «Стыдно тебе, Натан, — услышал я голос матери, — осуждать собственного брата за то, что он нигилист. Ты ничем не лучше...» — ее голос упал до шепота, но мое напряженное ухо отчетливо уловило страшное слово, произнесенное с ненавистью и страхом: «палач» [2].

Меня охватил ужас. Тон матери, непривычное присутствие моего богатого дяди Натана в нашем доме, страшное слово «палач» — должно было случиться что-то ужасное. На цыпочках я выскользнул из коридора и побежал в свою комнату. Дрожа от страха, я бросился на кровать. Что натворил палач? — стонал я. «Твой брат», — сказала она дяде. Ее собственный младший брат, мой любимый дядя Максим. О, что с ним случилось? Мое взбудораженное воображение рисовало ужасные картины. Там стояла мощная фигура гиганта-палача, вся в черном, его правая рука обнажена до плеча, в руке — занесенный топор. Я видел отблеск острого лезвия, когда оно начинало опускаться, так мучительно медленно, в то время как мое сердце переставало биться, а лихорадочные глаза зачарованно следили за тлеющими черными угольями в голове палача. Внезапно два огненных глаза слились в большой шар пылающего красного цвета; фигура жуткого одноглазого циклопа стала выше, вытягиваясь все выше и выше, и гигант был везде — со всех сторон от меня, — затем последовал внезапный блеск стали, и в его чудовищной руке я увидел поднятую голову, срезанную под самый корень, ее глаза непрестанно моргали, а темно-красная кровь хлестала изо рта, ушей и горла. Что-то пугающе знакомое было в этой голове с широким белым лбом и выразительным ртом, таким милым и печальным. «О, Максим, Максим!» — закричал я, объятый ужасом; в следующий миг поток страстной ненависти к палачу захлестнул меня, и я бросился, согнув голову, на одноглазого монстра. Все ближе и ближе я подходил — еще один стремительный бросок, и затем яростный удар моего тела пришелся прямо в его центр, и он рухнул, вперед и тяжело, прямо на меня, и я почувствовал его жуткую тяжесть, сокрушающую мои руки, мою грудь, мою голову...

— Саша! Сашенька! В чем дело, голубчик? Я узнаю сладкий, нежный голос матери, звучащий издалека и странно, а затем приближающийся и становящийся всё более успокаивающим. Я открываю глаза. Мама стоит на коленях у кровати, ее прекрасные черные глаза залиты слезами. Она страстно осыпает поцелуями мое лицо и руки, умоляя: — Голубчик, в чем дело?

— Мама, что случилось с дядей Максимом? — спрашиваю я, с замиранием сердца глядя на ее лицо.

Внезапная перемена в ее выражении леденит мое сердце страхом. Она становится мертвенно-бледной, крупные капли пот выступили у нее на лбу, а глаза расширились от ужаса. — Мама! — кричу я, обнимая ее за шею. Ее губы шевелятся, и я чувствую ее теплое дыхание на своей щеке; но, не произнеся ни слова, она разражается безудержным плачем.

— Кто... тебе сказал? Ты... знаешь? — шепчет она сквозь слезы.

Похоже, пелена смерти опустилась на наш дом. В доме царит гнетущая тишина. Все ходят в тапочках, а пианино заперто на ключ. За обеденным столом обмениваются лишь односложными словами вполголоса. Мамино место пустует. Она очень больна, сообщает нам сиделка; никому нельзя ее видеть.

Эта ситуация приводит меня в растерянность. Я продолжаю гадать, что же случилось с Максимом. Было ли мое видение палача предчувствием или эхом свершившейся трагедии? Смутно я чувствую себя виновным в болезни матери. Потрясение от моего вопроса могло послужить причиной ее состояния. И все же здесь должно быть что-то еще, пытаюсь я убедить свой встревоженный дух. Однажды днем, обнаружив своего старшего брата Максима, названного в честь любимого маминого брата, в весьма благодушном настроении, я отвожу его в сторонку и с напускным, смелым видом заговорщика спрашиваю: — Максимка, скажи мне, кто такой нигилист?

— Пошел к черту, молокосос [3]! — кричит он с гневом. С проявлением агрессии, совершенно необъяснимым для меня, Максим бросает газету на пол, вскакивает со своего места, опрокидывая стул, и покидает комнату.

Судьба дяди Максима остается загадкой, вопрос о нигилизме — неразрешенным. Я погружен в учебу. И все же глубокий интерес, любопытство к таинственному и запретному дремлют в моем сознании, когда совершенно неожиданно они пробуждаются к бурной активности из-за школьного инцидента. Мне теперь пятнадцать, я в четвертом классе классической гимназии в Ковно. По указанию Министерства просвещения в государственных школах вводится обязательное преподавание Закона Божьего. В гимназии открыты специальные классы для религиозного обучения учеников-евреев. Родители последних возмущены нововведением; почти каждый еврейский ребенок получает религиозное воспитание дома или в хедере [4]. Но школьные власти приказали учащимся еврейского вероисповедания посещать уроки религии.

При перекличке на первом же уроке меня не оказывается. Вызванный к директору для объяснений, я заявляю, что не явился, потому что у меня есть домашний еврейский учитель дома, и вообще — я не верю в религию. Благообразный директор выглядит невыразимо шокированным.

— Молодой человек, — обращается он ко мне искусственным гортанным голосом, который он напускает на себя в торжественных случаях. — Молодой человек, позвольте спросить, когда же вы пришли к столь глубокому выводу?

Его манера сбивает меня с толку; но сарказм его слов и оскорбительный тон вызывают мое возмущение. Импульсивно, бросая вызов, я раскрываю свой заветный секрет. — С тех пор как я написал сочинение «Бога нет», — отвечаю я с тайным ликованием. Но в следующее мгновение я осознаю всю опрометчивость своего признания. Меня на мгновение пронизывает предчувствие грядущих неприятностей дома и в школе. И все же почему-то я чувствую, что поступил как мужчина. Дядя Максим, нигилист, поступил бы на моем месте именно так. Я знаю его репутацию бескомпромиссной откровенности и люблю его за дерзкую, прямую манеру.

— О, это интересно, — слышу я, как в тумане, неприятный гортанный голос директора. — Когда же ты его написал?

— Три года назад.

— Сколько же тебе тогда было?

— Двенадцать.

— У тебя сохранилось это сочинение?

— Да.

— Где?

— Дома.

— Принеси его мне завтра. Без сбоев, запомни.

Его голос становится суровым. Слова падают на мои уши с резким металлическим звоном пианино моей сестры в тот памятный вечер нашего домашнего концерта, когда в порыве озорства я спрятал кусок газовой трубы в инструмент, настроенный по такому случаю.

— Итак, завтра. Ты свободен.

Педагогический совет в полном составе читает сочинение. Мой трактат единогласно осужден. Мне грозит показательное наказание за «раннее безбожие, опасные тенденции и неподчинение». Меня публично отчитывают и оставляют на второй год в третьем классе. Своеобразный приговор крадет у меня год жизни и заставляет общаться с «детьми», на которых мой прежний класс смотрит с нескрываемым презрением. Я чувствую себя опозоренным, униженным.

Так видение сменяет видение, воспоминание следует за воспоминанием, пока бесконечные часы ползут к полудню, а вокзальные часы гудят, как нескончаемая старуха.

III

Наконец-то всё. «По вагонам!»

Все дальше и дальше мчится паровоз, с каждой минутой приближая меня к пункту назначения. Вытягивающий гласные кондуктор, объявляющий станции, шумная суета не производят практически никакого осознанного впечатления на мои органы чувств. Видя и слыша каждую деталь моего окружения, я тем не менее не замечаю их. Быстрее поезда мчится моя фантазия, словно перебирая панораму ярких сцен, по-видимому, не имеющих органической связи друг с другом, но тем не менее тесно связанных в моих мыслях о прошлом. Но сколь же иным является настоящее! Я мчусь в Питтсбург, в самое сердце индустриальной борьбы Америки. Америка! Я с благоговейным трепетом вдумываюсь в это непроизнесенное вслух слово. Почему именно в Америку? И передо мной вновь разворачиваются картины прежних дней.

Я гуляю по саду нашего благоустроенного загородного имения в фешенебельном пригороде Санкт-Петербурга, где семья обычно проводит летние месяцы. Когда я прохожу мимо веранды, доктор Семенов, знаменитый врач этого дачного места, выходит из дома и манит меня.

— Александр Осипович, — обращается он в своей куртуазной манере, — ваша матушка очень больна. Вы с ней одни?

— У нас есть прислуга, и дежурят две сиделки, — отвечаю я.

— Разумеется, разумеется, — тень улыбки скользит по углам его искусно выточенных губ. — Я имею в виду из родных.

— О да! Я здесь один с мамой.

— Ваша матушка сегодня довольно беспокойна, Александр Осипович. Не могли бы вы подежурить у ее постели сегодня ночью?

— Непременно, непременно, — быстро соглашаюсь я, удивляясь этой странной просьбе. Сиделки уверяли меня, что матери стало лучше. Мое присутствие у ее постели может оказаться ей в тягость. Наши отношения были напряженными со дня, когда в порыве гнева она ударила Розу, нашу новую горничную, после чего я запротестовал против права матери применять физические наказания к прислуге. Я вижу ее сейчас: прямую и надменную, сидящую напротив меня за обеденным столом, с глазами, пылающими от возмущения.

— Ты забываешь, что говоришь с матерью, Ал-ек-сан-др, — произносит она имя по четырем раздельным слогам, как это у нее заведено, когда она сердится на меня.

— Вы не имеете права бить девушку, — дерзко парирую я.

— Ты забываешься. Мое обращение с прислугой тебя не касается.

Я не могу сдержать резкий ответ, срывающийся с моих губ: «Низкая служанка ничуть не хуже вас».

Я вижу, как длинные, тонкие пальцы матери сжимают тяжелый половник, и в следующий миг резкая боль пронзает мою левую руку. Наши взгляды встречаются. Ее рука остается неподвижной, взор устремлен на расплывающееся пятно крови на белой скатерти. Половник падает из ее рук. Она закрывает глаза, и ее тело безвольно оседает на стул.

Гнев и унижение заглушают мой минутный порыв броситься ей на помощь. Не произнеся ни слова, я подбираю тяжелую солонку и со злости швыряю ее в зеркало в французском стиле. От звона разбитого стекла мать в изумлении открывает глаза. Я встаю и выхожу из дома.

Мое сердце бешено бьется, когда я вхожу в мамину спальню. Я боюсь, что она может гневаться на мое вторжение: тень прошлого лежит между нами. Но она тихо лежит на постели и, судя по всему, не заметила моего прихода. Я сажусь у изголовья. Долгое время проходит в молчании. Мать, кажется, спит. В комнате начинает темнеть, и я устраиваюсь в кресле на ночное дежурство. Вдруг я слышу слабое, едва различимое: «Саша!» Я наклоняюсь над ней. «Глотку воды». Когда я подношу стакан к ее губам, она слегка отворачивает голову, произнося совсем тихо: «Ледяной воды, пожалуйста». Я собираюсь выйти из комнаты. «Саша!» — слышу я за спиной и, быстро на цыпочках подойдя к кровати, приближаю свое лицо совсем-совсем близко к ее лицу, чтобы уловить тихие слова: «Помоги мне повернуться к стене». Я нежно обнимаю ее слабое, исхудавшее тело, и меня охватывает непреодолимое желание коснуться ее руки своими губами и на коленях вымолить у нее прощение. Я чувствую себя так близко к ней, мое сердце переполнено состраданием и любовью. Но я не смею ее поцеловать — мы стали чужими. Я любовно держу ее в объятиях всего какую-то долю секунды, страшась, как бы она не заподозрила бурю чувств, бушующих во мне. С лаской я поворачиваю ее к стене, и, когда я медленно отступаю назад, мне кажется, будто в ту же секунду что-то таинственное, но определенное покинуло ее тело.

Через несколько минут я возвращаюсь со стаканом ледяной воды. Я подношу его к ее губам, но она, кажется, не замечает моего присутствия. «Она не могла так быстро уснуть, — удивляюсь я. — Мама!» — зову я мягко. Никакого ответа. «Мамочка! Мамочка!» Она не слышит меня. «Дорогая, голубчик!» — кричу я в приступе внезапного страха, прижимая горячие губы к ее лицу. Затем я ощущаю руку на своем плече и слышу размеренный голос доктора: «Мальчик мой, ты должен держаться. Она успокоилась».

IV

— Просыпайся, парень! Чего это ты вздыхаешь? Ошеломленный, я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с грубоватым, но не злым лицом смуглого работяги на сиденье позади меня.

— О, ни к чему; просто замечтался, — отвечаю я. Не желая поощрять беседу, я делаю вид, что погрузился в книгу.

Как странно звучит неожиданная английская речь! Почти столь же внезапно я когда-то был пересажен на американскую почву. Прошло шесть месяцев после смерти матери. Пригрозив мне «волчьим билетом» со стороны учебного начальства из-за моих «опасных тенденций», которые закрыли бы мне путь к любой профессиональной деятельности при всей моей в остальном весьма блестящей успеваемости, причем ситуация усугублялась жестокой ссорой с моим опекуном, дядей Натаном, я решил отправиться в Америку. Там, за океаном, лежала земля благородных свершений, славная свободная страна, где люди ходили с гордо поднятой головой во весь рост человеческий — точь-в-точь воплощение моих юношеских мечт.

И вот я в Америке, в благословенной стране. Разочарования, крушения надежд, тщетная борьба!.. Калейдоскоп моего мозга разворачивает их все перед моим взором. Вот я вижу себя на скамейке в Юнион-сквер-парке, прижавшись к Феде и Михайлу, моим соседям по комнате. Ночной ветер проносится по неприветливому парку, пробирая нас до костей. Я чувствую голод и усталость, измотанный бесплодными дневными поиском работы. Сердце падает при взгляде на друзей. «Ничего», — угрюмо отчитывался каждый на нашей ночной встрече после утомительного дневного скитания. Федя стонет в беспокойном сне, его рука шарит вокруг коленей. Я подбираю упавшую под скамейку газету, набрасываю ее ему на ноги и подтыкающая концы снизу. Но внезапный порыв ветра срывает газету и уносит ее в темноту. Когда я надвигаю Федина шляпу ему на голову, меня поражает его мертвенно-бледный вид. Как эти несколько недель изменили пухлого, розовощекого юношу! Бедняга, никто не хочет брать его труд. Как бы страдала его мать, если бы знала, что ее любовно взлелеянный мальчик проводит ночи в... Что это за боль я чувствую? Кто-то наклоняется надо мной, неестественно вырастая в темноте. Полуотупев, я вижу раскачивающуюся туда-сюда руку с короткими полукруглыми взмахами назад, и с каждым движением я чувствую резкое жжение, будто от плетки. О, это на моих подошвах! Ошеломленный, я вскакиваю на ноги. Грубая рука хватает меня за горло, и я смотрю в лицо полицейского.

— Вы воры? — ревет он.

Михаил отвечает со сна: — Мы русские. Хотим работать.

— А ну вали отсюда! Пшли вон!

Быстро, молча мы удаляемся: Федя и я впереди, Михаил хромает сзади. Слабо освещенные улицы пусты, за исключением то тут, то там промелькнувшей спешащей фигуры в плотно запахнутой одежде, таинственно шныряющей за углом. Столбы пыли поднимаются с серых мостовых, подхватываются ветром, проносятся на некоторое расстояние, а затем спиралью взмывают вверх, сменяясь новой волной удушливой пыли. Откуда-то до моих ноздрей доносится дразнящий запах. «Пекарня на Второй улице», — замечает Федя. Невольно наши шаги ускоряются. Приподняв плечи, согнув головы и дрожа от холода, мы бредем дальше к нижней Бауэри. Михаил начинает заметно отставать. «Черт побери, мне плохо», — говорит он, догоняя нас, когда мы заходим в открытый подъезд. Тщательный осмотр карманов обнаруживает наличие двенадцати центов на всех. Михаилу пора спать, решаем мы, вручая ему дайм. Сигареты, купленные на оставшиеся два цента, делятся поровну, каждый делает по нескольку затяжек от «бычка» в пачке. Федя и я спим на ступенях городского мэрии.

— Питт-с-бург! Питт-с-бург!

Резкий крик кондуктора поражает меня с силой удара. Как ни томился я в долгом путешествии, осознание того, что я прибыл в пункт назначения, приходит неожиданно, ошеломляя меня страхом неподготовленности. В суете я собираю свои вещи, но, заметив, что остальные пассажиры остаются на местах, поспешно сажусь обратно, боясь, как бы мое волнение не было замечено. Чтобы скрыть замешательство, я поворачиваюсь к открытому окну. Густые тучи дыма заволакивают небо, окутывая утро мрачной серостью. Воздух тяжел от сажи и гари; тошнотворный запах стоит вокруг. Вдалеке гигантские печи изрыгают столбы огня, и зловещие вспышки подчеркивают ряды ветхих, убогих каркасных строений. Это дома рабочих, создавших индустриальную славу Питтсбурга, взрастивших его миллионеров — Карнеги и Фриков.

Эта картина наполняет меня ненавистью к извращенной социальной справедливости, которая превращает нужды человечества в ад каторжного труда. Она грабит человека, лишая его души, изгоняет солнце из его жизни, унижает его ниже животных и между жерновами божественного блаженства и адских мук перемалывает плоть и кровь в железо и сталь, превращает человеческие жизни в золото, золото, бесчисленное золото.

Великий, благородный Народ! Но неужели он и впрямь велик и благороден, раз готов быть рабами и оставаться довольным? Нет, нет! Они просыпаются, просыпаются!

ГЛАВА II

АРЕНА ВОЙНЫ

Спокойно и мирно раскинулась Мононгахила передо мной, ее воды лениво рябят на солнце и мягко журчат в такт шепоту леса на туманном берегу. Но противоположный берег являет собой картину резкого контраста. У самой кромки реки поднимается высокий дощатый забор, увенчанный колючей проволокой, причем зловещий вид его усиливается военными сторожевыми вышками и валами. Эта зловещая стена смотрит на меня тысячей пустых глаз, чье очевидное смертоносное назначение полностью оправдывает название «Форт Фрик». Толпы взволнованного народа теснятся на открытых пространствах между рекой и фортом, наполняя воздух гамом множества голосов. Пробегают люди с «винчестерами», лица их покрыты копотью, глаза смелые, но тревожные. Из заводского двора ощетинились черные жерла пушек, разобранные брустверы перегораживают проходы, а земля усеяна тлеющими угольками, стреляными гильзами, бочками из-под масла, разрушенными трубами печей и грудами стали и железа. Место это выглядит как последствия кровопролитного столкновения — символ нашей индустриальной жизни, безжалостной борьбы, в которой более сильный, крепкий человек труда всегда оказывается жертвой, потому что действует слабо. Но обугленные остовы барж пинкертонов у причала и забрызганный кровью трап служатмым свидетельством того, что на сей раз победа досталась действительно сильным, той жертве, которая осмелилась.

Ко мне приближается группа рабочих. Крупные, дюжие мужчины, в чьей поступи и осанке чувствуется мощь осознанной силы. Каждый из них вооружен: у одних «винчестеры», у других дробовики. В руке одного из них я замечаю блестящий ствол морского револьвера.

— Ты кто такой? — сурово спрашивает меня человек с револьвером.

— Друг, посетитель.

— Можешь предъявить документы или профсоюзный билет?

Вскоре, убедившись в моей надежности, они разрешают мне идти дальше.

В одном из заводских дворов я натыкаюсь на плотную толпу мужчин и женщин самых разных типов: низкорослый славянин с широким лицом протискивается мимо своего высокого американского товарища-забастовщика; смуглый итальянец с густыми усами жестикулирует и быстро говорит с группой взволнованных соотечественников. Люди толпятся вокруг возвышения, на котором стоит крупный, плотный мужчина.

Я протискиваюсь вперед. — Послушайте, господа, послушайте! — слышу я голос оратора. — Всего пару слов, господа! Вы же все знаете, кто я, не так ли?

— Да, да, шериф! — кричат несколько человек. — Продолжайте!

— Да, — продолжает оратор, — вы все знаете, кто я. Ваш шериф, шериф округа Аллегейни, великого Содружества Пенсильвания.

— Давай дальше! — нетерпеливо выкрикивает кто-то.

— Если вы не будете меня перебивать, господа, я пойду дальше.

— Тс-с-ш! Тише!

Оратор подходит к краю помоста. — Жители Хомстеда! Мой священный долг как шерифа — поддерживать порядок. Ваш город находится в состоянии беззакония. Я попросил губернатора прислать ополчение и надеюсь...

— Нет! Нет! — протестуют многие голоса. — К черту тебя! Шум заглушает слова шерифа. Размахивая сжатым кулаком и топая ногой по помосту, он кричит на толпу, но его голос теряется в общем гаме.

— О’Доннелл! О’Доннелл! — раздается с разных сторон, и этот крик перерастает в мощный хор: — О’Доннелл!

Я вижу, как популярный лидер забастовки проворно поднимается на трибуну. Собрание утихает.

— Братья, — начинает О’Доннелл плавной, вкрадчивой речью, — мы одержали великую, славную победу над Компанией. Мы изгнали захватчиков-пинкертонов из нашего города...

— Проклятые убийцы!

— Тихо! Порядок!

— Вы одержали крупную победу, — продолжает О’Доннелл, — великую, знаменательную победу, равной которой еще не было в истории борьбы труда за лучшие условия.

Громкие возгласы одобрения прерывают оратора. — Но, — продолжает он, — вы должны показать миру, что стремитесь поддерживать мир и порядок наряду со своими правами. Пинкертоны были захватчиками. Мы защищали свои дома и прогнали их — и поступили правильно. Но вы — законопослушные граждане. Вы уважаете закон и авторитет государства. Общественное мнение поддержит вас в вашей борьбе, если вы будете действовать правильно. Сейчас самое время, друзья! — Его голос поднимается на волне растущего энтузиазма. — Сейчас самое время! Приветствуйте солдат. Они посланы не тем человеком по имени Фрик. Они — народное ополчение. Они — наши друзья. Давайте приветствуем их как друзей!

Аплодисменты вперемешку с криками нетерпеливого недовольства встречают этот призыв. Руки взметаются в яростных спорах, и толпа раскачивается из стороны в сторону, распадаясь на несколько возбужденных групп. Вскоре на трибуне появляется высокий смуглый мужчина. Его громовой голос постепенно привлекает собравшихся ближе к переднему краю. Шум медленно утихает.

— Не верьте этому, мужики! — Оратор грозит аудитории пальцем, словно подчеркивая свое предостережение. — Не верьте, что солдаты идут как друзья. Сладки речи эти, мистер О’Доннелл. Они дорого нам обойдутся. Попомните мои слова, братья. Солдаты нам вовсе не друзья. Я знаю, о чем говорю. Они идут сюда потому, что этот проклятый убийца Фрик хочет их прихода.

— Верно! Верно!

— Да, — продолжает высокий мужчина, и голос его дрожит от волнения, — я могу вам точно сказать, как все обстоит. Этот негодяй-шериф попросил у губернатора войска, и этот проклятый Фрик заплатил шерифу за это, я вам говорю!

— Нет! Да! Нет! — шум возобновляется, но я слышу, как голос оратора поднимается над гвалтом: — Да, подкупил его. Вы все знаете этого трусливого шерифа. Не пускайте сюда солдат, я вам говорю. Сначала придут они, а потом штрейкбрехеры. Вы этого хотите?

— Нет! Нет! — ревет толпа.

— Ну так если вы не хотите проклятых штрейкбрехеров, не пускайте солдат, понимаете? Если не пустите, они выгонят вас из домов, за которые вы заплатили своей кровью. Вас, ваших жен и детей они выгонят, и вышвырнут вас отсюда... — оратор указывает в сторону заводов, — вот что они сделают, если вы будете неосторожны. Мы проливали пот и кровь на этих заводах, наших братьев убивали и калечили там, мы обогатили проклятую Компанию, а теперь они присылают сюда солдат, чтобы перестрелять нас, как пытались это сделать головорезы-пинкертоны. И вы хотите приветствовать убийц? Не пускайте их сюда, говорю вам!

Под крики и вопли оратор покидает трибуну.

— Маклаки! «Честный» Маклаки! — раздается голос на краю толпы, и все собрание единым порывом подхватывает крик: — «Честный» Маклаки!

Мне не терпится увидеть популярного бергомистра Хомстеда, который сам является малооплачиваемым служащим Компании Карнеги. Крупный, добродушный на вид рабочий прокладывает себе путь локтями вперед, и люди охотно расступаются перед ним с кивками и доброжелательными улыбками.

— Я не подготовил никакой речи, — запинаясь, начинает бергомистр, — но хочу сказать: я не представляю, как вы собираетесь воевать с солдатами. В словах брата, выступавшего передо мной, есть немалая доля правды; но если задуматься, он забыл упомянуть об одной маленькой детали. О том как? Как он собирается это сделать — не пустить солдат? Вот что мне хотелось бы знать. Боюсь, впускать их плохо. Штрейкбрехеры могут прятаться в тылу. Но с другой стороны, не пускать солдат тоже плохо. Вам не выстоять против них: это не пинкертоны. И мы не можем воевать с правительством Пенсильвании. Возможно, губернатор и не пришлет ополчение. Но если пришлет, полагаю, лучшее, что мы можем сделать, — это подружиться с ними. Наверное, это единственное, что нам остается. Это все, что я хотел сказать.

Собрание расходится, подавленное и унылое.

ГЛАВА III

ДУХ ПИТТСБУРГА

I

Подобно гигантскому улью, города-близнецы выступают на берегах Огайо, тяжело дыша духом лихорадочной деятельности и пропитывая атмосферу яростью жизни. Непрерывным потоком движутся ручейки человеческих муравьев, сходясь и расходясь, их пути перекрещиваются и переплетаются, оставляя за собой тысячи извилистых проходов, холмы зданий с пиками и куполами. Их огромные тени застилают желтую нить сверкающей реки, которая петляет и извивается, то прижимаясь к берегу, то испуганно прядя, то робко протягивая руки к гневным монстрам, извергающим огонь и дым посреди гигантского улья. И над всем этим простирается мрак густого тумана, давящий и унылый, — символ нашего существования, со всей его темнотой и холодом.

Это Питтсбург, сердце американского индустриализма, чей дух формирует жизнь великой Нации. Дух Питтсбурга, Стального города! Холодные как сталь, твердые как железо — такова его продукция. Это главный мотив великой Республики, заглушающий все остальные аккорды, приносящий гармонию в жертву шуму, а красоту — массе. Его факел свободы — это огонь печи, пожирающий, разрушающий, опустошающий: общенациональная печь, в которой кости и мозг производителей, их конечности и тела, их здоровье и кровь превращаются в бессемеровскую сталь, прокатываются в броню и обращаются в орудия убийства, кои мамонам преподносят его первосвященники — Карнеги и Фрики.

Дух Стального города характеризует переговоры, которые ведут Компания Карнеги и рабочие Хомстеда. Генри Клей Фрик, обладающий абсолютной властью в фирме, олицетворяет дух печи, являясь живым символом своего ремесла. Оливковая ветвь, протянутая рабочими после их победы над пинкертонами, была отвергнута. Ультиматум, выдвинутый Фриком, — это последнее слово Цезаря: профсоюз сталеваров должен быть раздавлен, полностью и безоговорочно, пусть даже ценой пролития крови последнего человека в Хомстеде; Компания намерена иметь дело только с отдельными рабочими, которые обязаны принять предложенные условия без всяких вопросов и обсуждений; он, Фрик, будет запускать заводы с неорганизованной рабочей силой, даже если для этого потребуется объединить военную мощь штата и союза.

II

В глухом переулке городка Хомстед стоит одноэтажный каркасный дом, выглядящий старым и заброшенным. В нем живет вдова Джонсон с четырьмя малолетними детьми. Полгода назад при поломке крана ее мужа завалило двухсоттонной матой металла. Когда тело принесли в дом, обезумевшая женщина отказалась признать в изуродованных останках своего крупного, сильного «Джека». Неделями окрестности оглашались ее безумными криками: «Муж мой! Где мой муж?» Но забота добросердечных соседей теперь несколько вернула бедной женщине рассудок. Сопровождаемая четырьмя маленькими сиротами, она недавно добилась приема у мистера Фрика. Стоя на коленях, она умоляла его не выгонять ее из дома. Ее бедный муж погиб, умоляла она; она не может выплатить закладную; дети слишком малы для работы; сама она едва может ходить. Фрик показался ей очень добрым; он обещал подумать, что можно сделать. Она и слушать не хотела соседей, советовавших ей подать на Компанию в суд за ущерб. «Кран прогнил», — сообщили ей друзья мужа; «государственный инспектор признал его негодным». Но мистер Фрик был добр, и уж он-то лучше знал насчет крана. Разве он не сказал, что это была небрежность ее бедного мужа?

Она чувствует глубокую благодарность к доброму мистеру Фрику за продление закладной. Она так смертельно боялась, что ее собственный маленький домик, где дорогой Джон был для нее таким добрым мужем, отберут, а ее детей выгонят на улицу. Она не должна забывать просить у Господа благословения для доброго мистера Фрика. Каждый день она пересказывает соседям историю своего визита к великому человеку: как ласково он принял ее, как просто с ней разговаривал. «Прямо как мы сами, простые люди», — говорит вдова.

Теперь она рассказывает эту удивительную историю соседке Мэри, горбунке, которая с неизменным интересом слушает этот рассказ уже двадцатый раз. Какая это важная вещь — знать кого-то, кто входил в близкий контакт с Стальным Королем; подумать только, побывал в самом его присутствии! И даже разговаривал с великим магнатом!

— «Дорогой мистер Фрик», — говорю я, — рассказывает вдова, — «дорогой мистер Фрик», говорю я, «взгляните на моих бедных маленьких ангелочков...»

Стук в дверь прерывает ее. — Должно быть, одноглазая Кейт, — замечает вдова. — Войдите! Войдите! — весело кричит она. — Бедная Кейт! — со вздохом замечает она. — Ее муж чахнет от чахотки. Боюсь, долго не протянет.

В дверях стоит высокий, суровый на вид мужчина. Позади него появляются еще двое. Перепуганная вдова поднимается со стула. Один из детей начинает плакать и бежит прятаться за спину матери.

— Прошу прощения, мэм, — говорит высокий мужчина. — Не бойтесь. Мы помощники шерифа. Прочтите это. — Он предъявляет официального вида бумагу. — Приказано выселить вас. Очень сожалеем, мэм, но собирайтесь. Быстрее, у нас еще с десяток...

Раздается пронзительный крик. Помощник шерифа подхватывает на руки обмякшее тело вдовы.

III

Ист-Энд, фешенебельный жилой квартал Питтсбурга, купается в лучах полуденного солнца. Широкий проспект выглядит прохладным и манящим: величественные деревья переплетаются тенями над проезжей частью, мягко кивая друг другу в знак согласия. Бесконечная процессия экипажей заполняет проспект, богато убранные лошади и лакеи в ливреях придают сцене цвет и жизнь. Мимо меня проезжает кавалькада. Смех дам звучит радостно и беззаботно. Их счастье раздражает меня. Я думаю о Хомстеде. В мыслях я вижу мрачный забор, укрепления и пушки; передо мной встает жалобная фигура вдовы, плачущие маленькие дети, и снова я слышу полный боли крик разбитого сердца, сокрушенного разума...

А здесь всё радость и смех. Господа выглядят довольными; дамы счастливы. Зачем им заботиться о нищете и нужде? Простой люд годится лишь на то, чтобы быть их рабами, кормить и одевать их, строить эти прекрасные дворцы и довольствоваться подачкой с барского стола. «Берите то, что я вам даю», — приказывает Фрик. О, вот и его дом! Роскошное место с большим садом, амбарами и конюшней. Та конюшня — она куда веселее и пригоднее для жилья, чем дом вдовы. Ах, жизнь можно было бы сделать пригодной для жизни, прекрасной! Почему бы и нет? К чему столько нищеты и распрей? Солнце, цветы, прекрасные вещи — всё вокруг меня. Вот она, жизнь! Радость и мир... Нет! Не может быть мира, пока такие, как Фрик и эти паразиты в каретах, ездят у нас на шее и сосут кровь рабочих. Фрики, вампиры, все они — я чуть не выкрикиваю это вслух — они все одного поля ягоды. Все в заговоре против моего класса, тружеников, производителей. Быть может, это безличный заговор, но тем не менее заговор. А светские дамы верхом на лошадях улыбаются и смеются. Что им до нищеты Народа? Наверное, они смеются надо мной. Смейтесь! Смейтесь! Вы презираете меня. Я из Народа, но вы принадлежите к числу Фриков. Что ж, возможно, скоро настанет и наш черед смеяться...

Вернувшись вечером в Питтсбург, я узнаю, что переговоры между Компанией Карнеги и Советом забастовщиков завершились окончательным отказом Фрика рассматривать требования сталеваров. Последняя надежда рухнула! Хозяин полон решимости сокрушить своих взбунтовавшихся рабов.

ГЛАВА IV

АТТЕНТАТ

Дверь личного кабинета Фрика, слева от приемной, распахивается, когда оттуда выходит чернокожий служитель, и я успеваю бросить беглый взгляд на бородатую, ладно скроенную фигуру за столом в глубине комнаты.

— Мистер Фрик занят. Он не может принять вас сейчас, сэр, — говорит негр, возвращая мне карточку.

Я беру картонку, кладу ее обратно в визитницу и медленно выхожу из приемной. Но тут же возвращаюсь назад, прохожу через калитку, отделяющую клерков от посетителей, и, оттолкнув остолбеневшего служителя, шагаю в кабинет слева и оказываюсь лицом к лицу с Фриком.

На мгновение солнечный свет, льющийся из окон, ослепляет меня. Я различаю двух мужчин в дальнем конце длинного стола.

— Фр... — начинаю я. Выражение ужаса на его лице лишает меня дар речи. Это страх перед осознанным присутствием смерти. «Он все понял», — проносится у меня в голове. Быстрым движением я вытаскиваю револьвер. Поднимая оружие, я вижу, как Фрик вцепляется обеими руками в подлокотник кресла и пытается встать. Я целиюсь ему в голову. «Возможно, на нем бронежилет», — размышляю я. С ужасом на лице он резко отворачивается, когда я нажимаю на спуск. Раздается вспышка, и высокое помещение гудит, как от пушечного вырезка. Я слышу резкий, пронзительный крик и вижу Фрика на коленях, его голова прижата к подлокотнику кресла. Я чувствую себя спокойным и собранным, сосредоточенным на каждом движении этого человека. Он лежит, уткнувшись головой и плечами под большим креслом, не издавая ни звука и не шевелясь. «Мертв?» — гадаю я. Надо убедиться. Нас разделяет футов двадцать пять. Я делаю несколько шагов к нему, как вдруг другой человек, о присутствии которого я совсем забыл, бросается на меня. Я борюсь, чтобы освободиться от его хватки. Он выглядит хрупким и маленьким. Я не хочу причинять ему вреда: мне до него нет дела. Внезапно я слышу крик: «Убийца! Помогите!» Мое сердце замирает, когда я понимаю, что это кричит Фрик. «Жив?» — думаю я. Я отшвыриваю незнакомца в сторону и стреляю в ползущую фигуру Фрика. Тот человек задел мою руку — я промахнулся! Он вступает со мной в борьбу, и мы сходимся в схватке посреди комнаты. Я пытаюсь сбить его с ног, но, заметив просвет между его рукой и туловищем, прижимаю револьвер к его боку и целюсь во Фрика, съежившегося за креслом. Я нажимаю на спуск. Раздается щелчок, но выстрела нет! За горло хватаю чужака, все еще цепляющегося за меня, как вдруг что-то тяжелое ударяет меня сзади по голове. Острая боль пронзает мои глаза. Я оседаю на пол, смутно сознавая, что оружие выскальзывает из моих рук.

— Где молоток? Бей его, плотник! Спутанные голоса звенят у меня в ушах. С трудом я пытаюсь подняться. Тяжесть множества тел давит на меня. Теперь... это голос Фрика! Не мертв?.. Я ползу на звук, волоча за собой борющихся со мной людей. Мне нужно достать из кармана кинжал — он у меня! Я снова и снова бью им по ногам человека у окна. Я слышу, как Фрик кричит от боли — раздается много криков и топота — мои руки тянут и выворачивают, и меня поднимают с пола.

Полицейские, клерки, рабочие в робах окружают меня. Один из офицеров оттягивает мою голову назад за волосы, и мои глаза встречаются с глазами Фрика. Он стоит передо мной, поддерживаемый несколькими мужчинами. Лицо его пепельно-серое; черная борода испачкана красным, с шеи сочится кровь. На секунду странное чувство, похожее на стыд, охватывает меня; но в следующее мгновение я преисполняюсь гнева на этот сантимент, столь недостойный революционера. С вызовом и ненавистью я смотрю ему прямо в лицо.

— Мистер Фрик, опознаете ли вы этого человека как вашего нападавшего?

Фрик слабо кивает.

Улица заполнена плотной, взволнованной толпой. Молодой человек в штатском, сопровождающий полицию, участливо интересуется:

— Вы ранены? Вы кровоточите.

Я провожу рукой по лицу. Я не чувствую боли, но в глазах ощущается странное покалывание.

— Я потерял очки, — невольно замечаю я.

— Тебе крупно повезет, если ты не потеряешь голову, — парирует офицер.

ГЛАВА V

ТРЕТЬЯ СТЕПЕНЬ ДОПРОСА

I

Звон ключей становится все тише и тише; звук шагов замирает. Офицеры ушли. Какое облегчение — остаться одному. Их наглые лица и глупые вопросы, намеки и угрозы — как все это отвратительно и утомительно! Чувство полного безразличия овладевает мной. Я вытягиваюсь на деревянной скамье, тянущейся вдоль стены камеры, и тут же засыпаю.

Я просыпаюсь уставший и продрогший. Вокруг тихо и темно. Неужели ночь? Моя рука шарит вслепую, нерешительно. Что-то влажное и липкое касается моей щеки. Внезапно испугавшись, я отдергиваю руку. В камере сыро и затхло; от дурного воздуха тошнит. Медленно нога нащупывает пол, увлекая тело вперед, все мои чувства начеку. Я хватаюсь за прутья. Ощущение железа успокаивает. Прижавшись к двери, прильнув ртом к узкому проему, я делаю быстрые, короткие вдохи. Мне жарко, я потею. В горле пересохло до трещин, я не могу сглотнуть. «Воды! Я хочу воды!» Этот голос пугает меня. Неужели это я говорил? Звук катится вверх; он поднимается от галереи к галерее и ударяется в противоположный угол под крышей; теперь он ползет внизу, стучит в далеких пустотах и резко обрывается.

— Эй, там! За что загремел?

Голос доносится словно со всех сторон коридора сразу. Но этот звук приносит облегчение. Теперь воздух кажется лучше; дышать уже не так трудно. Я начинаю различать очертания ряда камер напротив моей. У дверей видны темные силуэты. Сидящие внутри люди похожи на зверей, беспокойно метающихся по клеткам.

— За что сидишь? — доносится откуда-то сбоку. — Не можешь говорить, да? За хулиганку, наверное.

За что же я сижу? Ах да! Фрик. Ну, я здесь долго не задержусь. Меня скоро выведут — прислонят к стене... может, к такой же скользкой стене, как эта. Завяжут глаза, а тамошние солдаты... Нет, меня собираются повесить. Что ж, я буду рад, когда меня отсюда выведут. Как пить хочется. Я задыхаюсь...

...Вертикальные прутья решетчатой двери тускнеют и сливаются в единую линию, которая располагается крест-накрест между верхней и боковой перекладинами. Это напоминает виселицу, и какой-то человек вкапывает бревно в землю. Он бережно прислоняет его к стене и подбирает лопату. Теперь он стоит одной ногой в яме. Это плотник! Он ударил меня по голове. Да еще и сзади, трус. Если бы он только знал, что натворил. Он из Народа: мы должны идти к ним, просвещать их. Хоть бы он поднял голову. Он не знает своих настоящих друзей. Он похож на русского мужика, со своей широкой спиной. Какие у него волосатые руки! Хоть бы он поднял глаза... Вот он вкапывает бревно в землю; он утрамбовывает землю. Я поймаю его взгляд, когда он обернется. Ах, он не посмотрел! Его глаза вечно устремлены в землю. Точь-в-точь мужик. Теперь он делает несколько шагов назад, критически оглядывая свою работу. Кажется, он доволен. Как странно выглядит перекладина. Горизонтальная балка кажется слишком длинной; непропорционально. Надеюсь, она не сломается. Я помню то чувство, которое испытал, когда брат показал мне однажды картинку: человек болтается на ветке дерева. Внизу была подпись: «Казнь Степана Разина». — «Разве ветка не сломалась?» — спросил я. — «Нет, Саша, — ответила мама, — Стенька... ну, он ничего не весил», — и я удивился тому странному взгляду, которым она обменялась с Максимом. Но мама грустно улыбнулась мне и не стала объяснять. Потом она повернулась к брату: «Максим, ты не должен приносить Сашеньке такие картинки. Он еще мал». — «Не мал, мамочка, чтобы знать, что Стенька был великим человеком». — «Что! Юнец глупый, — вспылил отец, — он был убийцей, обычным бунтовщиком». Но мама и Максим отважно защищали Стеньку, и я был глубоко возмущен отцом, который деспотично пресек разговор: «Ни слова больше! Я больше не желаю слышать об этом крестьянском преступнике». Странное расхождение во мнений озадачило меня. Любой мог отличить убийцу от достойного человека. Почему же они не могли прийти к согласию? Должно быть, он был хорошим человеком, решил я наконец. Мама не стала бы плакать над повешенным убийцей: я видел, как она украдкой вытирала глаза, глядя на ту картинку. Да, Стенька Разин наверняка был благородным человеком. Я плакал, засыпая над невыразимой несправедливостью, гадая, как я смогу когда-нибудь простить «им» убийство доброго Стеньки и почему хрупкая на вид ветка не сломалась под его весом. Почему же она не сломалась?.. Виселица, которую они для меня приготовят, может сломаться под моим весом. Они повесят меня, как Стеньку, и, может быть, какой-нибудь мальчик однажды увидит эту картинку — и меня назовут убийцей — и лишь немногие узнают правду — и на картинке я буду висеть на... Нет, они меня не повесят!

Моя рука крадется к лацкану пальто, и меня охватывает глубокое удовлетворение, когда я нащупываю в подкладке патрон с нитроглицерином. Я улыбаюсь воображаемому плотнику. Бесполезные приготовления! Я сам подготовился к этому событию. Нет, они меня не повесят. Моя рука ласкает длинную узкую трубку. Давай! Строь свою виселицу. Погодите, этот человек надевает пальто. Что, он уже закончил? Теперь он поворачивается. Он смотрит прямо на меня. Погодите, да это же Фрик! Жив?..

Мой мозг горит. Я прижимаюсь головой к прутьям и тяжело стону. Жив? Неужели я потерпел неудачу? Неудачу?..

II

Тяжелые шаги приближаются; звон ключей становится отчетливее. Я должен взять себя в руки. Эти насмешливые, недружелюбные глаза не увидят моих мучений. Они могли бы положить конец этой страшной неизвестности, но я должен казаться равнодушным.

Не желаю ли я «пообедать с Шефом»? Я отказываюсь, прося стакан воды. Разумеется; но сначала Шеф хочет меня видеть. Сопровождаемый с обеих сторон полицейскими, я иду по извилистым коридорам и наконец поднимаюсь в личный кабинет Шефа. Мои мысли заняты побегом, пока я внимательно осматриваю обстановку. Я нахожусь в большой, хорошо обставленной комнате, окна с тяжелыми задрапированными шторами расположены необычно высоко над полом. Медная решетка отделяет меня от массивного письменного стола с роллетом, за которым мужчина средних лет с явной ирландской внешностью занят какими-то бумагами.

— Доброе утро, — приветствует он меня с улыбкой. — Садитесь, — он указывает на стул за решеткой. — Насколько я понимаю, вы просили воды?

— Да.

— Сначала всего пара вопросов. Ничего особенного. Ваша анкета, понимаете ли. Простая формальность. Отвечайте откровенно, и получите все, что пожелаете.

Его манера обходительна, почти вкрадчива.

— А теперь скажите мне, мистер Беркман, как вас зовут? Настоящее имя, я имею в виду.

— Это и есть мое настоящее имя.

— Вы же не хотите сказать, что назвали свое настоящее имя на карточке, которую передали мистеру Фрику?

— Я назвал свое настоящее имя.

— И вы агент нью-йоркской биржи труда?

— Нет.

— Это было написано на вашей карточке.

— Я написал это, чтобы проникнуть к Фрику.

— И вы назвались «Александром Беркманом», чтобы проникнуть туда?

— Нет. Я назвал свое настоящее имя. Что бы ни случилось, я не хотел, чтобы винили кого-то другого.

— Вы забастовщик из Хомстеда?

— Нет.

— Почему вы напали на мистера Фрика?

— Он враг Народа.

— У вас к нему личные счеты?

— Нет. Я считаю его врагом Народа.

— Откуда вы родом?

— Из камеры участка.

— Бросьте, мистер Беркман, вы можете говорить откровенно. Я ваш друг. Я дам вам хорошую, комфортабельную камеру. Другая...

— Хуже русской тюрьмы, — гневно перебиваю я.

— Сколько вы там отбыли?

— Где?

— В тюрьме в России.

— Я никогда раньше не сидел в камере.

— Полно, мистер Беркман, говорите правду.

Он делает знак офицеру за моим стулом. Оконные занавески раздвигаются, подвергая меня воздействию слепящего солнечного света. Мой взгляд падает на часы на стене. Часовая стрелка указывает на V. Календарь на столе гласит: 23 июля, суббота. Прошло всего три часа с момента моего ареста? В камере это казалось такой вечностью...

— Вы можете быть со мной совершенно откровенны, — говорит следователь. — Я знаю о вас куда больше, чем вы думаете. У нас есть ваш друг Рахметов.

Я с трудом подавляю улыбку при виде глупости задуманной ловушки. В книге регистрации отеля, где я провел первую ночь в Питтсбурге, я подписался именем «Рахметов» — именем героя из знаменитого романа Чернышевского.

— Да, у нас есть ваш друг, и мы все о вас знаем.

— Тогда зачем вы меня спрашиваете?

— Не пытайся умничать. Отвечай на мои вопросы, слышишь?

Его манера внезапно изменилась. Тон стал угрожающим.

— А теперь отвечай. Где ты живешь?

— Дайте мне воды. У меня во рту пересохло, я не могу говорить.

— Конечно, конечно, — вкрадчиво отвечает он. — Вы получите питье. Вы предпочитаете виски или пиво?

— Я никогда не пью виски, а пиво очень редко. Мне нужна вода.

— Что ж, получишь ее, как только мы закончим. Так что давай не будем терять время. Кто твои друзья?

— Дайте мне напиться.

— Чем быстрее мы закончим, тем скорее ты получишь выпить. К тому же я велю обустроить для тебя хорошую камеру. Я хочу быть твоим другом, мистер Беркман. Веди себя правильно, и я о тебе позабочусь. А теперь скажи, где ты останавливался в Питтсбурге?

— Мне нечего вам сказать.

— Отвечай, а не то я...

Лицо его багровеет от ярости. С сожженным кулаком он вскакивает с места; но, мгновенно совладав с собой, произносит с обнадеживающей улыбкой:

— Ну будьте же разумны, мистер Беркман. Вы производите впечатление умного человека. Почему бы вам не поговорить по-умному?

— Что вы хотите знать?

— Кто ходил с вами в кабинет мистера Фрика?

Устав от этого фарса, я поднимаюсь со словами:

— Я приехал в Питтсбург один. Я останавливался в гостинице «Мерчантс», напротив вокзала Балтимор-Огайо. Я расписался там в книге регистрации под именем Рахметова. Это вымышленное имя. Мое настоящее имя — Александр Беркман. Я ходил в кабинет Фрика один. У меня не было сообщников. Это все, что я могу вам сказать.

— Очень хорошо, очень хорошо. Садитесь, мистер Беркман. Мы никуда не спешим. Садитесь. Здесь вам будет так же хорошо, как и в камере; здесь приятнее. Но я распоряжусь обустроить для вас другую камеру. Скажите мне просто: где вы останавливаетесь в Нью-Йорке?

— Я уже сказал вам все, что мог.

— Ну не будьте упрямцем. Кто ваши друзья?

— Я не скажу больше ни слова.

— Черт побери, ты еще передумаешь. Офицеры, уведите его обратно. В ту же камеру.

Каждое утро и вечер в течение трех дней эта сцена повторяется с новыми следователями. Они то уговаривают, то угрожают, то улыбаются, то свирепеют. Я остаюсь равнодушным. Но в воде мне отказывают, жажда же усиливается от соленой пищи, которой меня кормят. Она снедает меня, мучает и сжигает мои внутренности в течение бессонных ночей, проведенных на жесткой деревянной скамье. Дурной воздух камеры удушлив. Могильная тишина терзает меня; моя душа томится в агонии неизвестности.

ГЛАВА VI

ТЮРЬМА

I

Дни звенят шумным гамом. Здесь постоянное движение. Гул рычагов, хлопанье железных дверей непрерывно отдаются эхом в коридорах. Глухой стук шагов в камере наверху бьет мне по голове с сводящей с ума регулярностью. В ушах стоит визг и крики грубых голосов.

— Ка-ме-ра оди-на-дцать! В суд! Не-мед-лен-но!

Мимо моей двери спешит заключенный. Походка у него нервная, во взгляде — ожидание страха.

— Быстрее там! В суд!

— Удачи, Джимми.

Парень краснеет и отводит взгляд, когда проходит мимо группы посетителей, столпившихся вокруг надзирателя.

— Кто это, офицер? — Одна из дам выступает вперед, держа в руке лорнет, и дерзко пялится на заключенного. Внезапно она отшатнулась. Конвоиры проводят мимо какого-то человека. Его лицо кровоточит от глубокого пореза, голова обмотана бинтами. Офицеры с силой вталкивают его в камеру. Он тяжело падает на кровать. — Ой, не надо! Ради Христа, не надо! — Захлопывание тяжелой двери заглушает его крики.

Посетители обступают камеру.

— Что он натворил? Он ведь теперь не сможет выйти, офицер?

— Нет, мэм. Он в безопасности.

Смех дамы звучит чисто и серебристо. Она подходит ближе к прутьям, с жадностью вглядываясь в темноту. Улыбка волнующего спокойствия играет на ее губах.

— Что он сделал, офицер?

— Украл кое-какую одежку, мэм.

На лице дамы отражается презрительное разочарование. — Где тот человек, про которого... э... мы читали в газетах вчера? Вы знаете — тот газетный художник, который убил... э... ту девушку столь жестоким образом.

— О, Джек Тарлин. Ряд убийц, сюда, дамы.

II

Солнце медленно приближается к синему клочку неба, видному из моей камеры в западном крыле тюрьмы. Я сточу вплотную к прутьям, чтобы поймать приветливые лучи. Они скользят по моему лицу нежной, мягкой лаской, и я чувствую, как что-то тает внутри меня. Я еще ближе прижимаюсь к двери. Я жажду, чтобы это драгоценное объятие окружило меня, окутало, влило свой мягкий бальзам в мою изнывающую душу. Последние лучи угасают, и что-то из моего сердца уходит вместе с ними... Но удлиняющиеся тени на серых плитах пола приносят покой. Постепенно гам стихает, звуки замирают. Я слышу скрип ржавых петлей, раздается щелчок замка — и всё погружается в тишину и темноту.

Тишина становится мрачной, давящей. Она наполняет меня таинственным трепетом. Она живет. Она пульсирует размеренным, мерным дыханием какого-то чудовища. Оно поднимается и опадает; приближается, удаляется. Это спит Скорбь. Теперь оно тяжело прижимается к моей двери. Я слышу его учащенное дыхание. О, это охранник! Неужели это тюремный надсмотрщик? Его силуэт теряется в полумраке, но я вижу белки его глаз. Они устремлены на меня, они следят за мной и преследуют меня. Я чувствую их взгляд на себе, когда нервно шагаю по камере. Бессознательно шаг мой ускоряется, но мне не уйти от этого стального блеска. Он гримасничает и издевается надо мной. Он танцует передо мной: он здесь и там, повсюду вокруг меня. Вот он мелькает вверх и вниз; двоится, троится. Жуткие глаза смотрят на меня из сотен углублений в стене. Они окружают меня со всех сторон и преграждают мне путь.

Я зарываюсь головой в подушку. Сон мой беспокоен и прерывист. Этот ужасный взгляд неотступно следит за мной, наблюдая, наблюдая, и белые глазные яблоки поворачиваются вслед за каждым моим движением.

III

Колонна заключенных проходит мимо моей камеры. Они идут парами, беседуя вполголоса. Это пестрая толпа со всех концов света. Уроженец западной части штата, «пенсильванский голландец» с бесстрастным выражением лица, проходит медленно и молча. Сын южной Италии, коренастый и черномазый, с настороженным подозрением на лице, шагает быстрым, нервным шагом. Высокий, стройный испанец, смуглый и с классическими чертами лица, оглядывается вокруг с подавленным презрением. Каждый из них на ходу бросает вороватый взгляд в мою камеру. Последним в строю идет молодой негр, он шагает в одиночку. Он кивает мне и широко улыбается, обнажая ослепительно белые зубы. Замыкает шествие охранник. Он останавливается у моей двери, его пронзительный взгляд строго и критически оценивает меня.

— Можете встать в строй.

Камеру отпирают, и я присоединяюсь к строю. Негр оказывается рядом со мной. Он не теряет времени даром и завязывает разговор. Он очень рад, уверяет он меня, что мне наконец позволили «встать в строй». Было просто позором лишать меня прогулок на четыре дня. Теперь они «отзовут ночную собаку. Наверное, испугались самоубийства», — поясняет он.

Его словесный поток не иссякает; кажется, его нисколько не смущает мое явное нежелание разговаривать. Не выкурю ли я сигарету? В камере курить разрешается. Здесь можно купить «травку», если у тебя есть «капуста»; купить можно все, кроме выпивки. Он полон тюремных сплетен. Тот высокий мужчина вон там — Джек Тинфорд из Хомстеда, его непременно вздернут, он бросал динамит в пинкертонов. Тот коротышка-«даго» составит Джеку компанию — он перерезал горло своей жене. А «немец» вон там «сдвинулся по фазе» — задушил сына во сне. Вскоре мой разговорчивый собеседник охотно сообщает, что он тоже ждет суда. Впрочем, ничего хуже убийства второй степени. Повесить его не могут, радостно смеется он. «Его» человек не «отыграл в ящик» до девятого дня. Он легко отметает мое замечание насчет суеверия девятого дня. Он убежден, что его не повесят. «Не могут сделать этого», — повторяет он с радостной ухмылкой. Внезапно он меняет тему. «Чо ты делаешь здеся? На этóм пролёте одни токмо убийцы по делу. Твой-то типчик не отдал концы!» Очевидно, он не ждет ответа, тут же уверяя меня, что со мной «все в порядке». «Думаю, они считают, что так для тебя безопаснее. Но тебя повесить не могут, тебя повесить не могут». Он возбуждается, рассказывая о своем деле. В мельчайших подробностях описывает детали. «Этот большой ниггер, думаю, воображал, будто я его боюсь. Теперь-то он знает лучше», — хихикает он. «Этот парень не боится никого из них. Я не боюсь. „Пошел вон, ниггер“, — говорю я ему; „лучше оставь мою девчонку в покое“. И этот большой черный ниггер хватает тесак — мы ведь на кухне отеля, понимаешь. „Ниггер, брось это“, — ору я, а он прет на меня. Тогда этот парень вытаскивает своего верного братишку», — он многозначительно хлопает себя по карману, — «и я всаживаю его этому поганому ниггеру. Прямо в брюхо, есс-сественно, так и делаю, и он роняет свой тесак, а я вытаскиваю нож дюйма на два примерно, а потом делаю этакий полуоборот и вонзаю снова». Он иллюстрирует это жуткое движение. «Этот скверный ниггер больше меня не побеспокоил, да и никого другого тоже, полагаю. Но меня-то повесить не могут, нет сэр, не могут, потому что мой человек сыграл в ящик двумя неделями позже. Мне повезло, есс-сественно, повезло». Его лицо расплывается в широкой ухмылке, зубы блестят белизной. Внезапно он становится серьезным. «Ты что, забастовщик? Но-о-о? Неужели сталевар?» — с крайним изумлением. «Зачем тебе понадобилось стрелять в Фрика?» Он даже не пытается скрыть свое нетерпеливое недоверие, когда я пытаюсь объясниться. «Боишься сказать. Ты у нас шишка тертый калач, Алик — ведь тебя так зовут? Но ты прав, есс-сественно, прав. Никому не рассказывай. Они тут в основном жулики, это точно, и за ними нужен глаз да глаз, уж поверь. Ты просто помни об этом».

В марширующей колонне происходит странное движение. Я замечаю, как один заключенный покидает свой строй. Он бросает тревожный взгляд вокруг и исчезает в нише двери камеры. Колонна продолжает свой марш, и, когда я подхожу ближе к укрытию этого человека, я слышу его шепот: «Оотстань, Алек». Удивленный тем, что к мне обращаются в столь фамильярной манере, я замедляю шаг. Мужчина оказывается рядом со мной.

— Послушай, Берк, тебе не стоит светиться в компании этого «черножопого».

Звук моего сокращенного имени режет мне слух. Я чувствую желание воспротивиться такому искажению. Манера этого человека выдает отсутствие уважения, оскорбительное для моего достоинства как революционера.

— Почему? — спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Он невысок и коренаст. Тонкие губы и заостренный подбородок вытянутого лица напоминают лисьи. Он встречает мой взгляд острым взглядом поверх очков в темной оправе. Голос его хрипл, тон неприятно доверителен. Белому человеку, сообщает он мне, вредно появляться на людях с «ниггером». Это вызовет против меня настроения. Сам он питсбургец последних двадцати лет, но «родился и вырос» на Юге, в Атланте. Там «ниггеров» не жалуют, уверяет он меня. Их нужно учить знать свое место, и от них все равно никакого проку. Мне лучше последовать его совету, поскольку он настроен ко мне дружелюбно. Перед судом мне следует быть очень осторожным с тем, какое впечатление я произвожу. Моя неопытность совершенно очевидна, но он «знает все ходы и выходы». Я не должен давать «им» повода сказать что-либо против меня. Мое поведение в тюрьме повлияет на судью при определении мне приговора. Сам он рассчитывает «отделаться легко». Он знает некоторых судьев. По большей части хорошие люди. Ему ли не знать: помогал избирать одного из них; трижды голосовал за него на последних выборах. Он зажмуривает левый глаз и игриво тыкает меня локтем. Он надеется, что «попадет к этому судье». Если повезет, попадет, уверяет он меня. Ему всегда довольно сильно везло. В прошлый раз он отделался тремя годами, хотя чуть не убил «своего» человека. Но это было при самообороне. Не найдется ли у меня щепотки жевательного табака? Не употребляю травку? Ну что ж, в «зоне» будет проще. Что такое зона? Как, разве я не знаю? Пенитенциарное учреждение, конечно. Мне не стоит бояться. Фрик умирать не собирается. Но зачем мне понадобилось убивать этого человека? Он-то сразу видит, что я не питсбургец. Зачем мне было «совать нос»? Помогать забастовщикам? Должно быть, я сошел с ума, раз такое говорю. Помилуйте, это же не мое «дело». Разве я не из Нью-Йорка? Да? Ну так как же забастовка может меня касаться? Должно быть, у меня какая-то личная обида на Фрика. Имел с ним дела раньше? Нет? Точно? Ну тогда это чистой воды «психушка», и говорить не о чем. Совсем другое дело — его собственный случай. Это был его деловой партнер. Он знал, что эта свинья намерена надуть его на деньги, и они поссорились. Заметил ли я темные очки, которые он носит? Ну, у него слабое зрение. Он вовсе не собирался убивать человека, только попугать. Но, будь он проклят, тот откинул концы. Проклято такое везение. К тому же для него это уже третья ходка. Думаю ли я, что судья сжалится над ним? Помилуйте, он же почти слепой. Как же он ухитрился «пришить своего»? Да просто случайный выстрел. Он не хотел...

Гонг отбивает свой глубокий, полный бас.

— По камерам!

Строй рассыпается. Раздается одновременный лязг множества дверей, и я снова оказываюсь в камере.

IV

Внутри на узком табурете я обнаруживаю жестяную миску, наполненную темно-коричневой бурдой. Это полуденная трапеза, но «обед» выглядит неаппетитно: миска старая и ржавая; запах похлебки вызывает подозрения. Жирная поверхность, испещренная тут и там крупинками овощей, напоминает лужу стоячей воды, покрытую зеленой слизью. Первый же глоток вызывает у меня тошноту, и я решаю пообедать остатками своего завтрака — куском хлеба.

Я шагаю взад и вперед по камере, взволнованный разговором с сокамерниками. Почему они не могут понять мотивы, побудившие меня к этому поступку? Их манера снисходительной жалости раздражает. Мою попытку объясниться они, очевидно, сочли пустой тратой сил. Будучи сам не забастовщиком, я не мог и не должен был иметь никакого интереса к борьбе — это мнение казалось окончательным и для негра, и для белого. В самой цели поступка они отказывались видеть какой-либо смысл — ничего, кроме чисто физического эффекта. Было бы хорошо, если бы Фрик умер, потому что «он был плохим». Но это «счастье» для меня, что он не умер, считают они, ведь теперь «они» не могут меня повесить. Мое замечание о том, что возможные для меня последствия нельзя соизмерять на весах с благополучием Народа, они встретили усмешкой, наводящей на мысль о сомнениях в моем здравомыслии. Конечно, утешает мысль, что ни одного из этих людей нельзя назвать истинным представителем Народа. Негр — это весьма низший тип трудящегося; а другой — он буржуа, «делец». Он не стоит внимания. К тому же он признался, что это его третья ходка. Он обычный преступник, а не честный производитель. Но тот высокий человек — хомстедский сталевар, на которого указал мне негр, — о, он-то поймет: он из настоящих Людей. Мое сердце переполняется восхищением перед этим человеком, когда я думаю о его участии в памятной борьбе при Хомстеде. Он боролся с пинкертонами, наемниками Капитала. Возможно, он помогал взрывать баржи и выгонять этих гессенцев из города. Он высок и плечист, лицо его выразительно и решительно, тело мужественно и мощно. Он обладает истинным духом; воплощение великого, благородного Народа: гигант труда, выросший во весь свой рост, осознающий свою силу. Бесстрашный, сильный и гордый, он сокрушит все препятствия; он сорвет свои цепи и освободит человечество.

V

На следующее утро, во время прогулочного часа, я с бьющимся сердцем выжидаю возможности поговорить с хомстедским сталеваром. Я объясню ему мотивы и цель моего покушения на Фрика. Он поймет меня; он сам просветит своих товарищей-забастовщиков. Очень важно, чтобы они совершенно ясно осознали мой поступок, и он — именно тот человек, который способен оказать эту великую услугу человечеству. Он — рабочий-бунтарь; его героизм во время борьбы служит тому свидетельством. Надеюсь, Народ не позволит врагу повесить его. Он защищал права хомстедских рабочих, дело всего рабочего класса. Нет, Народ никогда не допустит такой жертвы. Как он держится! Прямой, голова высоко поднята, взгляд осознанного достоинства и силы...

— Пя-я-тая камера!

Заключенный в очках в темной оправе покидает строй и выступает вперед в ответ на окрик охранника. Я быстро прохожу по галерее и встаю на свободное место, рядом со сталеваром.

— Счастливая случайность, — обращаюсь я к нему. — Я хотел бы поговорить с вами об одном важном деле. Вы ведь один из забастовщиков Хомстеда, не так ли?

— Джек Тинфорд, — представляется он. — А тебя как звать?

Мой ответ явно застает его врасплох. — Тот самый человек, который подстрелил Фрика? — спрашивает он.

На его лице появляется выражение глубокой тревоги. Его взгляд блуждает в сторону ворот. Сквозь проволочную сетку я замечаю приближающихся со стороны конторы начальника тюрьмы посетителей.

— Им лучше не видеть нас вместе, — нетерпеливо говорит он. — Стань за мной. Потом поговорим.

Оскорбленный его тоном, но еще не до конца осознавая его значение, я медленно отступаю назад. Его высокая, широкая фигура полностью скрывает меня от посторонних глаз. Он говорит со мной односложно, неохотно. При упоминании Хомстеда он становится более разговорчивым, говорит вполголоса, словно беседуя со своим соседом-сицилийцем, который не понимает ни слова по-английски. Я напрягаю слух, чтобы уловить каждое его слово. Сталевары лишь защищали себя от вооруженных интервентов, слышу я его слова. Они не бастуют: их выставили с помощью локаута по приказу Фрика, потому что он хочет лишить предприятие профсоюзного статуса. Вот почему он разорвал контракт с Амальгамированной ассоциацией и нанял проклятых пинкертонов за два месяца до этого, когда все было мирно. Они застрелили многих рабочих с барж, прежде чем заводские «взялись за них». Они заслуживали того, чтобы их заживо изжарили за эти ничем не спровоцированные убийства. Ну, парни «разобрались с ними как надо». Некоторые были убиты, другие покончили жизнь самоубийством на горящих баржах, а остальные были вынуждены сдаться, как побитые псы. Великолепная победа, если бы этот трус шериф не уговорил Губернатора направить в Хомстед милицию. Но это была победа, зуб даю, когда парни одержали верх над тремястами вооруженными пинкертонами. Сам он, впрочем, к этой драке отношения не имел. В то время он болел. Они пытаются заставить пинкертонов оговорить его под присягой и сжить со свету. Один из этих псов уже дал показания под присягой, что видел, как он, Джек Тинфорд, бросал динамит в баржи до высадки пинкертонов. Но неважно, он не боится. Ни одно питсбургское жюри присяжных не поверит этим лживым убийцам. Он был в доме своей возлюбленной, больной в постели. Девушка и ее мать обеспечат ему алиби. И Исполнительный комитет Амальгамированной ассоциации тоже. Они знают, что его не было на берегу. Они подтвердят это в суде, во всяком случае...

Он резко умолкает, на его лице появляется страх. На мгновение он уходит в себя. Затем бросает на меня пытливый взгляд и улыбается. Когда мы заходим за угол дорожки, он шепчет: — Жаль, что ты его не прикончил. Какие-то деловые трения, да? — добавляет он вслух.

Интересно, неужели он говорит серьезно? Или только притворяется? Он смотрит прямо перед собой, и я не могу разглядеть его выражение лица. Я начинаю тщательно подготовленное объяснение:

— Джек, это было ради вас, ради вашего народа я...

Он нетерпеливо и сердито прерывает меня. Мне лучше остерегаться говорить так в суде, предупреждает он. Если Фрик умрет, я сам удавлюсь с такими «речами». И это только навредит сталеварам. Они не верят в убийства; они уважают закон. Разумеется, они имели право защищать свои дома и семьи от незаконных захватчиков. Но они приветствовали милицию в Хомстеде. Они продемонстрировали свое уважение к власти. Конечно, Фрик заслуживает смерти. Он убийца. Но заводчане не желают иметь ничего общего с анархистами. Зачем вообще мне понадобилось его убивать? Я не принадлежал к хомстедским рабочим. Это не мое дело. Мне лучше ничего об этом не говорить в суде, иначе...

Звенит гонг.

— По камерам!

VI

Я провожу бессонную ночь. События этого дня взволновали меня до глубины души. Горечь и гнев на хомстедского сталевара переполняют мое сердце. Мой вчерашний герой, герой славной борьбы Народа, — каким презренным он оказался, до чего трусливо мелким! Никакого осознания великой миссии своего класса, никакого гордого понимания той роли, которую он сам сыграл в благородной борьбе. Трусливый, переросший мальчишка, который ужасно боится завтрашнего наказания за сыгранную им шутку! Низменно озабоченный лишь собственной безопасностью и готовый прибегнуть к лжи, чтобы избежать ответственности.

Сама эта мысль ужасна. Это кощунство, оскорбление священного Дела, Народа. И меня самого тоже. Не то чтобы ложь заслуживала осуждения, если она идет на пользу Делу. Все средства оправданы в войне человечества против его врагов. Более того, чем отвратительнее средство, тем сильнее проверка на благородство и преданность. Все великие революционеры доказали это. В летописях русского движения нет более яркого примера, чем этот несравненный нигилист — как же его звали? Ах, как странно, что это ускользнуло от меня именно сейчас! Я же так хорошо это знал. Он подорвал Зимний дворец, прямо под столовой царя. Какое унижение, какие страшные издевательства пришлось ему перенести в роли раболепного, простодушного крестьянина-плотника. Как должно было страдать его гордое сердце неделями и месяцами — и все ради его великой цели! Удивительный человек! Быть достойным твоего товарищества... Но этот хомстедский рабочий — какой же он пигмей по сравнению с ним. Он поглощен единственной мыслью о спасении собственной шкуры, предатель. Истинный Иуда, готовый отречься от своего народа и его дела, готовый лгать и отрицать свое участие. Как гордился бы я на его месте: сражаться на баррикадах, как он! И затем умереть за это — ах, разве может быть более славная судьба для человека, настоящего человека? Послужить хотя бы малейшим камнем в фундаменте свободного общества или доской в мосту, по которому торжествующий Народ наконец вступит в землю обетованную?

Доской в мосту... В «Самом...» Какое многозначительное название! Как оно поразило меня, когда я услышал его впервые! Нет, я увидел его в печати, я помню совершенно отчетливо. Мать только что умерла. Я грезил о Новом Свете, Земле Свободы. Я с жадностью читал каждую строчку «американских новостей». Однажды в маленькой ковенской библиотеке — как отчетливо все это всплывает в памяти — я вижу себя сидящим там и просматривающим газеты. Надо познакомиться со страной. Что это? «В Чикаго повешены анархисты». Имена разные — одно из них «Мост». «Кто такой анархист?» — шепчу я студенту неподалеку. Он из Питера, он будет знать. «Тс-с! То же самое, что нигилисты». — «В свободной Америке?» — удивлялся я.

Как мало я знал тогда об Америке! Свободная страна, поистине, которая вешает своих благороднейших людей. А нищета, эксплуатация — это ужасно. Я должен упомянуть обо всем этом в суде, в своей защите. Нет, не в защите — какое-нибудь слово получше. Объяснение! Да, мое объяснение. Мне не нужна защита: я не считаю себя виновным. Что имел в виду начальник тюрьмы? Глупец тот, у кого адвокат, сказал он, когда я заявил, что откажусь от юридической помощи. Он думает, что я глупец. Ну что ж, он буржуа, он не может понять. Я скажу ему, чтобы он оставил меня в покое. Он принадлежит к врагам. Адвокаты тоже. Они все в капиталистическом лагере. Мне не нужны адвокаты. Они не смогли бы объяснить мое дело. Я не буду говорить и с репортерами. Они лживая стая, эти журналистские псы капитализма. Они всегда извращают нас. Причем они прекрасно все понимают. Они исписали колонки интервью с Мостом, когда он попал в тюрьму. Все ложь. Я сам провожал его; он не сказал им ни слова. Они наши худшие враги. Начальник сказал, что они придут навестить меня завтра. Мне нечего будет им сказать. Они наверняка перекрутят мои слова и тем самым ослабят эффект моего поступка. Он не полон без моего объяснения. Я подготовлю его очень тщательно. Конечно, присяжные не поймут. Они тоже принадлежат к классу капиталистов. Но я должен использовать суд, чтобы говорить с Народом. Разумеется, аттентат на Фрика — это сама по себе великолепная пропаганда. В нем сочетаются сила примера и террористический эффект. Но очень многое зависит от моего объяснения. Это дает мне редкую возможность для более широкой агитации наших идей. Товарищи на воле тоже используют мой акт для пропаганды. Народ неправильно понимает нас: он предубежден капиталистической прессой. Их необходимо просветить; это наша славная задача. Дело, правда, трудное и медленное; но они научатся. Их терпение лопнет, и тогда — добрый Народ, он всегда был слишком добр к своим врагам. И храбр, даже в своих страданиях. Да, очень храбр. Не то что этот малый, сталевар. Он позор Хомстеда, предатель...

Я взволнованно расхаживаю по камере. Этот забастовщик-иуда не достоин жить. Пожалуй, будет лучше, если они его повесят. Его смерть поможет открыть глаза Народу на истинную природу законного правосудия. Законное правосудие — какая пародия! Эти понятия исключают друг друга. Да, поистине, будет лучше, если его повесят. Пинкертонец даст против него показания. Он видел, как Джек бросал динамит. Очень хорошо. Возможно, и другие подтвердят это под присягой. Судья поверит пинкертонам. Да, они его повесят.

Эта мысль немного успокаивает мое волнение. По крайней мере, дело Народа в какой-то мере выиграет. Сам этот человек в расчет не принимается. Он перестал существовать: его интересы носят исключительно личный характер, он больше ничем не может помочь Народу. Только его смерть может послужить Делу. Для него лучше всего закончить свою карьеру на службе у человечества. Надеюсь, на эшафоте он поведёт себя как мужчина. Враг не должен злорадствовать над его страхом, над его трусливым ужасом. В нем они увидят дух Народа. Конечно, он не достоин этого. Но он должен умереть как рабочий-бунтарь, храбро, бросая вызов. Я должен поговорить с ним об этом.

Глубокий бас гонга разгоняет мои грезы.

VII

В ночном уединении отчетливо ощущается свобода. Дневная атмосфера перенасыщена зловонной тревогой, часы отягощены надвигающимися ужасами. Но ночь успокаивает. Впервые я чувствую себя один, без посторонних глаз. «Ночную ищейку отозвали». До чего же утонченно-брутальна эта постоянная забота о том, как бы палача не лишили его добычи! Простая предосторожность против самоубийства, как сказал мне начальник тюрьмы. Я ощутил наивную глупость этого предположения как удар кинжала. Какая огромная пропасть в нашем мировоззрении! Его ум не в состоянии постичь невозможность самоубийства до того, как я объясню Народу мотив и цель моего поступка. Самоубийство? Словно моей целью была лишь смерть Фрика! Сама эта мысль невозможна, оскорбительна. Меня возмущает, что даже буржуа может столь низменно судить об устремлениях активного революционера. Ничтожная рептилия, Фрик, — словно этот отдельный человек стоил террористических усилий! Я метил в многоглавую гидру, видимым представителем которой был Фрик. Хомстедские события временно выдвинули его на передний план, так сказать, выставили эту конкретную голову гидры напоказ. Одно это делало его достойным внимания революционера. Прежде всего, как наглядный урок; это вселит ужас в души его класса. Они трусливы, их совесть отягощена виной, а жизнь им дорога. Их мертвая хватка на горле труда может ослабнуть. Лишь на время, вне всякого сомнения. Но и это будет приобретением благодаря поступку аттентата. Народ не сможет не осознать глубину любви, которая отдает собственную жизнь за его дело. Отдать молодую жизнь, полную здоровья и жизнеспособности, отдать все без мыслей о себе; отдать все добровольно, радостно; более того, с энтузиазмом — разве кто-то не сможет понять такую любовь?

Но это первый террористический акт в Америке. Народ может не понять его до конца. И все же они будут знать, что этот поступок совершил анархист. Я буду говорить с ними из зала суда. И мои товарищи на свободе используют эту возможность по максимуму, чтобы пролить свет на затрагиваемые вопросы. Такой поступок не может не привлечь внимания мира. Этот первый акт добровольного анархистского самопожертвования заставит рабочих задуматься о многом. Быть может, даже сильнее, чем чикагское мученичество. Последнее было преимущественно уроком капиталистического правосудия. Трагедии 1887 года, ставшей кульминацией плутократического заговора, недоставало элемента добровольного анархистского самопожертвования в интересах Народа. В этом отличительном качестве мой поступок первичен. Быть может, он окажется тем клином, что пробьет брешь. Закваска растущего угнетения работает. Наше дело, дело анархистов, — просветить труд относительно его великой миссии. Пусть мир узнает о нищете Хомстеда. Внезапный раскат грома предупреждает, что за спокойным горизонтом собирается буря. Молния социального протеста...

— Быстрее, Алик! Передай. Что-то белое трепещет между прутьями. Я спешно читаю газетную вырезку. Славна! Кто бы мог ожидать? Солдат одного из полков, расквартированных в Хомстеде, призвал строй грянуть «троекратное ура в честь человека, который подстрелил Фрика». Моя душа переполняется прекрасными надеждами. Такой удивительный дух среди милиционеров; возможно, солдаты братаются с забастовщиками. Это отнюдь не невозможно: такое случалось и раньше. В конце концов, они из Народа, в основном рабочие. Их интересы тождественны интересам забастовщиков, и они наверняка ненавидят Фрика, повсеместно осуждаемого за его жестокость и высокомерие. Этот солдат — как его зовут? Аймс, В. Л. Аймс — он олицетворяет лучшие настроения полка. Остальным, вероятно, не хватает его мужества. Они побоялись поддержать его приветственные крики, особенно из-за присутствия полковника. Но внезапно большинство из них чувствует то же самое, что и Аймс. Было бы опасно для врага полагаться на Десятый пенсильванский полк. И в других хомстедских полках наверняка найдутся такие благородные Аймсы. Они не позволят предать своего товарища военно-полевому суду, которым грозит полковник. Аймс — не просто военный. Он гражданин, уроженец здешних мест. Он имеет право выражать свое мнение относительно моего поступка. Если бы он осудил его, его бы не стали наказывать. Разве не может он тогда высказать благоприятный настрой? Нет, они не могут наказать его. И он наверняка очень популярен среди солдат. Как мужественно он держался, когда полковник бушевал перед полком и требовал назвать того, кто кричал «ура» «убийце мистера Фрика», как выразился этот идиот. Аймс вышел из строя и смело признал свой поступок. Он мог бы промолчать или все отрицать. Но он явно не похож на того трусливого сталевара. Он даже отказался от предложения полковника принести извинения.

Храбрый парень! Из него получится нужный материал для революционера. Такому человеку нечего делать в милицейских рядах. Он должен понимать, для каких целей она предназначена: инструмент капитализма порабощения труда. В конце концов, военно-полевой суд пойдет ему на пользу. Он просветит его. Я должен следить за этим делом. Может, негр подкинет мне еще вырезок. Очень благородно с его стороны так рисковать ради проявления дружбы. Начальник тюрьмы прямо запретил передавать мне газеты, хотя другим заключенным разрешено их покупать. Он дискриминирует меня всеми возможными способами. Законченный невежда: он даже не может правильно произнести слово «анархист». Вчера он сказал мне: «Анархисты — дерьмо собачье. Чего они вообще хотят?» Я гневно ответил: «Сперва вы говорите, что они никуда не годятся, а потом спрашиваете, чего они хотят». Он покраснел. «Все равно от них никакого толка». Какой идиот! Ни малейшего чувства справедливости — он осуждает, ничего не зная. Я полагаю, он помогает детективам. Почему он настаивает, чтобы я признал себя виновным? Я неоднократно говорил ему, что, хотя я и не отрицаю сам поступок, я невиновен. Тупица громко рассмеялся. — Лучше признай вину, отделаешься легче. Ты же сделал это, так лучше признай вину. Напрасно я пытался объяснить ему: «Я не верю в ваши законы, я не признаю авторитет ваших судов. Я невиновен морально». Раздражающая улыбка снисходительной мудрости продолжала блуждать у него на губах. — Признай вину. Послушай моего совета, признай вину.

Интуитивно я чувствую чье-то присутствие у двери. Маленькие хищные глазки начальника тюрьмы пристально вглядываются сквозь прутья. Я чувствую в нем врага. Что ж, теперь он может получить вырезку, если хочет. Но никакие пытки не вырвут у меня признания, инкриминирующего негра. В голове проносится имя Рахметова. Я останусь верен этой памяти.

— Джентльмен в моей конторе хочет вас видеть, — сообщает мне начальник тюрьмы.

— Кто он?

— Ваш друг из Питсбурга.

— Я никого не знаю в Питсбурге. Мне неинтересно видеть этого человека.

Услужливая настойчивость начальника тюрьмы вызывает мои подозрения. С чего это он так заинтересован в том, чтобы я виделся с незнакомцем? Визиты — это привилегии, как мне говорили. Я отказываюсь от этой привилегии. Но начальник настаивает. Я отказываюсь. Наконец он приказывает мне выйти из камеры. Двое охранников ведут меня в коридор. Они останавливают меня во главе строя из дюжины людей. Шестерых отсчитывают, и меня определяют на седьмое место. Я замечаю, что я единственный в строю в очках. Начальник тюрьмы входит из внутреннего кабинета в сопровождении трех посетителей. Они проходят вдоль шеренги, всматриваясь в каждое лицо. Они возвращаются назад, их взгляд прикован к людям. Один из незнакомцев делает движение, словно хочет положить руку на плечо человека слева от меня. Начальник тюрьмы торопливо отзывает посетителей в сторону. Они шепчутся, затем подходят к строю и медленно идут обратно, пока не останавливаются рядом со мной. Высокий незнакомец фамильярно кладет руку мне на плечо со словами:

— Вы что же, не узнаете меня, мистер Беркман? Я встретил вас на Пятой авеню, прямо перед зданием Телеграфа.

— Я в жизни вас не видел.

— О да! Вы же помните, я говорил с вами...

— Нет, не говорили, — нетерпеливо прерываю я.

— Уведите его, — командует начальник тюрьмы.

Я протестую против этого вероломного разбирательства. — Положительное опознание, — заявляет начальник тюрьмы. Детектив видел меня «в компании двух друзей, осматривающих кабинет мистера Фрика». Я с возмущением отвергаю это лживое заявление, обвиняя его в пособничестве заговору с целью вовлечь моих товарищей. Он багровеет от ярости и отдает приказ лишить меня прогулки в этот день.

Роль начальника тюрьмы в полицейском заговоре теперь мне очевидна. Я вижу его в истинном свете. Каким бы невежественным он ни был, знакомство с полицейскими методами выработало в нем определенную хитроватость: низкое коварство лисицы, ищущей добычу. Добродушная улыбка маскирует глубину злобы, его грубое тщеславие упивается успешным злоупотреблением своими полномочиями тюремщика над несчастными человеческими существами.

Это новое понимание его характера проливает свет на различные инциденты, озадачивавшие меня прежде. Я уверен, что моя почта задерживается в конторе. Исключено, чтобы мои нью-йоркские товарищи так долго пренебрегали мной: с момента моего ареста прошло уже больше недели. В качестве меры предосторожности они не стали бы связываться со мной сразу. Но двух или трех дней было бы достаточно, чтобы наладить надежный адрес для писем. И тем не менее от них не дошло ни строчки. Очевидно, моя почта задерживается.

Мои размышления пробуждают жгучую ненависть к начальнику тюрьмы. Его подлость наполняет меня яростью. Предостережение негра против обитателя соседней камеры приобретает новый смысл. Несомненно, этот человек — шпион; судя по всему, подсаженный сюда начальником. Мелкие инциденты, сами по себе незначительные, служат веским доказательством, оправдывающим подозрения. Оно перерастает в уверенность по мере того, как я анализирую различные обстоятельства, касающиеся моего соседа. Вопросы, которые я счел глупыми, порожденными простой любопытством, теперь предстают передо мной в свете роли начальника тюрьмы как добровольного сыщика. Молодого негра отправили в подземелье за то, что он предупредил меня о шпионе из соседней камеры. А вот на последнего никогда не жалуются, несмотря на его постоянный стук и разговоры. Очевидно, он пользуется особыми привилегиями. Да и начальник тюрьмы заодно с полицией. Я убежден, что он сам стал автором тех писем, которые вручил мне вчера. Они были со штемпелем Хомстеда, от якобы забастовщика. В письме говорилось, что они хотят взорвать заводы; нужны хорошие бомбы. Я должен прислать им адреса своих друзей, которые знают, как делать эффективную взрывчатку. Какая глупая ловушка! Одно из посланий пыталось впутать некоторых лидеров забастовки в мое дело. В другом упоминался Йоханн Мост. Что ж, на такую мякину меня не поймаешь. Но я должен быть начеку. Лучше всего мне вообще отказаться от приема почты. Письма моих друзей они все равно задерживают. Да, я откажусь от всей корреспонденции.

Я чувствую себя окруженным врагами, явными и тайными. Здесь нет ни единого существа, коего я мог бы назвать другом — за исключением негра, который, я знаю, желает мне добра. Надеюсь, он даст мне еще вырезок — быть может, там будут новости о моих товарищах. Я постараюсь «сойтись» с ним на прогулке завтра... О! Они раздают брошюры. Завтра воскресенье — никаких прогулок!

VIII

День Господень почитается лишением заключенных обеда. Скудная порция хлеба и жестяная кружка черного несладкого кофе составляют завтрак. Ужин повторяет утреннюю трапезу, за исключением того, что кофе выглядит жиже, а жестяная кружка — более ржавой. Я заставляю себя проглотить хоть глоток, зажмурив глаза. На вкус это напоминает жирные помои с горьким привкусом горелого хлеба.

Прогулки в священный день также отменяются. Атмосфера пропитана мраком нерушимого молчания. Во второй половине дня я слышу скрип внутренних ворот. Раздается шуршание платьев: рассаживаются благочестивые дамы из комитета по раздаче брошюр. Двери на аллее Убийц приоткрыты под углом в пятнадцать градусов. Заключенные остаются в камерах, а у входов на галереи дежурят охранники.

Все молчит. В гнетущей тишине я слышу биение собственного сердца. Слабая тень пересекает темный пол; теперь она колеблется на решетках. Я слышу глухой шаг подошв на войлочной основе. Тюремщик бесшумно проходит мимо камеры, словно пролетающая мимо тайна, бросающая тень поперек смятенной души. Я ловлю блеск револьвера, выглядывающего из его кармана.

Внезапно в коридоре раздаются нежные звуки скрипки. Женские голоса подхватывают мелодию: «Ближе, Господь, к Тебе, ближе к Тебе». Звук постепенно нарастает, он поднимается, становится более резонирующим от соприкосновения с полом галереи и эхом отзывается в моей камере: «Ближе к Тебе, к Тебе».

Звуки затихают. Глубокий мужской голос произносит: «Помолимся». Его металлическая твердость звучит как приказ. Охрана стоит с опущенными головами. Их губы бормочут вслед за невидимым оратором: «Отче наш, сущий на небесах, хлѣбъ нашъ насущный даждь намъ днесь... И прости намъ долги наши, какъ и мы прощаемъ должникамъ нашимъ...»

— Черт с вами! — кричит кто-то с верхней галереи. В камерах раздается сдавленное хихиканье. Офицеры стремглав бросаются вверх по лестнице. Шум нарастает. — Порядок! — Крики и улюлюканье заглушают голос начальника тюрьмы. Двери с грохотом открываются и закрываются. Грохот железа оглушителен. Внезапно все стихает: охранники добрались до галерей. Слышно лишь торопливое шарканье на цыпочках.

Нарушителя не удается обнаружить. Гонг отбивает час ужина. Заключенные стоят у дверей с кружками в руках, готовые получить кофе.

— Сучьему сыну — никакого ужина! Никакого ужина! — орет начальник тюрьмы.

Субботнее благословение!

Рычаги дергают, и нас запирают на ночь.

IX

Я взволнованно расхаживаю по камере. Фрик не умер! Он почти оправился. У меня точная информация: «слепой» заключенный передал мне вырезку во время прогулки. «Плохой же ты стрелок», — поддразнил он меня.

Острота разочарования пронзает мое сердце. Я ощущаю это с силой катастрофы. Мое заключение, неприятности тюремной жизни, будущее — все потонуло в пучине страданий от осознания моего провала. Горькие мысли теснятся в голове; самобичевание сокрушает меня. Я провалил дело! Провалил!.. Все могло быть иначе, если бы я отправился домой к Фрику. Впрочем, это было моим первоначальным намерением. Но дом в Ист-Энде охранялся. К тому же у меня не было времени ждать: тем же утром газеты объявили о предстоящем визите Фрика в Нью-Йорк. Я был полон решимости не дать ему ускользнуть. Я решил действовать немедленно. Сберегла его главным образом его трусость — он спрятался под стул! Притворился мертвым! И теперь он живет, этот вампир... А Хомстед? Как это отразится на тамошних условиях? Если бы Фрик умер, Карнеги поспешил бы рассчитаться с забастовщиками. Хитрый шотландец лишь воспользовался Фриком, чтобы сокрушить ненавистный профсоюз. Сам он отсутствовал, его нельзя привлечь к ответственности. Автор «Триумфальной демократии» чувствителен к неблагоприятной критике. С устранением Фрика ответственность за хомстедские порядки легла бы на Карнеги. Чтобы поддержать свою роль друга труда, он был бы вынужден прекратить кровопролитную борьбу. Подобное развитие событий значительно продвинуло бы анархистскую пропаганду. Как бы ни осуждали мой поступок некоторые, рабочие не могли оставаться слепыми к реальной ситуации и практическим последствиям смерти Фрика. Но его выздоровление...

И все же, кто знает? Возможно, результаты будут теми же. Если нет, то забастовка была фактически проиграна, когда сталевары позволили милиции занять Хомстед. Это дало Компании возможность заполнить заводы штрейкбрехерами. Но даже если забастовка проиграна — наша пропаганда имеет первостепенное значение. Хомстедские рабочие — лишь малая часть американского рабочего класса. Сколь ни важна эта великая борьба, дело всего Народа превыше всего. И их истинное дело — анархизм. Все прочие вопросы растворяются в нем; только он один разрешит рабочий вопрос. Никакие другие соображения не заслуживают внимания. Страдания отдельных людей, да и целых масс, неизбежны при капиталистических порядках. Нищета и бедность должны неуклонно расти; это неизбежно. На революционера не могут влиять пустые сантименты. Мы кровоточим за Народ, мы страдаем за него, но мы знаем истинный источник его бед. Вся наша цивилизация, фальшивая до мозга костей, должна быть разрушена, чтобы возродиться заново. Лишь с упразднением эксплуатации труд обретет справедливость. Только анархизм способен спасти мир.

Эти размышления несколько успокаивают меня. Моя неудача в достижении желаемого результата донельзя раздражает, и я чувствую глубокое унижение. Но страдать буду только я один. Если взглянуть на дело правильно, чисто физический результат моего поступка не может повлиять на его пропагандистскую ценность; а она всегда является главным соображением. Главной целью моего аттентата было привлечь внимание к нашим социальным несправедливостям; пробудить живой интерес к страданиям Народа посредством акта самопожертвования; стимулировать дискуссию о причине и цели этого поступка и тем самым донести учение анархизма до всего мира. Хомстедская ситуация предоставила психологический социальный момент. Какое значение имеют личные последствия для Фрика? Чисто физические результаты моего аттентата? Необходимые для пропаганды условия налицо: дело сделано.

Что до меня самого — мое разочарование поистине горько. Я хотел умереть за Дело. Но теперь они отправят меня в тюрьму — они заживо похоронят меня...

Моя рука непроизвольно тянется к лацкану пальто, как вдруг я вспоминаю о своей тяжелой утрате. В агонии я заново переживаю сцену в полицейском участке на третий день после моего ареста... Грубые руки хватают меня за руки, и меня силой усаживают на стул. Мою голову яростно откидывают назад, и я смотрю в лицо Начальника. Он вцепляется мне в горло.

— Открой рот! Черт тебя подери, открой рот!

Все закружилось перед моими глазами, письменный стол вращается по комнате, налитые кровью глаза Начальника смотрят на меня с пола, его ноги взброшены высоко в воздух, и все кружится, кружится...

— А теперь, доктор, живо!

В моем языке вспыхивает острая боль, челюсти сжаты словно тисками, и рот мне раздирают.

— Каково это, а?

Начальник стоит передо мной, в его руке динамитный патрон.

— Что это? — требует он ответа с руганью.

— Конфета, — вызывающе отвечаю я.

X

Сколько тревог принесли эти две недели! Новостей от товарищей по-прежнему нет. Начальник больше не предлагает мне почту; он, очевидно, расценивает мой последний отказ как окончательный. Но теперь мне разрешено покупать газеты; возможно, в них найдется что-то о моих друзьях. Если бы я только мог узнать, какая пропаганда ведется на основе моего поступка и что делают Девушка и Федя! Я жажду узнать, что с ними происходит. Но мой интерес продиктован исключительно соображениями революционера. Они так далеко — я не числюсь среди живых. На воле все, кажется, идет по-старому, будто ничего и не произошло. Фрик вполне здоров; судя по сообщениям прессы, он снова за своим рабочим столом. Ничего другого важного. Полиция, похоже, прекратила поиски. Каким же смешным выставил себя Начальник, похитив моего друга Моллока, нью-йоркского пекаря! Какая наглость со стороны властей — заманить ничего не подозревающего работягу через границу штата, а затем арестовать как моего сообщника! Полагаю, он единственный анархист, которого смог отыскать этот тупица Начальник. Мой друг-негр сообщил мне о похищении на прошлой неделе. Но я не испытывал беспокойства: я знал, что «молчаливый пекарь» окажется глухонемым. Из него не смогли вытянуть ни слова. Освобождение Моллока магистратом поставило Начальника в весьма нелепое положение. Теперь он жаждет мести и, вероятно, ищет жертву поближе к дому, в Аллегейни. Но если товарищи сохранят молчание, все будет хорошо, ибо я позаботился не оставлять улик. Я говорил им, что направляюсь в Чикаго, где рассчитываю получить место. Я могу положиться на Бауэра и Нольда. Но этот человек Е., которого я застал живущим в одном доме с Нольдом, показался мне довольно ненадежным. Мне показалось, что в нем есть что-то от вороватого взгляда. Я бы точно не стал ему доверять, и я боюсь, что он может скомпрометировать остальных. Интересно, почему они дружат. Он, вероятно, даже не товарищ. Аллегейнским анархистам не следует иметь с ним ничего общего. Нам не пристало общаться с теми, у кого буржуазный склад ума.

Мои раздумья прерывает охранник, который сообщает, что меня «вызывают в контору». Для меня пришло письмо, но за него нужно доплатить почтовый сбор. Оплачу ли я?

«Ловушка», — проносится в голове, пока я сопровождаю надзирателя. Я буду упорствовать в своем отказе принимать поддельную почту.

— Снова письма из Хомстеда? — обращаюсь я к начальнику тюрьмы.

Он быстро подавляет улыбку. — Нет, со штемпелем Бруклина, штат Нью-Йорк.

Я бросаю взгляд на конверт. Почерк похож на женский, но буквы мельче, чем у Девушки. Я тоскую по вестям от нее. Письмо из Бруклина — пожалуй, это адрес для конспиративной переписки!

«Я возьму письмо, начальник тюрьмы».

«Хорошо. Откроете его здесь».

«Тогда оно мне не нужно».

Я выхожу из канцелярии, когда начальник тюрьмы останавливает меня:

«Возьмите письмо с собой, но в течение десяти минут вы должны вернуть его мне. Можете идти».

Я спешу в камеру. Если в письме есть что-то важное, я уничтожу его: я не должен врагу никаких обязательств. Пока дрожащая рука разрывает конверт, на пол падает бумажный доллар. Я бросаю взгляд на подпись, но имя мне незнакомо. С тревожным волнением я вчитываюсь в строки. Неизвестный сочувствующий шлет приветствия во имя человечества. «Я не анархист, — читаю я, — но я желаю вам добра. Мое сочувствие, однако, на стороне человека, а не поступка. Я не могу оправдать вашу попытку. Жизнь, особенно человеческая жизнь, священна. Никто не имеет права отнимать то, чего он не может дать».

Я провожу тревожную ночь. Мой ум борется с проблемой, поставленной так неожиданно. Может ли кто-нибудь, понимая мои мотивы, сомневаться в оправданности аттентата? Если оставить в стороне юридическую сторону, можно ли ставить под сомнение моральность поступка? Невозможно смешивать закон и право; они противоположны. Закон аморален: это заговор правителей и священников против трудящихся с целью сохранения их подчиненного положения. Быть законопослушным означает смириться с этим заговором, если не участвовать в нем напрямую. Революционер — поистине нравственный человек: для него интересы человечества превыше всего, а их продвижение — его единственная цель в жизни. Правительство с его законами — общий враг. Все оружия оправданны в благородной борьбе Народа против этого ужасного проклятия. Закон! Это тяжчайший грех веков. Путь Человека омыт пролитой им кровью. Может ли этот великий преступник определять Право? Должен ли революционер уважать подобную пародию? Это означало бы увековечивание человеческого рабства.

Нет, революционер не должен подчиняться капиталистической морали. Он — солдат человечества. Он посвятил свою жизнь Народу в его великой борьбе. Это жестокая война. Революционер не может уклоняться от служения, которое она на него возлагает. Да, даже от долга смерти. Радостно и восторженно он умер бы тысячу раз, чтобы приблизить торжество свободы. Его жизнь принадлежит Народу. Он не имеет права жить или наслаждаться, пока другие страдают.

Как часто мы обсуждали это, Федя и я. Он был несколько склонен к сибаритству; не до конца освободился от наклонностей своей буржуазной юности. Однажды в Нью-Йорке — я никогда этого не забуду — в то время, когда наш кружок только начал издавать первую еврейскую анархистскую газету в Америке, мы подрались. Мы, самые близкие друзья; да, действительно подрались. Никто бы этому не поверил. Нас называли Близнецами. Если я появлялся где-нибудь один, они тревожно спрашивали: «В чем дело? Твой приятель болен?» Это было так необычно; мы были тенью друг друга. Но в тот день я ударил его. Он оскорбил мои самые священные чувства: потратить двадцать центов на обед! Это было не просто транжирством; это было настоящим преступлением, невероятным для революционера. Я не мог простить его месяцами. Даже сейчас, прошло два года, — во мне все еще живет определенное чувство обиды. Какое право имел революционер на такое потакание своим слабостям? Движение нуждалось в помощи; каждый цент был на счету. Потратить двадцать центов на один обед! Он был предателем Дела. Правда, это был его первый прием пищи за два дня, а на квартплате мы экономили, ночуя в парках. Он ведь и работал тяжело, чтобы заработать эти деньги. Но он должен был понимать, что не имеет права на свои заработки, пока движение так нуждается в средствах. Его оправдание было невыразимо раздражающим: он заработал десять долларов на той неделе — семь отдал в кассу газеты — три доллара ему нужны были на расходы за неделю — да и ботинки у него были порваны. У меня не было терпения для таких аргументов. Они лишь доказывали его буржуазные склонности. Личный комфорт не мог иметь никакого значения для истинного революционера. Это был вопрос движения; его нужды — превыше всего. Каждый грош, потраченный на себя, был отнят у Дела. Правда, революционер должен жить. Но роскошь — это преступление; хуже того — слабость. Можно было существовать на пять центов в день. Двадцать центов на один обед! Невероятно. Это было грабежом.

Бедный Близнец! Он был глубоко огорчен, но он знал, что я был всего лишь справедлив. У революционера нет никаких личных прав ни на что. Все, что у него есть или что он зарабатывает, принадлежит Делу. Все, даже его привязанности. И в особенности они. Он не должен слишком сильно к чему-либо привязываться. Ему следует остерегаться сильной любви или страсти. Народ должен быть его единственной великой любовью, его высшей страстью. Простые человеческие чувства недостойны истинного революционера: он живет для человечества и должен всегда быть готов откликнуться на его зов. Солдат Революции не должен быть соблазнен с поля боя сиреническими песнями любви. В этой слабости таится великая опасность. Русский тиран неоднократно пытался приманивать свою добычу красивой женщиной. Наши товарищи там осторожны и не общаются ни с какими женщинами, кроме тех, у которых доказанный революционный характер. Да, простого пассивного интереса к Делу недостаточно. Любовь может превратить ее в Далилу, срезающую чью-то силу. Революционер может общаться только с женщиной, преданной активному участию. Их безупречное товарищество станет взаимным вдохновением, источником возрастающей силы. Равные, глубоко солидарные, они будут тем успешнее служить Делу Народа. Бесчисленные русские женщины свидетельствуют об этом — Софья Перовская, Вера Фигнер, Засулич и многие другие героические мученицы, замученные в казематах Шлиссельбурга, заживо погребенные в Петропавловке. Какая преданность, какая стойкость! Они были безупречными товарищами, часто более сильными, чем мужчины. Смелые, благородные женщины, наполняющие тюрьмы и этапы, шагающие по тяжелой дороге...

Передо мной встает сибирская степь. Ее широкие просторы мерцают в лучах солнца и слепят глаза белым сиянием. Бесконечная монотонность утомляет взор и отупляет мозг. Она вдыхает в сердце холод смерти и сковывает душу ужасом безумия. Напрасно глаз ищет избавления от белого Монстра, который медленно сжимает свои объятия и грозит поглотить тебя в своей ледяной глуши... Там, вдалеке, где синева сходится с белизной, поверхность окрашивает тяжелая багровая полоса. Она вьется вдоль девственной груди, становится все краснее и глубже, поднимается на гору темной лентой, петляя и виясь своим курсом в возрастающей боли, то исчезая в лощине, то вновь поднимаясь на высоту. Вот мужчина и женщина, рука об руку, с опущенными головами, на их плечах тяжелый крест, они медленно бредящая вверх дорога, а позади них другие, мужчины и женщины, молодые и старые, все изнуренные тяжелой ношей, плетутся по мрачной пустыне среди смерти и тишины, нарушаемой лишь унылым звоном цепей...

«Выходи. Прогулка!»

Как в тумане я бреду по галерее. Голос моего товарища по прогулке глухо звучит в моих ушах. Я не понимаю, что он говорит. Интересно, знает ли он что-нибудь о нигилистах?

«Билли, ты когда-нибудь читал что-нибудь о нигилистах?»

«Конечно, Берк. Когда я мотал свой последний срок в той вонючей дыре внизу, один парень одолжил мне книгу. Потрясная вещь, скажу я тебе. Дай подумать, как их там называют?»

«Нигилисты».

«Да, точно. Про каких-то нихиристов. Книга называется „Айван СтроДжофф“».

«Как ты сказал?»

«Что-то в этом роде. Айван Строджофф или Строгофф».

«О, ты имеешь в виду Ивана Строгова, не так ли?»

«Оно самое. Смешные имена у этих иностранцев. Нужна чугунная челюсть, чтобы выговаривать это каждый день. Но история — просто класс. Про какого-то русского патриота или вроде того. Ох и крутой был тип, я тебе скажу. Подслушал заговор этих ребят с целью убить короля — эээ, как ты их назвал?»

«Нигилисты?»

«Ага. Заговор нигилистов, понимаешь. Ну, они хотят убить его Величество и всех герцогов, чтобы сделать королем кого-то из своих. Понимаешь? Башковитые ребята, зуб даю. Но Айван их перехитрил. Он играет в детектива. Попадает во всякие переделки, и кто-то выжигает ему глаза. Но он держится молодцом. Я уж не помню, чем там все кончилось, но —»

«Я знаю эту историю. Это чушь. В ней нет правды о —»

«Ой, да к черту ее! Послушай, Берк, как думаешь, они повесят меня? Разве судья не посочувствует слепому? Посмотри на мои глаза. Почти ослеп, клянусь богом, ослеп. Не станут же они вешать слепого, а?»

Эта жалобная мольба трогает мое сердце, и я уверяю его, что слепого вешать не станут. Его глаза светлеют, лицо озаряется надеждой.

Интересно, почему он так любит жизнь? Какая от нее польза без высшей цели, не одухотворенной революционными идеалами? Он мал и труслив: он лжет, чтобы спасти свою шкуру. С его глазами все абсолютно в порядке. Но почему я должен лгать ради него?

Совесть корит меня за минуту слабости. Я не должен позволять бессмысленной сентиментальности влиять на меня: это ниже достоинства революционера.

«Билли, — говорю я с некоторой резскостью, — многих невинных людей вешали. Нигилистов, например —»

«Ой, к черту их! Какое мне до них дело! Повесят ли меня, вот что я хочу знать».

«Может, и повесят», — отвечаю я, раздраженный осквернением моего идеала. На его лице расплывается выражение ужаса. Его глаза прикованы ко мне, губы приоткрыты. «Да, — продолжаю я, — возможно, они тебя повесят. Многие невинные люди претерпели такую участь. Я не думаю, что ты невиновен; и слеп тоже. Тебе не нужны эти очки; с твоими глазами все в порядке. Теперь запомни, Билли, я не хочу, чтобы тебя вешали. Я не верю в повешение. Но я должен сказать тебе правду, и тебе лучше быть готовым к худшему».

Выражение страха постепенно сходит с его лица. Ярость заливает его щеки пятнами темно-красного цвета.

«Да ты с ума сошел! Какой вообще толк с тобой разговаривать? Ты проклятый анархист. А я добрый католик, чтобы ты знал! Я не всегда поступал правильно, но на прошлой неделе добрый отец исповедал меня. Я тебе не проклятый убийца вроде тебя, понятно? Это была случайность. Я почти слеп, и это христианская страна, слава богу! Они не повесят слепого. Больше никогда со мной не разговаривай!»

XI

Дни и недели проходят в томительной монотонности, прерываемой лишь тревожным ожиданием приближающегося суда. Частью спланированной жестокости является держать меня в неведении относительно точной даты. «Будь начеку. Тебя могут вызвать в любой момент», — сказал начальник тюрьмы. Но тени удлиняются, дни идут за днями, а моего имени все нет в судебном календаре. К чему эта пытка? Покончите же со мной скорее. Моя миссия почти выполнена — объяснение в суде, а затем моя жизнь окончена. У меня больше никогда не будет возможности поработать для Дела. Поэтому я могу покинуть этот мир. Я умер бы довольным, если бы не частичный провал моих планов. Горечь разочарования гложет мое сердце. Но почему? Физические результаты моего поступка не могут повлиять на его пропагандистскую ценность. К чему тогда эти сожаления? Я должен возвыситься над ними. Но насмешки надзирателей и заключенных ранят меня. «Плохой из тебя стрелок, не так ли?» Они и не подозревают, как остры их бездумные выпады. Я улыбаюсь и стараюсь казаться равнодушным, в то время как сердце мое кровоточит. Почему я, революционер, должен трогаться такими замечаниями? Это слабость. Они бесконечно ниже меня; они живут в болоте своих узких личных интересов; они не способны понять. И все же кваканье лягушек может долететь до орлиного гнезда и потревожить покой высоты.

«Доверенный» заключенный идет по галерее. Он шагает медленно, счищая пыль с железных перила, затем поворачивается, чтобы нанести несколько легких ударов плетью-девятихвосткой по моей двери. Прислонившись к внешней стене, он низко нагибается, делая вид, что протирает порог, — происходит быстрое движение руки, и маленький белый сверток пролетает между нижними прутьями, падая к моим ногам. «Малява», — шепчет он.

Я равнодушно подбираю записку. Я никого не знаю в тюрьме; вероятно, какой-то бедняга просит сигарет. Положив сверток между страницами газеты, я с удивлением обнаруживаю, что он написан по-немецки. От кого это может быть? Я смотрю на подпись. Карл Нольд? Это невозможно, это ловушка! Нет, но этот почерк — я не мог ошибиться: мелкий, четкий почерк несомненно принадлежит Нольду. Но как он пронес эту записку? Я чувствую, как кровь приливает к голове, когда мои глаза скользят по написанным карандашом строкам: они с Бауэром арестованы; они сейчас в тюрьме по обвинению в заговоре с целью убийства Фрика; детективы поклялись, что видели их в моей компании перед зданием конторы Фрика. Они наняли адвоката, говорится в записке далее. Приму ли я его услуги? Денег у меня, вероятно, нет, и мне не следует ждать их из Нью-Йорка, потому что Мост — что это? — потому что Мост отрекся от этого поступка —

Гонг бьет час прогулки. С трудом я добираюсь до галереи. Я чувствую лихорадочный жар: ноги тяжело волочатся, и я спотыкаюсь о перила.

«Ты болен, Ахлик?» Должно быть, это голос негритёнка. В горле пересохло, губы отказываются двигаться. Сквозь туман я вижу приближающегося охранника. Он отводит меня в камеру и опускает койку. «Можешь прилечь». Замок щелкает, и я остаюсь один.

Колонна проходит мимо, вверх и вниз, вверх и вниз. Ритмичный шаг стучит в моем мозге, как удары молота. Когда же они остановятся? Голова ужасно болит — хорошо, что мне не нужно идти — это было мило со стороны негритёнка позвать охранника — я так плохо себя чувствовал. Что это было? О, записка! Где она?

Возможность потери приводит меня в ужас. Я торопливо поднимаю газету с пола. Дражащими руками перелистываю страницы. А, вот же она! Смутно задаюсь вопросом: если бы я не нашел ее, не было ли все это простой выдумкой?

Вид скомканной бумаги наполняет меня страхом. Нольд и Бауэр здесь! Возможно, — если они будут действовать благоразумно, — все обойдется. Они невиновны; они могут это доказать. Но Мост! Как такое возможно? Конечно, он был недоволен, когда я начал сближаться с автономистами. Но как это может иметь какое-то значение? В такое-то время! Какое значение имеют личные симпатии и антипатии для революционера, для Моста — героя моих первых лет в Америке, имени, которое взволновало мою душу в той маленькой библиотеке в Ковно — Моста, Моста Свободы! Моего учителя — автора «Kriegswissenschaft» — идеального революционера — он предает меня анафеме, отрекается от пропаганды действием?

Это невероятно! Я не могу в это поверить. Девушка непременно напишет мне об этом. Я подожду, пока не получу весточку от нее. Но с другой стороны, Нольд сам горячий поклонник Моста; он не стал бы говорить ничего уничижительного, если бы не был полностью убежден в правдивости услышанного. И все же — это едва ли вообразимо. Как объяснить такую перемену в Мосте? Отречься от всего своего прошлого, своего славного прошлого! Он всегда так гордился им и своим крайним революционизмом. Какая-то ужасная причина должна стоять за таким отступничеством. Этому нет аналогов в анархистских летописях. Но что это может быть? Как смело он действовал во время трагедии на Хеймаркете — публично советовал применять насилие, чтобы отомстить за капиталистический заговор. Он не мог не осознавать опасность той речи, за которую впоследствии был приговорен к Блэкуэллс-Айленду. Я помню его вызывающий вид по дороге в тюрьму. Как я восхищался его сильным духом, когда сопровождал его в той последней поездке! Это было чуть больше года назад, а он всего несколько месяцев как на свободе. Может быть — разве это возможно? Трус? Неужели этот тюремный опыт повлиял на его нынешнюю позицию? О, ужасно даже думать о том, что Мост — трус? Тот, кто посвятил всю свою жизнь Делу, пожертвовал своим местом в рейхстаге из-за бескомпромиссной честности, всю жизнь стоял в авангарде, сталкивался с опасностями и риском, — он трус? И все же невозможно, чтобы он внезапно изменил взглядам всей своей жизни. Что могло побудить его осудить мой поступок? Личная антипатия? Нет, это были дела мелкой ревности. Его доверие ко мне как к революционеру было безгранично. Разве он не выпустил секретный циркуляр для содействия моим планам в отношении России? Это было доказательством абсолютной веры. Нельзя так внезапно менять свое мнение. Более того, это никак не может быть связано с его отречением от террористического акта. Я не нахожу никакого объяснения, если только — не может быть? — боязнь личных последствий. Боится, что его могут счесть ответственным, пожалуй. Такая возможность определенно не исключена. Враг люто ненавидит его и приветствовал бы любую возможность, даже стал бы замышлять заговор, чтобы повесить его. Но это цена, которую платишь за свою любовь к человечеству. Каждый революционер подвержен этой опасности. Мост — в особенности; вся его карьера была дуэлью с тиранией. Но раньше подобные соображения на него не влияли. Разве он не готов взять на себя ответственность за свою террористическую пропаганду, дело всей своей жизни? Почему его вдруг поразил страх? Неужели это так? Неужели это так?...

Моя душа в муках терзаний и сомнений. Отчаяние сжимает мое сердце, когда я с колебанием признаюсь себе в вероятной истине. Но этого не может быть; Нольд ошибся. Может быть, письмо — это ловушка; его написал не Карл. Но я так хорошо знаю его почерк. Это его, его! Возможно, утром я получу письмо. Девушка — она единственная, кому я могу доверять — она мне все расскажет —

Голова кажется тяжелой. Устало ложусь на кровать. Быть может, завтра... письмо...

XII

«Твои кореши здесь. Хочешь их видеть?» — спрашивает начальник тюрьмы.

«Какие еще кореши?»

«Твои подельники, Бауэр и Нольд».

«Мои товарищи, вы хотели сказать. У меня нет подельников».

«Одно и то же. Хочешь их видеть? Их адвокаты здесь».

«Да, я увижусь с ними».

Конечно, сам я не нуждаюсь в защите. Я буду вести свое дело сам и объясню свой поступок. Но я буду рад встретиться с товарищами. Интересно, что они чувствуют по поводу своего ареста — возможно, они склонны винить меня. И каково их отношение к моему поступку? Если они на стороне Моста —

Мои чувства начеку, когда охранник сопровождает меня в зал. Возле стены, сидя за маленьким столом, я вижу Нольда и Бауэра. С ними еще два человека; их адвокаты, полагаю. Все взгляды изучающе, пытливо впиваются в меня. Нольд идет мне навстречу. Его манера поведения несколько нервная, в глазах под тяжелыми бровями читается выражение глубочайшей серьезности. Он жмет мне руку. Рукопожатие теплое, доверительное, словно он жаждет излить безграничную уверенность в мое сердце. На мгновение волна благодарности захлестывает меня: мне хочется обнять его. Но любопытные глаза буравят меня. Я бросаю взгляд на Бауэр. На добродушном, румяном лице играет веселая улыбка. Охранник подталкивает к столу стул и прислоняется к перилам. Его присутствие сковывает меня: он доложит начальнику тюрьмы обо всем сказанном.

Меня представляют адвокатам. Контраст в их внешности наводит на мысль о целой жизни судебных тяжб. Младший из них, очевидно, недавний выпускник, быстр, собран и разговорчив. От него исходит атмосфера тревожного ожидания, а на длинном узком лице читается печать семитской проницательности. Он пространно рассуждает о любезном согласии его выдающегося коллеги взять на себя мое дело. Его манера поведения по отношению к старшему адвокату глубоко уважительна, почти почтительна. Тот выглядит скучающим и молчит.

«Не хотите ли что-нибудь сказать, полковник?» — предлагает молодой адвокат.

«Ничего».

Он бросает это односложное слово резко, с вызовом. Его коллега выглядит смущенным, как школьник, пойманный за проступком.

«А вы, мистер Беркман?» — спрашивает он.

Я благодарю их за проявленный к моему делу интерес. Но в защите я не нуждаюсь, объясняю я, поскольку не считаю себя виновным. Меня интересует исключительно возможность выступить с публичным заявлением в зале суда. Если меня будет представлять адвокат, я буду лишен этой возможности. Между тем, жизненно важно прояснить для Народа цель моего поступка, обстоятельства —

Тяжелое дыхание напротив отвлекает меня. Я бросаю взгляд на полковника. Его глаза закрыты, и с приоткрытых губ слетает мерное дыхание крепкого сна. Тень легкого смятения пересекает лицо молодого адвоката. Он поднимается с извиняющейся улыбкой.

«Вы устали, полковник. Здесь ужасно духовно».

«Пойдемте», — отвечает полковник.

Подавленный, я возвращаюсь в камеру. Старый адвокат — как мало мои объяснения интересовали его! Он заснул! Подумать только, это вопрос жизни и смерти, дело, затрагивающее благополучие всего мира! Я был так рад возможности разъяснить свои мотивы интеллигентным американцам — а он спал! Молодой адвокат тоже вызывает отвращение своей снисходительной жалостью к тому, кто «сам себе адвокат», как он охарактеризовал мое решение вести дело самостоятельно. Он, пожалуй, считает такой шаг самоубийственным. Возможно, так оно и есть, если говорить о последствиях. Но длина срока для меня безразлична: я все равно скоро умру. Единственное, что имеет значение сейчас, — это мое объяснение. А этот человек заснул! Быть может, он считает меня преступником. Но чего еще ожидать от адвоката, если даже сталевар не смог понять моего поступка? Сам Мост —

Вместе с этим именем я вспоминаю письма, которые охранник дал мне во время свидания. Их три; одно от Девушки! Наконец-то! Почему она не написала раньше? Должно быть, они придержали письмо в конторе. Да, штемпель недельной давности. Она напишет мне о Мосте — но какой смысл? Я и так уже в этом уверен; я ясно прочитал это в глазах Нольда. Все это правда. Но я должен узнать, что она пишет.

Как каждая строчка дышит ее преданностью Делу! Она — настоящая русская женщина-революционерка. Ее письмо полно горечи по поводу позиции Моста и его лейтенантов в немецких и еврейских анархистских кругах, но она пишет слова ободрения и поддержки моего заключения. Она упоминает о финансовых трудностях маленькой коммуны, состоящей из Феди, ее самой и еще одного-двух товарищей, и завершает ремаркой о том, что, к счастью, мне не нужны деньги на судебную защиту или адвокатов.

Верная Девушка! В конце концов, она и Федя — единственные истинные революционеры, которых я знаю в наших рядах. У всех остальных есть какие-то слабости. Я не мог на них полагаться. Немецкие товарищи — они тяжелые, флегматичные; им не хватает русского энтузиазма. Ума не приложу, как они вообще могли породить Райнсдорфа. Ну, он — исключение. От немецкого движения ожидать нечего, за исключением разве что автономистов. Но они лишь горстка людей, совершенно незначительных, удерживаемых на плаву главным образом враждой Моста и Пейкерта. Пейкерт тоже, душа их кружка, озабочен главным образом своим собственным восстановлением в правах. Совершенно естественно, конечно. По отношению к нему была совершена ужасная несправедливость. [9] Удивительно, что ложные обвинения не ввергли его в безверие. В его выживании в движении есть великое упорство, да, моральное мужество немалого порядка. Именно это впервые пробудило во мне интерес к нему. Объяснение Моста, полное горьких инвектив, намекало на враждебное личное чувство. Какую колоссальную сенсацию я произвел на первой еврейской анархистской конференции, потребовав расследования обвинений против Пейкерта! Результат совершенно не подтвердил обвинения. Но мостовцы не были убеждены, ослепленные язвительным красноречием Моста. И теперь... теперь они снова пойдут слепо за ним. Конечно, они не посмеют открыто выступить против моего поступка; по крайней мере, еврейские товарищи. В конце концов, огонь России все еще тлеет в их сердцах. Но отношение Моста ко мне повлияет на них: оно умерит их энтузиазм и тем самым отразится на пропаганде. Бремя агитации посредством моего поступка ляжет на плечи Девушки. Она останется одиноким солдатом в поле. Я убежден, она приложит все усилия. Но она останется одна. Федя тоже останется верен. Но что он может сделать? Он не оратор. И остальные члены кружка коммуны тоже. А Мост? Мы все были так близки... Это его проклятая ревность, и трусость тоже. Да, главным образом трусость — он не может ревновать меня теперь! Он недавно вышел из тюрьмы, это должно было запугать его. Слабак! Он умалит эффект моего поступка, возможно, вообще парализует его пропагандистское влияние... Теперь я остаюсь один — не считая Девушки — совсем один. Всегда так. Разве «он» не был один, мой любимый, «неизвестный» Гриневицкий, изолированный, отвергнутый товарищами? Но его бомба... как она громыхнула...

Тогда я был совсем мальчишкой. Дайте подумать — это было в 1881 году. Мне было около одиннадцати лет. Класс собирался после полуденного перерыва. Я едва успел устроиться за партой, как учитель вызвал меня к доске. Его длинная указка выписывала причудливые фигуры на гигантской карте России.

«Какая это губерния?» — потребовал он ответа.

«Астраханская».

«Назовите ее главные продукты».

Продукты? Имя Чернышевского промелькнуло у меня в голове. Он был в Астрахани — я слышал, как Максим рассказывал об этом маме за обедом.

«Нигилисты», — выпалил я.

Мальчишки хихикали; некоторые смеялись в голос. Учитель побагровел. Он яростно ударил указкой по полу, разломив сужающийся кончик. Внезапно раздался раскат грома. Раз — два — С ужасным грохотом оконные стекла посыпались на парты; пол задрожал под нашими ногами. В комнате воцарилась тишина. Смертельно бледный, учитель сделал шаг к окну, но тут же круто повернулся и выбежал из класса. Ученики бросились за ним. Меня поразила атмосфера страха и подозрительности на улицах. Дома все говорили приглушенными голосами. Отец сурово, укоризненно посмотрел на мать, а Максим был необычайно молчалив, но его лицо казалось сияющим, в глазах горел необычный блеск. Ночью, оставшись со мной в спальне один на один, он подбежал к моей кровати, опустился на колени, обнял меня за шею, поцеловал, заплакал и снова поцевал. Его буйство испугало меня. «В чем дело, Максимочка?» — прошептал я. Он заходил взад-вперед по комнате, целуя меня и бормоча: «Славная, славная! Победа!»

Сквозь слезы, торжественно взяв с меня клятву молчания, он прошептал таинственные, внушающие благоговейный трепет слова: Народная воля — тиран уничтожен — Свободная Россия...

XIII

Ночи подавляют меня чувством одиночества. Жизнь так далека, так пугающе далеко — она бросила меня в этой пустыне тишины. Далекое пыхтение пожарных машин, пронзительные гудки речных сирен усиливают мое одиночество. И все же оно кажется таким близким, это чудовище Жизнь, огромное, пульсирующее жизненной силой, устремленное по своему привычному пути. Как равнодушно оно к моей судьбе, заброшенной во тьму — как искра из топки, извергнутая среди огня и дыма в черноту ночи.

Чудовище! Его глаза неумолимы; они следят за каждыми вратами жизни. Каждый подход они охраняют, чтобы я не вернулся обратно — я и остальные здесь. Бедные несчастные, какими раздраженными и нервными они становятся по мере приближения дня суда! В их глазах затаился испуганный взгляд, лица изможденны и тревожны. Они ходят слабо, спотыкаясь, изнуренные долгими днями ожидания. Только «Блэки», молодой негритёнок, остается бодрым. Но я часто не вижу широкой улыбки на его добром лице. Я уверен, что его глаза были влажными, когда трое итальянцев вернулись сегодня утром из суда. Они были приговорены к смерти. Джо, парень лет восемнадцати, шел в камеру твердым шагом. Его брат Паскуале прошел мимо нас, закрыв лицо обеими руками, молча оплакивая свою участь. Но старик, их отец — когда он пересекал коридор, мы увидели, как он внезапно остановился. На секунду он качнулся, затем подался вперед, ударившись головой о железные перила, и его безвольное тело рухнуло на пол. Охранники поволокли его по лестнице за руки, его ноги глухо стучали о камень, свежая багровая кровь расплывалась по его белым волосам, а в глазах застыло стекленеющее оцепенение. Внезапно он выпрямился. Закинув голову назад, взметнув руки вверх, он хрипло, в муках закричал: «О Santa Maria! Sio innocente inno—»

Охранник взмахнул дубинкой. Старик пошатнулся и упал.

«Приготовиться! Стража у смертников!» — крикнул начальник тюрьмы.

«In-no-cente! Стража у смертников!» — передразнило эхо под крышей.

Старик преследует меня днем. Я слышу этот мучительный крик; его кромешное отчаяние стучит в моем костном мозге. Час прогулки стал невыносим. Заключенные раздражают меня: каждый поглощен собственным делом. Отупляющая монотонность тюремного распорядка становится невыносимой. Постоянная жестокость и зверства надрывают душу. Хотелось бы, чтобы все это уже закончилось. Неопределенность дня моего суда — беспрестанная пытка. Я жду уже почти два месяца. Моя судебная речь готова. Я мог бы умереть сейчас, но они подавят мое объяснение, и Народ останется в неведении относительно моей цели и умысла. Я обязан Делу — и истинным товарищам — оставаться на арене до окончания суда. Меня больше ничто не привязывает к жизни. С этой речью мои возможности для пропаганды будут исчерпаны. Смерть, самоубийство — вот единственный логичный, единственный возможный финал. Да, это само собой разумеется. Если бы только я знал дату моего суда — этот день станет моим последним. Бедный старый итальянец — он и его сыновья, они по крайней мере знают, когда должны умереть. Они считают каждый день; каждый час приближает их к концу. Их повесят здесь, во дворе тюрьмы. Возможно, они убили под влиянием сильного аффекта, в пылу страсти. Но шериф хладнокровно убьет их. Закон мира и порядка!

Меня не повесят — и все же я чувствую себя мертвым. Моя жизнь окончена; осталось совершить лишь последний обряд. После этого — ну, я найду способ. Когда суд закончится, меня вернут в камеру. Ложка оловянная: я наточу ее край — о каменный пол — очень тихо, ночью —

«Номер шестой, в суд! Но-мер шестой!»

Тюремщик крикнул «шестой»? Кто сидит в шестой камере? Да это же моя камера! Я чувствую, как холодный пот течет по моей спине. Мое сердце бешено бьется, руки дрожат, когда я торопливо поднимаю газету. Нервно перелистываю страницы. Должна быть какая-то ошибка: моего имени еще не было в колонке судебного календаря. Список публикуется каждый понедельник — погодите, это же вчерашняя газета за субботу — вчера было богослужение — сегодня должно быть понедельник. О позор! Мне не дали газету сегодня, а ведь понедельник — да, понедельник —

Тень падает на мою дверь. Замок щелкает.

«Быстрее! В суд!»

ГЛАВА VII

СУД

Зал судебных заседаний дышит холодом кладбища. Витражи отбрасывают болезненные лучи в тихую комнату. В сумрачном свете лица кажутся погребальными, призрачными.

С тревожным волнением я оглядываю комнату. Быть может, мои друзья, Девушка пришли поприветствовать меня... Повсюду мой взгляд встречает холодные глаза. Повсюду полиция и судебные приставы. Несколько газетчиков подходят ближе. Унизительно, что именно через них я должен говорить с Народом.

«Подсудимый, встаньте!»

Содружество Пенсильвании — голосит клерк — обвиняет меня в уголовном нападении на Г. К. Фрика с умыслом убить; уголовном нападении на Джона Г. А. Лейшмана; уголовно наказуемом проникновении в офисы Компании Карнеги в трех случаях, каждый из которых составляет отдельный пункт обвинения; а также в незаконном ношении скрытого оружия.

«Вы признаете себя виновным или не виновным?»

Я протестую против умножения обвинений. Я не отрицаю покушения на Фрика, но обвинение в нападении на Лейшмана не соответствует действительности. Я посещал офисы Карнеги только —

«Вы признаете себя виновным или не виновным?» — прерывает судья.

«Не виновен. Я хочу объяснить —»

«Ваши адвокаты сделают это».

«У меня нет адвоката».

«Суд назначит вам защитника».

«Мне не нужна защита. Я хочу сделать заявление».

«Вам будет предоставлена такая возможность в надлежащее время».

Я с нетерпением слежу за ходом процесса. Какой толк во всех этих предварительных формальностях? Мое осуждение — предрешенный вопрос. Люди там, на скамье присяжных, должны решить мою судьбу. Как будто они способны понять! Они меряют меня холодными, не сочувствующими взглядами. Почему кандидаты в присяжные не допрашивались в моем присутствии? Они уже сидели на своих местах, когда я вошел.

«Когда была отобрана эта коллегия присяжных?» — требую ответа я.

«У вас есть четыре отвода», — возражает прокурор.

Имена кандидатов в присяжные звучат странно. Но какая разница, кто эти люди, судящие меня? Они тоже принадлежат к врагам. Они будут исполнять волю хозяина. И все же я могу хотя бы на мгновение застопорить колеса Джаггернаута. Наугад я выбираю четыре имени из печатного списка, и новые присяжные занимают места в ложе.

Суд продолжается. Офицер полиции и двое чернокожих сотрудников Фрика по очереди занимают свидетельское место. Они заявляют, что видели меня три раза в конторе Фрика. Они лгут, но я остаюсь равнодушен к наемным свидетелям. Высокий человек занимает свидетельское место. Я узнаю детектива, который с таким наглым видом утверждал, будто опознал меня в тюрьме. За ним следует врач, который заявляет, что каждая рана Фрика могла оказаться смертельной. Вызывают Джона Г. А. Лейшмана. Он заявляет, что я пытался его убить. «Это ложь!» — гневно кричу я, но охранники силой усаживают меня на место. Теперь выступает Фрик. Он старается избегать моего взгляда, когда я смотрю прямо на него.

Прокурор обращается ко мне. Я отказываюсь допрашивать свидетелей обвинения. Они солгали; в них нет правды, и я не буду участвовать в этом фарсе.

«Вызовите свидетелей защиты», — командует судья.

Мне не нужны свидетели. Я хочу перейти к своему заявлению. Прокурор требует, чтобы я говорил по-английски. Но я настаиваю на том, чтобы зачитать подготовленный мной текст на немецком языке. Судья выносит постановление разрешить мне воспользоваться услугами судебного переводчика.

«Я обращаюсь к Народу, — начинаю я. — Некоторые, возможно, удивляются, почему я отказался от юридической защиты. У меня на это две причины. Во-первых, я анархист: я не верю в рукотворные законы, созданные для того, чтобы порабощать и угнетать человечество. Во-вторых, такое из ряда вон выходящее явление, как аттентат, невозможно измерять узкими мерками законности. Чтобы понять его должным образом, требуется взглянуть на социальный контекст. Адвокат попытался бы защитить или смягчить мой поступок с точки зрения закона. Тем не менее, реальный вопрос заключается вовсе не в моей защите, а скорее в объяснении самого поступка. Ошибочно полагать, будто судят меня. Настоящий подсудимый — это Общество, система несправедливости, организованной эксплуатации Народа».

Голос переводчика звучит хрипло и пронзительно. Слово за словом он переводит мое выступление, фразы получаются обрывочными, несвязными в его исполнении на убогом английском языке. Крикливые тона режут мне слух, и мое сердце кровью обливается от его бессмысленной декламации.

«Переводите предложения, а не отдельные слова», — возражаю я.

С нетерпеливым жестом он покидает меня.

«О, пожалуйста, продолжайте!» — в отчаянии кричу я.

Он возвращается нехотя.

«Посмотрите на мою бумагу, — заклинаю я его, — и переводите каждое предложение по мере того, как я его читаю».

Его остекленевшие глаза устремлены на меня тупым, ничего не видящим взглядом. Этот человек слеп!

«Давайте... продолжим», — заикается он.

«Мы достаточно услышали», — прерывает судья.

«Я не зачитал и трети своего текста», — в ужасе кричу я.

«Этого достаточно».

«Я отказался от услуг адвокатов, чтобы получить время на —»

«Мы даем вам еще пять минут».

«Но я не могу объясниться за столь короткое время. У меня есть право быть услышанным».

«Мы научим вас уму-разуму».

Мне приказывают покинуть свидетельское кресло. Несколько присяжных покидают свои места, но окружной прокурор спешит к ним и что-то шепчет. Они остаются в ложе присяжных. В зале воцаряется тишина, когда судья поднимается.

«Есть ли у вас что сказать перед вынесением вам приговора?»

«Вы не дали мне высказаться, — отвечаю я. — Ваше правосудие — фарс».

«Тишина!»

Как в бреду я слышу монотонный голос с судейского кресла. Конвоиры спешно уводят меня из зала суда.

«Судья был к тебе мягок, — издевается начальник тюрьмы. — Двадцать два года! Довольно сурово, а?»

ЧАСТЬ II

ПЕНИТЕНЦИАРИЙ

WESTERN PENITENTIARY OF PENNSYLVANIA—MAIN BUILDING

ГЛАВА I

ОТЧАЯННЫЕ МЫСЛИ

I

«Чувствуй себя как дома. Пробудешь здесь какое-то время, ха-ха!»

Как в тумане я слышу резкие тона. Интересно, этот человек говорит со мной? Почему он смеется? Я так устал, я так хочу побыть один.

Теперь голос умолк; шаги затихают. Все тихо, и я остаюсь один. Безымянная тяжесть угнетает меня. Я чувствую себя истощенным, в голове пусто. Тяжело падаю на кровать. Уткнувшись головой в соломенную подушку, с разрывающимся сердцем, я погружаюсь в глубокий сон.

Мои глаза горят, будто от раскаленного железа. Жар палит зрение и сжигает веки. Теперь он пронзает мою голову; мой мозг пылает, его охватывает яростное пламя. О!

Я просыпаюсь в ужасе. Поток ослепительного света вливается мне в лицо. В ужасе я прижимаю руки к глазам, но таинственный поток пробивает веки и ослепляет меня сводящей с ума пыткой.

«Вставай и раздевайся. В чем дело вообще?»

Этот голос пугает меня. Камера залита непрерывным сиянием. Вокруг все черно, охранник невидим.

«А теперь ложись и спи».

Я молча подчиняюсь, как вдруг все погружается в абсолютную темноту перед моими глазами. Ужасный страх сжимает мое сердце. Неужели я ослеп? Я шарю в поисках кровати, стены... Я ничего не вижу! С отчаянным криком я бросаюсь к двери. Слабый щелчок достигает моего напряженного слуха, струящаяся молния жжет мне лицо. О, я вижу! Я вижу!

«Какого черта тебе надо, а? Ложись спать. Слышишь?»

Тихо и неподвижно лежу я на кровати. Странные ужасы преследуют меня... Что за ужасное место! Эта мука — я не могу ее вынести. Двадцать два года! О, это безнадежно, безнадежно. Я должен умереть. Я умру сегодня ночью... Затаив дыхание, я сползаю с кровати. Железная койка скрипит. В испуге я отпрятываю назад, притворяясь спящим. Все остается тихо. Стражник не услышал меня. Я чувствовал бы этот ужасный прожектор даже сквозь закрытые веки. Медленно я открываю глаза. Кругом темно. Я шарю по камере. Стенка влажная, затхлая. Запахи тошнотворны... Я не могу жить здесь. Я должен умереть. Этoй самой ночью... Что-то белое мерцает в углу. Осторожно я наклоняюсь. Это ложка. На мгновение я держу ее равнодушно; затем огромная радость охватывает меня. Теперь я могу умереть! Я вползаю обратно в постель, нервно сжимая жестяную ложку. Моя рука ищет сердце. Оно бешено бьется. Я приставлю узкий конец ложки сюда — вот так — я вонжу ее — чуть ниже — ровный нажим — как раз между ребрами... Металл кажется холодным. Как горячо мое тело! Ласкающе я похлопываю ложкой по боку. Мои пальцы ищут край. Он тупой. Мне придется надавить сильно. Да, она очень тупая. Если бы только у меня был револьвер. Но патрон мог бы дать осечку. Вот почему Фрик сейчас здоров, и я должен умереть. Как он посмотрел на меня в суде! В его глазах была ненависть, а еще страх. Он отвернулся, он не мог смотреть мне в лицо. Я видел, что он чувствует себя виноватым. И все же он живет. Я не сокрушил его. О, я потерпел неудачу, я потерпел неудачу...

— Тихо там, а то отправлю в карцер.

Грубый голос выводит меня из оцепенения. Должно быть, я стонал. Натяну одеяло на голову, вот так. О чем это я думал? О, я вспомнил. Он здоров, а я здесь. Мне не удалось сокрушить его. Он живет. Конечно, это не имеет особого значения. Возможность для пропаганды есть, как результат моего поступка. В этом и заключалась главная цель. Но я намеревался убить его, а он живет. Моя речь тоже провалилась. Меня обвели вокруг пальца. Они сохранили дату в секрете. Они боялись, что придут мои друзья. Это приводило в бешенство — то, как прокурор и судья постоянно прерывали меня. Я не зачитал и трети своего заявления. И весь эффект пропал. Как этот человек переводил! Бедный старик! Он был глубоко оскорблен, когда я поправил его перевод. Я не знал, что он слеп. Я окликнул его и вновь испытал пытку от его скрипучего голоса. Я был почти рад, когда судья заставил меня прекратить. Этот судья! Он вел себя так равнодушно, словно дело его не касается. Он ведь знал, что приговор означает смерть. Двадцать два года! Словно можно пережить такой приговор в этом ужасном месте! Да, он знал это; он говорил о том, чтобы сделать из меня пример. Старый злодей! Он занимался этим всю свою жизнь: делал пример из социальных жертв, жертв его собственного класса, капитализма. Какое жестокое издевательство — имел ли я что сказать против того, чтобы приговор был вынесен? И все же он не позволил мне продолжить мое заявление. «Суд был весьма терпелив!» Я рад, что сказал ему, будто не ожидал справедливости и не получил ее. Возможно, мне следовало бросить ему в лицо эпитет, сорвавшийся с моих губ. Нет, лучше было сдержать гнев. Иначе они были бы рады объявить анархистов вульгарными преступниками. Подобные вещи помогают настраивать народ против нас. Мы — преступники? Мы, всегда готовые отдать свои жизни за свободу — преступники? А они, наши обвинители? Они нарушают собственные законы: они знали, что умножать обвинения против меня незаконно. Они состряпали шесть обвинительных пунктов из одного деяния, словно мелкие «правонарушения» не входили в состав более тяжкого, что было обусловлено самим поступком. Они жаждали крови. По закону они не могли дать мне больше семи лет. Но я анархист. Я покушался на жизнь великого магната; в нем капитализм почувствовал угрозу себе. Конечно, я знал, что они воспользуются моим отказом от юридического представительства. Двадцать два года! Судья назначил максимальное наказание по каждому пункту. Что ж, я не ждал меньшего, и теперь это не имеет значения. Я все равно умру.

Я сжимаю ложку в лихорадочно дрожащей руке. Приставив ее узкий конец к сердцу, я проверяю сопротивление плоти. Резкий удар вонзит ее между ребрами...

Раз, два, три — глубокий металлический бас проплывает в тишине, звучный, властный. Мгновенно все приходит в движение: наверху, по бокам, все вибрирует жизнью. Люди зевают и кашляют, с шумом передвигаются стулья и кровати, тяжелые шаги стучат по каменному полу. Вдали раздается глухой гул, похожий на раскаты грома. Он становится ближе и громче. Я слышу резкую команду надзирателей, знакомый щелчок замков, открывающиеся и закрывающиеся двери. Теперь рокот слышен отчетливее, яснее. Со стоном тяжелая хлебовозка останавливается у моей камеры. Надзиратель отпирает дверь. Его глаза смотрят на меня с любопытством и подозрением, пока дневальный протягивает мне небольшую буханку хлеба. У меня едва хватает времени убрать руку, прежде чем дверь закрывают и запирают.

— Хочешь кофе? Держи кружку.

Через узкие прутья решетки напиток льется в мою помятую, ржавую жестяную банку. В полумраке камеры дымящаяся жидкость переливается через край, обжигая мои босые ноги. С криком боли я роняю банку. В тускло освещенном коридоре пол кажется испачканным кровью.

— Что это значит? — кричит мне надзиратель.

— Я не хотел.

— Умником захотел быть, да? Ну, мы это из тебя выбьем. Эй, Сэм, — кивает надзиратель дневальному, — без обеда А 7, слышишь!

— Слушаюсь, сэр. Слушаюсь, сэр!

— И кофе больше никакого.

— Слушаюсь, сэр.

Надзиратель омеряет меня взглядом полным презрительной ненависти. Злопамятность отражается на его лице. Невольно я отступаю вглубь камеры. Его взгляд падает на мои обнаженные ноги.

— У тебя что, обуви нет?

— Есть.

— Е-е-есть! Не можешь сказать «сэр»? Обувь есть?

— Есть.

— Надевай ее, черт побери.

Его язык перегоняет крупный жэвковый табак из одной щеки в другую. С шипением густая струя коричневой слюны шлепается мне на ноги. — Черт побери, надевай.

Гул и шум стихли; шаги затихли вдалеке. Все тихо в темном коридоре. Лишь изредка промелькнут тени, безмолвные, призрачные.

II

— Шагом марш!

Длинная колонна заключенных в полосатой робе и гуськом напоминает извивающуюся змею, которая петляет из стороны в сторону, ее черно-серое тело продвигается вперед, но при этом словно остается на месте. Тысяча ног ударяет о каменный пол в размеренном темпе, с переменным восходящим и нисходящим акцентом, по мере того как каждое подразделение, окруженное стражниками, приближается и проходит мимо моей камеры. Жестокие лица, отталкивающие в своем бесчувственном равнодушии или злобной усмешке. Кое-где хорошо слепленная голова, умный глаз или сочувственное выражение лишь подчеркивают черты полосатой колонны: грубые и зловещие, с виновато-предательским видом затравленных людей. С опущенными головами, с вытянутой правой рукой, касающейся плеча впереди стоящего человека, все одинаково одетые в горизонтальную черно-серую полоску, люди кажутся безвольными винтиками в машине, раскачивающимися в такт выкрикиваемым командам высоких надзирателей на флангах, суровых и настороженных.

Размеренный ритм становится слабее и замирает вместе с глухим стуком последнего шага за закрытыми двустворчатыми дверями, ведущими во внутренний тюремный двор. Пелена тишины опускается на тюремный корпус. Я чувствую себя совершенно одиноким, брошенным и покинутым среди громады камня и железа. Безмолвие подавляет меня почти осязаемым весом. Я заживо погребен в тесных стенах; массивные глыбы давят мне на голову, на боки. Я не могу дышать. Душный воздух удушлив. О, я не могу, я не могу жить здесь! Я не могу перенести эту муку. Двадцать два года! Это целая жизнь. Нет, это невозможно. Я должен умереть. Я сделаю это! Сейчас!

Сжимая ложку, я бросаюсь на кровать. Мои глаза блуждают по камере, слабо освещенной светом из коридора: побеленные стены, желтые от сырости — пятна темно-красной крови у изголовья кровати — скопления паразитов вокруг дыр в стене — маленький столик и шаткий стул — грязный пол, черный и серый пятнами... Да это же камень! Я могу заточить ложку. Осторожно я присаживаюсь в углу. Жестянка скользит по жирной поверхности, бесшумно, гладко, пока толстый слой грязи не счищается. Затем она начинает царапать и скрести. Подушкой я приглушаю этот скрежет. Металл нагревается в моей руке. Я провожу острым краем по пальцу. Капли крови стекают на пол. Рана рваная, но лезвие острое. Крадучись, я возвращаюсь в постель. Моя рука ищет сердце. Я касаюсь этого места лезвием. Между ребрами — сюда — я буду мертв, когда они найдут меня... Если бы только Фрик умер. Столько пропаганды можно было бы сделать — этот проклятый Мост, если бы он не отвернулся от меня! Он испортит весь эффект этого поступка. Это не что иное, как трусость. Но чего он боится? Они не смогут приплести его. Мы в ссоре уже больше года. Он мог бы легко это доказать. Предатель! Всю жизнь проповедовал пропаганду действием — а теперь отрекается от первого аттентата в этой стране. Какую грандиозную агитацию он мог бы развернуть! Теперь он отрекается от меня, он меня не знает. Мерзавец! Он достаточно хорошо знал меня и доверял мне, когда мы вместе набирали секретный циркуляр в редакции «Фрайхайт». Это было на Уильям-стрит. Мы ждали, пока уйдут другие наборщики; потом мы работали всю ночь. Это должно было служить рекомендацией для меня: тогда я планировал поехать в Россию. Да, в Россию. Возможно, я смог бы сделать там что-то важное. Почему я не поехал? Что это было? Ну, я не могу думать об этом сейчас. Впрочем, это странно. Но Америка была важнее. В России революционеров и так хватает. А теперь... О, я больше никогда ничего не сделаю. Я скоро умру. Они найдут меня остывшим — лужа крови подо мной — матрас будет красным — нет, он будет темно-красным, и кровь пропитает солому... Интересно, сколько у меня крови. Она хлынет из моего сердца — я должен ударить прямо сюда — сильно и быстро — это не будет сильно больно. Но край рваный — он может зацепиться — или разорвать плоть. Говорят, кожа крепкая. Я должен ударить сильно. Может, лучше упасть на лезвие? Нет, жестянка может согнуться. Я крепко схвачу ее — вот так — потом быстрый удар — прямо в сердце — это самый верный способ. Я не должен ранить себя — я буду истекать кровью медленно — они могут обнаружить меня еще живым. Нет, нет! Я должен умереть сразу. Они найдут меня мертвым — мое сердце — они пощупают его — оно не бьется — лезвие все еще в нем — они позовут врача — «Он мертв». И Девушка, и Федя, и остальные услышат об этом — ей будет грустно — но она поймет. Да, она будет рада — здесь они не смогли меня замучить — она будет знать, что я обвел их вокруг пальца — да, она... Где она сейчас? Что она обо всем этом думает? Неужели она тоже думает, что я потерпел неудачу? И Федя тоже? Если бы только получить от нее весточку — хотя бы раз. Умереть было бы легче. Но она поймет, она...

— А ну слезай с кровати! Не знаешь правил, э? А ну вон оттуда!

В ужасе, лишившись дар речи, я вскакиваю на ноги. Ложка выпадает из моих ослабевших пальцев. Она падает на пол, громко и обреченно звякая о камень. Мое сердце замирает, когда я смотрю на надзирателя. Есть что-то отталкивающе знакомое в этом высоком человеке, губы которого искривлены в насмешливой улыбке. О, да это же утренний надзиратель!

— Хитрец, а? А ну дай сюда ложку.

Эпизод с кофе проносится в моем сознании. Отвращение и ненависть к высокому надзирателю заполняют мое существо. На секунду я колеблюсь. Я должен спрятать ложку. Я не могу позволить себе потерять ее — не этому грубияну —

— Капитан, сюда!

Меня вытаскивают из камеры. Высокий надзиратель внимательно рассматривает ложку, и на его лице расползается злорадная ухмылка.

— Смотрите, капитан. Острая как бритва. Доведен до отчаяния, да?

— Отведите его к помощнику начальника, мистер Феллингс.

III

В ротонде, соединяющей северный и южный тюремные корпуса, за высоким столом стоит помощник начальника тюрьмы. Угловатый и костлявый, с чуть сутулыми плечами, его лицо представляет собой массу мелких морщин, избороздивших желтый пергамент. Крючковатый нос нависает над тонкими, сжатыми губами. Стальные глаза меряют меня холодно и недружелюбно.

— Кто это?

Тихий, почти женственный голос резко контрастирует с мертвенно-бледными лицом и фигурой. Этот контраст поразителен.

— А 7.

— В чем обвинение, надзиратель?

— Два обвинения, мистер Макпейн. Валялся на постели и пытался покончить с собой.

Улыбка сатанинского удовлетворения медленно расползается по сморщенному лицу помощника начальника. Длинные, тяжелые пальцы его правой руки судорожно шевелятся, словно нервно барабаня по невидимому столу.

— Да, хм, хм, да. А 7, два обвинения. Хм, хм. Как он пытался, хм, хм, покончить с собой?

— Вот этой ложкой, мистер Макпейн. Острая как бритва.

— Да, хм, да. Хочет умереть. У нас нет такого обвинения, как, хм, хм, попытка самоубийства в этом заведении. Заточенная ложка, хм, хм; тяжкий проступок. Я разберусь с этим позже. За нарушение правил, хм, хм, лежание на постели в неурочное время, хм, хм, трое суток. Уведите его, надзиратель. Он, хм, хм, остынет.

Я слаб и утомлен. Мной овладевает чувство полного равнодушия. Смутно я осознаю, как надзиратели ведут меня через темные коридоры, волокут вниз по крутым лестницам, напоследок раздевают и наконец ввергают в черную пустоту. У меня кружится голова; в глазах все плывет. Я спотыкаюсь и падаю на каменные плиты подземелья.

Камера залита светом. Он режет мне глаза. Кто-то склоняется надо мной.

— Небольшой жар. Лучше перевести его в камеру.

— Хм, хм, доктор, он в изоляторе.

— Это небезопасно, мистер Макпейн.

— Тогда отложим это. Хм, хм, отведите его в камеру, надзиратели.

— А ну вставай.

Мои ноги словно парализованы. Они отказываются двигаться. Меня поднимают и несут вверх по лестнице, через коридоры и залы, а затем с силой бросают на кровать.

Я чувствую себя таким слабым. Возможно, я умру сейчас. Было бы лучше всего. Но у меня нет оружия! У меня отобрали ложку. В камере нет ничего, что я мог бы использовать. Эти железные решетки — я мог бы биться о них головой. Но о! это такая ужасная смерть. Мой череп раскололся бы, и мозги вытекли наружу... Но прутья гладкие. Раскололся ли бы мой череп от одного удара? Боюсь, он может только треснуть, а я буду слишком слаб, чтобы ударить снова. Если бы у меня был револьвер; это самая легкая и быстрая смерть. Я всегда думал, что предпочел бы такую смерть — быть застреленным. Дуло близко к виску — промахнуться невозможно. Некоторые делали это перед зеркалом. Но у меня нет зеркала. И револьвера у меня нет... Через рот — это тоже смертельно... Тот московский студент — его звали Руссов; да, Иван Руссов — он застрелился через рот. Конечно, он был глупцом, что покончил с собой из-за женщины; но я восхищался его мужеством. Как хладнокровно он все подготовил; он даже оставил записку с распоряжением отдать его золотые часы хозяйке квартиры, потому что — писал он — пуля, пройдя через его мозги, может повредить стену. Удивительно! Именно так все и произошло. Я видел пулю, застрявшую в стене возле дивана, а Иван лежал такой тихий и мирный, что я подумал, будто он спит. Я часто видел его таким в кабинете моего брата после наших уроков. Каким прекрасным он был репетитором! Он понравился мне с первого раза, когда мама представила его: «Саша, Иван Николаевич будет твоим преподавателем латыни на время каникул». У меня весь день болела рука; он сжал ее так крепко, как в тисках. Но я был рад, что не закричал. Я восхищался им за это; я чувствовал, что он должен быть очень сильным и мужественным, раз у него такое рукопожатие. Мама улыбнулась, когда я рассказал ей об этом. Ее рука тоже болела, сказала она. Сестра немного покраснела. «Довольно энергично», — заметила она. А Максим был так счастлив благоприятным впечатлением, произведенным его товарищем по колледжу. «Что я вам говорил?» — радостно кричал он: «Иван Николаевич — молодец! [10] Только подумайте, ему всего двадцать. Оканчивает университет в следующем году. Самый молодой выпускник с момента основания университета. Молодец!» Но какими красными были глаза у Максима, когда он принес пулю домой. Он говорил, что будет хранить ее всю свою жизнь: он сам, своими руками выковырял ее из стены в комнате Ивана Николаевича. За обедом он открыл коробочку, развернул вату и показал мне пулю. У сестры началась истерика, а мама назвала Макса скотиной. «Из-за женщины, недостойной женщины!» — стонала сестра. Я думал, что он поступил глупо, лишив себя жизни из-за женщины. Я был немного разочарован: Иван Николаевич должен был быть более мужественным. Все говорили, что она очень красива, признанная красавица Ковно. Она была высокой и статной, но мне казалось, что она ходит слишком чопорно; она казалась зажатой и неестественной. Мама сказала, что я слишком мал, чтобы рассуждать о таких вещах. Как она была бы шокирована, если бы узнала, что я влюблен в Надю, подругу моей сестры. А еще я поцеловал нашу горничную. Дорогая маленькая Роза — помню, она грозилась рассказать все маме. Я так испугался, что не пошел к обеду. Мама прислала горничную позвать меня, но я отказывался идти, пока Роза не пообещала ничего не рассказывать... Милая девочка, с этими щеками-яблочками. Какая она была добрая! Но эта проказница не смогла сохранить секрет. Она рассказала Татьяне, кухарке нашего соседа, латиниста из гимназии. На следующий день он дразнил меня служанкой. Да еще перед всем классом. Я был готов провалиться сквозь землю от стыда. Я был так удручен.

...Как далеко все это кажется. Века назад. Интересно, что стало с ней. Где сейчас Роза? Да она же здесь, в Америке. Я совсем забыл — я встретил ее в Нью-Йорке. Это было таким сюрпризом. Я стоял на крыльце доходного дома, где снимал комнату. Я провел в стране всего несколько месяцев. Проходила молодая дама. Она подняла на меня глаза, потом повернулась и поднялась по ступеням. — Вы не узнаете меня, мистер Беркман? Вы действительно меня не узнаете? Я подумал, что какая-то ошибка. Я никогда раньше не видел эту красивую, стильно одетую женщину. Она пригласила меня в прихожую. — Не говорите этим людям здесь. Я Роза. Вы разве не помните? Ну, я же была вашей мамы — мамой вашей горничной. Она бурно покраснела. Эти красные щеки — да конечно же, это Роза! Я вспомнил тот украденный поцелуй. «Осмелился бы я сейчас?» — подумал я, внезапно вспомнив свою поношенную одежду. Она казалась такой преуспевающей. Как изменились наши роли! Она выглядела прямо как барышня [11], совсем как моя сестра. — Ваша мама здесь? — спросила она. — Мама? Она умерла как раз перед моим отъездом. Я с опаской глянул на нее. Помнила ли она ту ужасную сцену, когда мама ударила ее? — Я не знала насчет вашей мамы. Ее голос осип; слеза блеснула в глазах. Дорогая девочка, всегда великодушная. Я должен возместить ей оскорбление, нанесенное мамой. Мы смущенно посмотрели друг на друга. Затем она протянула руку в перчатке. Очень большую, как мне показалось; наверное, тоже красную. — До свидания, господин [12] Беркман, — сказала она. — Скоро увидимся. Пожалуйста, не говорите этим людям, кто я. Я испытал чувство вины и стыда. Господин Беркман — почему-то это отозвалось раболепным барыня [13], с которым прислуга привыкла обращаться к моей маме. Несмотря на все свои наряды, Роза не изжила этого. Слишком въелось, бедная девочка. Она не стала эмансипированной. Я никогда не видел ее на наших собраниях; она, без сомнения, консервативна. Она была так невежественна, что даже не умела читать. Возможно, она научилась этому в стране. Теперь она прочтет обо мне и узнает, как я умер... О, у меня нет ложки! Что мне делать, что мне делать? Я не могу жить. Я не вынесу эту пытку. Если бы мне дали семь лет, я попытался бы отбыть срок. Но я все равно не смогу. Я мог бы прожить здесь год или два. Но двадцать два, двадцать два года! Какой смысл? Ни один человек не сможет этого вынести. Это ужасно, двадцать два года! Их проклятое правосудие — они вечно говорят о законе. Но по закону я не должен был получить больше семи лет. По закону! Словно их волнует «законность». Они хотели сделать из меня пример. Конечно, я знал это заранее; но если бы у меня было семь лет — возможно, я смог бы прожить это время; я бы попытался. Но двадцать два — это целая жизнь, целая жизнь. Семнадцать ничуть не лучше. Тот человек, Джеймстаун, получил семнадцать лет. Его камера была по соседству со мной в тюрьме. Он не был похож на грабителя с большой дороги, такой маленький и тщедушный. Должно быть, он сейчас здесь. Дурак, раз думал, что сможет прожить здесь семнадцать лет. В этом аду — какой же он идиот! Ему следовало покончить с собой давным-давно. Его увезли до моего суда; это было недели три назад. Было достаточно времени; почему он ничего не сделал? Он все равно скоро здесь умрет; лучше бы покончил с собой. Крепкий человек может прожить лет пять; хотя я сомневаюсь; возможно, очень крепкий человек сможет. Я — не смог бы; нет, я знаю, что не смог бы; может быть, два или три года, не больше. Мы часто говорили об этом: Девушка, Федя и я. У меня тогда было такое странное представление о тюрьме: я думал, что буду сидеть на полу в жуткой черной дыре, прикованный по рукам и ногам цепями к стене; и черви будут ползать по мне, медленно пожирая мое лицо и глаза, а я такой беспомощный, прикованный к стене. У Девы и Феликса было похожее представление. Она говорила, что смогла бы вынести тюремную жизнь несколько недель. Я — год, думал я; но сомневался. Я представлял себе, как отбиваю червей ногами; паразитам понадобилось бы столько времени, чтобы съесть всю мою плоть, пока они не добрались бы до сердца; это было бы смертельно... А здешние паразиты, эти большие коричневые клопы, они должны быть похожи на тех червей, такие же свирепые и голодные. Наверное, здесь есть и черви. Они должны быть в подземелье: у меня на ноге рана. Я не знаю, как это случилось. Я был без сознания в этой темной дыре — прямо как в моих прежних представлениях о тюрьме. Я не смог бы прожить там и недели: это ужасно. Здесь немного лучше; но в этой камере никогда не бывает света — вечный полумрак. И такая маленькая и узкая; нет окон; сыро, и все время падает скверный запах. Стены сырые и липкие; к тому же измазаны кровью. Клопы — тьфу! тошнотворно. Ненамного лучше той черной дыры, с руками и ногами, прикованными цепями к стене. Лишь чуть-чуть лучше — мои руки не закованы в цепи. Возможно, я смог бы прожить здесь несколько лет: не больше трех, а может, пяти. Но эти жестокие надзиратели! Нет, нет, я не вынесу этого. Я хочу умереть! Я все равно скоро умру здесь; они убьют меня. Но я не доставлю врагу такого удовольствия; они не смогут сказать, что замучили меня в тюрьме или что они убили меня. Нет! Я лучше покончу с собой. Да, покончу с собой. Мне придется сделать это — головой о прутья — нет, не сейчас! Ночью, когда совсем темно — тогда они не смогут меня спасти. Это будет ужасная смерть, но ее нужно совершить... Если бы только я знал что-нибудь о «них» в Нью-Йорке — о Девушке и Феде — тогда умереть было бы проще... Что они делают по этому делу? Извлекают ли они из него пропаганду? Они, должно быть, ждут вестей о моем самоубийстве. Они знают, что я долго здесь не продержусь. Возможно, они удивляются, почему я не покончил с собой сразу после суда. Но я не мог. Я думал, что меня отвезут из суда в тюремную камеру; осужденных обычно так и перевозят. Я готовился повеситься той же ночью, но они, должно быть, что-то заподозрили. Меня привели сюда прямо из зала суда. Может быть, я уже был бы мертв...

— Ужин! Хочешь кофе? Держи жестянку! — кричит дневальный в дверь. Вдруг он шепчет: — Хватай, быстро! — Какой-то длинный темный предмет пролетает между прутьями в камеру и падает к ногам кровати. Человек исчезает. Я поднимаю сверток, туго завернутый в коричневую бумагу. Что это может быть? Верхняя обертка защищает два слоя старой газеты, затем показывается что-то белое. Полотенце! Внутри что-то круглое и твердое — это кусок мыла. Чувство благодарности прокрадывается в мое сердце, пока я гадаю, кто бы мог быть дарителем. Приятно знать, что здесь есть хотя бы одно существо с дружественной душой. Может быть, это кто-то, кого я знал в тюрьме. Но как он раздобыл эти вещи? Разве они разрешены? Полотенце на ощупь приятное и мягкое; это такое облегчение после жесткой соломенной постели. Здесь все такое жесткое и грубое — язык, надзиратели... Я провожу полотенцем по лицу — оно меня немного успокаивает. Мне надо умыться — голова такая тяжелая — я не мылся с тех пор, как сюда попал. Когда я приехал? Дайте подумать; какой сегодня день? Я не знаю, я не могу сообразить. Но мой суд — он был в понедельник, девятнадцатого сентября. Меня привезли сюда после полудня; нет, вечером. И этот надзиратель — он так напугал меня фонарем-прожектором. Это было прошлой ночью? Нет, должно быть, прошло больше времени. Неужели я здесь только со вчерашнего дня? Надо же, какое долгое время прошло! Неужели сегодня вторник, всего лишь вторник? Я спрошу дневального, когда он будет проходить мимо. Я узнаю, кто прислал это полотенце. Может быть, я смогла бы попросить у него холодной воды, а может, она есть здесь...

Мои глаза привыкают к полумраку камеры. Я довольно отчетливо различаю предметы. Здесь есть маленький деревянный столик и старый стул; в дальнем углу, почти скрытый кроватью, находится отхожее место; рядом с ним, в центре стены напротив двери, — водопроводный кран над узкой круглой раковиной. Вода чуть теплая и мутная, но она освежает. Обтирание полотенцем бодрит. Разогнанная кровь течет по венам с приятным покалыванием. Внезапно острая боль, словно от иголки, колотит мне в лицо. В полотенце застряла булавка. Когда я вытаскиваю ее, что-то белое падает на пол. Записка!

Прислушиваясь к шагам в коридоре, я торопливо читаю написанное карандашом:

Смотри порви это как прочитаешь это от друга Мы собираемся бежать и ты можешь пойти с нами мы знаем что ты честный парень Заляг на дно и держи ухо востро по ночам следи за вертухаями и стукачами они хуже ментов Хата ими забита и ни с кем не балакай Ну все увидимся завтра Твой верный друг.

Я читаю записку внимательно, перечитываю несколько раз. Странный язык ставит меня в тупик. Смутно я догадываюсь о его смысле: очевидно, готовится побег. Мое сердце бешено бьется при мысли о возможностях. Если бы я мог сбежать... О, мне не пришлось бы умирать! Почему я не подумал об этом раньше? Какая это была бы славная вещь! Конечно, они перевернут всю страну в поисках меня. Мне придется прятаться. Но какое это имеет значение? Я буду на свободе. И какой потрясающий эффект! Это станет отличной пропагандой: люди сильно заинтересуются, а я — о, у меня появятся новые возможности...

Тень сомнения омрачает мои радостные мысли, повергая меня в отчаяние. Вдруг это ловушка! Я не знаю, кто написал записку. Какой из меня конспиратор, раз меня так легко провести. Но зачем им устраивать мне ловушку? И кому это нужно? Какому-нибудь надзирателю? Какую цель это может преследовать? Но они такие подлые, такие жестокие. Тот высокий офицер — помощник начальника назвал его Феллингсом — похоже, затаил ко мне лютую ненависть. Это может быть его рук дело, чтобы втянуть меня в неприятности. Неужели он действительно опустится до такой подлости? Такое случается — в России и не такое бывало. И видом он похож на провокатора, мерзавец. Нет, так он меня не поймает. Надо перечитать записку. В ней так много выражений, которых я не понимаю. Я должен «держать ухо востро». Какое ухо? В камере нет никаких ушей, где мне их взять? И за какими «вертухаями» я должен следить? А «стукачи» — у меня здесь только стул. Зачем за ним следить? Может, его хотят использовать как оружие. Нет, должно быть, здесь иной смысл. В записке говорится, что он заглянет завтра. По его виду я смогу понять, можно ли ему доверять. Да, да, так будет лучше. Я подожду до завтра. О, как бы мне хотелось, чтобы оно уже наступило!

ГЛАВА II

ВОЛЯ К ЖИЗНИ

I

Дни тянутся бесконечно в полумраке камеры. Гонг регулирует мое существование с удручающей монотонностью. Но направление моих мыслей изменилось благодаря записке таинственного корреспондента. Напрасно я ждал его появления — однако сама мысль о побеге породила надежду. Воля к жизни начинает заявлять о себе, становясь все более непреклонной по мере того, как идут дни. Я удивляюсь тому, что мои мысли о самоубийстве посещают меня все реже и поверхностнее. Мысль о самоуничтожении наполняет меня трепетом. Каждая возможность побега должна быть сначала исчерпана, — успокаиваю я свою встревоженную совесть. Уж чего-чего, а страха перед смертью у меня нет — когда придет положенное время. Но спешка была бы крайне опрометчивой; хуже того, совершенно ненужной. Более того, мой долг как революционера — использовать любую возможность для пропаганды: побег предоставил бы мне множество поводов послужить Делу. Было опрометчиво с моей стороны осуждать этого человека, Джеймстауна. Я даже возмущался его кажущейся непростительной задержкой с самоубийством, учитывая невыносимый приговор в семнадцать лет. Поистине, я был несправедлив: Джеймстаун, внезапно, строит свои планы. Требуется время, чтобы вынашивать такое предприятие: нужно сначала освоиться в новой обстановке, сориентироваться в тюрьме. До сих пор у меня было мало шансов сделать это. Очевидно, политика администрации заключается в том, чтобы держать меня в одиночном заключении и, как следствие, в неведении относительно запутанной системы коридоров, двойных ворот и извилистых проходов. Получив свободу покинуть это место, мне было бы трудно найти выход без посторонней помощи. О, если бы у меня было волшебное кольцо, о котором я мечтал прошлой ночью! Это был чудесный талисман, спрятанный — как мне казалось во сне — богиней Социальной революции. Я видел ее совершенно отчетливо: высокую и властную, с сиянием всепобеждающей любви в глазах. Она стояла у моего изголовья, с улыбкой превосходящей мягкости на царственном лице, протянув руку надо мной, напоминая благословение, напоминая указание на темную стену. Я с жадностью посмотрел в направлении указующей руки — там, в трещине, что-то светящееся сияло блеском утренней росы на солнце. Это было сердцевидное кольцо, расколотое посередине. Его искрящиеся лучи озарили темный угол ореолом великой надежды. Импульсивно я протянул руку и соединил части кольца в плотно подогнанное целое, как вдруг! Лучи вспыхнули огнем, который распространился и мгновенно расплавил железо и сталь, растворив тюремные стены и открыв моему восхищенному взору зеленые поля, леса и работающих в лучах свободы мужчин и женщин. А затем... что-то развеяло это видение.

О, если бы у меня было это волшебное сердце сейчас! Сбежать, обрести свободу! Возможно, мой неизвестный друг все-таки сдержит свое слово. Он, наверное, дорабатывает планы, а может быть, ему небезопасно навещать меня. Если бы мои товарищи могли помочь мне, побег был бы осуществим. Но Девушка и Федя никогда не допустят такой возможности. Несомненно, они воздерживаются от писем, потому что с минуты на минуту ждут известий о моем самоубийстве. Как должно быть растеряна бедная Девушка! И все же ей следовало написать: прошло уже четыре дня с момента моего перевода в пенитенциарную тюрьму. Каждый день я с трепетом жду прихода капеллана, который разносит почту. — А вот и он! Быстрые, нервные шаги стали мне знакомы. В ожидании я слежу за его движениями; я узнаю энергичный хлоп двери и щелчок пружинного замка. Короткими шагами он стучит по мостику, соединяющему верхнюю ротонду с тюремным корпусом, и идет вдоль галереи. Одинокие шаги посреди тишины напоминают мне робкую спешку человека, пересекающего кладбище ночью. Теперь капеллан останавливается: он сверяет номер деревянной бирки, висящей снаружи камеры, с номером на письме. Кто-то вспомнил о друге в тюрьме. Шаги продолжаются и затихают, когда почтальон огибает дальний угол. Он проходит мимо ряда камер на противоположной стороне, поднимается на самый верхний ярус и наконец добирается до первого этажа, где находится моя камера. Мое сердце бьется быстрее по мере приближения звуков: для меня наверняка должно быть письмо. Он приближается к камере — он останавливается. Я еще не вижу его, но знаю, что он сверяет номера. Возможно, письмо для меня. Надеюсь, капеллан не ошибется: Блок K, камера 6, номер А 7. Что-то легко шлепает на пол соседней камеры, и быстрые короткие шаги проходят мимо меня. Никакой почты для меня! Должны пройти еще сутки, прежде чем я смогу получить письмо, и тогда, возможно, слабая тень тоже не остановится у моей двери.

II

Мысль о моем двадцатидвухлетнем сроке сводит меня с ума. Я пошел бы на любые средства, какими бы ужасными они ни были, чтобы вырваться из этого ада, вернуть себе свободу. Свобода! Чего бы она мне ни предложила после всего пережитого! У меня была бы величайшая возможность для революционной деятельности. Я бы выбрал Россию. Сторонники Моста отвернулись от меня. Я буду держаться особняком, но они узнают, на что способен истинный революционер. Если в них есть хоть искра мужества, они покраснеют за свое презрительное отношение к моему поступку, за свое позорное обращение со мной. Как жадно они станут тогда доказывать свое доверие преувеличенной преданностью, чтобы искупить свою совесть! Мне не пришлось бы жаловаться на нехватку финансовой помощи, если бы я посвятил наши интимные круги в свои планы относительно будущей деятельности в России. Это было бы славно, славно! Тсс...

Это капеллан. Возможно, у него есть для меня почта на сегодня... Может быть, он утаивает письма от моих друзей; или, вероятно, в этом виноват начальник тюрьмы: почтовый мешок сначала проверяют в его кабинете. — Теперь капеллан спускается на первый этар. Он останавливается. Должно быть, камера 2 получает письмо. Теперь он идет сюда. Тень напротив моей двери — исчезла!

— Капеллан, на минуту, пожалуйста.

— Кто зовет?

— Сюда, капеллан. Камера 6 K.

— В чем дело, сынок?

— Капеллан, я хотел бы почитать что-нибудь.

— Почитать? Ну что вы, у нас прекрасная библиотека, сынок; очень хорошая библиотека. Я пришлю тебе каталог, и ты сможешь брать по одной книге каждую неделю.

— Я пропустил библиотечный день для этого блока. Мне придется ждать еще неделю. Но я хотел бы почитать что-нибудь пока, капеллан.

— Ты ведь не работаешь, сынок?

— Нет.

— Ты ведь не отказывался от работы, надеюсь?

— Нет, мне еще не предлагали никакой работы.

— О, ну что ж, тебя скоро определят. Будь терпелив, сынок.

— Но разве я не могу получить что-нибудь почитать прямо сейчас?

— Разве в твоей камере нет Библии?

— Библия? Я в нее не верю, капеллан.

— Сынок, тебе не повредит ее почитать. Она может пойти тебе на пользу. Почитай ее, сынок.

На мгновение я колеблюсь. Отчаянная мысль проносится в моей голове.

— Хорошо, капеллан, я почитаю Библию, но современный английский перевод мне не интересен. Может быть, у вас есть экземпляр с греческими или латинскими комментариями?

— Надо же, надо же, сынок, неужели ты понимаешь латынь или греческий?

— Да, я изучал классические языки.

Капеллан, кажется, впечатлен. Он подходит ближе к двери, прислоняясь к ней в позе человека, готового к долгом разговору. Мы говорим о классиках, источниках моих знаний, русских школах, социальных условиях. Интересный и умный человек, этот тюремный капеллан, много путешествовавший человек, чья поездка в Россию поразила его великими возможностями этой страны. Наконец он делает знак надзирателю:

— Пусть А 7 идет со мной.

Бросив на меня подозрительный взгляд, надзиратель отпирает дверь. — Мне пойти с вами, капеллан? — спрашивает он.

— Нет-нет. Все в порядке. Пойдем, сынок.

Миновав ярус пустующих камер, мы поднимаемся по лестнице к верхней ротонде, по левую сторону от которой находится кабинет капеллана. Взволнованный и настороженный, я впитываю каждую деталь окружения. Я стараюсь казаться равнодушным, украдкой следя за каждым движением капеллана, когда он выбирает ключ от ротонды из большой связки в своей руке и открывает дверь. Страстное стремление к свободе поглощает меня. План побега зреет в моем сознании. Капеллан носит при себе все ключи — он живет в доме начальника тюрьмы, соединенном с тюрьмой — он такой хрупкий — я легко мог бы с ним справиться — в ротонде никого нет — я задушил бы его крики — забрать ключи —

— Присаживайся, сынок. Садись. Вот несколько книг. Посмотри их. У меня есть дубликат моей личной Библии с комментариями. Она где-то здесь.

Лихорадочными глазами я смотрю, как он кладет ключи на стол. Одно быстрое движение, и они мои. Тот большой и тяжелый должен быть от ворот. Он такой огромный — одного удара хватит, чтобы убить его. Ах, там сейф! Капеллан достает из него какие-то книги. Он повернулся ко мне спиной. Удар — и я запру его...

— Сынок, я сейчас не могу найти эту Библию, но дам тебе другую книгу. Садись, сынок. Мне так жаль тебя. Я государственный служащий, но считаю, что с тобой обошлись несправедливо. Твой приговор слишком суров. Я вполне могу понять то состояние духа, которое побудило тебя, молодого энтузиаста, в эти смутные времена. Это было связано с Хомстедом, не так ли, сынок?

Я падаю обратно на стул, потрясенный, обессиленный. Эта глубокая нота сочувствия, искренность дрожащего голоса — нет, нет, я не могу тронуть его...

III

Наконец-то почта из Нью-Йорка! Письма от Девушки и Федина. Смешанное чувство тревоги и обиды охватывает меня при виде знакомого почерка. Почему они не написали раньше? Ожидание притупилось долгим томительным ожиданием. Девушка и Близнец, мои самые близкие, самые сокровенные вчерашние друзья — но вчерашний день кажется таким далеким прошлым, его реальность утонула в потоке душераздирающих событий.

В письме Девушки звучит нотка разочарования, почти горечи. Провал моего поступка уменьшит моральный эффект и снизит его пропагандистскую ценность. Ситуация усугубляется Мостом. Из-за его пренебрежительного отношения немцы остаются равнодушными. В значительной степени даже еврейский революционный элемент оказался под его влиянием. Близнец намекает в туманном и сложном русском языке на попытку завершения моей работы, задуманную, но неосуществимую.

Я презрительно усмехаюсь этому «завершению», до которого даже не дошло дело. Преступно ложная точка зрения Девушки приводит меня в ярость, и я с гневом возмущаюсь неодобрительным удивлением, которое чувствую в обоих письмах по поводу моего продолжающегося существования.

Я перечитываю строчки снова и снова. Каждое слово капает горечью в мою душу. Неужели я стал меланхоликом или они и впрямь осмеливаются упрекать меня в том, что я не покончил с собой? По какому праву? С нетерпением я заглушаю обвиняющий шепот собственной совести: «По праву революционной этики». Воля к жизни порывисто вырывается наружу, становясь еще более непреодолимой и повелительной перед лицом этого скрытого вызова.

Нет, я буду бороться и сражаться! Друг или враг, они узнают, что со мной не так-то просто покончить. Я буду жить — чтобы бежать, чтобы победить!

ГЛАВА III

ПРИЗРАЧНАЯ ТИШИНА

Тишина становится все более тягостной, одиночество — невыносимым. Моя природная жизнерадостность придавлена безымянным ужасом. С унынием я замечаю угасающую упругость своей походки, постепенную потерю умственной живости. Я чувствую себя изнуренным телом и душой.

Размеренный звон гонга, созывающего на работу или к еде, подчеркивает изнуряющую рутину. Он зловеще звучит посреди тишины, словно предвестие какого-то страшного и внезапного бедствия. Неясные страхи, тем более пугающие, что они расплывчаты, наполняют мое сердце. Напрасно я пытаюсь заглушить буйные мысли чтением и физическими упражнениями. Стены стоят неподвижными часовыми, окружая меня со всех сторон, пока движение не превращается в пытку. В постоянном сумраке безоконной камеры буквы пляшут перед моими глазами, то складываясь в причудливые фигуры, то растворяясь в трупы и образы смерти. Болезненные картины завораживают мой разум. Шипящий газовый рожок в коридоре неотступно манит меня. Прищурившись, я слежу за мерцающим светом. Его рассеивающиеся лучи образуют калейдоскоп пестрых узоров, то кристаллизуясь в сцены моей юности, то сходясь на образе моей нью-йоркской жизни с гротескным освещением трагических моментов. Вот пламя охватывает порыв ветра. Оно метается из стороны в сторону, гневно борясь с окружающей темнотой. Оно со свистом набрасывается на противника, который отступает, а затем надвигается гигантской тенью, грозя свету безумными угрозами на побеленной стене. Смотри! Тень растет и растет, пока не поднимается на железные ворота, которые с тяжелым стуком захлопываются за мной, когда надзиратели ведут меня по проходу. «Теперь ты дома», — издевается надо мной охранник. Я оглядываюсь назад. Серая громада возвышается надо мной, холодная и неприступная, а на ее гребне стоит черная фигура, торжествующе ухмыляясь мне. Стены хмурятся на меня. В своей жестокой неподвижности они кажутся человекоподобными. Их огромные руки взмывают в ночь, словно готовые раздавить меня в одно мгновение. Я чувствую себя таким маленьким, донельзя слабым и беззащитным среди всего этого одиночества — дыхание могилы касается моего лица, она подступает ближе, окружает меня и скрывает от моего взора последние лучи. В ужасе я замираю... Цепь натягивается, острые края врезаются мне в запястье. Я падаю вперед и просыпаюсь на полу камеры.

Беспокойные сны и кошмары преследуют долгие ночи. Я жадно прислушиваюсь к звону гонга, приказывающему тьме рассеяться. Но наступающий день не приносит ни надежды, ни радости. Мрачный, как вчерашний, лишенный интереса, как следующие по пятам дни, бесконечно унылый и свинцовый: грохочущие тележки с грузом полусырого хлеба; безвкусная коричневая жижа; проходящие шеренги полосатых несмыслéй; грубые команды; тяжелая поступь; а затем — могильная тишина.

Зачем продолжать эту бесплодную пытку? Никакой пользы Дело не извлечет из продления этой агонии. Все пути к бегству закрыты; заведение неприступно. Добрые люди щедро укрепили эту современную бастилию; внешний мир может спать спокойно, не тревожимый муками Голгофы. Ни один крик истерзанной души не прорвет эти каменные стены, тем более не тронет человеческое сердце. Зачем же тогда продлевать агонию? Никто не слышит, никому нет дела, если только моим товарищам, — а они далеко и бессильны.

Бессильны, совсем бессильны. Ах, будь наше движение сильным, враг не осмелился бы чинить такие бесчинства, зная, что за несправедливость последует скорая и беспощадная месть. Но враг осознает нашу слабость. К нашему вечному стыду, преступление Чикаго до сих пор не отомщено. Vae victis! Им вечно быть жертвами. Уважают лишь силу; только она способна повлиять на тиранов. Была бы у нас сила... но если судебные убийства 1887 года не смогли вызвать ничего, кроме пассивного возмущения, могу ли я ожидать радикальных сдвигов в результате моего зверски сурового приговора? Это неразумно. Прошло ведь пять лет со времени хеймаркетской трагедии. Быть может, Народ с тех пор усвоил урок в горькой школе угнетения и поражений. О, если бы рабочий класс осознал значение моего деяния, если бы трудящийся понял мои цели и мотивы, его можно было бы поднять на решительный протест, возможно, на активное требование. Ах, да! Но когда, когда же тупица осознает все? Когда он откроет глаза? Слепой по отношению к собственному рабству и деградации, могу ли я ожидать от него понимания чужих страданий? И кто должен просветить его? Никто не постигает истину так глубоко и ясно, как мы, анархисты. Даже социалисты не смеют отстаивать всю истину без прикрас. Они прикрыли Богиню Свободы фиговым листком; религия, этот самый первоисточник фанатизма и несправедливости, была официально объявлена Privatsache. Отныне этим робким освободителям мира придется действовать осторожно, дабы не наступить на больные мозоли предрассудков и суеверий. Скоро они дорастут до буржуазной респектабельности — до партии «практичной» политики и «здоровой» морали. Какое жалкое падение с вершин нигилизма, провозглашавшего презрение ко всем устоявшимся институтам лишь потому, что они были устоявшимися, а следовательно — порочными. Воистину, в нашей псевдоцивилизации нет ни единого института, который заслуживал бы существования. Но лишь анархисты осмеливаются вести войну против всех и каждого проявления несправедливости, и их мало числом, им не хватает мощи. Внутренние разногласия также усугубляют нашу слабость; и теперь даже Мост изменил делу и стал отступником. Еврейские товарищи подпадут под влияние его позиции. Остается лишь Девчонка. Но она новичок в движении и почти никому не известна. У нее, несомненно, есть ораторский талант, но она женщина и к тому же слабого здоровья. Во всем движении я не знаю никого, способного на пропаганду действием или на акт возмездия, кроме Близнеца. По крайней мере, я не могу ожидать от какого-либо другого товарища, что он возьмется за столь опасную задачу по моему освобождению. Близнец — истинный революционер; быть может, несколько импульсивный и безответственный, с легким аристократическим налетом, но вполне надежный в делах революционной важности. Однако эта мысль даже не придет ему в голову. У нас были столь странные представления о тюрьме: вид полицейской формы, арест — все это вызывало образы бездонной ямы, безвозвратного исчезновения, как в России. Как мне завести разговор о подобном с Близнецом? Вся почта проходит через руки цензора; моя переCorrespondence в особенности — как у закоренелого преступника и анархиста — будет изучена под микроскопом. Кажется, никакой возможности нет. Я заживо погребен в этой каменной могиле. Спасение безнадежно. И эту агонию живой смерти я вынести не в силах...

ГЛАВА IV

ЛУЧ СВЕТА

Я тоскую по общению. Даже один лишь вид человеческого облика приносит облегчение. Каждое утро после завтрака я с трепетом прислушиваюсь к знакомому шарканью метлы по плитам коридора: это старый дневальный [14] «подметает». Чуть скривив чувствительный рот в беззвучном свисте, заключенный с одной рукой управляет метлой с помощью левой, зажав верх ручки подмышкой.

«Привет, Алек! Как себя чувствуешь сегодня?»

Он останавливается напротив моей камеры, в дальнем конце стены, занеся метлу посреди взмаха. Я ловлю случайные взгляды его добрых голубых глаз, в то время как его голова непрерывно вертится вправо и влево, выискивая приближение надзирателя.

«Как ты, Алек?»

«Да так, ничего особенного».

«Знаю я каково это, Алек, я через это прошел. Держи хвост пистолетом, все будет в порядке, старина. Ты еще молод».

«Достаточно стар, чтобы умереть», — говорю я с горечью.

«Тсс! Не говори так громко. У вертухая длинные уши».

«У вертухая?»

Дикая надежда трепещет в моем сердце. «Вертухай»! Загадочная фраза в таинственной записке — возможно, этот человек написал ее. В тревожном ожидании я смотрю на дневального. Повернувшись ко мне спиной и опустив голову, он торопливо орудует метлой короткими быстрыми движениями однорукого уборщика. «Тсс!» — предостерегает он, не поворачиваясь, проходя мимо моей камеры.

Я напряженно прислушиваюсь. Ни звука, кроме мерцающего шарканья метлы. Но более натренированное ухо старого арестанта не ошиблось. Длинная тень падает на коридор. Высокий надзиратель со злыми глазами стоит у моей двери.

«Чего это ты тут вылупился?» — требует он ответа.

«Я никуда не вылупляюсь».

«Не смей мне пререкаться. А ну отойди вглубь своей дыры. И чтобы не смел прислоняться к двери, слышишь?»

Вдалеке по коридору надзиратель кричит: «Эй ты, калека! Ты ведь тут разговаривал, а?»

«Нет, сэр».

«Не смей мне лгать. Разговаривал».

«Перед богом клянусь, не разговаривал».

«Н-у-у, если я хоть раз поймаю тебя за разговором с этим сукиным сыном, я тебе устрою».

Шуршание метлы затихло. Дневальный протирает двери от пыли. Размеренные шаги плетки-девятихвостки звучат ближе. Человек снова останавливается у моей двери, поворачивая голову то вправо, то влево, пока усердно орудует тряпкой.

«Алек, — шепчет он, — берегись этого вертухая. Он тот еще... Видел, как он на меня набросился?»

«Что бы он тебе сделал, если бы увидел, что ты со мной разговариваешь?»

«Бросил бы в яму, в подземелье, знаешь. И работу бы я потерял».

«Тогда лучше не разговаривай со мной».

«О, я его не боюсь. Ему меня не поймать, ни в жизнь. Он не видел, как я разговаривал; просто блефует. Только меня не проведешь».

«Но будь осторожен».

«Все в порядке. Он сейчас ушел во двор. Ему вообще нечего делать в бараке, [15] разве что во время кормежки. Он просто ищет неприятностей. Сволочной скунс этот Кукурузный Том».

«Кто?»

«Тот вертухай Филлингс. Мы зовем его Кукурузным Томом, потому что он умыкает наши кукурузные лепешки».

«Что за кукурузная лепешка?»

«Ха-ха! По вторникам и субботам нам дают на завтрак кусок кукурузного хлеба. Не густо, но лучше, чем черствый панк. Знаешь, что такое панк? Не силен ты в жаргоне, да? Панк — это хлеб, а еще шкеты — это панки».

Он весело хихикает, словно от удачного острого словца [bon mot]. Внезапно он настораживается и с быстрым предостерегающим жестом отходит от камеры на цыпочках. Через несколько минут он возвращается и шепчет:

«Все в ажуре. Дорога чиста. Тома вызвали в цех. Не вернется до обеда, слава Богу. В корпусе только Кап, старик Митчелл, за главного в этом крыле. Северным блоком зовется».

«Женщины в Южном блоке?»

«Неа. У девчонок отдельное здание. Южный блок — это новый тюремный корпус, только достроили. Уже переполнен, и свежак прибывает каждый день. Суд в Питтсбурге зря времени не теряет. Знаешь тут кого-нибудь?»

«Нет».

«Ну, заводи знакомства, Алек. Это придаст тебе интереса. Думаю, это тебе и нужно. Знаю, каково тебе, парень. Думал, помру, когда попал сюда. Ужасная дыра. Один парень посоветовал мне найти интерес и завести друзей. Я думал, он прикалывается, но он был вполне честен. Заводи знакомства, Алек; свихнешься, если не заведешь. Мне смываться пора. Увидимся позже. Меня зовут Уинги».

«Уинги?»

«Меня так здесь зовут. Я старый солдафон; был при Булл-Ране. Смылся так чертовски быстро, что лишился правого крыла [wing], ха-ха-ха! Бывай».

Я с нетерпением жду тайных разговоров с Уинги. Они — единственный перерыв в монотонности моей жизни. Но проходят дни без единого сказанного слова. Однорукий арестант проходит мимо молча, словно не замечая моего существования, в то время как я с бьющимся сердцем всматриваюсь между прутьями в поисках ободряющего знака узнавания. Лишь быстрый подмигивающий глаз уверяет меня в его участии и предупреждает о шпионящем надзирателе.

Постепенно благодаря изобретательности Уинги нам удается обмениваться все более частыми отрывками разговоров, и я собираю ценную информацию о тюрьме. Заключенные сочувствуют мне, говорит Уинги. Они знают, что я «честный парень». Я непременно найду друзей, но должен остерегаться «наводчиков», которые докладывают обо всем начальству. Уинги знаком с историей каждого надсмотрщика. Большинство из них «гнилые», уверяет он меня. Особенно свиреп и «бывший легавый» [16] капитан ночной смены. В каждом блоке на ночном дежурстве всего три «вертухая», зато днем «правят бал» сотня надсмотрщиков. Уинги обещает быть моим другом и выдать «еще подсказок попозже».

ГЛАВА V

ЦЕХ

I

Я стою в шеренге с дюжиной заключенных в приемной кабинета помощника начальника. Унижение охватывает меня, когда мой взгляд впервые при дневном свете падает на мою полосатую одежду. Я низведен до уровня зверя! Мое первое впечатление о заключенном в полосатой робе было пронзительно ярким: он напоминал опасного зверя. Почему-то этот образ ассоциируется у меня в мыслях с дикой тигрицей — и я теперь тоже должен выглядеть так же.

Дверь ротонды распахивается, впуская высокую долговязую фигуру помощника начальника тюрьмы.

«Руки вверх!»

Помощник начальника медленно идет вдоль шеренги, то тут, то там осматривая руки. Он делит людей на группы; затем, указывая на ту, в которую включен и я, произносит своим женственным голосом:

«Калек нет. Офицеры, ведите их, хм-хм, в седьмой номер. Передайте мистеру Худсу».

«Становись! Шагом марш!»

Мое возмущение скотоподобным обращением сменяется жгучим ожиданием. Наконец-то меня определили на работу! Я гадаю о характере «седьмого номера» и о возможностях побега оттуда. Охраняемые с боков конвоирами, мы пересекаем тюремный двор плотным гусиным шагом. Часовые на стене, держа винтовки наперевес на согнутой руке, смотрят на полосатую шеренгу, змейкой вьющуюся по открытому пространству. Двор просторный и чистый, газон ухоженный и манящий. Первый глоток свежего воздуха за две недели с новой силой пробуждает во мне жажду свободы. Быть может, мастерская предоставит шанс к бегству. Эта мысль обостряет мою наблюдательность. Ограниченный с севера, востока и юга каменной стеной, тюремный корпус из двух блоков образует параллелограмм, внутри которого располагаются мастерские, кухня, больница, а на самом юге — женские помещения.

«Разойдись!»

Мы входим в седьмой номер — мастерскую по плетению циновок. С трудом я различаю предметы в темной комнате с низким потолком и маленькими зарешеченными окнами. Воздух насыщен пылью; стук ткацких станков оглушителен. Место пропитано атмосферой шумного уныния.

Ответственный надзиратель ставит меня к станку, за которым работает долговязый арестант в полосатом. «Джим, покажи ему, что делать».

Проходит немало времени, прежде чем Джим обращает на меня хоть малейшее внимание. Низко согнувшись над станком, он кажется поглощенным работой, его руки ловко управляют челноком, нога на педали. Вскоре он хрипло шепчет:

«Свежак?»

«Что ты сказал?»

«Эй, малый, давно здесь?»

«Две недели».

«Шо те дали?»

«Двадцать один год».

«Кончай прикалываться».

«Это правда».

«Честно? О господи!»

Челнок летает туда-сюда. Джим какое-то время молчит, а затем резко спрашивает:

«За шо тебя сюда засунули?»

«Я не знаю».

«Бунтовал?»

«Нет».

«Знать, ты того, с придурью».

«С чего бы это?»

«Это те тебе не курорт. Сюда никогда не ставят никого, разве что с крышей не в порядке, ну или если они на тебя зуб точат».

«А ты как здесь оказался?»

«Я? Гребаные б...и зуб на меня имели. Видишь это?» Он указывает на глубокий шрам над виском. «Сцепился с вертухаями. Чуть душу мне не вышибли. Это все вон тот бугай, Пит Худс. Я с ним еще посчитаюсь, чтоб его душу черти драли. Убью его. Ей-богу, убью. Все одно здесь подохну».

«Может, все не так плохо», — пытаюсь я ободрить его.

«Не так, а? Шо ты о нем знаешь? У меня чахотка в разгаре, каждую ночь кровью харкаю. Эта пыль меня убивает. И тебя убьет, очень быстро».

Словно подчеркивая свои слова, он заходится в приступе кашля — долгом и глухом.

Тем временем челнок запутался в бахроме циновки. Переведя дыхание, Джим хватает нож сбоку и несколькими ловкими движениями освобождает металл. Туда-сюда летает блестящий предмет, и Джим снова погружается в свою работу.

«Не мешай мне больше, — предупреждает он меня, — я отстаю от нормы».

Напрягая каждый мускул, его длинное тело почти распластано над станком, то натягивая, то толкая, Джим прикладывает все усилия, чтобы ускорить выполнение дневной нормы.

Приближается надзиратель. «Как он справляется?» — интересуется он, кивком головы указывая на меня.

«Он в порядке. Но послушай, Худс, это место не для шкета. Ему двадцать один год впаяли».

«Закрой свою проклятую пасть!» — гневно отвечает офицер. Чахоточный сгибается над работой, с ужасом поглядывая на мерку надсмотрщика.

Когда надзиратель отворачивается, Джим умоляет:

«Мистер Худс, я теряю время на обучение. Не могли бы вы скостить немного? Норму мне не осилить, а я болен».

«Ерунда. Ничего с тобой не стряслось, Джим. Ты просто лентяй, вот и все. И не притворяйся. Со мной этот номер не пройдет».

В полдень надсмотрщик подзывает меня к себе. «Ты здесь новичок, — предупреждает он, — не обращай внимания на Джима. Он хотел побыть крутым, но мы ему показали что к чему. Теперь он в порядке. Срок у тебя долгий; смотри веди себя примерно. Понял, это тебе не игровая площадка?»

Когда я собираюсь вернуться на свое место в шеренге, строительной для марша обратно в камеры на обед, он окликает меня:

«Послушай, Алек, лучше присмотри за этим парнем Джимом. У него не все дома, понимаешь».

Он указывает себе на голову выразительным круговым движением.

II

Мастерская по плетению циновок начинает подтачивать мое здоровье: пыль воспалила горло, а зрение ухудшается в постоянном сумраке. Надзиратель неоднократно выражал недовольство моими медленными успехами в работе. «Я дам тебе еще шанс, — предупреждал он меня вчера, — и если к следующей неделе ты не сделаешь нормальный коврик, отправишься в яму». Он сурово отчитал Джима за его неэффективность в качестве наставника. Когда чахоточный уже собирался ответить, у него начался приступ кашля. Изможденное лицо стало мертвенно-желтым, но через мгновение он вроде бы оправился и продолжил работать. Вдруг я увидел, как он вцепился в раму, ужас исказил его лицо, он начал задыхаться, и затем струя темной крови хлынула изо рта, и Джим рухнул на пол.

Размеренный гул станков продолжался. Заключенный за соседним станком бросил вороватый взгляд на поверженное тело и еще ниже согнулся над работой. Джим лежал неподвижно, кровь окрашивала пол в багровый цвет. Я бросился к надзирателю.

«Мистер Худс, Джим...»

«Назад на свое место, проклятый черт!» — заорал он на меня. — «Как ты смеешь покидать его без разрешения?»

«Я просто...»

«Вернись, кому говорят!» — взревел он, поднимая тяжелую палку.

Я вернулся на место. Джим лежал совершенно неподвижно, губы приоткрыты, лицо пепельное.

Медленным, размеренным шагом надзиратель приблизился.

«В чем тут дело?»

Я указал на Джима. Охранник бросил взгляд на потерявшего сознание человека, затем легко тронул кровоточащее лицо ногой.

«Вставай, Джим, вставай!»

Обезвоженная голова откинулась в сторону, ударившись о ножку станка.

«Похоже, он не притворяется», — пробормотал надзиратель. Затем он пригрозил мне пальцем: «Смотри у меня, никогда не покидай свое место без приказа. Запомни это!»

После долгого ожидания, заставившего меня опасаться, что о Джиме забыли, прибыл врач. Это был мистер Ранкин, старший тюремный врач, невысокий коренастый мужчина преклонных средних лет с лукавыми искорками в глазах. Он приказал отправить больного заключенного в лазарет. «Кто-нибудь видел, как этот человек упал?» — поинтересовался он.

«Этот человек видел», — ответил надсмотрщик, указав на меня.

Пока я объяснял, доктор с любопытством разглядывал меня. Вскоре он спросил мое имя. «О, то самое знаменитое дело», — улыбнулся он. — «Я очень хорошо знаю мистера Фрика. Совсем неплохой человек. Но здесь к вам будут относиться хорошо, мистер Беркман. Знаете ли, это демократическое заведение. Кстати, что у вас с глазами? Они воспалены. Всегда так?»

«Только с тех пор, как я работаю в этой мастерской».

«О, с ним все в порядке, доктор, — встрял надзиратель. — Он здесь всего неделю».

Мистер Ранкин бросил на охранника насмешливый взгляд.

«Он вам здесь нужен?»

«Д-а: у нас не хватает людей».

«Ну, врач здесь я, мистер Худс». Затем, повернувшись ко мне, он добавил: «Явитесь утром на прием в лазарет».

III

Осмотр врача привел к моему переводу в чулочно-носочный отдел. Эта перемена наполнила меня новой надеждой. Штрафная мастерская, куда обычно направляют «тяжелых» — заключенных на первых стадиях психического расстройства или исключительно буйных арестантов — цех по плетению циновок является местом особого надзора и строжайшей дисциплины. Это лучше всего охраняемый цех, побег из которого невозможен. Но в чулочно-носочном отделе, недавнем пополнении местных производств, я могу отыскать подходящую возможность. На это, конечно, потребуется время; но моего терпения хватит для столь великой цели. Условия труда здесь тоже благоприятнее: помещение светлое и просторное, дисциплина не столь суровая. Моя близорукость избавила меня от работы на машинах. Помощник начальника сначала настаивал на том, что мои глаза «достаточно хороши», чтобы разглядеть многочисленные иглы чулочного автомата. Верно, я мог их видеть; но не с той отчетливостью, которая гарантировала бы правильную заправку начальных нитей. Я знал, что признание частичной трудоспособности приведет к требованию выполнять норму, а невыполнение или брак будут сурово наказаны. Необходимость толкнула меня на хитрость: я притворился, что вообще не способен различить иглы. Поскольку повторные угрозы наказания не смогли переломить мою решимость, меня определили на сравнительно легкую работу по «выворачиванию» чулок. Это занятие, хотя и утомительное, не требует чрезмерного напряжения. Оно заключается в сборе чулочно-носочных изделий, производимых вязальными автоматами, откуда продукция выходит без мысков. Я отношу пачку к столу, снабженному железным штырем высотой около восемнадцати сантиметров с небольшим перевернутым диском наверху. На этом приспособлении чулки выворачивают «наизнанку», надевая изделие на штырь, а затем быстро с него «раздевая». Вывернутые таким образом чулки отправляются на кеттельные машины, на которых изделие дорабатывается и возвращается ко мне, чтобы снова быть «вывернутым» перед сортировкой и отправкой.

Монотонно тянутся дни и недели. Практика дарует мне большую ловкость в работе, но часы каторжного труда волочатся с трудом. Я стремлюсь ускорить время, заставляя себя проявлять интерес к делу. Я считаю чулки, которые выворачиваю, движения, требуемые каждой операцией, и количество выполненного за определенное время. Но вопреки этим усилиям мои мысли неотступно возвращаются к бесплодным темам: мои друзья и пропаганда; ужасная несправедливость моего чрезмерного приговора; самоубийство и побег.

Мои ночи беспокойны. Сдавленный безымянным грузом или терзаемый страхом, я просыпаюсь в испуге, задыхаясь и трепеща, чтобы ощутить мимолетное облегчение от миновавшей опасности. Но в следующее же мгновение меня захлестывает осознание моего окружения, и я погружаюсь в ярость и отчаяние, бессильный, безнадежный.

Так день сменяет ночь, а ночь сменяет день в непрекращающейся борьбе надежды и уныния, жизни и смерти посреди внешне безмятежного течения моего пенсильванского кошмара.

ГЛАВА VI

МОЕ ПЕРВОЕ ПИСЬМО

I

До востребования: абонементный ящик А 7,
Аллегени-Сити, шт. Пенсильвания,
19 октября 1892 г.

Дорогая сестренка: [19]

Прошел ровно месяц, ровно месяц сегодня с тех пор, как я попал сюда. Я все думаю: неужели такой мир страданий и пыток можно сжать в один короткий месяц?.. Как я жаждал этой возможности! Ты поймешь: требуется месячный срок, прежде чем нам разрешат писать. Но много-много длинных писем я написал тебе — в уме, дорогая Соня. С чего же теперь начать? Мое пространство весьма ограничено, а мне так многое нужно сказать тебе и Близнецу. — Я получил твои письма. Тебе не нужно ждать вестей от меня: пиши продолжай. Мне разрешено получать всю почту, присылаемую «с моральным содержанием», выражаясь языком правил. И я буду писать, когда смогу.

Дорогая Соня, я чувствую горечь и разочарование в твоем письме. Почему ты говоришь о крахе? Вы по крайней мере, ты и Федя, не должны позволять туманить свое суждение простой случайностью материальных результатов. Твои строки опечалили и огорчили меня до глубины души. Не потому, что ты должна была так написать; а потому, что ты, даже ты, можешь так думать. Стоит ли распространяться? Истинная мораль имеет дело с мотивами, а не с последствиями. Я не могу поверить, что мы расходимся в этом вопросе.

Я прекрасно понимаю, каким страшным ударом должно было стать для вас отступничество Вурста [20]. Но как бы это ни умаляло эффект, оно никак не может изменить сам факт или его характер. Из вида ты это почему-то упустила. Несмотря на Вурста, многое можно было бы сделать. Я не знаю, было ли это сделано: твое письмо очень скупо на этот счет. А ведь это имеет для меня высший интерес. Но я знаю, Соня, — в одном по крайней мере я уверен, — ты сделаешь все, что в твоих силах. Быть может, это немногое, но Близнец и часть Орчард-стрит [21] будут с тобой.

К чему эта нотка разочарования, почти негодования по поводу отношения Толстогуба к дарвиновской теории? [22] Ты должна учесть, что дилетант не способен судить о тонкостях научных гипотез. Ученый справедливо возразил бы против такой самонадеянности.

Обнимаю вас обоих. Будущее темно; но, в конце концов, кто знает?.. Пиши чаще. Расскажи мне о движении, о себе и друзьях. Это поможет мне сохранять связь с внешним миром, который с каждым днем кажется все дальше. Я отчаянно цеплюсь за нить, которая все еще связывает меня с живыми, — она распускается у меня в руках, тонкие волокна рвутся одно за другим. Моя хватка ослабевает. Но нить Сони, я знаю, останется натянутой и прочной. Я всегда называл тебя Неизменной.

Алекс.

FACSIMILE OF PRISON LETTER, REDUCED ONE-THIRD

II

Я опустил письмо в почтовый ящик для заключенных, когда сегодня утром строилась шеренга на работу. Но в ту самую секунду, как послание выскользнуло из моих рук, меня охватила острая тоска. О, если бы какая-нибудь сверхъестественная сила превратила меня в этот клочок бумаги! Я бы сейчас прятался в том зеленом ящике — затаив дыхание, я распластался бы в самом темном углу и стал ждать, пока капеллан соберет почту...

Мое сердце бешено бьется, пока эта безумная фантазия роится в моем мозгу. Я не замечаю строящихся шеренг, резких команд, тяжелой поступи. Автоматически я выворачиваю чулки, считая: раз, два, одна пара; три, четере, две пары. Чей голос я слышу? Я определенно знаю этого человека — в нем есть что-то знакомое. Он наклоняется над кеттельными машинами и собирает чулки. Теперь он считает: раз, два, одна пара; три, четыре, две пары. Прямо как я сам. Да он же выглядит точь-в-точь как я! И все мужчины почему-то думают, что это я. Ха-ха-ха! Надзиратель тоже. Я только что слышал, как он сказал: «Алек, работай чуть быстрее, не видишь разве? Вон кучи, ты отстаешь». Он думает, что это я. Какая ловкая подмена! А в это время настоящий «я» уютно лежит здесь, в зеленом ящике, подглядывая в замочную скважину в ожидании почтальона. Тсс! Я слышу шаги. Возможно, это капеллан: он откроет ящик своими быстрыми нервными руками, сгребет пригоршню писем и сунет их в большой карман своего черного сертучка. Здесь так много писем — я проскользну среди них в большой карман, капеллан меня не заметит. Он подумает, что это просто письмо, ха-ха! Он изучит каждое слово, ведь это письмо человека, получившего долгий срок; к тому же его первое письмо. Но я в безопасности, я невидим; и когда они станут делать перекличку, они примут того парня за меня. Он считает: девятнадцать, двадцать, десять пар; двадцать один, двадцать два... Что это было? Двадцать два — ах да, двадцать два, это мой срок. Идиоты, они думают, что я собираюсь его отбывать. Я скорее покончу с собой. Но в этом не будет необходимости, слава богу! Это была такая удачная мысль — выбраться наружу в моем письме. Но куда подевался капеллан? Если бы он только шел — почему он так долго? Меня могут хватиться в мастерской. Нет-нет! Тот парень на месте — он выворачивает чулки — они не знают, что я здесь, в ящике. Капеллан тоже не узнает: я невидим; он решит, что это письмо, когда положит меня в карман, а потом запечатает меня в конверт и напишет адрес — надо распластаться так, чтобы его рука ничего не почувствовала — и адрессует меня Соне. Он не узнает, кого он ей отсылает — он ведь и не знает, кто она такая — Декадресс [Deckadresse] великолепен — мы должны продолжать в том же духе. Продолжать? Зачем? В этом не будет необходимости: после того как он отправит меня по почте, нам больше не нужно будет писать — и это к лучшему тоже — мне столько нужно рассказать Соне — а цензура этого не пропустит. Но теперь все в порядке — они бросят письма в сумку почтальона — их будет много — сегодня день общей почты. Я спрячусь в пачке, и они переправят меня через почтамт прямо в Нью-Йорк. Милый, милый Нью-Йорк! Меня так долго не было. Всего месяц? Ну, надо быть терпеливее — и не дышать так громко. Когда я приеду в Нью-Йорк, я не пойду сразу в дом — Соня может испугаться. Сначала я загляну в окно — интересно, что она будет делать — и кто будет дома? Да, Федя будет там, и, возможно, Клаус и Сеп. Как они все удивятся! Соня заключит меня в объятия — она обхватит меня руками за шею — они будут такими мягкими и теплыми...

«Эй, ты! Оглох? Становись в строй!»

Ошеломленный, растерянный, я вижу перед собой злое лицо надзирателя. Полосатые арестанты проходят мимо меня, окутанные туманом. Я хватаюсь за «выворотку». Железо кажется холодным. Озноб сотрясает мое тело, и связка чулок падает из рук.

«Становись в строй, я кому говорю!»

«Придурок!» — шипит кто-то позади меня. — «Работать после свистка. Боишься, не хватит на твой двадцать второй год, а? Придурок чертов!»

ГЛАВА VII

УИНГИ

Часы за работой помогают притупить острое осознание моего окружения. Чулочно-носочный отдел вышел из стадии экспериментов; внедрение дополнительных вязальных автоматов увеличило мою норму, потребовав больших усилий и более усердного применения.

Теперь цеховая рутина требует всего моего внимания. На размышления и хандру времени почти не остается. Мое физическое состояние тревожит меня: утренние часы совершенно истощают меня, и я едва волочу ноги, возвращаясь с колонной в жилой корпус на полуденную трапезу. Меня одолевает чувство вялости, ноги тяжело шагают, и я с огромным трудом борюсь со сном.

Я стал равнодушен к еде; запах пищи вызывает у меня тошноту. Я нервный и угрюмый: вид полосатого заключенного вызывает отвращение; близость надзирателя приводит в бешенство. Надсмотрщик в цехе неоднократно предупреждал меня о моем неуважительном и мрачном поведении. Но мне плевать на последствия: какая разница, что случится? Мои убывающие силы служат источником удовлетворения: возможно, это знаменует приближение смерти. Эта мысль радует меня в тихой, отрешенной манере. Больше не будет страданий, никакой муки. Внешний мир не существует; он сосредоточен во Мне; и все же я сам стою в стороне и вижу, как он постепенно погружается в мир и покой, в небытие.

Возвратившись в камеру после трудового дня, я оставляю вечернюю трапезу из хлеба и кофе нетронутой. Моя свеча не зажжена. Я апатично сижу в сгущающихся сумерках, сознавая лишь жажду услышать глубокий бас гонга — три удара колокола, возвещающие отбой. Я приветствую благословенное разрешение повалиться на койку. Грубый соломенный матрас заманчиво манит; я жажду сна, забвения.

Редкая почта от друзей выводит меня из апатии. Но пробуждение мимолетно: тон писем выверен, их содержание слишком общее, темы, которые могли бы пробудить мой интерес, отсутствуют. Мир и его проблемы уплывают из моего кругозора. Явергнут во тьму. Ни один луч солнца не дарует обещания весны.

Порой осознание моей участи наваливается с силой удара, и я погружаюсь в отчаяние, то грозящее разрушить барьеры рассудка, то приносящее меланхолическое удовлетворение в буйной игре фантазии... Существование становится все более невыносимым из-за контраста мечты и реальности. Устав от дневной рутины, я приветствую одиночество камеры, раздражаясь даже приветствию проходящего мимо каторжника. Я избегаю незваной фамильярности этих людей, горизонтальные серые и черные полосы постоянно воскрешают образ тигрицы с ее крадущейся, порочной хитростью. Они не из моего мира. Я бы помог им — как велит долг по отношению к жертвам социальной несправедливости. Но я не могу дружить с ними: они не принадлежат Народу, служению которому посвящена моя жизнь. Несчастные, бесспорно; однако они паразиты на теле производителей — в меньшей степени, но не иначе как богатые эксплуататоры. В силу моих принципов, а не их заслуг, я должен испытывать к ним интеллектуальное сочувствие; они не затрагивают никаких струн в моем сердце.

Только Уинги кажется иным. В его манере сквозит мягкая нотка, источающая бодрость и ободрение. Я часто тоскую по его присутствию, однако ему редко выпадает возможность поговорить со мной, за исключением воскресений во время церковной службы, когда я остаюсь в камере. Быть может, мне удастся повидать его сегодня. Он должен остерегаться блок-капитана, совершающего обход галерей в поисках прогульщиков церковной службы. [23] Капитан как раз проходит по проходу сейчас. Я узнаю неуверенную поступь, мгновенно готовую замереть при виде лица за решеткой. Теперь он у моей камеры. Он записывает карандашом в блокноте номер на деревянной плашке над дверью — А 7.

«Католик?» — механически спрашивает он. Затем, поднимая глаза, хмурится на меня.

«Ты же не католик, Беркман. Чего ты сидишь?»

«Я атеист».

«Кто?»

«Атеист, неверующий».

«О, безбожник, значит? Гореть тебе в аду, как пить дать».

Деревянные ступени скрипят под весом надзирателя. Он завернул за угол. Теперь Уинги воспользуется моментом. Надеюсь, он придет поскорее. Вдруг кто-то наблюдает...

«Привет, Алек! Хочешь кусочек пирога? На, лови!»

«Пирога, Уинги?» — удивленно шепчу я. — «Где ты берешь такие роскошества?»

«Упер у вертухая из сумы, знаешь, из обеденной корзики Кукурузного Тома. Скряга приберег его после завтрака. Гнилой тип, правда?»

«Почему же?»

«Ну ты, салабон, он же похититель желудков, вот кто он такой. Это наш пирог, Алек, здесь в пекарне испеченный. Вот почему наш панк черствый, усеешь; они воруют муку [24], чтобы печь пироги для вертухаев. Дошло до тебя? Как тебе вообще здешняя жратва?»

«Хлеб обычно черствый, Уинги. А кофе смахивает на чуть теплую воду».

«Кофе зовешь? Хе-хе, черта с два это кофе. Никакой это к черту не кофе; он и рядом с кофе не стоял. Это просто бурда, Алек, бурда. Знаешь, как ее делают?»

«Нет».

«Ну, я три месяца пробыл на кухне. Собираешь весь старый панк, что зеки вываливают со своими обеденными мисками. Идет только корка, понимаешь. Не ровен час, какой-нибудь сифилитик на нее плюнет. Кое-кто достаточно подлен, чтобы сделать это, знаешь. Впрочем, неважно. Приказ такой: срезать корки и сжечь их до хорошего черного хруста. Потом заливаешь кипятком и сваливаешь в котел, в мешке, понимаешь, и кидаешь немного грязного цикория — вот тебе и кофе. Я никогда не прикасаюсь к этой дряни. Она желудок гробит напрочь, вот что, Алек. Тебе не стоит пить это пойло».

"Мне плевать, убьет меня это или нет".

"Ну-ну, Алек. Выше нос, старина. Тебе выпал тяжелый срок, я знаю, но не принимай это так близко к сердцу. Не думай о своем сроке. Забудь о нем. О да, сможешь; поверь мне на слово. Заведи друзей. Подумай, кого ты хочешь увидеть завтра, а потом постарайся его увидеть. Вот что тебе нужно сделать, Алек. Это заставит тебя вертеться. Лучшее средство от хандры, малыш".

"На мгновение он прерывает свой поспешный шепот. Его мягкие глаза полны сочувствия, губы ободряюще улыбаются. Он прислоняет метлу к двери, быстро оглядывается, на секунду колеблется, а затем ловко просугивает тонкую, изящную руку между прутьями и нежно похлопывает меня по щеке.

Невольно я отшатываюсь с инстинктивным отвращением к мужской ласке. И все же я не хотел бы обидеть моего доброго друга. Но Хромой, должно быть, заметил мое раздражение: он смотрит на меня критически, с удивлением. Затем, подбирая метлу, он с оттенком робости говорит:

"Ты в порядке, Алек. Ты мне за это нравишься. Просто хотел испытать тебя, понимаешь?"

"Как это — "испытать меня", Хромой?"

"О, ты еще не в курсе? Ну, видишь ли..." — он колеблется, и сквозь его тюремную бледность проступает легкий румянец, — "видишь ли, Алек, тут такое... о, погоди, пока я шугану вертухая".

Бедный Хромой, его уловка слишком прозрачна, чтобы скрыть смущение. Я отчетливо слышу шаги надзирателя блока на верхних галереях. Во время церковной службы он — единственный офицер в корпусе камер. Отпирание двери во двор предупредило бы нас о появлении охранника до того, как тот успел бы заметить Хромого у моей камеры.

Я размышляю над этим неубедительным предлогом. Почему Хромой ушел от меня? Его раскрасневшееся лицо, сбивчивая речь обычно говорливого разносчика, уловка, к которой он прибежал, чтобы "улизнуть" (как он сам охарактеризовал свой поспешный уход), — все это кажется очень странным. Что он мог иметь в виду, говоря, что "испытывает" меня? Но прежде чем я успеваю выстроить удовлетворительное объяснение, я слышу, как Хромой на цыпочках возвращается.

"Все в порядке, Алек. Они еще нескоро пойдут из часовни".

"Что ты имел в виду, говоря, что "испытываешь" меня, Хромой?"

"О, ну," — заикается он, — "неважно, Алек. Ты хороший парень, все в порядке. Ты не должен здесь находиться, вот что я говорю".

"Ну, я здесь; и есть все шансы, что я здесь умру".

"Ну хватит говорить глупости, парень. Я думал, ты повесил нос. Не забивай себе голову всякой чепухой и вздором. Сдохнуть здесь, черт! Ты не собираешься делать ничего подобного. Нечего тут хандрить. Послушай меня, Алек, это твой друг говорит, понимаешь? Ты такой молодой, ну просто пацан. Двадцать один год, не так ли? И рассуждаешь о смерти! Стыдно тебе, стыдно!"

Его манера сердита, но дрожь в голосе посылает луч тепла в мое сердце. Импульсивно я просувываю руку между прутьями. Его крепкое рукопожатие уверяет меня во взаимной признательности.

"Ты должен воспрянуть духом, Алек. Посмотри на пожизненников. Можно подумать, они чернее ночи. Хрен там, парень, самая веселая компания на этой свалке. Видел старого Генри? Нет? Ну, ты должен на него посмотреть. Он здесь самый старый человек; уже пятнадцать лет. Пожизненник, и у него нет ни одного друга на белом свете, но он счастлив весь день напролет. А у тебя полно друзей; верных до мозга костей, к тому же. Я знаю, что это так".

"Это так, Хромой. Но что они могут для меня сделать?"

"Как ты рассуждаешь, Алек. Могут сделать что угодно. У тебя богатые друзья, я знаю. Ты был замешан в деле Фрика. Ну, твои друзья в порядке, не так ли?"

"Конечно. Что же они могут сделать, Хромой?"

"Добиться для тебя помилования, года через два-три, может быть, понимаешь? Ты должен заработать здесь хорошую репутацию".

"О, меня не интересует помилование".

"Чт-о-о? Ты шутишь".

"Нет, Хромой, совершенно серьезно. Я принципиально против этого".

"Ты просто рехнулся. О чем ты говоришь? Принципы — чушь собачья. Хочешь отсюда выбраться?"

"Конечно, хочу".

"Ну так брось свои принципиальные замашки. Какое отношение принципы имеют к делу? Твои принципы против того, чтобы выбраться?"

"Нет, но против того, чтобы просить о помиловании".

"Тышешься моего понимания, Алек. Наверное, ты просто подшучиваешь надо мной".

"А теперь послушай, Хромой. Видишь ли, я не стану просить о помиловании, потому что это означало бы просить об одолжении у правительства, а я против этого, понимаешь? Впрочем, это все равно было бы бесполезно, Хромой".

"И если бы ты мог получить помилование по одному лишь требованию, ты бы не стал просить, Алек. Ты это имеешь в виду?"

"Да".

"Ну ты и кремень, Алек. Как тебя называют — анархист? Чертовски крут, черт побери! И все же не могу тебя раскусить. Кажется, с придурью. Послушай меня, Алек. На твоем месте я взял бы все, что смог получить, а потом послал бы их к черту. Вот что я бы сделал, парень".

"Он смотрит на меня с издевкой, пытливо. Слабое эхо шагов капитана доносится до нас с галереи на противоположной стороне. Бросив быстрый взгляд направо и налево, Хромой наклоняется к двери. Прижимая рот к прутьям, он очень тихо шепчет:

"Принципы против побега, Алек?"

"Внезапный вопрос сбивает меня с толку. Инстинкт свободы, мой революционный дух, мучения моего существования — все это вспыхивает к жизни, вызывая дикое, буйное биение моего сердца, пронизывая все мое существо надеждой, острой до боли. Я молчу. Безопасно ли доверять ему? Он кажется добрым и сочувствующим..."

"Можешь мне доверять, Алек, — шепчет Хромой, словно читая мои мысли. — Я твой друг".

"Да, Хромой, я верю тебе. Мои принципы не против побега. Я думал об этом, но пока..."

"Ш-ш! Тише. У стен есть уши".

"Есть здесь хоть какой-то шанс, Хромой?"

"Ну, местечко это чертовски паршивое, тут не поспоришь; но на небе много звезд, Алек, и тебе может выпасть счастливая. Здесь не было ни одного побега с тех пор, как Пэдди Макгроу смотался через крышу, это... дай-ка подумать, лет шесть-семь назад, около того".

"Как он это сделал? — спрашиваю я с замиранием сердца".

"Чисто ирландская удача. Они как раз достраивали новый блок, знаешь ли. Пэдди помогал укладывать крышу. Когда он собрался с силами и решил, что пора, он просто взял и скатился по крыше. Свистнул кое-что в маточной мастерской и ссудил веревку, понимаешь. Его так и не поймали".

"Он был в полосатой робе, Хромой?"

"Конечно, был. Пробыл тут всего несколько месяцев".

"Как ему удалось сбежать в полосатой робе? Разве его не узнали бы как беглого заключенного?"

"Это тебя тревожит, Алек? Да брось, это просто. Залечь на дно до темноты, потом прижать первого встречного к ногтю и забрать его шмотки. Или вломиться через заднюю дверь в какую-нибудь лачугу старьевщика; их полно в Аллегейни".

"Есть ли сейчас хоть какой-то шанс через крышу?"

"Хрен там, парень. Ловить там нечего. Но надо же человеку крутиться. Знаешь, есть много способов ободрать кошку. Помнишь ту вещь [25], что тебе досталась с теми принадлежностями — полотенцем и мылом?"

"Ты знаешь об этом, Хромой? — спрашиваю я в изумлении".

"Еще бы! Хе-хе, ты, малец..."

Щелчок стали звучит как предупреждение. Хромой исчезает.

ГЛАВА VIII

ДЕВУШКЕ

До востребования, а/я А 7,
г. Аллегейни, шт. Пенсильвания,
18 ноября 1892 года.

Моя милая Соня:

Мне кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я писал тебе, хотя прошел всего месяц. Но монотонность моей жизни тянет время назад — единственный перерыв в этом ужасном однообразии доставляют мне твои дорогие, ласковые письма и письма Феди. Когда я возвращаюсь в камеру к полуденной трапезе, мой шаг ускоряется от томительного ожидания найти весточку от тебя. Примерно в одиннадцать утра капеллан совершает свой обход; его набитая рука просовывает письмо между прутьями, на кровать или на маленький столик в углу. Но если послание легкое, оно порхает на пол. Когда я подхожу к камере, положение маленького белого предмета сразу подсказывает мне, длинное письмо или короткое. С закрытыми глазами я ощущаю его вес, словно теплое пожатие твоей дорогой руки, и это касание мягко отзывается в моем сердце, пока я не чувствую, как меня поднимает над пропастью и переносит к тебе. Решетки блекнут, стены исчезают, а воздух наполняется ароматом свежего воздуха и цветов — я снова с тобой, иду при ярком июльском лунном свете... Прикосновение великорусского в твоих глазах и волосах вызывает в воображении Волгу, нашего прекрасного богатыря [26], и звуки «Дубинушки» [27], дрожащие от страдания и тоски, витают вокруг меня... Еда остается нетронутой. Я грежу над твоим письмом и читаю его снова, медленно, медленно, чтобы не дойти до конца слишком быстро. Часы после полудня освящены твоим прикосновением и твоим присутствием, и я осознаю лишь тоску по своей камере — в тишине вечера, свободный от кошмара злободневного, я гуляю в саду наших мечтов.

А на следующее утро за работой в мастерской я в тревожном предвкушении гадаю, не ждет ли меня в камере какое-нибудь ободряющее слово из моего собственного, реального мира. С всплеском эмоций я думаю о капеллане: быть может, в эту самую минуту твое письмо у него в руках. Он открывает его, читает. К чему посторонним глазам... но капеллан кажется добрым и тактичным. Вот он идет по галереям, раздает почту. Пачка становится все тоньше по мере того, как почтальон добирается до первого этажа. О! если он не подойдет к моей камере быстро, у него может не остаться писем. Но в следующее мгновение я улыбаюсь этой детской мысли — если письмо для меня, никакой другой заключенный его не получит. И все же может случиться какая-то ошибка... Нет, это исключено — мое имя и тюремный номер, а также номер камеры, начертанные капелланом на конверте, страждут почту от любой путаницы при доставке. Вот звенит свисток на обед. С торопливым нетерпением я спешу в камеру. На полу ничего нет! Может быть, на кровати, на столике... Я лихорадочно трепещу от страха разочарования. Возможно, письмо упало под кровать или в тот темный угол. Нет, там ничего — но не может же быть, чтобы сегодня для меня не было почты! Я должен поискать снова — оно могло завалиться среди одеял... Нет, письма нет!

Так проходят мои дни, дорогая подруга. Мысленно я всегда с тобой и Федей, в наших прежних местах и привычной обстановке. Я никогда не привыкну к этой жизни и не найду интереса в реальности момента. Что со мной будет, я не знаю. Мне почти все равно. Мы революционеры, дорогая: каких бы жертв ни требовало Дело, пусть даже погибнет отдельный человек, в конце концов человечество выиграет. В этом осознании мы должны черпать утешение.

Алек.

 

Sub rosa [конфиденциально],
Последний день ноября 1892 года.

Возлюбленная девочка:

Мне казалось, я не переживу мук нашей встречи, но человеческая способность к страданию беспредельна. Все мои мысли, все мои стремления сосредоточились в одном желании — увидеть тебя, заглянуть в твои глаза и прочесть там прекрасное обещание, которое наполняло мои дни силой и надеждой... Объятие, долгий поцелуй и дар Лингга [28] стали бы моими. Сжать твою руку, на немое, бессмертное мгновение заглянуть в твою душу, а затем умереть от твоих рук, любимая, когда теплое дыхание твоей ласки уносит меня в мирный вечный покой — о, это было бы высшим блаженством, воплощением наших дневных грехов, когда в исступлении восторга мы целовали образ Социальной революции. Помнишь ли ты то славное лицо, столь сильное и нежное, на стене нашей маленькой залы на Хьюстон-стрит? Как далеко, далеко в прошлом эти вдохновенные мгновения! Но они наполнили мои часы священными мыслями, ликующими ожиданиями. И вот ты пришла. Один взгляд на твое лицо, и я понял обреченность на ужасную жизнь. Я прочел это в зловещем взгляде охранника. То был сам Заместитель. Возможно, тебя обыскали! Он следил за каждым нашим движением, словно голодная кошка, которая притворяется равнодушной, но напряжена каждым нервом, чтобы броситься на жертву. О, я знаю расчетливую злобу, кроющуюся за этой кроткой внешностью. Ускоренное движение его барабанящих пальцев, когда он умышленно уселся между нами, предупредило меня о звере, алчущем добычи... Ореол рассеялся. Слова замерли во мне, и я мог встретить тебя лишь тупой улыбкой, и в тот же миг она отразилась в моей душе усмешкой, и меня переполнили гнев и негодование на все вокруг нас — на самого себя, на Заместителя (я бы мог задушить его до смерти) и — на тебя, дорогая. Да, Соня, даже на тебя: живые пришли хоронить мертвых... Но в следующее мгновение недостойный пульс моей истерзанной души утих от страстного прикосновения моих губ к твоей руке. Как она дрожала! Я сжимал ее в своих ладонях, а затем, когда я поднял лицо к твоему, выражение, которое я увидел, казалось, лишило меня моего собственного «я»: это была ты, ставшая мной! Осунувшееся лицо, взгляд ужаса, все твое существо — вопль мучения: разве ты не была настоящей заключенной? Или это мое воображаемое страдание сцементировало духовную связь, уничтожив все недоразумения, все обиды и вознеся нас над временем и пространством в экстазе мученичества?

Я молча держал твою руку. Слова были не нужны. Лишь шпионские глаза кошачьего присутствия нарушали священный миг. Затем мы заговорили — механически, о пустяках... Пусть мертвенный Заместитель свирепым взором отсчитывал секунды и запрещал звучать нашему родному русскому языку — ни небеса, ни земля не могли нарушить таинство, скрепленное нашей болью.

Эхо сопровождало мои шаги, когда я шел через ротонду по пути в камеру. В блоке было тихо. Никакого гула ткацких станков не доносилось из мастерских. День благодарения: всякая деятельность была приостановлена. Я чувствовал себя умиротворенным в этой тишине. Но когда дверь заперлась, и я оказался один, совсем один в стенах гробницы, до меня внезапно дошло все значение твоего отъезда. Живые покинули мертвых... Ужас реальности охватил меня, и меня захлестнул припадок тоски...

Я должен закончить. Друг, обещавший переслать это письмо sub rosa [конфиденциально], стоит у дверей. Он — несчастный добряк, проявивший ко мне участие. Пусть это письмо дойдет до тебя в целости. В знак этого пришли мне открытку с заурядным содержанием, между делом упомянув о получении вестей от моего брата из Москвы. Не забудь подписаться «Сестра».

С пылким объятием,

Твой Саша.

ГЛАВА IX

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

I

Страдание и вечно присутствующая опасность — быстрые учителя. За три месяца тюремной жизни я многому научился. Сомневаюсь, что смутные ужасы, нарисованные моим неопытным воображением, были страшнее действительности тюремного бытия.

В одном отношении реальность особенно горчит и служит источником постоянного раздражения. Несмотря на все ужасы — а возможно, именно из-за них — я всегда представлял себе тюрьму местом, где природа в какой-то мере берет свое: социальные различия упраздняются, искусственные барьеры разрушаются; нет нужды скрывать свои мысли и эмоции; человек может быть самим собой, сбросив у тюремных ворот все лицемерие и искусственность. Но сколь же отлична эта жизнь! Она полна обмана, фальши и фарисейства — усугубленный слепок внешнего мира. Льстец, клеветник, шпион — все они находят здесь благодатную почву. Немилость надзирателя предвещает беду, избежать которой можно лишь пресмыканием и лестью, а раболепие заискивает в награду за более легкую работу. Фальшивая душонка в полосатой робе скулит о своем обращении в умиленные уши христианских дам, следя за тем, чтобы его не застали без брошюры или Библии, — и вскоре показное благочестие обеспечивает помилование, ибо ангелы ликуют при возвращении грешника в стадо. Меня тошнит при виде этих сцен.

Офицеры быстро дают понять новичку каков выбор: протестовать против несправедливости бесполезно и опасно. Вчера я стал свидетелем характерного инцидента в мастерской — драки между Джонни Дэвисом и Джеком Брэдфордом, обоими недавними новичками и совсем еще мальчишками. Джонни, парень с мужественной внешностью, работает на вязальной машине в нескольких футах от моего стола. Напротив него сидит Джек, чей прежний опыт пребывания в исправительном заведении «ввел его в курс дела», как он сам выражается. Мое трехмесячное пребывание здесь научило меня искусству вести беседу едва заметным движением губ. Таким образом я узнал от Джонни, что Брэдфорд ворует его продукцию, из-за чего того постоянно наказывают за невыполнение нормы. Надеясь положить конец кражам, Джонни пожаловался надзирателю, хотя и не обвиняя Джека провинившегося. Но охранник проигнорировал жалобу и продолжал составлять рапорты на юношу. В конце концов Джонни отправили в карцер. Вчера утром он вернулся к работе. Перемена в румяном мальчике была поразительной: бледный и с ввалившимися глазами, он шел слабым, нетвердым шагом. Когда он занял свое место за машиной, я услышал, как он сказал офицеру:

"Мистер Коссон, пожалуйста, переведите меня куда-нибудь в другое место".

"С чего это вдруг? — спросил охранник".

"Я не могу выполнить норму здесь. Я сделаю ее на другой машине, пожалуйста, мистер Коссон".

"Почему ты не можешь выполнить ее здесь?"

"У меня пропадают носки".

"Ого-го, завел старую пластинку, да? Снова в дыру захотел, э?"

"Я больше не вынесу дыру, мистер Коссон, клянусь богом, не вынесу. Но мои носки здесь пропадают".

"Пропадают к черту! Кто у тебя ворует носки, э? Не приходи ко мне с такой туфтой. Пока я рядом, никто не может украсть твои носки. А теперь приступай к работе, и лучше бы тебе выполнить норму, усек?"

Поздно днем, когда проводился подсчет, у Джонни оказалось на восемь пар меньше нормы. У Брэдфорда был «излишек».

Я видел, как мистер Коссон приблизился к Джонни.

"Эй, тридцатый, тридцатая машина, — крикнул он. — Норму не выполняешь, да? Надень куртку и кепку".

Роковые слова! Они означали немедленный рапорт Заместителю и неизбежный приговор к карцеру.

"О, мистер Коссон, — взмолился юноша, — это не моя вина, перед богом, не моя".

"Не твоя, да? Чья же это вина; моя?"

Джонни замер. Его глаза уставились в пол, затем переметнулись на Брэдфорда, который старательно избегал этого взгляда.

"Я не могу стучать, — тихо произнес он".

"Черта с два! Тебе и стучать-то не на кого. Бери куртку и кепку".

Джонни провел ночь в карцере. Этим утром он вернулся — щеки еще сильнее ввалились, глаза стали еще глубже. Он принялся за работу с отчаянной энергией. Он трудился неустанно, яростно, не отводя взгляда от растущей стопки чулочно-носочных изделий. Время от времени он бросал взгляд на Брэдфорда, который, будучи уверен в благосклонности охранника, отвечал на взгляд ненависти лукавым подмигиванием левого глаза.

Однажды Джонни, не прерывая работы, слегка повернул голову в мою сторону. Я ободряюще улыбнулся, и в тот же миг я увидел, как рука Джека скользнула по столу и быстро утащила горсть носков Джонни. В следующее мгновение пронзительный визг поверг мастерскую в смятение. С трудом им удалось оторвать обезумевшего от ярости мальчика от поверженного Брэдфорда. Обоих заключенных отвели на разбирательство к Заместителю, а старший надзиратель Коссон выступил в качестве единственного свидетеля.

Я с нетерпением ждал результатов. Через открытое окно я увидел возвращающегося надзирателя. Он вошел в мастерскую с улыбкой в уголках рта. Я решил заговорить с ним, когда он будет проходить мимо.

"Мистер Коссон, — сказал я с показным уважением, — могу я задать вам вопрос?"

"Ну конечно, Берк, я же не съем тебя. Выкладывай!"

"Что они сделали с мальчиками?"

"Джонни получил десять дней в дыре. Довольно круто, да? Видишь ли, он затеял драку, так что норму ему выполнять не придется. О, я его насквозь вижу. Они не смогут провести меня так легко, правда, Берк?"

"Ну, я бы не сказал, мистер Коссон. Вы видели, как началась драка?"

"Нет. Но Джонни сам признал, что ударил Брэдфорда первым. Этого достаточно, понимаешь. Завтра «Брэд» вернется в мастерскую. Я вытащил его без особых потерь, понимаешь; он хороший работник, всегда делает больше нормы. Он просто лишится ужина. Думаю, он это переживет. Не так уж много теряешь, правда, Берк?"

"Нет, не много, — согласился я. — Но, мистер Коссон, во всем виноват Брэдфорд".

"Это с какой стати? — потребовал ответа охранник".

"Он воровал у Джонни носки".

"Ты этого не видел".

"Видел, мистер Коссон. Я видел это..."

"Слушай-ка, Берк. Все нормально. Джонни все равно никуда не годится; он слишком борзый. Лучше тебе ничего об этом не говорить, усек? Мое слово для Заместителя — закон".

Эта ужасная несправедливость не выходит у меня из головы. Бедный Джонни уже четвертый день сидит в жутком карцере. И ведь уже в третий раз, и при этом абсолютно невиновен. Моя кровь закипает при мысли об этом проклятом обращении и вероломстве охранника. Мой долг как революционера — вступиться за преследуемых. Да, я так и поступлю. Но как быть в этой ситуации? Жалоба на мистера Коссона, скорее всего, окажется бесполезной. А охранник, узнав о моих действиях, превратит мою жизнь в ад: его власть в мастерской абсолютна.

Планы, которые я перебираю в уме, при ближайшем рассмотрении оказываются неосуществимыми. Соображения личных интересов борются с моим чувством долга. Образ Джонни в карцере, его пустующая машина и торжествующая улыбка Брэдфорда не дают уснуть обличающей совести, пока молчание не становится невыносимым. Я решаю поговорить с заместителем начальника тюрьмы при первой же возможности.

Проходит несколько дней. Меня часто одолевают сомнения: благоразумно ли упоминать об этом Заместителю? Джонни это не поможет, а меня втянет в неприятности. Но в следующее мгновение мне становится стыдно за свою слабость. Я вспоминаю горячо любимого героя моей юности, знаменитого Мишкина. С подавляющим чувством собственного ничтожества я перебираю в памяти доблестные деяния Ипполита Никитича. Какой человек! В одиночку он пытался освободить Чернышевского из тюрьмы. Ах, проклятая нищета! Если бы не она, Мишкин преуспел бы, и великий вдохновитель русской молодежи был бы возвращен миру. Я задерживаюсь на деталях почти удавшегося побега, драки Мишкина с преследующими его казаками, его ареста и удивительной речи на суде. Приговоренный к десяти годам каторжных работ на сибирских рудниках, он бросил вызов российскому тирану надгробной речью на могиле Дмоховского, и его дерзость обернулась дополнительными пятнадцатью годами каторги [29]. В мельчайших подробностях я прослеживаю его неоднократные попытки бежать, перевод грозного узника в Петропавловскую крепость, а оттуда в страшную Шлиссельбургскую тюрьму, где Мишкин бросил вызов смерти, отомстив высокопоставленному чиновнику за издевательства над товарищами. Ах! Вот как поступает революционер; и я — да, я решил. Никакая опасность не запечатает мои уста против бесчинства и несправедливости.

Наконец представляется удобный случай. В мастерскую входит Заместитель. Высокий и седой, слегка сутулый, с выдвинутой вперед головой, он напоминает идущего по следу волка.

"Мистер Макпейн, на минуту, пожалуйста".

"Да".

"Я считаю, что Джонни Дэвиса наказывают безвинно".

"Ты считаешь, хм-хм. И кто же этот невиновный Джонни, хм, Дэвис?"

Его пальцы нетерпеливо барабанят по столу; он оценивает меня насмешливыми, подозрительными глазами.

"Тридцатая машина, Заместитель".

"Ах да, тридцатая машина; хм-хм, Рыжий Дэвис. Хм, он подрался".

"Другой заключенный украл его чулки. Я видел это, мистер Макпейн".

"Вот как. И с какой стати, хм-хм, ты это видел, мой любезный друг? Выходит, ты, хм-хм, не занимался, хм, своей собственной работой. Это плохо, хм, очень плохо. Мистер Коссон!"

Охранник спешит к нему.

"Мистер Коссон, этот человек выдвинул, хм-хм, обвинение против вас. Заключенный, не перебивайте меня. Хм, какой у вас номер?"

"А 7".

"Мистер Коссон, А 7 выдвигает, хм, жалобу на офицера, хм, ответственного за эту мастерскую. Пожалуйста, хм-хм, запишите это".

Оба отходят в сторону, беседуя вполголоса. До моих ушей долетают слова: «скандалист», «его пацан». Заместитель кивает надзирателю, его стальные глаза впиваются в меня с ненавистью.

II

Я чувствую себя беспомощным, одиноким. Мне не хватает утешения жизнерадостного духа Хромого. Мой бедный друг в беде. Из обрывков разговоров в мастерской я сложил эту историю воедино. «Голландец» Адамс, отбывающий третий срок и любимый стукач Заместителя, проиграл свою месячную норму табаку на тотализаторе в кулачном бою. Он потребовал, чтобы Хромой, бывший держателем ставок, поделился с ним добычей. Разъяренный отказом, «Голландец» донес на моего друга за азартные игры. В ходе внезапного обыска в камере Хромого обнаружили табак, что вроде бы подтверждало обвинение. Хромого отправили в карцер. Но по истечении пяти дней мой друг не вернулся в свою прежнюю камеру, и вскоре я узнал, что его приговорили к одиночному заключению за отказ выдать людей, доверившихся ему.

Судьба Хромого не выходит у меня из головы. Мой бедный добрый друг ломается под воздействием этого страшного приговора. Сегодня утром, случайно проходя мимо его камеры, я окликнул его, но он не ответил на мое приветствие. Может быть, он меня не услышал, подумал я. С нетерпением я ждал полуденного возвращения в блок. «Привет, Хромой!» — позвал я. Он стоял у двери, пристально вглядываясь сквозь прутья. Он посмотрел на меня холодно, пустыми, ничего не выражающими глазами. «Ты кто такой?» — выдавил он надломленным голосом. Затем он начал бредить. Внезапно до меня дошла ужасная правда. Мой бедный, бедный друг, первый сказавший мне доброе слово, — он сошел с ума!

ГЛАВА X

БРОДЯГА

I

Недели и месяцы идут без каких-либо проясняющихся планов побега. Каждый шаг, каждое движение охраняются настолько тщательно, что мне кажется, будто я надеюсь на вопреки всякой надежде. Я нервный и беспокойный, нахожусь в постоянном состоянии возбуждения.

Обстановка в мастерской лишь усиливает мое душевное состояние. Норма выработки для машинистов была увеличена; в результате я отстаю в работе. Мои неоднократные просьбы о помощи игнорируются надзирателем, который использует любую возможность, чтобы оскорбить и унизить меня. Расставив ноги шире, руки в боки, отвратительно выпятив брюхо, он оценивает меня узкими, жирными глазами. «Ой, да что с тобой такое, — тянет он, — шевелитись быстрее, не так ли, Берк?» Затем, меняя тон, он орет: «Не стой тут как дурак, слышишь? В следующий раз напишу рапорт, и в дыру полетишь. Это я тебе говорю, усек?"

Часто я чувствую, как во мне просыпается дух Каина. Если бы не надежда на побег, я бы не смог вынести это издевательство и преследование. И без того охранник почти переступает границы моего терпения. Его низкая хитрость изобретает бесчисленные поводы унизить и извести меня. Непрерывное капание яда превращает мои дни в мастерской в сплошную пытку. Я ищу облегчения — скорее забвения — погружаясь в работу: я направляю всю свою энергию на то, чтобы превзойти показатели предыдущего дня; я соревнуюсь с самим собой и нахожу меланхоличное удовольствие в установлении и побитии высших рекордов по «обороту». Снова я напрягаю свою изобретательность, чтобы усовершенствовать средства связи с Джонни Дэвисом, моим юным соседом. Видимо, полностью сосредоточившись на задании, мы ведем безмолвный разговор глазами, пальцами и редкими движениями губ. Чтобы облегчить второй метод, я вырабатываю привычку жевать табак. Эта практика также дает больше возможностей для обмена впечатлениями с моим новоприобретенным помощником, старожилом, который представился как «Бостонский Ред». Я обязан этим развитием событий возвращению начальника тюрьмы из отпуска. Вчера он заглянул в мастерскую. Человек с военной выправкой, с благородной белой бородой и величественной осанкой, он подошел ко мне в сопровождении директора тюремного производства.

"Это тот самый знаменитый заключенный? — спросил он со слабой улыбкой на довольно грубоватом рту".

"Да, капитан, это Беркман, тот самый человек, который подстрелил Фрика".

"Я тогда был в Неаполе. Я читал о вас в тамошних английских газетах, Беркман. Каково его поведение, директор?"

"Хорошее".

"Ну, надо было вести себя нормально на воле".

Но заметив гору невыполненных чулочных изделий, начальник приказал надзирателю выделить мне помощника, и таким образом на следующий день к работе со мной присоединился «Бостонский Ред».

Мой помощник получает огромное удовольствие, обучая меня искусству разговора без движения губ. С большим куском табака, раздувающим его левую щеку, с чуть приоткрытым и изогнутым ртом, он с наслаждением пересказывает «страшилки» прямо на глазах у охраны. «Ред» вводит меня в мир «дороги», с ее свободной жизнью, полной интереса и приключений, ее романтикой, радостями и печалями. Весьма интересный персонаж, который шутливо притворяется, будто «смотрит на мир с возвышенных высот прикладного цинизма».

"Слушай, Ред, ты ведь умеешь говорить по-английски нормально, — делаю я ему замечание. — Почему ты используешь столько сленга? Мне довольно трудно за тобой следить".

"Я тебя научу, приятель. Видишь, я должен был сказать «обучу», а не «научу». Так говорят в школе. Бывал ли я там? Конечно, парень. Прошел колледж. Прошел его с ведром угля", — добавляет он с хищной ухмылкой. Он поворачивается, чтобы сплюнуть, окинув огромную мастерскую быстрым, бдительным взглядом. Склонив голову над работой, он продолжает глухим, гортанным шепотом:

"Плевать мне на твой классический язык. Я им владею прекрасно, черт побери. Но давай мне этот жаргон, каждый раз. Видишь ли, приятель, я не стрелок; [30] он мне в моем деле не нужен. Я бродяга-егг".

"Кто такой егг, Ред?"

"Сверхциничный мир жизнерадостных идиотов применяет к моим собратьям термин «бродяга»".

"Значит, егг — это бродяга. Я удивлен, что тебя привлекает жизнь бомжа".

Румянец заливает тюремную бледность помощника. «Ты такой же тупой, как и все остальные», — с изрядным жаром возражает он, и я замечаю, как его губы шевелятся, как при обычном разговоре. Но через мгновение он снова обретает самообладание, и в его глазах играет добродушная искорка.

"Сэр, — продолжает он с наигранным достоинством, — по меньшей мере, вы неразборчивы в своей терминологии. Нет, сэр, неразборчивы. А теперь послушай-ка, приятель, ты парень неплохой, но твое образование сильно запущено. Сечешь? Больше не называй меня этим словом. Это оскорбительно. Это оскорбление, совершенно беспричинное, сэр. И поистине, сэр, я могу без страха быть опровергнутым заявить, что это оскорбление совершенно излишне. Да, сэр, это я. Я никакой не бомж, понимаешь; ничего подобного к черту. Избавьте свой словарный запас от этого позорного эпитета, сэр, когда обращаетесь к вашему покорному слуге. Я егг, е—г—г с двойной г, сэр, из славного клана еггменов. Некоторые пишут через д, но я настаиваю на этой букве, сэр, как на более правильной с грамматической точки зрения, поскольку это несравненное слово не имеет этимологического родства с тухлыми яйцами и не должно смешиваться из-за вульгарного правописания".

"В чем разница между егггом и бомжом?"

"Разница колоссальная, приятель. Бомж — это низкопробный городской тип, чей интеллектуальный кругозор, сэр, вращается вокруг задней двери, а жалок подаяние служит его центром тяжести. У него не хватает кишок отказаться от родного гнезда и бродить по широкому свету свободным и независимым джентльменом. Вот кто такой егг, братишка. Он осмеливается быть и действовать, несмотря ни на каких лягавых. Он живет, о да, он живет — за счет мира простофиль, благодарю вас, сэр. О них мудро сказано в Священной Книге: «Они будут плодиться и размножаться, как песок морской», ну или слова в этом роде. Егг — это соль земли, приятель. Настоящий, чистокровный егг не унизится до того, чтобы дышать одним воздухом с городским бомжом или шестеркой. Ни за что на свете, сэр".

"Я собирался попросить объяснить новое слово, как быстрый, короткий кашель «Реда» предупреждает меня об опасности. Охранник приближается размеренной тяжелой поступью, откинув голову назад, заложив руки за спину — верное свидетельство глубокого самодовольствия".

"Как дела, Редди? — приветствует он помощника".

"Потихоньку".

"Не так давно откинулся, верно?"

"Два с лишним".

"Для тебя это довольно долго".

"О, не знаю. Как-то раз я отбыл четыре года на воле".

"Да ну! Наверное, в Колумбусе [31] тогда парился".

"Чрта с два, мистер Коссон. Это был Синг-Синг".

"Ха-ха! С тобой не соскучишься, Ред. Но вам лучше поднатужиться, парни. Я ставлю еще десять машин, так что поживее".

"Когда завезут машины, мистер Коссон?"

"Совсем скоро, Ред".

Офицер проходит мимо, и «Ред» шепчет мне:

"Алек, «совсем скоро» — это как раз то время, когда я свалю. К черту его работу и новые машины. Я вам не какая-то шестерка горбатиться. Думаете, я негр, э? Нет уж, сэр, мир должен мне кусок хлеба, и я обычно умудряюсь его получить, будьте уверены. Работают только мулы и негры. Я свободный человек; я могу жить своим умом, понимаешь? Я никогда не работал на воле; чтоб мне провалиться, если буду работать здесь. Я никакой не карьерист. На кой черт мне работать, э? Можешь ты мне это сказать?"

"Ты собираешься отказаться от работы?"

"Отказаться? Мне? Фиг там. Грубое слово. Нет, сэр, я никогда не отказываюсь. Они тебе башку снесут к чертям, если откажешься. Я просто избегаю, сэр, избирательно и с твердой целью. Работа — это болезнь, братишка. Надо проявлять крайнюю осторожность, чтобы не подхватить заразу. Просто напасть какая-то. Ты-то ведь никогда не работал, верно?"

Неожиданный поворот заставляет меня улыбнуться, но я тут же сдерживаю улыбку, заметив сердитое выражение на лице «Реда».

"Ты, чувак, — шипит он, — заткни пасть; вертухай спалит. Загремим в дыру за болтовню. Чего ржешь? — требует он, повторяя маневр мнимого сплевывания. — Хочешь сказать, что ты работаешь?"

"Я печатник, наборщик", — сообщаю я ему.

"Брось! Ты анархист. Я читаю газеты, сэр. Вы, ребята, не верите в работу. Вы хотите все поделить. Ну, это нормально, я с вами. У Рокфеллера нет прав на весь мир. Да он и этим не доволен; ему еще забор вокруг него подавай".

"Анархисты не хотят ничего «делить», Ред. Тебя дезинформировали..."

"О, да брось, приятель. Я не верю в переустройство мира. Он достаточно хорош для простаков, и как гласит Священное Писание, сэр: «Блаженны те, кто не сеет и не жнет; все прибудет им». Мудрые слова, братишка. К тому же, сэр, ни ты, ни я не доживем до перемен, так с какой стати мне ломать над этим голову? У меня уходит весь ум на то, чтобы откосить от работы. Труд — это позор, и мне приходится проявлять уйму усердия, сэр, чтобы сохранить свою честь и самоуважение. Послушай, приятель, а может, ты и не знаешь, зеленка, Колумбус — та еще дыра; но неужели ты думаешь, что я отпахал там четыре года? Не я; нет, черт побери!"

"Разве ты не говорил Коссону, что был в Синг-Синге, а не в Колумбусе?"

"Конечно говорил. И что с того? Думаешь, я буду изливать душу этому лорду-толстолобику? Я от нью-йоркской тюряги и в тридцати милях не был. Все было пучком, но это между нами, сечешь. Не хочу, чтобы вертухаи пронюхали".

"Ну ладно, Ред, как тебе удавалось отлынивать от работы в Колумбусе?"

"Удавалось? Вот именно, сэр. Это слово глубокого смысла, вполне адекватно описывающее мои скромные старания. Именно так я и делал, дружище. Я умудрился, с большой буквы У. И с большой пользой, братишка. Ни единого удара за четырехлетку. Как? У меня был Билли, мой пацан, понимаешь, отличный малый. Я заставил его прикрыть меня; проворачивал это четыре года. Вот тебе упорство и трудолюбие, сэр".

— Что значит «поставить джигер»?

— Джигер? Ну, джигер — это...

Полуденный свисток прерывает объяснение. Дружески подмигнув мне, помощник занимает свое место в строю. Молча мы маршируем в больничный барак, и размеренная поступь гулким эхом отзывается в обнесенном стенами четырехугольнике тюремного двора.

II

Разговоры с «Бостонским Рыжиком», юным Дэвисом и кое с кем из других заключенных помогают скрасить утомительные часы за работой. Но в одиночестве камеры, долгими зимними вечерами, мои мысли устремляются во внешний мир. Друзья, движение, нарастающие противоречия, ожесточенные споры между мостианцами и защитниками моего поступка наполняют мои мысли и мечты. Посредством вымышленных, но многозначительных имен, русских и немецких слов, написанных задом наперед, и подобных ухищрений Девушка держит меня в курсе деятельности в наших кругах. Я думаю с восхищением, но совершенно отрешенно, о ее упорной воинственности в отстаивании моего дела против всех нападков. С моей стороны, как террориста с русскими традициями, почти слабость считать ее преданность заслуживающей особой похвалы. Она революционерка; это ее долг перед нашим общим Делом. Мужество, преисполненное душевного рвения, — вещь редкая, это правда. Девушка, Федя и еще несколько человек... отсюда и печальная нехватка всеобщего противодействия в движении позиции Моста... Но сообщения от товарищей и неизвестных сочувствующих зарождают надежду на скорый отпор кампании клеветы. С великой радостью я прослеживаю восходящую революционную тенденцию в «Der Arme Teufel». Я уговорил капеллана добиться разрешения на доставку публикаций изобретательного Роберта Райтцеля. Все остальные периодические издания, адресованные мне, по распоряжению заместителя начальника регулярно отправляются в корзину для мусора. Последний отказался сделать исключение даже в отношении «Knights of Labor Journal». — Это подстрекательский анархистский листок, — упорствовал он.

Прибытие «Teufel» — великое событие. Какая радость узреть газету, уютно покоящуюся между ножек тюремного столика! С нежностью я поднимаю ее, лаская маленького гостя участившимся пульсом. Это одушевленный, живой предмет, лучик тепла в мрачные вечера. Какую ободряющую весть приносит мне теперь Райтцель? Какие красоты его богатого ума скрыты нынче в причудливом немецком шрифте? Благоговейно я разворачиваю свиток. Неразрезанный лист открывается на четвертой странице, и воодушевляющий пеан пророчества Надежды приветствует мой взор...

Привет Александру Беркману!

Целые дни музыка Рассвета звучит у меня в ушах. Снова и снова возвращается рефрен веры и гордого мужества:

Шон рюстет сих дер фрайхайт Шаар / Цур хайлиген Энтшейдунгсшахт; / Эс энден «цвайундцванциг» Яр' / Виллейхт ин э и н е р Стурмеснахт!

Но вечером, когда я возвращаюсь в камеру, реальность тяжелой рукой ложится мне на сердце. Мерцание свечи подчеркивает мрак, и я сижу, размышляя над бесконечной чередой убогих дней, вечеров и ночей... Тьма сгущается вокруг свечи, пока я неподвижно слежу за ее отчаянной борьбой за существование. Ее предсмертная агония, тщетная и напрасная, предзнаменует мою собственную гибель, приближающуюся, неминуемую. Все слабее и бледнее становится свет, все хилее, хилее — последняя судорога, и вокруг воцаряется кромешная тьма.

Три звонка. «Огни потушить!»

Увы, моя свеча не догорела положенного ей часа...

Солнце, струящееся в многооконный цех, разгоняет ночь и рассеивает дымку изрыгающего огонь города. Быть может, моя маленькая свечка со своим дерзким вызовом сократила царство тьмы — кто знает? Быть может, эта храбрая, неравная борьба выманила солнце из его дремоты и ускорила наступление Дня. Эта фантазия манит меня своим согревающим объятием, когда внезапно помощник выводит меня из задумчивости:

— Слышь, приятель, плохо спал прошлой ночью? Выглядишь хмельным, парень.

Удивленный моим молчанием, он увещевает меня:

— Юноша, держи хвост пистолетом. Только посмотри на меня! Позвольте представить вам, сэр, джентльмена, который изведал все взлеты и падения жизни и повидал сложнейшее переплетение железных решеток между Нью-Йорком и Фриско, сэр. Всегда выходил сухим из воды, сэр, исключительно благодаря тому, что был умен и держал хвост пистолетом; усек фишку?

— К чему ты клонишь, Рыжий?

— Меня собираются перевести в твой пролет, теперь, когда я в этом чертовом цехе. Не знаю, сколько я изволю пробыть, сэр, в этом великолепном чулочном заведении, но я вижу, что рядом с тобой есть пустая камера, и я попытаюсь туда пристроиться. Ты следующий за мной, браток? Я собираюсь научить тебя уму-разуму, сынок. Я, так сказать, возьму над тобой благожелательную опеку; над тобой и твоей нравственностью, да, сэр, ибо теперь ты мой малец, усек?

— Как это — твой малец?

— Как? Мой малец, разумеется. Именно это я и имею в виду. Есть возражения, сэр, как изъясняются ученые мужи права в почтенных судах слепой богини? Можешь биться об заклад, она слепа, слепа как сова в солнечный день посреди лета. Не в твоем проклятом дымном городе, впрочем; здесь солнце стыдится. Зато далеко-далеко в моем кентуккийском доме, у речушки Суванни, Сува-а-нни-и-и ре...

— Погоди, Рыжий. Ты фантазируешь. Ты начал рассказывать о том, что я твой «малец». А теперь объясни, что ты под этим имеешь в виду?

— Право же, ты... — Он держит недовязанный чулок подвешенным на штыре, глядя на меня полуприкрытыми, циничными глазами, в которых сомнение борется с изумлением. В своем удивлении он забыл об обычной осторожности, и я предупреждаю его об óко стражника.

— Право же, Алек; ну знаете, черт побери, я повидал кое-что на этом круглом шаре, и престранные зрелища тоже, и меня мало чем можно удивить, уверяю тебя. Но ты — да, Алек; да, парень, ты можешь. Не получал такого сокрушительного удара с тех пор, как впервые встретил Сигаретчика Джимми в Ойл-Сити. Невинность? Ну, еще бы. Он-то был, без сомнений. Никогда не слыхал историю про призраков; а ведь тоже было четырнадцать. Ну, я его заарканил, ох как заарканил. Теперь он мотает двадцатилетний срок где-то в Канзасе, бедняжка. Ну, он определенно был сюрпризом. Но много бурных волн жизни, сэр, с тех пор утекло в бескрайний океан времени, да, сэр, утекло, но я никогда не получал такого потрясения, какое ты мне только что преподнес. Черт возьми, старик, это удар под дых, настоящий нокаут моему знанию мира, сэр, моему устоявшемуся представлению о высокомерной праведности мира. Ну, чтоб мне провалиться, если бы я когда-нибудь в это поверил. Скажи, сколько тебе лет, Алек?

— Мне больше двадцати двух, Рыжий. Но какое все это имеет отношение к вопросу, который я тебе задал?

— Самое прямое, браток, самое прямое. Тебе двадцать два, а ты не знаешь, кто такой малец! Если это не круче сырых яиц, то уж я не знаю, что и сказать. Зелен? Ну, сэр, было бы трудно найти адекватную аналогии вашей непоследовательной незрелости ума; увы, сэр, я вполне могу сказать, и души, если не сравнить ее с добродетельным состоянием зеленой кукурузы в раннюю летнюю луну. Ты ведь знаешь, что такое «луна», не так ли? — резко спрашивает он с явным усилием подавить улыбку.

Я начинаю терять терпение от его постоянного ухода от прямого ответа. И все же я не могу сердиться на него; лицо, выражающее глубокое убеждение во всеобщей мудрости, глаза с юмористическим цинизмом и нелепая манера смешивать бродяжий сленг с «классическим» английским — все это разоружает мое раздражение. К тому же его забавная болтовня помогает скрасить утомительные часы за работой; возможно, я почерпну у этого бывалого старожила и какую-то полезную информацию относительно своих планов побега.

— Ну так узнаешь ты луну, когда увидишь? — дразняще интересуется «Рыжий».

— Полагаю, узнаю.

— Готов поспорить на свой кукурузный лепешек, что нет. Сэр, по кончику вашего обонятельного органа я вижу, что вы погрязли в пучине дремучего невежества относительно высшей науки лунологии. Да, сэр, не противоречьте мне. Я не потерплю скептического отношения к моей несомненной и доказанной проницательности в отношении человеческой природы. Каков классический стиль, а? Это прижмет тебя на минутку, малец. Как я уже собирался сказать, когда ты прервал — э, что? Не прерывал? О, да что с тобой такое! Не смей теперь портить элегантный полет моего риторического Пегаса незначительными вкраплениями простой фактуры. Никаких дерзостей, мальчик, позволь мне развить эту возвышенную науку лунологии перед твоим изумленным взором. Начнем с того, сэр, что лунология — наука исключительно аристократическая. Не для претендентов с Брод-стрит и Пятой авеню. Фигушки. А для единственной подлинной аристократии дорог, сэр, для сливок человечества, для яггмана, браток, для вашего покорного слуги и его клана. Да, черт побери!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я знаю, что не понимаешь. Именно поэтому я собираюсь стать твоим опекуном, малец. Простым английским языком, сэр, я постараюсь породить в твоем запоздалом понимании дифференцированную концепцию обсуждаемого предмета, сэр, очистив свой жаргон от малейшей тени неясности или двусмысленности. Лунология, мой марквэновский Невинный, — это поистине христианская наука любви к ближнему, при условии, что этот ближний — симпатичный мальчик. Теперь понятно?

— Как можно любить мальчика?

— Ты что, и вправду такой тупица? Вижу, ты не парень с притоном.

— Рыжий, если бы ты бросил свой напыщенный язык и говорил прямо, я бы понял лучше.

— А я думал, тебе нравится классика. Но ты и в жаргоне не силен. Как порядочный джентльмен может объясниться с тобой? Но я попытаюсь. Ты любишь мальчика так, как любишь воспеваемую поэтами телочку, усек? Читал когда-нибудь Билли Шекспира? Знаешь это место: «Он ни мужчина, ни женщина; он шлюхан». Ну, Билли знал. Шлюхан — это мальчик, который...

— Что!

— Да, сэр. Отдается мужчине. Вот теперь мы говорим прямо. Шаришь теперь, Простак за границей?

— Я не верю тому, что ты мне рассказываешь, Рыжий.

— Ты не ве-ри-шь? Какого чёрта — чтоб мне провалиться сквозь землю в ад, что значит «не веришь»? Ого, гляди в оба!

Выражение растерянности на его лице поражает меня. В возбуждении он повысил голос почти до крика, привлекая внимание надзирателя, который теперь спешит к нам.

— Кто тут разговаривает? — требует он, подозрительно оглядывая вязальщиков. — Ты, Дэвис?

— Нет, сэр.

— Кто же тогда?

— Здесь никого, мистер Коссон.

— Да нет, были. Я слышал, кто-то орал.

— О, это я, — отвечает Дэвис, бросив на меня быстрый взгляд. — Я ударился локтем о машину.

— Покажи-ка.

Надзиратель внимательно осматривает обнаженную руку.

— Ну-у, — говорит он сомневаясь, — не похоже, чтобы болело.

— Было больно, и я закричал.

Офицер поворачивается к моему помощнику: — Он болтал, Рыжик?

— Не думаю, кал'ян.

Довольный обращением, Коссон улыбается «Рыжиму» и проходит мимо, бросив на прощание предупреждение мальчику: — Смотри у меня, еще раз поймаю — услышишь!

Оставшуюся часть дня надсмотрщики проявляют особую бдительность у нашего конца цеха. Но, ободренный усилившимся грохотом новых вязальных машин, «Рыжий» вскоре вновь заводит разговор.

— Вертлявые нас теперь не услышат, если только не подойдут вплотную. Но следи за губами, парень; у этих проклятых ментов острые глазенки. И не пугай меня больше так. Ишь, ты так глупо рассуждаешь, что заставляешь меня начисто забыть обо всем. Скажи, этот малец ведь неплох, а? Как его зовут, Джонни Дэвис? Да, толковый малец, ничего не скажешь. Точь-в-точь мой Билли, про которого я тебе рассказывал. Он тоже был не шлюхан, и не смей забывать об этом. Верен как сталь; цеплялся за меня все мои четыре года как кора за дерево. Скажи, что это ты сказал — будто не веришь в то, что я так добросовестно, сэр, пытался вдолбить в твою башку? Ты же просто шутил надо мной, верно?

— Нет, Рыжий, я вполне серьезно. Ты травишь байки, или как ты там это называешь. Я не верю в эту мальчишескую любовь.

— А почему ты в нее не веришь?

— Ну... эм... просто я не считаю это возможным.

— Что именно невозможно?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я не думаю, что между представителями одного пола может существовать такая близость.

— Ого-го! Вот в чем загвоздка? Ну, Алек, ты больший глупец, чем мог бы предположить случайный наблюдатель, сэр. Ты не веришь, что это возможно, да? Ну-ка, дай мне хоть малейший шанс, и я тебе покажу.

— Рыжий, не разговаривай со мной так, — с гневом выпаливаю я. — Если ты...

— Потише, потише, браток, — добродушно прерывает он. — Не вставай в позу. Ничего дурного не имел в виду, Алек. Ты хороший парень, но ты просто сбиваешь меня с толку своими безумными речами. Подумать только, утверждать, что это невозможно — это же клиника. Живой человек, да эта дыра кишит шлюхами. Это практикуется в каждой тюрьме, и на дорогах, везде. Господи, если бы мне платили по баксу за каждый раз, когда я подминал под себя мальца, я бы соперничал с Рокфеллером, сэр; честное слово, браток.

— Ты в открытую признаешься в таких ужасных вещах? Это отвратительно. Но я на самом деле этому не верю, Рыжий.

— Признаюсь, к чертям! Ни в чем я не признаюсь. Ужасно, отвратительно! Рассуждаешь как барин на дереве, святоша ты эдакий.

— Разве на дороге нет женщин?

— Тьфу! Кому нужна телка, когда можно достать мальца? Женщины никуда не годятся. Я и смотреть на них не стану, когда у меня есть мой прушун. О, совершенно очевидно, сэр, вы не погружались в эзотерические тайны лунологии и не вкушали сладкозвучных плодов с запретного древа...

— Ой, заткнись!

— Ну, ты поумнеешь до того, как твой срок подойдет к концу, мой добродетельный сынок.

Уже несколько дней мой помощник не появляется в цехе из-за болезни. Надзиратель сообщает мне, что его «освободил» врач. Мне не хватает его помощи на работе; часы тянутся еще тяжелее без общества «Рыжего». И все же я рад его отсутствию. Его циничное отношение к женщинам и половой морали пробудило во мне дух противостояния. Панегирики мальчишеской любви глубоко оскорбляют мои инстинкты. Сама мысль об этой противоестественной практике вызывает во мне бунт и отвращение. Но я нахожу утешение в мысли, что намеки «Рыжего» — чистой воды выдумка; им нельзя верить ни на грот. Человек, существо разумное, не мог пасть до таких глубин; он не мог быть виновен в столь невыразимо порочных деяниях. Даже в низшем изгое нельзя предполагать столь изощренную извращенность, столь глубокое падение. Мне действительно следовало бы относиться к этому спокойнее. Помощник — странный малый; он просто дразнит меня. Подобное не заслуживает доверия; право же, я не верю, что это вообще возможно. И даже если бы это было так, ни одно человеческое существо не оказалось бы способно на такую низость. Я не должен позволять насмешкам «Рыжего» выводить меня из себя.

ГЛАВА XI

ПОТАЙНОЙ ПУТЬ

4 марта 1893 г.

Девушке и Твину:

Я пишу с отчаянием в сердце. Меня возили в Питтсбург в качестве свидетеля на суде над Нольдом и Бауэром. Я надеялся на возможность — вы понимаете, друзья. Это была тончайшая нить, но я цеплялся за нее изо всех сил, готовый поставить на кон всё. Она оказалась соломинкой. Теперь я вернулся и, возможно, никогда уже не покину это место живым.

Я был горько разочарован, не найдя вас в зале суда. Я жаждал увидеть ваши лица. Но вас там не было, как и никого из других наших нью-йоркских товарищей. Я понимал, что это значит: вы с трудом сводите концы с концами. Иначе, возможно, удалось бы сделать что-то для налаживания дружеских отношений между Рахметовым и мистером Гебопом. Это потребовало бы затрат, превышающих ресурсы нашего собственного кружка; к другим по этому вопросу обращаться нельзя. Не остается ничего, кроме «внутренших» событий — до ужаса медленный процесс.

Это все, чем я могу вас обнадежить, дорогие друзья. Вы сочтете это сущим пустяком; и все же это единственный луч, который снова и снова возрождал жизнь в моменты кромешной тьмы... Я не осознавал физических последствий своего пребывания здесь (прошло уже пять месяцев), пока не вернулся из суда. Полагаю, возбуждение от пребывания на воле взбодрило меня на мгновение... В голове у меня кружилось; я не мог собрать мысли. Мной овладела дикая надежда — побег! Щелчок стали, когда меня пристегнули наручниками к помощнику начальника, прозвучал для меня похоронным звоном... Привычный шум улиц, люди и громкие голоса в зале суда, сцены судебного процесса — все это поглотило меня в тот момент. Мне казалось, будто я сторонний наблюдатель, заинтересованный, но лично непричастный к происходящему вокруг; да и все это было далеко, принадлежало какому-то чужому миру, в котором у меня не было доли. Лишь когда я оказался один в камере, вся значимость упущенной возможности обрушилась на меня сокрушительной силой.

Но к чему вас огорчать? Наверное, есть и более светлая сторона, теперь, когда здесь находятся Нольд и Бауэр. Я их еще не видел, но само их присутствие, то обстоятельство, что где-то в пределах этих стен есть товарищи, люди, которые, подобно мне, страдают за идеал — эта мысль приносит мне глубокое удовлетворение. Она до известной степени приближает меня к атмосфере политических заключенных в Европе. Каковы бы ни были нищета и муки их ежедневного существования, политические — даже в Сибири — дышат атмосферой солидарности, признания. Какое мужество и какую силу должно давать им вдохновение, исходящее от общего дела! Здесь условия совершенно иные. И заключенные, и начальство в растерянности — они не знают, как меня «классифицировать». Они никогда не видали политических заключенных. То, что кто-то может пожертвовать жизнью или рискнуть ею без видимых личных мотивов, выше их понимания, едва ли не выше их веры. Это пустыня низости, которая постоянно грозит поглотить человека. Я бы с радостью поменялся местами с нашими товарищами в Сибири.

Прежняя подпольная связь была приостановлена из-за великого несчастья, постигшего моего друга Крылышко, о котором я писал вам ранее. Эту голубку передаст мистер Тюремщик, старый солдат, который действительно сочувствует Крылышку. Кажется, они служили в одном полку. Он добрый человек, ненавидящий свою презренную работу. Но дома семья, больная жена — знаете эту старую, слюнтяйскую песню. На днях он дал мне понять: за ним следят, ему опасно появляться у моей камеры и так далее. Все это чистая правда; но имеет он в виду то, что небольшая сумма денег была бы весьма кстати. Вы знаете, как уладить это дело. Не оставляйте следов.

Я слышу шаги на мягкой подошве. Это солдат. Я спешно прощаюсь со своей птичкой.

Саша.

ГЛАВА XII

«ЦВЕТЫ КАТОРГИ»

I

Густой туман поднимается с широкого лона Огайо. Он опутывает берега реки в свои таинственные объятия, вуалирует деревья и скалы мрачной дымкой и издевается над солнцем сердитым хмурым взглядом. Внутри Дома Смерти чувствуется ледяное дыхание, и все замирает в тишине железных клеток.

Лишь редкие стуки, словно по металлу, нарушают тишину. Я прислушиваюсь. Звуки становятся ближе и отчетливее, нерешительные и явно намеренные. Невольно вспоминаются способы связи, практикуемые русскими политическими, и я стараюсь уловить какой-то смысл в постукивании. Оно становится четче, когда я подхожу к задней стене камеры, и я сразу же улавливаю слабый шепот в ватерклозете. Воображение это или я услышал свое имя?

— Эй! — кричу я в трубу.

Стуки внезапно прекращаются. Я слышу подавленный, глуховатый голос: — Ты это, Алек?

— Да. Кто это?

— Неважно. Должно быть, ты оглох, раз не слышал, как я звал тебя все это время. Вытащи вату из ушей.

— Я не знал, что так можно разговаривать.

— Не знал? Ну, теперь знаешь. Трубы-то пустые, воды нет, усек? Отлично болтать. Ох, черт побери к...

Слова тонут в бульканье несущейся воды. Вскоре поток стихает, и постукивание возобновляется. Я наклоняюсь над унитазом.

— Алло, алло! Ты это, Алек?

— Отвали от линии, болтун проклятый! — орет кто-то в трубу.

— А ну ляг там!

— Вынь затычку из дыры.

— Прекрати валять дурака, Конокрад.

— Эй, парни, кончайте. Это я, хлопцы. Боб, Конокрад Боб. Я по делу говорю. Угомонитесь теперь, а? Ты здесь, Алек? Да? Ну, не обращай внимания на этих балбесов. Это тот чокнутый Слим с Южной стороны пустил воду...

— Кого это ты назвал чокнутым, чтоб тебя разорвало, — прерывает голос.

— Ой, полегче, Слим, ладно? Кто говорил, что ты чокнутый? Нет-нет, вы все с придурью. Эй, Алек, ты тут?

— Да, Боб.

— О, запомнил мое имя? Да, я Боб, Конокрад Боб. Не ошибешься, когда увидишь меня; я Большой Боб, Конокрад. Слышишь меня? Это ты, Алек?

— Да, да.

— Точно ты? Кое-что должен тебе сказать. Какой у тебя номер?

— А-7.

— Точно. Какая камера?

— 6 К.

— А это я, Большой Боб, в...

— Трепло Боб, — раздается тяжелый бас сверху.

— Заткнись, Керли, я на линии. Я в 6 Ф, Алек, верхний ярус. Вызывай меня в любое время, как я в камере, ха-ха! Видишь ли, труба идет вверх и вниз, и можно говорить с любым ярусом, который захочешь, но всегда с той же камерой, что и у тебя, Камера 6, понимаешь? А теперь, если хочешь поговорить с Камерой 14, с Коротышкой, знаешь...

— Я не хочу говорить с Коротышкой. Я его не знаю, Боб.

— Да знаешь. Ты послушай, что я говорю, Алек, и все будет в порядке. Это я говорю, Большой Боб, усек? Так вот, я говорю: хочешь почесать языком с Коротышкой — только скажи мне. Скажи брату Бобу, и он тебя соединит как надо. Сечешь? Знаешь, кто Коротышка?

— Нет.

— Должен знать. Это Карл, Карл Нольд. Ты ведь знаешь его?

— Что! — восклицаю я от удивления. — Правда ли это, Боб? Нольд на вашем галлере?

— К гадалке не ходи. Камера 14.

— Почему ты сразу не сказал? Ты уже минут десять болтаешь. Ты видел его?

— Куда ты спешишь, Алек? Ты не сможешь его увидеть; не сейчас во всяком случае. Может, потом, а может, и нет. Спешить некуда, Алек. У тебя времени навалом. Скорее, пара лишних лет, ха-ха-ха!

— Эй, Конокрад, кончай! — узнаю я глубокий бас Керли. — Чего ты парня расстраиваешь?

— Ничего я не хотел, Керли, — отзывается Боб. — Я просто пошутил над ним немного.

— Ну, прекращай.

— Ты же не в обиде, Алек, правда? — снова слышу я смягчившийся голос Боба. — Я не хотел задеть твои чувства. Я твой друг, Алек, можешь биться об заклад на свой кукурузный лепешек. Слышишь, у меня есть кое-что для тебя от Коротышки, я имею в виду Карла, усек?

— Что у тебя, Боб?

— Через дыру нельзя, небезопасно. Я кофейный мальчик на этом пролете. Я подкрадусь к тебе утром, когда пойду за своей банкой бутлеговки. А теперь тихо, вертухай идет.

II

Присутствие моих товарищей наполняет существование интересом и смыслом. Оно принесло мне дуновение атмосферы моей прежней среды; оно вдыхает новую жизнь и надежду в могилы, где покоятся мертвецы моей души.

Тайный обмен записками привносит краски в рутину. Это словно свежий горный ручеек, радостно журчащий сквозь застойное болото. За работой в цехе мои мысли поглощены нашей перепиской. Снова и снова я перебираю доводы, разъясняющие моим товарищам значение моего аттентата: они тоже склонны преувеличивать важность чисто физического результата. Обмен мнениями постепенно превращает наше прежде краткое и поверхностное знакомство в более близкую близость. В Карле Нольде есть что-то особенное, что привлекает меня: я чувствую в нем родственную душу. Его непосредственная искренность импонирует мне; мое сердце отзывается эхом на его скорбь при осознании непростительного поведения Моста. Но плохо скрываемый антагонизм Бауэра раздражает. В нем отражается его отчаянная цепкость за разбитого идола. Впрочем, вскоре начинает проявляться взаимопонимание. Большой, жизнерадостный немец заслужил мое уважение; он бросил вызов гневу судьи, последовательно отказываясь выдать человека, который помогал ему распространять анархистскую листовку среди хомстедских рабочих. С другой стороны, и Карл, и Генри ценят мои усилия на свидетельском месте оградить их от соучастия в моем акте. Их осуждение как признанных анархистов было, конечно, предрешено, и мне приятно узнать, что ни у одного из моих товарищей не было иллюзий относительно участи, которая их ожидала. Более того, оба выразили удивление, что закон не обрушил на них всю полноту мести. Их философское отношение оказывает на меня успокаивающее действие. Карл даже выражает удовлетворение тем, что пятилетний срок предоставит ему столь необходимый отдых от многолетнего непрерывного фабричного труда. Он шутливо опасается, как бы капиталистическая промышленность не пострадала от потери столь великолепного плотника, как Генри, над которым он добродушно подшучивает из-за разлуки с новоиспеченной невестой.

Вечерние часы перестали тянуться: в переписке есть и радость, и отвлечение. Записки переросли в объемистые письма, с каждым днем укрепляющие нашу дружбу. Мы сравниваем взгляды, обмениваемся впечатлениями и обсуждаем тюремные сплетни. Я узнаю историю движения в городах-близнецах, состав анархистских кружков и собираю коллекцию анекдотов об Альбрехте — философски настроенном старом сапожнике, чья крошечная мастерская в Аллегейни служит центром радикальной интеллигенции. С глубоким раскаянием Бауэр признается, как близко он был от того, чтобы сыграть роль моего палача. Мое неожиданное появление среди них в разгар хомстедской борьбы пробудило подозрения у алеггейнских товарищей. Они отправили запрос Мосту, чей ответ оказался предостережением против меня. Сам того не ведая, Бауэр делил со мной комнату в доме Нольда. Долгими часами он лежал без сна с взведенным револьвером. При малейшем признаке подозрительного движения с моей стороны он решил убить меня.

Личный характер нашей переписки постепенно расширяется, охватывая более широкий круг социально-политических теорий, методов агитации и прикладной тактики. Дискуссии, затяжные и часто жаркие, полностью захватывают наш интерес. Объемные записки требуют большей осмотрительности; проблема добывания письменных принадлежностей приобретает серьезный характер. Исчерпан каждый доступный клочок бумаги; поля случайных газет и журналов исписаны карандашом, содержимое неоднократно стиралось, а потрепанные лохмотья микроскопически покрыты чернилами. Даже редкие форзацы из библиотечных книг были святотатственно исторгнуты из обложек, а все следы их прежней принадлежности искусно удалены. Проблема грозит прекратить нашу переписку и повергает нас в уныние. Но гений нашего верного почтальона с гордыми конокрадскими наклонностями оказывается на высоте положения: Боб назначает себя нашим снабженцем, объявив метельную мастерскую, в которой он работает, базой для наших будущих запасов.

Нежданное изобилие наполняет нас радостью. Большие рулоны, затребованные «Конокрадом», исключают страх голода; гладкая желтая оберточная бумага дарует роскошь более крупного и разборчивого почерка. Гордость внезапным богатством рождает амбициозные планы. Мы рассуждаем о возможности превратить нашу переписку в мини-журнал и горячо обсуждаем предполагаемый список читателей. Вскоре первый выпуск «Zuchthausblüthen» встречает ободряющее одобрение нашего единственного подписчика, чей вклад удивляет нас в виде весьма сносного стихотворения на чистой последней странице издания. Воодушевленные счастливым приобретением, мы единогласно коронуем его мейстерзингером с владычеством над поэтическим отделом. Вскоре мы планируем более претенциозные номера: внешний размер издания должен остаться прежним, три на пять дюймов, но количество страниц должно увеличиться; у каждого номера должен быть новый редактор для обеспечения равных возможностей; читатели должны выступать в роли соавторов-редактелей. Выход в свет «Blüthen» должен регулироваться временем, необходимым для завершения круга читателей, чьи личности должны быть замаскированы определенными инициалами, чтобы защитить их от обнаружения. Отныне Бауэр, гигант по телосложению, будет именоваться «Г»; из-за моего среднего роста я буду обозначаться буквой «М»; а Нольд, как самый маленький, — «К». Поэт, чья история несколько окутана тайной, окрещен «D» от Dichter. «М», «K», «Г» должны по очереди выступать в роли главного редактора, в чьи обязанности входит отправка «Blüthen» в путь, причем каждый читатель вносит свой вклад в номер, пока он не вернется к первоначальному редактору, чтобы тот мог прочитать и прокомментировать работы своих соавторов. Издание, содержимое которого растет по ходу следования, должно наконец достичь второго соавтора, на которого ляжет редакторское руководство следующим номером.

Уникальное устройство оказывается источником огромного удовольствия и развлечения. Маленький журнал богат содержанием и разнообразен по стилю. Разнообразие почерков усиливает интерес и стимулирует размышления о личностях наших множащихся читателей-авторов. На арене миниатюрного издания бушует конфликт борющихся социальных философий; здесь политическое эссе соседствует с остроумным анекдотом, а диссертация о «природе вещей» перемежается с тюремной болтовней и личными воспоминаниями. Вспышки непроизвольного юмора и бессознательное соревнование в орфографии придают особую прелесть неконвенциональным редакционным статьям, навевая дыхание Джоша Биллингса на страницы рукописи.

Но успех «Zuchthausblüthen» вскоре оборачивается настоящим Франкенштейном, угрожающим первоначальным основам и целям журнальчика. Популярность совместного редакторства растет за счет единства и направленности; поразительная легкость Барда в стихосложении в сочетании с его жюльверновским воображением вызывает у нас серьезные опасения, как бы его неукротимый Пегас не исчерпал наши запасы бумаги. Угрожающее предостережение снабженца о том, что бездумный расход его ресурсов вот-вот заставит его объявить забастовку, настоятельно призывает к остановке. Мы как раз обдумываем политику сокращения и экономии, когда неожиданное прибытие двух хомстедцев подсказывает благоприятное решение.

Special Spring Edition

of the

Z. Blüthen.

III

Присутствие Хью Ф. Демпси и Роберта Дж. Битти, видных деятелей организации «Рыцари труда», предоставляет возможность для пропаганды среди рабочих, представляющих более радикальный элемент американского труда. Обвиненные в отравлении пищи, подаваемой штрейкбрехерам на заводах, Демпси и Битти кажутся мне людьми необычного склада. Виновны они или нет, философия их методов согласуется с революционной тактикой. Труд никогда не может быть несправедлив в своих требованиях: разве он не создатель всего богатства в мире? Любое оружие может быть использовано для возвращения награбленного Народа в его законное владение. Разве террор против штрейкбрехерства и, в конечном счете, против капиталистических эксплуататоров — не эффективное средство помощи в борьбе? Поэтому Демпси и Битти заслуживают одобрения. Будучи морально уверены в их вине, я тем больше уважаю их за это, хотя меня и огорчает их отрицание соучастия в плане повального истребления штрейкбрехеров. Штрейкбрехер тоже человек, это верно, и хочет жить. Но лучше умереть с голоду, чем предать дело своего класса. Более того, отдельный человек — или какое угодно их количество — не может идти в сравнение с интересами человечества.

Бесконечное терпение ткет нити, которые сводят нас в контакт с заключенными рабочими лидерами. В непрекращающейся дуэли жизненно важной необходимости против глупости и злобы осторожность и ум обостряются опасностью. Малейшая неосторожность, малейшая небрежность означают разоблачение, катастрофу. Но настойчивость и осмысленная цель побеждают: с помощью верного «Конокрада» устанавливается связь с Демпси и Битти. С напористостью твердого убеждения я излагаю им свои взгляды, останавливаясь на исторической роли аттентатора и социальном значении сознательного индивидуального протеста. Дискуссия ветвится, и пробужденный интерес вскоре выходит за рамки моих запасов бумаги. Вскоре я оказываюсь вовлечен в переписку с несколькими людьми, на чьи вопросы и неверные истолкования моего поступка я пытаюсь ответить и исправить их отдельными записками. Но этот метод оказывается непосильной нагрузкой для наших возможностей, и «КГМ» в конце концов решает издать английскую версию «Zuchthausblüthen». Немецкий журнальчик приостанавливается, и на его месте появляется первый выпуск «Prison Blossoms».

ГЛАВА XIII

ИУДА

— Здорово, щеголь! — приветствует меня в цехе помощник. — Угостишь по случаю праздника?

— Да, Рыжий. Жуй на здоровье, — с улыбкой отвечаю я, протягивая ему свежий брикет табака.

Его глаза лукаво сверкают, когда он оглядывает мой сменившийся костюм темно-серого цвета. Большая часть брикета выпирает у него за щекой, а остаток он перекидывает мне через стол со словами:

— Не требуется. Забери свою жуйку, я сохраню свою честь — твой брикет, в смысле, сынок. Джентльмен моего масштаба, сэр, прирожденный мореплаватель в открытом море общественной жизни — усек, браток? — джентльмен, повторяю я, сэр, чье каноэ превратности всего человеческого выбросили на эту сухую, трижды проклятую сухую широту, сэр, на это пагубное чумное пятно цивилизации — послушай, малец, о чем я вообще толкую? Чтоб мне провалиться, если не забыл начисто.

— Уж не знаю, Рыжий.

— Черт с два ты знаешь! На тебе же парадная одежка, малец. Предлагать мне жвачку-табачок! Христос, я умираю по капле выпивки. Этот великолепный случай заслуживает того, чтобы его обмыть, сэр. И, скажи, Алек, твоей красоте не помешает немного вытянуть рукава. Выглядишь как пугало в этих коротких штанах. А старшой Сэнди — тот еще король жиродеров!

— Кого ты имеешь в виду, Рыжий?

— Кого имею в виду, идиот! Да этого ублюдочного начальника тюрьмы, достопочтенного капитана Эдварда С. Райта, если будет угодно, сэр. Капитан гнилых старых шлюх, вот кто он такой. Спроси вертухаев. Он пороха не нюхал; да он здесь провел большую часть своей жизни. Но кое-кто из вертухаев сидит здесь дольше, родились здесь, чтоб они сгорели; хрен тебя вытащишь отсюда паровозом, ни за что. Зато они могут порассказать тебе про Кэпа. У старого Сэнди не было ни гроша за душой, когда он пришел сюда, а теперь этот проклятый живодер богат. Настоящая золотая жила для него эта дыра. Получает всего жалкие пять тысяч в год. Имеет большую семью, держит экипажи и слуг, понимаешь, может позволить себе ездить в Европу каждый год, да еще и кучу бабла в банке в придачу, и все на презренные пять тысяч в год. Отличный управляющий, правда? И прихожанин исправный, чтоб его гнилую душонку черти в аду зажарили!

— Неужели он так плох, Рыжий?

— Еще бы! Лицемер насквозь, вот кто он такой. Разыгрывает из себя гуманиста. Он столько распинался в газетах о том, что не одобряет зверский способ, коим Аймс был наказан тем хомстедским полковником... эм... как его?

— Полковник Стритор из Десятого пенсильванского.

— Вот этот гад. Он подвесил рядового Аймса за большие пальцы рук, пока бедный парень чуть не умер. Тоже ни за что. Наверное, помнишь? Аймс крикнул: «Троекратное ура человеку, который подстрелил Фрика», — и они чуть не убили его за это, а затем с позором выгнали из полка, наполовину остригла голову.

«Это было премерзкое дело».

«И этот проклятый Сэнди клялся в газетах, что он не верит в подобные штуки, а сам меж тем лживый убийца творит это собственными руками. Ни дня не проходит, чтобы какого-нибудь беднягу-арестанта не заперли в одиночку. Вот какой он гуманист! Меня просто трясет при одной мысли об этом. Слушай, парень, я даже немного завожусь и забываю, что ты, юный сэр, настроен на сладчайшие симфонии классического английского языка. Но всякий раз, когда этот мерзавец начальник тюрьмы становится предметом разговора, сэр, даже мое обычно невозмутимое душевное спокойствие и невозмутимый стоицизм не способны „Улыбкой горе побеждать, как изваянье“. Гляди на меня, сынок, это глаголит yours truly. Посмотри-ка на эти твои грязные лохмотья. Ты мне больше нравился в полосатой робе. Тебе выдали обноски того ниггера, который вышел вчера, а на баланс записали новенький костюм. Видишь, как Сэнди отщипывает себе кусочек, а? И скажи, парень, на сколько ты здесь засел?»

«Месяцев на восемь, Ред».

«Они обокрали тебя месяцев на два, и все тут. Думаешь, они соблюдают собственные правила? Фиг с маслом, сэр. Ты же знаешь, мой драгоценный агнец, что имеешь право сменить свои пестрые одежды зебрового цвета после шести месяцев пребывания в этой благотворительной свалке. Держу пари, этот новичок у петельной машины вон там, который заявился сюда несколько дней назад, не прождет больше полугода своих черных одежд».

Я бросаю взгляд в сторону недавнего прибытия. Это стройный человек со смуглым лицом и быстрыми бегающими глазами. Выражение виноватой хитрости отталкивает.

«Кто этот человек?» — шепчу я помощнику.

«Нравится он тебе, не правда ли? Позвольте, сэр, представить вам творение рук его Создателя, медоточивого, маслянистогубого, презренного босяка, желтую собаку, хныкающего, раболепного стукача, мерзкую, сопливую шлюху, змею в траве, чьё самое присутствие, сэр, является смертельным оскорблением для уважающего себя члена моего клана — мистера Патрика Галлахера из почтенного семейства пинкертонов, сэр».

«Галлахер? — спрашиваю я с удивлением. — Тот осведомитель, который заложил Демпси и Битти?»

«Он самый. Грязный доносчик, из-за которого этих парней засудили сюда на семь лет. Демпси был дураком, что связался с такой мерзостью, как Галлахер и Дэвидсон. Он был главным мастером какого-то округа Рыцарей труда. Какого черта он не заставил собственных людей сделать эту работу? Берется за дело и нанимает парочку бродяг; отправляет их на штрейкбрехерские заводы, понимаешь ли, стряпать баланду для штрейкбрехеров и держать его в курсе происходящего, сечешь? Полагаю, ты уже освоился, сэр, относительно событий вокруг кулинарного эксперимента?»

«Да. Предполагается, что кротоновое масло использовали, чтобы штрейкбрехеры слегли с поносом».

«Слегли? Да брось ты, сынок, десятки из них окочурились. Я удивлен, сэр, использованием вами столь вульгарного термина, как поносы. Вы оскорбляете мое чувство прекрасного. Ученые джентльмены, копающие глубоко в недрах земли и человека, сэр, приписали внезапное и феноменальное увеличение непроизносимых человеческих обязанностей природе, таинственной и невероятной популярности отхожих мест, сэр, и автоматическому подчинению их зову исключительно сваливанием кучи вшивых бродяг, сэр, в грязные бараки, либо нечистотами в питьевой воде, либо — простите за откровенность, сэр — кишечной изнеженностью, которая при дряблой возбудимости упорно предавалась несвоевременному расслаблению, неподобающему благовоспитанным христианам. Когда-нибудь в будущем, сэр, возможно, явится поэт, чтобы прославить в прекрасной эпопее героические дни современного Булл-Рана — и я тебе скажу, браток, они бежали и продолжали бежать, и сверху и снизу — или какой-нибудь лирический бард переложит в стихи в духе Бадюбра — гляди, как я карабкаюсь на Парнас, парень — поэтические стопы, размеры, созвучия и надрыв тех вдохновляющих дней, когда Кротоновое Масло было Королем. Да, сэр; но что касается yours truly, моя хата с краю; и к тому же, сэр, я беру за неизменное правило джентльменского поведения совать свой нос не в свои дела».

«Демпси может быть невиновен, Ред».

«Ну, присяжные так не думали. Но кто знает. Честное слово, Алек, эта гнилая шлюха Галлахер набросила бледную тень решимости, если я могу позаимствовать сленг старого Билли Шекспира, сэр, на мои в целом устоявшиеся убеждения. Знаешь, обладая изобильным богатством моего разнородного опыта со всякого рода крысами и бродягами, сэр, подкрепленным природным гением не последнего порядка образца 1859 года, чтоб я сдох, если мне когда-либо доводилось сталкиваться с такой острой формой конфиссионита, какая обнаруживается у этого увальня за петельной машинкой вон там. Знаешь, что он учудил вчера?»

«Что?»

«Послал за окружным прокурором и сделал еще одно признание».

«Правда? Откуда ты знаешь?»

«Ночной надзиратель — мой большой приятель, парень. Я в доле, сечешь? Этот ирландешка — сущий дикарь, едва умеет собственное имя по буквам сложить. Он ежедневно прибегает к моему скромному, но обильному интеллекту, сэр, чтобы составлять свои рапорты. Усек, а? Я еще никогда не отрабатывал подачку с большим достоинством и честностью, сэр. Плевое дело. Прошлой ночью он подкинул мне знатный кусок кукурузного хлеба. Первосортный, говорю тебе, и два яйца вкрутую, и полпомидора, сочного и спелого, сэр. Как же я им наслаждался! Слюнки текут, а, парень? Ну, будешь со мной покладист — и получишь то, что у меня есть. Поделюсь с тобой. Ну-с! Чего стоишь и пялишься на меня, как деревянный индиец? Неужели неожиданное откровение моей великодушной щедрости лишило тебя дара речи, сэр?»

Лукавое подмигивание, с которым он подчеркивает свое предложение, и его внезапно серьезный вид производят на меня неприятное впечатление. С напускным равнодушием я отказываюсь делить с ним его лакомства.

«Эти мелочи нужнее тебе самому, Ред, — объясняю я. — Ты говорил, что страдаешь несварением желудка. Смена рациона время от времени пойдет тебе на пользу. Но ты так и не дорассказал о новом признании Галлахера».

«Ох, ну ты и хитрец, Алек; палец в рот не клади. Но все в порядке, браток, может, и я смогу сделать что-нибудь для тебя когда-нибудь. Я твой друг, Алек; рассчитывай на меня. Но этот болван Галлахер, да, сэр, сделал еще одно признание; чтоб мне провалиться, если оно не третье по счету. Слыхивал когда-нибудь о таком? Я узнал об этом прямо от надзираря, зуб даю. Никак не пойму этого проклятого стукача. Без оговорок заявляю, сэр, что непостижимые колебания почтенного джентльмена ставят в тупик мою репу и способны нарушить покой мыслящего медвежатника на шелковом ложе Морфея. Какую же игру он ведет, в конце концов? Диагностируем ли мы это странное менструальное помешательство как, эм-м — эм-м — каково твое авторитетное мнение, мой прославленный коллега, а? Чего ухмыляешься, Четырехглазый? Это серьезный вопрос, сэр; весьма поучительное явление интеллектуальной пустоты, пропитанное пагубным вирусом пинкертонизма, сэр, и перегнанное в реторте карнегианской алхимии. Разумная инъекция убедительных микробов со стороны проницательных законников дома Демпси — и вуаля: три совершенно новых признания, взаимно противоречащих и исключающих друг друга. Задевает тебя за живое, сынок?»

«Во втором признании он отказался от обвинений против Демпси. О чем третье, Ред?»

«Отказывается от своего отказа, браток. Угадай с трех раз, Алек».

«Полагаю, ему заплатили за то, чтобы он подтвердил свои первоначальные обвинения».

«Недалеко ушел. После того как эта красотка Иуда оправдал мужика, Сэнди уведомил Рида и Нокса. Те еще штучки-двери, адвокаты Компании Карнеги, толкующие госпожу Юстицию, сэр, таким образом...»

«Я знаю, Ред, — прерываю я его, — это те адвокаты, которые обвиняли меня. Даже в суде они давали указания окружному прокурору и открыто нашёптывали ему вопросы для свидетелей. Он был лишь марионеткой и орудием в их руках, и так нелепо звучало, когда он заявлял присяжным, что не состоит на службе у какого-либо лица или корпорации, а действует исключительно как должностное лицо совести, на которое возложена священная обязанность защищать ее интересы в моем преследовании. И при этом он все время оставался рупором юристов Фрика».

«Попридержи коней, парень. Мне и слова вставить не дают, когда ты начинаешь нести свою пургу. Возомнил себя на трибуне, вещающим перед толпой патлатых? Меня тебе не обратить в свою веру, так что побереги дыхание, человек».

«У меня и в мыслях не было обращать тебя, Ред. Ты неглуп, но это безнадежный случай. Ты не из тех, кто может принести пользу Делу».

«Рад, что ты допер. Раскусил меня как надо, а? Ну, святой ты мой браток, я тут как тут, чтобы послужить делу, да еще как, а дело — это Я, с большой буквы Я, усек? Дурак тот, кто не заботится о собственной шкуре. Говорю тебе на духу, Алек. Чего стоят все эти твои возвышенные понятия — угнетенное человечество и страдающий народ — чушь собачья! Вот ты и засунул свою дурную шею в петлю ради забастовщиков, но что эти парни когда-либо сделали для тебя, а? Отвечи мне! Они палец о палец не ударят ради тебя. Поймай меня на том, что я стану горбатиться за на-род! Этот скот не заслуживает ничего лучшего, чем то, что он имеет, вот что я тебе скажу».

«Я не хочу обсуждать с тобой эти вопросы, Ред. Ты все равно никогда не поймешь».

«Слезь с броневичка. Ты высказываешь мнение, сэр, которое мое должное самоуважение побудило бы меня опротестовать на поле чести, сэр. Но недостойный дух желчности совершенно чужд моей натуре, сэр, и я сохраню благословенную кротость, столь подобающую истинному христианину, и последую завету Учителя, смиренно подставив другую щеку для той жвачки табака, что я тебе дал. Порыйся в кармане, парень».

Я протягиваю ему остатки моего табака со словами:

«Ты, как обычно, потерял нить нашего разговора, Ред. Ты сказал, что начальник тюрьмы послал за адвокатами Карнеги после того, как Галлахер отказался от своего первоначального признания. Ну и что они сделали?»

«Не знаю, что они сделали, но я же говорил тебе, что этот тупица послал за окружным прокурором в тот же день и подписал третье признание. Да Демпси был на седьмом небе, потому что...»

Он внезапно умолкает. Его быстрый, короткий кашель предупреждает меня об опасности. В сопровождении помощника начальника и надзирателя цеха начальник тюрьмы совершает обход машин, останавливаясь то тут, то там, чтобы осмотреть работу и выслушать просьбу заключенного. Его юношески искрящиеся глаза представляют разительный контраст со степенными манерами и изборожденными чертами лица, обрамленного седовато-белыми волосами. Приблизившись к столу, он приветствует нас благосклонной улыбкой:

«Доброе утро, парни».

Бросив взгляд на моего помощника, начальник тюрьмы осведомляется: «Твой срок, должно быть, скоро истекает, Ред?»

«Уже отбыл и вернулся снова, кэп», — смеется надзиратель.

«Да уж, вернулся, хм-хм, домой». Тощие женственные нотки в голосе помощника звучат саркастически.

«Не понравилось на воле, Ред?» — усмехается начальник тюрьмы.

Краска заливает лицо помощника. «Скунсов снаружи больше, чем внутри», — парирует он.

Капитан хмурится. Помощник поднимает предостерегающий палец, но начальник тюрьмы легко смеется и продолжает свой обход.

Мы некоторое время работаем молча. «Ред» выглядит нервным, его глаза украдкой следят за удаляющимися должностными лицами. Вскоре он шепчет:

«Видал, как я ему выдал, Алек? Он знает, что я его раскусил, и еще как. Ты видел, какой он злой был? Думал, лопнет. Малость сбили с него спесь. Видел его зенки, парень?»

«Да. Очень яркие глаза».

«Яркие глаза твоей бабушки! Дорсанулся он, вот в чем дело. Думаешь, я отделался бы так легко, если бы он не был набит этой дрянью под завязку? Я понял это в ту же минуту, как уставился на него. Я сразу распознаю по этим блестящим огонькам и этой его больной улыбочке, когда он в ударе; знаю сигналы, елки-палки. Всегда в отличном настроении, когда курнет эту трубку. Вот тогда-то от него и можно добиться всего, чего хочешь. В следующий раз, как увидишь на нем эту ухмылку, попроси у него кого-нибудь в помощь сюда; мы ведь утонем в этих носках, прежде чем ты оглянешься».

«Да, нам нужна помощь. Почему ты сам его не попросил?»

«Я? Я буду просить об услуге этого проклятого хряка? Ни за что на свете! Не дождешься, чтобы я удостоил этого надутого индюка, сэр, возможностью...»

«Ладно, Ред. Я тоже не стану его просить».

«А мне плевать. Что до меня, Алек, и — ну, между нами говоря, сэр, они могут пристроить свои драгоценные чулки в зияющую воронку его благородия, которая, если я могу высказать свое скромное мнение, молодой сэр, достаточно обширна, чтобы не замечать шероховатости вывернутого наизнанку чулка, сэр. Улавливаешь ход мысли, браток?»

«С трудом, Ред, — отвечаю я с улыбкой. — О чем ты вообще говоришь? Я очень прошу тебя выражаться проще».

«Да неужто? А может, и нет. Должен же я воспитывать тебя; постепенно, так сказать. Это мой долг перед новичком. Но нам нужно найти здесь помощь. Я не собираюсь убиваться на работе, как негр. Сначала я брошу все к чертям. Думаешь — ш-ш-ш!»

Возвращается надзиратель цеха. «Какого черта твоя наглость, Ред, — кричит он помощнику. — Почему ты не умеешь держать язык за зубами?»

«Помилуйте, мистер Коссон, в чем дело?»

«Ты прекрасно знаешь, в чем дело. Ты взбесил старика донельзя. Тебе следовало бы это понимать. Он был мил как ангелочек, пока ты не раскрыл свою варежку. После этого все пошло наперекосяк. Он устроил мне такую выволочку из-за той кучи, что у вас тут валяется. Почему ты не отнесешь ее вязальщицам, Берк?»

«Они еще не вывернуты», — отвечаю я.

«Чего ты сказал? Не вывернуты! — ощетинивается он. — Какого черта вы здесь делаете, я бы хотел знать».

«Мы делаем больше, чем должны», — дерзко парирует «Ред».

«А ну заткнись и шевели поршнями».

«На той тухлой бурде, что нам скармливают?» — не унимается помощник.

«Лучше заткнись, Ред».

«Тогда дайте нам помощь».

«Ага, щас, разбежался!»

Свисток возвещает о наступлении обеденного часа.

ГЛАВА XIV

КАРМАННИК

Целую неделю «Бостонский Ред» отсутствует на работе. Все мои лучшие старания кажутся бесполезными перед лицом растущей горы невывернутых чулок, а надзиратель становится все более раздражительным и настойчивым. Но страх застопорить производственное колесо вскоре заставляет его выделить мне помощника, и его пустующее место занимает щеголеватый молодой человек с пронзительным взглядом и нервными манерами.

«Он карманник, — шепчет мне Джонни Дэвис. — Первоклассный», — добавляет он с восхищением.

Я испытываю легкое раздражение от равенства, подразумеваемого этим вынужденным общением. Мне еще никогда не доводилось лично сталкиваться с профессиональным вором, и мои представления о его сословии весьма смутны. Но они не производители; следовательно — паразиты, которые сознательно жируют за счет общества, по большей части за счет бедняков. Между мной и этим человеком не может быть ничего общего.

Демонстративное превосходство нового помощника раздражает. Его отстраненная манера возбуждает мое любопытство. Как же не похож на его презрительный вид и гордо независимую осанку мой юношеский образ вора! Я живо помню рыжего Колю, когда его уводили из класса свирепые жандармы. У школьников пропадали завтраки, и Коля признался в краже. Мы побежали за арестованным, а он опустил голову и выглядел испуганным, и таким бледным, что я мог пересчитать каждую веснушку на его лице. Он больше не вернулся в школу, и я гадал, что с ним стало. Ужас в его глазах преследовал мои сны, коричневые пятна на его лбу складывались в огненные буквы, образуя страшное слово вор.

«Это плевое дело», — голос помощника врывается в мои раздумья. Он говорит в хорошей тональности, с носовым и решительным акцентом. «Можешь не бояться разговаривать», — добавляет он с покровительственной интонацией.

«Я не боюсь, — с нетерпением отметаю я намек. — С какой стати мне тебя бояться?»

«Не меня; я имел в виду надзирателя».

«Его я тоже не боюсь».

«Ну тогда давай о чем-нибудь поговорим. Знаешь, это поможет скоротать время».

Его жизнерадостное дружелюбие сглаживает мое раздражение. Правильный английский, резко контрастирующий со специфическим языком моего бывшего помощника, удивляет меня.

«Мне жаль, — продолжает он, — что вам дали такой большой срок, мистер Беркман, но...»

«Откуда вы знаете мое имя? — прерываю я. — Вы же только что прибыли».

«Меня называют „Молниеносный Эл“, — отвечает он с ноткой гордости. — Я здесь всего три дня, но парень моего профиля может многому научиться за это время. Мне на вас указали».

«Как ты называешь свой профиль? За что ты здесь?»

На мгновение он умолкает. Я с удивлением наблюдаю, как его лицо густо краснеет.

«Вы меня прямо-таки спалили. О, прошу прощения, мистер Беркман, — поправляется он, — я иногда срываюсь на сленг, по привычке, знаете ли. Я хотел сказать, что нетрудно заметить, будто вы не в теме — не привыкли, я имею в виду, к таким вещам. Никогда не следует спрашивать человека, за что он сидит».

«Почему нет?»

«Ну, эм-м...»

«Тебе стыдно».

«Ничуть. Стыдно проколоться, пожалуй, — я имею в виду, попасться на этом, — чести репутации бандита это не делает, сам понимаешь. Но я горжусь делами, которые ворочал. Знаешь, я чертовски ушлый».

«Но тебе не нравится, когда тебя спрашивают, за что тебя сюда отправили».

«Ну, задавать такие вопросы — дурной тон».

«Против профессиональной этики, полагаю?»

«Какая у вас ирония, мистер Беркман. Но это правда, дело не в этике. И это вовсе не ремесло; это профессия. О, можете улыбаться, но я лучше буду бандитом, то есть профессионалом, чем одним из ваших тупых фабричных рабочих».

«Но они честны. Честные производители, в то время как ты — вор».

«О, меня это слово ничуть не задевает. Я горжусь тем, что я вор, и более того, я первоклассный медвежатник, усек? Лучший карманник в Штатах».

«Карманник? Воруешь мелочь у пассажиров в трамваях и...»

«Я? Черта с два вы в этом смыслите. Принимаете меня за такую мелкую сошку? Я работаю только на ипподромах».

«Ты называешь это работой?»

«Конечно. Чертовски тяжелая работа к тому же. Требует больше мозгов, чем есть у целого цеха ваших честных трудяг».

«И ты предпочитаешь это честной жизни?»

«Еще бы! Я трачу на перчатки больше, чем каменщик зарабатывает за год. Думаете, я такой тупой, чтобы горбатиться всю неделю за несколько баксов?»

«Но ты проводишь большую часть жизни в тюрьме».

«Как бы не так. У толкового бандита всегда припрятаны деньги на засыпку, — я имею в виду немного наличных на случай проблем, — а сообразительный адвокат вытащит тебя почти каждый раз; развалит дело, понимаете ли. Я еще не видел легавого, которого нельзя было бы купить, если у тебя достаточно бабла; и судьей большинство тоже. Конечно, время от времени лучший из нас может и оступиться; но это случается не так уж часто, и это всего вся игра. Вся эта жизнь — игра, мистер Беркман, и у каждого свой гешефт».

«Ты хочешь сказать, что честных людей нет?» — спрашиваю я с гневом.

«Полно! Я такой же честный, как Рокфеллер или Карнеги, только за ними стоит закон. И я работаю больше, чем они, готов поспорить на что угодно. Мне же надо что-то жрать? Конечно, — добавляет он задумчиво, — если бы я был уверен в своем куске хлеба с маслом, возможно...»

Проходящий мимо надзиратель улыбается знаменитому карманнику, любезно осведомляясь:

«Как дела, Эл?»

«Лучше некуда, мистер Коссон. Надеюсь, вы сегодня отлично себя чувствуете».

«Как никогда хорошо, Эл».

«Один мой приятель часто говорил мне о вас, мистер Коссон».

«Кто это был?»

«Барни. Джек Барни».

«Джек Барни! Да он же работал у меня в щеточном цехе».

«Да, он мотал трояк. Он часто говорил мне: „Эл, если когда-нибудь занесешься в Риверсайд, — говорил он, — обязательно передай от меня большой привет мистеру Коссону, мистеру Эду Коссону, — говорил он, — он отличный парень“».

Надзиратель выглядит довольным. «Да, я относился к нему по-человечески», — замечает он и продолжает свой обход.

«Я знал, что он схавает», — ухмыляется ему вслед помощник. «Всегда полезно зайти к ним с правильной стороны», — добавляет он подмигивая. «Барни всё мне о нем выложил. Говорит, он самый грязный подлец на этой свалке, надутый индюк. Видите ли, мистер Беркман — могу ли я называть вас Алек? Так короче. Ну так вот, видите ли, Алек, я завел за правило всё выяснять. Умнеешь, когда знаешь все ходы и выходы. Я просек всю эту шайку. Этот Джимми Макпейн, помощник, он просто зверь. Пришил своего человека, зуб даю. Барни мне всё про него рассказал; он тогда как раз мотал срок, — в смысле отбывал наказание. Понимаете, Алек, — понижает он голос доверительно, — я не люблю использовать сленг; он пристает, и любой легавый может сразу раскусить в тебе жулика. В моем деле необходимо держать фасад и говорить на хорошем английском, так что нельзя привыкать к фене. Ну так вот, я говорил о том, что Барни рассказал мне о помощнике. Тот убил арестанта среди бела дня. Тот парень был того, в психушке, белая горячка, знаете ли; змей видел. Выскочил из камеры однажды утром, размахивая стулом и вопя: „Убийство! Мочи их!“ Помощник как раз проходил мимо, вытащил пушку — то есть револьвер, понимаете — и паф-паф. Изрешетил бедного безумца пулями, этот убийца. Насмерть прикончил. И даже под суд не пошел. Начальник тюрьмы заявил газетам, что это было сделано в целях самообороны. Черт собачий. Сэнди прекрасно знал; все на этой свалке знали, что это было хладнокровное убийство, безо всякой провокации. Тут целая шайка, понимаете, а этот старый начальник — самый главный махинатор из всех; и этот святоша тоже первостатейный факир. Слыхали про ребенка, рожденного здесь? Еще до вашего времени. Большой скандал. С тех пор этому святоше приходится ставить надзирателя на воскресной службе для женщин, и я вам скажу, за ним нужен глаз да глаз».

Свисток обрывает разговор.

ГЛАВА XV

ПОЛОВОЕ ВЛЕЧЕНИЕ

Воскресный вечер: моя новая камера на верхнем ярусе жаркая и душная; я не могу уснуть. Через решетку я смотрю на Огайо. Полная луна висит над рекой, купая воды в мягком свете. Звуки сладкой колыбельной доносятся из лесу, а на берегах веселятся и смеются. Девичий голос звенит серебряным колокольчиком, и вдалеке перекликаются голоса. Жизнь радостна и близка, ужасно, дразняще близка — но вокруг меня все безмолвно и мертво.

Диссонирующие женские голоса целыми днями звенят у меня в ушах. Он звучал так молодо и бодро, так любовно маняще. Прекрасная девушка, без сомнения. Какая радость — усладить им свой взор! Я не видел женщин много месяцев: я жажду услышать мягкий говор, почувствовать нежное прикосновение. Мой разум неотступно возвращается к голосу на реке, к сладким звукам в лесу; и фантазия сплетает грустные фуги на веселую песенку, рисует видения и образы, пока я в волнении шагаю из угла в угол по камере. Они живут, они дышат! Я вижу стройную фигуру с вздымающейся грудью, тоньше белую шею, детское личико с большими, тоскливыми глазами. Да ведь это Люба! Моя кровь бурлит бурно, страстно, когда я переживаю заново восторженное удивление от первого прикосновения к ее девичьей груди. Как соблазнительно невинно звучало нескромное приглашение на бархатных устах, как изысканна была внезапность всего этого! Тогда мы были в Нью-Хейвене. Мы собирались один за другим, пока маленькая нью-йоркская коммуна не объединилась полностью. Девушка присоединилась ко мне первой, ибо я чувствовал себя одиноким в незнакомом городе, вкалывая наборщиком в провинциальной еженедельной газете, в то время как вечера были холодными и беспросветными посреди консервативного семейства. Но Девушка принесла свет и солнце, а затем пришли Твин и Маня. Люба осталась в Нью-Йорке; но Маня, преданная маленькая душа, тосковала по сестре, и вскоре все три девушки работали бок о бок на корсетной фабрике. Все казалось счастливым в свободной атмосфере, и Люба расцветала в прекрасную женщину. В ней было что-то неуловимое, что то и дело пробуждало во мне нежную тоску, восторженное желание. Однажды — это было в Нью-Йорке, годом ранее — я испытал внезапный порыв к ней. Он охватил меня без предупреждения, необъяснимо. Я зашел сыграть партию в шахматы с ее отцом, когда он сообщил мне, что Люба была больна. Теперь она поправлялась и была бы рада меня видеть. Я сидел у постели, беседуя вполголоса, когда заметил, что подушки сползают из-под головы девушки. Наклонившись, я непроизвольно коснулся ее волос, свободно спадавших сбоку. Мягкий темно-каштановый цвет потряс меня, и в следующее мгновение я наклонился и украдкой прижался шелковистыми волнами к своим губам. Мимолетное чувство стыда затерялось в чувстве благоговения перед девушкой с прекрасными волосами, которая ошеломила и очаровала меня, и глубокая тоска внезапно овладела мной, когда она лежала в изысканном беспорядке, полная грации и красоты. И всё это время, пока мы разговаривали, мои глаза пировали на ее восхитительной форме, и я чувствовал зависть к ее будущему любовнику и ненавидел осквернение. Но когда я покинул ее постель, всякий след желания исчез, и вдохновение момента увяло, как видение, испуганное рассветом. Осталась лишь преходящая, смутная тревога, словно о чем-то недосягаемом.

Затем наступил этот незабываемый момент небывалого блаженства. Мы только что вернулись со спектакля «Тоска» с Сарой Бернар в ее несравненной роли. Мне нужно было пройти через комнату Любы по дороге на мансарду в маленьком домике, занимаемом коммуной. Она уже легла, но еще не спала. Я присел на край кровати, и мы заговорили о пьесе. Она сияла от вдохновения великой трагички; потом почему-то заговорила о декольте актрис.

«Я не возражаю против красивого бюста, выставленного напоказ на сцене, — заметил я. — Но у меня был мощный театральный бинокль: их груди казались мясистыми и дряблыми. Это было отвратительно».

«А ты думаешь... моя красивая?» — внезапно спросила она.

На секунду я растерялся. Но вопрос прозвучал так чарующе непреднамеренно, так невинно и страстно.

«Я никогда... Дай я посмотрю на них», — порывисто сказал я.

«Нет, нет!» — воскликнула она в пробудившемся смущении; «Я не могу, не могу!»

«Я не буду смотреть, Люба. Видишь, я закрываю глаза. Только одно касание».

«О, я не могу, мне стыдно! Только поверх одеяла, пожалуйста, Саша», — умоляла она, пока моя рука мягко скользила под покрывало. Она крепко сжала простыню, и моя рука легла ей на бок. Касание упругой, круглой груди потрясло меня страстным экстазом. Боясь пробудить ее девичье сопротивление, я старался скрыть свое ликование, осторожно и нежно высвобождая покрывало.

«Они очень красивые, Люба», — сказал я, сдерживая дрожь в голосе.

«Тебе... они нравятся, правда, Саша?» Большие глаза выглядели лучистыми и счастливыми.

«Они античные, дорогая», — и, сорвав последнее укрытие в сторону, я поцеловал ее между грудей.

«Я так рада, что пришла сюда», — проговорила она мечтательно.

«Тебе было очень одиноко в Нью-Йорке?»

«Это было ужасно, Саша».

«Тебе нравится перемена?»

«О, глупый ты мальчишка! Разве ты не знаешь?»

«Что, Люба?»

«Мне нужен был ты, дорогой». Ее руки мягко обвились вокруг меня.

Я почувствовал оцепенение. Девушка, мои революционные планы промелькнули в моей голове, обдав меня холодом самобичевания. Бледная тень достигнутого отбросила свою тень на очарование, и я лежал холодный и тихий на груди Любы. Покрывало соскальзывало вниз, и, потянувшись за ним, моя рука нечаянно коснулась ее колена.

«Саша, как ты можешь!» — испуганно вскрикнула она, приподнявшись с испуганными глазами.

«Я не хотел, Люба. Как ты могла такое подумать обо мне?» Я был глубоко уязвлен.

Моя рука расслабилась на ее груди. Мы лежали в молчаливом смущении.

«Уже поздно, Саша». Она нежно прижала мою голову к своей груди.

«Еще немного, дорогая», — и снова чары девственной груди овладели мной, и я осыпал ее дикими поцелуями, и сжимал их страстно, безумно, пока она не вскрикнула от боли.

«Тебе пора идти, дорогой».

«Спокойной ночи, Люба».

«Спокойной ночи, милый. Ты меня не поцеловал, Сашенька».

Я почувствовал ее удерживающие губы, когда уходил.

В часы бодрствования среди ночи половое влечение становится все более настойчивым. Сцены из прошлого оживают в моих мыслях; камера населена знакомыми лицами. Эпизоды, давно умершие в памяти, оживленно встают передо мной; они выплывают из темнейших чертогов моей души и движутся с невероятной реальностью, словно портреты моих предков, оживающие в темные, страшные ночи моего детства. Дерзкая Маша улыбается мне из своего окна через дорогу, и стайка девушек чинно проходит мимо меня со скромно потупленными взорами, а затем дерзко перекликаются тонкими, едва замаскированными голосами. Снова я со своими товарищами по играм преследую школьниц по дороге к реке, и мы радостно хихикаем над их испугом и замешательством, когда они обнаруживают глаза, прильнувшие к смотровым щелям, прорезанным нами в будке. В душе я возмущаюсь тем, что Надя купается в рубашке, и в отместку ныряю под мостки, выныривая на поверхности посреди девчат, которые с позором и ужасом бегут прятаться. Но я исполняюсь гнева на Ваньку, который дразнит девчонок криками «Циба, циба, ба-а-а!», и основательно намыливаю шею Коле за то, что он выкрикивал скверные прозвища через школьный двор маленькой Нуне, которую я тайком обожаю.

Но нота позднейших дней возвращается снова и снова, и сцены юности отступают в свои тусклые рамки. Все отчетливее и чаще появляются Соня, и Люба, и маленькая возлюбленная моих первых месяцев в Америке. Какая же она была гусыня! Она не позволяла себя обнимать, потому что это великий грех, если только не состоишь в браке. Но как же хитро она умудрялась устраивать игры в поцелуи на воскресных посиделках у нее дома и всегда проигрывала мне! Теперь она, должно быть, уже взрослая женщина, с мужем, детьми... Она промелькнула быстро, воспоминание даже о ее имени затерялось в сиянии анархического эмоционального порыва и страстного энтузиазма моих дней на Орчард-стрит. Там пламенеет свет, озаряющий смутные стремления моей русской юности и придающий восторженное толкование смутно пульсирующему идеализму. Он бросает ореол озаряющего оправдания на мой слепо бунтующий дух и материализует мои мечты на залитых солнцем горах. Убогая нищета моих дней «зеленого новичка» обретает новый облик. Ах, это убожество первых лет в Америке!... И все же основа и уток Времени разматывают гобелен жизни в Новом Свете, ее радости и биение сердец. Я стою одиноким странником, ошеломленный суетой Касл-Гардена, но сильный надеждой и мужеством ковать свою судьбу в свободе. Царь далеко, а страх перед его ненавистными казаками в прошлом. Как вдохновляюща свобода! Сам воздух дышит энтузиазмом и силой, и с уверенным пылом я принимаю новую жизнь. Я вступаю в ряды мировых производителей и горжусь полнотой мужественности, дарованной достоинством труда. Я возмущаюсь насмешками над моей новой родиной со стороны моей семьи за рубежом — возмущаюсь горячо. Я чувствую себя обиженным обвинением в том, что опозорил уважаемое имя родителей, превратившись в «низкого, грязного работягу». Я яростно борюсь с их снобизмом и мщу за оскорбление труда, бросая вызов сравнению Старого и Нового Света. Взгляните на величие свободы и процветания, творение рук нации, которая почитает труд!... Ткацкий станок Времени продолжает плести. Одинокий и без друзей, я борюсь на новой земле. Жизнь в трущобах убога, участь рабочего мрачна. Никакого «достоинства труда» нет. Хлеб потшопа горек. Угнетение сторожит золотое обещание, и раболепная жестокость — единственная гарантия успеха. Затем, подобно трубному гласу в пустыне, звучит призыв Идеала. Сильно и побуждающе звучит боевой клич Революции. Словно вспышка в ночи, он озаряет мои поиски вслепую. Моя жизнь наполняется новым смыслом и интересом, переведенным на язык борьбы за эмансипацию всего мира. Федя присоединяется ко мне, и вместе мы поглощены музыкой нового человечества.

Все это так далеко, далеко — и все же каждая деталь четко высечена в моей памяти. Быстро проносятся передо мной годы полного служения движению, самовольная нищета и жертвы, лихорадочная волна агитации после чикагского мученичества, вечера оживленных дебатов, ночи усердной учебы. И над всем этим возвышаются пятницы в маленьком грязном зале в Гетто, куда собирается горстка русских беженцев; где гремят смелые проклятия против тирании и несправедливости существующего порядка, а окрыленные слова пророчествуют о скором приближении славной Зари. Закутанные в шали женщины и мужчины в длинных сюртуках и с благочестивыми бородами прокрадываются в зал после синагогальных молитв и слушают с изумленными глазами, тщетно пытаясь уловить странный еврейский, так запутанно перемешанный с чуждыми словами нового евангелия. Как радуются наши сердца, когда с преувеличенным почтением мы охотно поощряем робкого вопрошающего: «Вы действительно имеете в виду — да простит мне добрый Господь — что на небесах никого нет?»... Поздно вечером заседание распадается на мелкие группы, горячно спорящие по поводу слов оратора, причем избранный круг в конце концов перемещается в «угол». Захудалая маленькая чайная оглашается турниром эрудиции и остроумия. Увлекателен пир разума, страстен поток духа, по мере того как словесная перепалка накаляется с наступлением ночи. Бдительный хозяин дипломатично усмиряет воинствующие фракции: «Господа, господа, т-ш-ш! Полицейский участок прямо через дорогу». В схватке наступает затишье. Сердитые оппоненты хмурятся друг на друга, и в промежутке австрийский студент своим мягким голосом начинает бесконечный рассказ о личных воспоминаниях, ни к чему не привязанный и ниоткуда не начинающийся, но до крайности увлекательный. С сияющими глазами он держит нас в оковах внимания, рассказывая об удивительном путешещении, проводя нас через Невский в Санкт-Петербурге, оттуда на Кавказ, чтобы принять участие в кровной мести черкесов; или, будучи запутаным в опасном флирте с албанской красавицей в мусульманском гареме, он рассуждает о философии Мухаммеда, незаметно перенося действие на Нил для охоты на бегемота и внезапно прерывая потрясающие приключения представлением вечернего знакомца: «Мой превосходный друг, будущий великий итальянский виртуоз из Одессы, господа. Он развлечет нас арией из „Трубадура“». Но круг не в музыкальном настроении: кто-то оспаривает знакомство Студента с мусульманской философией, а Твин намекает на ходящие слухи о близости австрийца с христианскими миссионерами. Раздаются протесты и громкие требования объяснений. Студент улыбаясь соглашается, и вот он уже заброшен в Китайское море, посреди странного каравана, торгующего чаем в Кяхте и помогающего политическому беглецу бежать во Владивосток... Ночь бледнеет перед просыпающимся солнцем, Твин зевает, а я клонюсь ко сну от...

«Кофе! Хочешь кофе? Эй, вставай! Разве ты не слышал звонок?»

ГЛАВА XVI

УГРОЗА НАЧАЛЬНИКА ТЮРЬМЫ

I

Угасающее солнце бледнеет в дымке и тумане. Медленно темно-серая линия извивается по цеху и тянет свою извилистую длину вдоль сумеречного двора. Тенистые волны рассекают густеющий туман, вибрируют призрачно и поглощаются зияющей чернотой тюремного корпуса.

«Алек, Алек!» — слышу я возбужденный шепот позади себя. — «Быстро, спрячь это. Вертухай меня шмонать будет».

Что-то маленькое и твердое засунули мне в карман пальто. Идущий впереди надзиратель останавливается и подозрительно оглядывает проходящих мимо людей.

«Разомкнуться!»

Надзиратель приближается ко мне. «Тебя требуют в контору, Берк».

Начальник тюрьмы, с подслеповатыми глазами и серовато-желтым лицом, хмурится, когда меня вводят.

«Что при тебе?» — резко спрашивает он.

«Я вас не понимаю».

«Да нет, понимаешь. У тебя есть при себе деньги?»

«Нету».

«Кто передает для тебя тайную почту?»

«Какую почту?»

«Письмо, опубликованное в анархистском листке в Нью-Йорке».

Я чувствую огромное облегчение. Упомянутое письмо прошло через официальные каналы.

«Оно прошло через руки капеллана», — смело отвечаю я.

«Это неправда. Такое письмо никогда бы не прошло мимо мистера Миллигана. Мистер Коссон, — поворачивается он к охраннику, — принеси газету с моего стола».

У начальника тюрьмы дрожат руки, когда он указывает на отмеченную заметку. «Вот она! Ты говоришь о революции, и товарищах, и об анархизме. Мистер Миллиган этого точно не видел. Прекрасное дело, когда газеты пишут, что ты редактируешь — из тюрьмы, подумать только, — редактируешь анархистский листок в Нью-Йорке».

«Нельзя верить всему, что пишут в газетах», — протестую я.

«Хм, на этот раз газеты, хм-хм, могут быть и правы, — вмешивается помощник начальника. — Они ведь наверняка не высосали эту историю, хм-хм, из пальца».

«Они часто так делают, — возражаю я. — Разве они не писали, что я пытался перепрыгнуть через стену — она футов тридцать в высоту — и что охранник прострелил мне ногу?»

Улыбка мелькает на лице начальника тюрьмы. Я импульсивно выпаливаю:

«Быть может, эта история была кем-то подсказана?»

«Молчать! — гремит начальник тюрьмы. — Помни, тебе не дозволено говорить, пока к тебе не обратятся. Мистер Мак-Пейн, обыщите его, пожалуйста».

Длинные костлявые пальцы медленно ползут по моей шее и плечам, вниз по рукам и туловищу, с силой шарят под мышками, сжимают ноги, обследуя каждый дюйм и погружая меня в атмосферу сырости и липкого страха. От омерзительного прикосновения меня тошнит, но я утешаюсь мыслью о собственной безопасности: у меня нет ничего компрометирующего.

Внезапно змееподобная рука ныряет в карман моего пальто.

«Хм, что это?» Он разворачивает небольшой круглый предмет. «Нож, капитан».

«Позвольте взглянуть!» — в изумлении восклицаю я.

«Назад! — командует начальник тюрьмы. — Этот нож украден из обувной мастерской. Против кого ты собирался его применить?»

«Начальник, я даже не знал, что он у меня. Какой-то парень бросил его мне в карман, когда мы...»

«С меня хватит. Ты не так умен, как думаешь».

«Это заговор!» — кричу я.

Он вальяжно раскинулся в кресле, в его глазах пляшет странная улыбка.

«Ну, что тебе сказать?»

«Это подстава».

«Объяснись».

«Кто-то бросил эту штуку мне в карман, когда мы шли...»

«О, мы это уже слышали. Слишком шито белыми нитками».

«Вы обыскивали меня на предмет денег и тайных писем...»

«Хватит на этом. Мистер Мак-Пейн, какое наказание положено за хранение опасного оружия?»

«Начальник, — прерываю я, — это вовсе не оружие. Лезвие всего полдюйма, и...»

«Молчать! Я говорил с мистером Мак-Пейном».

«Хм, три дня, капитан».

«Уведите его».

В кладовой с меня срывают костюм темно-серого цвета и снова облачают в ненавистную полосатую робу. Без пальто и без обуви меня ведут по проходам и коридорам, вниз по крутому лестничному пролету и бросают в карцер.

Полная темнота. Чернота массивная, осязаемая — я чувствую ее руку у себя на голове, на лице. Я не смею шевельнуться, как бы неверный шаг неверный шаг не швырнул меня в бездну. Я подношу руку близко к глазам — я чувствую касание ресниц, но не могу разглядеть очертаний кисти. Неподвижно стою я на одном месте, совершенно потеряв ориентацию в пространстве. Тишина зловеща; мне кажется, я могу слышать ее. Лишь изредка поспешная возня проворных лапок внезапно разрывает затишье, и шуршание невидимых речных крыс преследует жуткое одиночество.

Чернота медленно бледнеет. Она отступает и тает; из мрачной серости вырастает стена; смутно вырисовывается силуэт двери, сужаясь кверху и становясь плотным и непроницаемым.

Часы тянутся в непрерывном однообразии. Из тюремного блока до меня не доносится ни звука. В сводящей с ума тишине и темноте я теряю всякое ощущение времени, за исключением одного раза в день, когда тяжелый звон ключей возвещает о наступлении утра: карцер отпирают, и молчаливые охранники подают мне ломтик хлеба и чашку воды. Двойные двери с глухим стуком захлопываются, шаги затихают и растворяются вдали, и в карцере снова воцаряется тьма.

Оцепенение смерти крадется к моей душе. Пол холоден и сыр, шуршание становится громче и ближе, и меня охватывает ужас, как бы голодные крысы не напали на мои босые ноги. Я урву несколько бессознательных мгновений, прислонившись к двери; а затем снова шагаю взад и вперед по камере, стараясь не засыпать, гадая, ночь сейчас или день, тоскуя по звуку человеческого голоса.

Совершенно покинутый! Брошенный в каменные недра подземелья, мир людей отступает, не оставляя и следа... Я жадно напрягаю слух — лишь непрерывное, жуткое шуршание. В отчаянии я вцепляюсь в прутья — глухое эхо передразнивает лязг железа. Мои руки яростно терзают дверь: «Эй, кто там! Есть кто живой?» Все тихо. Безымянные ужасы трепещут в моем сознании, творя кошмары смертного страха и отчаяния. Страх порождает судорожные мысли: они бушуют диким штормом, затем затихают и снова мчатся сквозь время и пространство в стремительной череде странно знакомых сцен, пробужденных в моем дремотном сознании.

Изнуренный и уставший, я падаю лицом на стену. Скользящая слизь на моем лице приводит меня в ужас, и я снова начинаю мерить шагами камеру. Мне холодно и хочется есть. Неужели меня забыли? Должно быть, прошло три дня, а то и больше. Неужели они забыли меня?...

Лязг ключей отзывается трепетом радости в моем сердце. Моя гробница откроется — о, снова увидеть свет и вдохнуть воздуха...

«Офицер, разве мой срок еще не вышел?»

«Куда ты спешишь? Ты провел здесь всего один день».

Двери захлопываются. С жадностью я поглощаю хлеб, такой маленький и тонкий, всего на один укус. Всего один день! Отчаяние охватывает меня, как погребальный саван. Обессилев от мук, я падаю на пол.

II

Переход из карцера в обычную камеру — настоящая трансформация. Вид человеческого облика наполняет меня восторгом, звук голосов — сладкая музыка. Я чувствую себя так, будто меня вырвали из лап смерти, когда всякая надежда уже угасла, — вытащили, так сказать, на самом краю и вернули в мир живых. Как ярок солнце, как благотворен воздух! С острой чувственностью я вытягиваюсь на кровати. Матрац изрядно испачкан, кое-где торчит солома, но лежать на нем — это роскошь, в безопасности от злобных речных крыс и свирепых паразитов. Это почти свобода, воля!

Но утром я просыпаюсь в страшных муках. Мои глаза пульсируют от боли; каждый сустав моего тела словно на дыбе. Одеяла из карцера забрали; три дня и три ночи я пролежал на голом камне. Было излишне жестоко лишать меня очков под предлогом мнимой заботы, как бы я не покончил с собой с их помощью. Это очень трогательно, эта забота о моей безопасности на фоне столь хлипкого предлога для наказания. Того и гляди, начальником движет какой-то скрытый мотив. Но в чем же он может заключаться? Наверное, меня не станут долго держать в одиночке. Когда меня вернут на работу, я узнаю правду.

Дни проходят в напрасных ожиданиях. Непрерывное заточение начинает тяготить. Мне не хватает тех малых удобств, которых я лишился после перевода в «одиночку», значительно меньшую по сравнению с моим прежним помещением. Моя библиотека тоже исчезла, как и картинки, которые я так терпеливо собирал для украшения стен. Камера пуста и уныла, большая карта с уродливо отпечатанными правилами не приносит никакого избавления от раздражающей побелки. Тесное пространство затрудняет физические упражнения: необходимость поворачиваться на каждом втором и третьем шаге превращает ходьбу в череду кривляний. Но нужно придумать какое-то средство, чтобы коротать время. Я меряю шагами пол, считая секунды, необходимые на десять кругов. Я помню, что слышал, будто пять миль составляют полезную для здоровья дневную прогулку. При такой норме мне нужно сделать 3 771 круг, так как камера имеет семь футов в длину. Я делю упражнение на три части, добавляя несколько лишних кругов для верности, чтобы вышло ровно пять миль. Я тщательно считаю и бываю охвачен чувством беды, когда звон гонга сбивает меня со счета. Приходится начинать все сначала.

Смена места прервала связь с моими товарищами. Я опасаюсь за судьбу «Тюремных цветов»: строгий надзор делает перспективу восстановления связей сомнительной. Меня определили на первый этаж, моя камера находится всего в нескольких футах от стола дежурных у дверей ворза. Бдительные глаза постоянно следят за мной; ни один заключенный не может со мной заговорить. Помочь мне связаться с друзьями мог бы только ходовой, но меня предупредили насчет него: он «стукач», заслуживший свое положение доверенного шпионажем за сокамерниками. От него помощи ждать не приходится; но, пожалуй, разносчик кофе сможет оказаться полезным.

Я планирую обратиться к этому человеку, когда мне сообщают, что заключенных чулочного цеха заперли на верхнем ярусе. Через сливную трубу я узнаю о событиях, произошедших за время моего пребывания в карцере. Недовольство работников цеха скудным пайком усилилось после прибытия подводы с тухлым мясом. Зловоние пропитало весь двор, и нескольких человек наказали за нелестные отзывы о еде. Ситуация усугубилась очередным повышением нормы выработки. Вязальщики и кеттельщики были на грани бунта. Дважды за месяц норму увеличивали. Они направили начальнику тюрьмы прошение о ее снижении; в ответ последовал чудовищный приказ о ее дальнейшем повышении. Тогда около двадцати человек забастовали. Они оставались в камерах, отказываясь возвращаться в цех до тех пор, пока не будут выполнены требования лучшей еды и меньшего объема работы. С помощью доносчиков начальник провел тихое расследование. Одного за другим бунтовщиков заставили покориться. Путем исключения администрация прояснила ситуацию, и теперь поговаривают, что принято решение об установлении виновных в этом беспрецедентном для тюрьмы эпизоде забастовки.

В поведении надзирателей витает таинственность. Я неоднократно пытаюсь втянуть их в разговор, но малейшее упоминание о забастовке намертво запечатывает их уста. Я удивляюсь странным взглядам, которыми они меня одаривают, когда причина неожиданно раскрывается.

III

На дворе воскресный полдень. Ходовой катит обеденную тележку вдоль яруса. Я стою у двери, готовый получить еду. Надзиратель бросает на меня взгляд, а затем делает знак заключенному. Тележка проезжает мимо моей камеры.

«Офицер, — окликаю я, — вы меня пропустили».

«Запеканкой запахло, а?»

«Где мой обед?»

«А тебе не положено».

Аромат дымящегося деликатеса, которого так страстно ждут каждое второе воскресенье, достигает моих ноздрей и разжигает голод. Я всю неделю ел впроголодь в ожидании этого лакомства, и теперь... я унижен и взбешен тем, что меня столь бесцеремонно лишили редкого обеда. В гневе я стучу кружкой о дверь; снова и снова я бью жестью по прутьям, и череда ударов издает резкий, пронзительный лязг.

К нам спешит надзиратель. «Прекрати этот проклятый шум, — приказывает он. — В чем дело?»

«Мне не дали обеда».

«Да дали тебе».

«Не дали».

«Ну, полагаю, ты его не заслужил».

Когда он поворачивается, чтобы уйти, моя жестянка с грохотом врезается в дверь — раз, два, три...

«Какого черта тебе нужно, а?»

«Я хочу видеть начальника тюрьмы».

«Ты не можешь его видеть. Лучше посиди тихо».

«Я требую встречи с начальником. Положено, чтобы он навещал нас каждый день. Его здесь не было уже несколько недель. Я должен видеть его сейчас».

«Если ты сейчас же не заткнешься, я...»

Приближается капитан блока.

«Чего тебе нужно, Беркман?»

«Я хочу видеть начальника тюрьмы».

«Нельзя его видеть. Сегодня воскресенье».

«Капитан, — возражаю я, указывая на правила на стене камеры, — здесь есть выдержка из законов Пенсильвании, предписывающая начальнику тюрьмы посещать каждого заключенного ежедневно...»

«Брось это, — прерывает он. — Зачем тебе понадобилось видеть начальника?»

«Я хочу узнать, почему меня оставили без обеда».

«Твое имя вычеркнуто из списка на следующие четыре воскресенья».

«За что?»

«Это спросишь у босса. Я передам ему, что ты хочешь его видеть».

Вскоре надзиратель возвращается и конфиденциально сообщает мне, что уговорил «его величество» уделить мне аудиенцию. Когда меня вводят во внутреннюю контору, я застаю начальника тюрьмы за столом, его лицо покраснело от гнева.

«На тебя поступил рапорт за нарушение порядка», — кричит он на меня.

«За ним числится, хм-хм, еще одно обвинение», — вмешивается заместитель.

«Два обвинения, — продолжает начальник тюрьмы. — Нарушение порядка и предъявление требований. Как ты смеешь выдвигать требования? — рычит он. — Ты знаешь, где находишься?»

«Я хотел вас видеть».

«Вопрос не в том, чего ты хочешь или не хочешь. Уясни это раз и навсегда. Ты должен беспрекословно подчиняться правилам».

«Правила предписывают вам посещать...»

«Молчать! Какова твоя просьба?»

«Я хочу узнать, почему меня лишили обеда».

«Тебе, хм, не положено знать. Достаточно, хм-хм, того, что знаем мы», — парирует заместитель.

«Мистер Мак-Пейн, — вмешивается начальник тюрьмы, — я буду говорить с ним прямо. С сегодняшнего дня, — поворачивается он ко мне, — ты переведен на „пенсильванскую диету“ на четыре недели. В течение этого времени тебе запрещены любые газеты и книги. Это даст тебе досуг на досуге обдумать свое поведение. Я расследовал твое поведение в мастерской и убедился, что именно ты подстроил там неприятности. У тебя больше не будет шансов подстрекать людей, даже если ты проживешь столько, сколько длится твой срок. Но, — он делает паузу на секунду, а затем добавляет с угрозой, — но тебе лучше уяснить это сейчас, а не позже: твоя жизнь не стоит тех хлопот, что ты нам доставляешь. Запомни хорошенько: чего бы это ни стоило, обойдется это тебе в копеечку. А пока ты останешься в одиночке, где не сможешь оказывать свое пагубное влияние. Офицеры, отведите его в „корзину“».

ГЛАВА XVII

КАМЕРА-«КОРЗИНА»

Четыре недели «пенсильванской диеты» превратили меня почти в скелет. Ломтик пшеничного хлеба с чашкой несладкого черного кофе — вот вся моя еда, и два раза в неделю на обед овощной суп, из которого тщательнейшим образом удалены все следы мяса. Каждую субботу меня водят в контору на осмотр к врачу и взвешивание. Всю неделю я с нетерпением жду этой короткой передышки от ужасной камеры-«корзины». Вид полосатых людей, драющих пол, дружеская улыбка на украдкой поднятом лице, когда я иду по коридору, странная синева неба, душистый аромат апрельского утра — как же быстро все это заканчивается! Но те семь глубоких вдохов, что я медленно делаю по пути в контору, и жадные десять на обратном пути заставляют мою кровь заново закипеть от прилива жизни. На мгновение у меня кружится голова от внезапного наплыва пьянящей радости, а затем... я снова в гробнице.

Мучения «корзины» сводят с ума; от постоянного полумрака я слепну. Практически никакой свет или воздух не доходят до меня сквозь густую проволочную сетку, покрывающую зарешеченную дверь. Зловоние удушливо; оно сжимает горло мертвящей хваткой. Стены зажимают меня в тиски; с каждым днем они подступают все ближе, пока камера не начинает сжиматься, и я чувствую себя раздавленным в каменном гробу. Со всех сторон на меня глядят побеленные плоскости — непреклонные, неумолимые, в уверенной надежде на свою добычу.

Мрак уныния сгущается день ото дня; рука отчаяния давит все тяжелее. Ночью карканье вороны за рекой зловеще вторит черному ворону, несущему вахту в моем сердце. Окна в коридоре содрогаются и трепещут от яростного ветра. Сурово и безрадостно пробуждается день — еще один день, потом следующий...

Слабый и апатичный, я лежу на кровати. Все дальше отступает мир живых. По-прежнему за ночью следует день, и жизнь вершит свой круг, но я не принимаю участия в этой боли и муках. Подобно искре из раскаленной печи, мелькнувшей во мраке и поглощенной темнотой, я был выброшен на берег забытых. Ни единый звук не доносится до меня с тюремного острова, где бьется страстное сердце Девушки, ни один луч надежды не падает на прутья запустения. Но на пороге Нирваны жизнь дает отпор; из самых недр мучений она вопиет о том, чтобы быть! Преследование разжигает планки неповиновения и подпитывает мою решимость. Будь я обычным заключенным, мне было бы все равно, переносить ли все эти муки. К чему это, с моим невыносимым сроком? Но мои анархистские идеалы и традиции восстают против вампира, упивающегося своей добычей. Нет, я не опозорю Дело, я не огорчу товарищей слабостью и капитуляцией! Я буду бороться и сражаться, и меня не устрашат ни угрозы, ни пытки.

С трудом я дохожу до конторы для еженедельного взвешивания. Мой шаг подкашивается, когда я приближаюсь к весам, и меня качает от головокружения. Сквозь туман я вижу врача, склонившегося надо мной, его голова прижата к моему телу. Каким-то образом я добираюсь до «корзины», смутно удивляясь, почему я не почувствовал холодного воздуха. Возможно, меня вели не через двор... Это голос капитана блока? «Что ты сказал?»

«Вернись в свою старую камеру. Теперь тебя перевели на полный паек».

ГЛАВА XVIII

ОДИНОЧКА

I

Прямо до востребования, а/я 7, Аллегейни-Сити, Пенсильвания, 25 марта 1894 г.

Дорогой Федя:

Это письмо несколько задерживается: по ряду причин я пропустил день отправки почты в прошлом месяце. Тюремная жизнь тоже имеет свои взлеты и падения, и как раз сейчас я нахожусь на спаде. Нам строго-настрого запрещено касаться местных дел; поэтому я могу рассказать тебе лишь то, что нахожусь в одиночной камере без работы. Я не знаю, сколько меня продержат «запертым». Это может быть месяц, а может — год, надеюсь, обойдется без последнего.

Мне не разрешили получить журналы и деликатесы, что ты прислал... Нам разрешено выписывать ежедневные газеты, и ты легко можешь представить, как религиозно я читаю их от заголовка до последней рекламы: они помогают мне хоть в какой-то мере ощущать связь с живыми... Благословенны тени Гутенберга! Гюго и Золя, даже Гоголь и Тургенев есть в библиотеке. Встретить нашего Базарова, рассуждающего — по-английски — все равно что повредить старого друга в чужой стране... Страница за страницей раскрывает прошлое — одиночка забыта, стены тают, и я снова странствую с Кожаным Чулком по первобытному лесу или скорблю с бедняжным Оливером Твистом. Но «Капитанская дочка» меня раздражает, и Пугачев, эта мятежная душа, в неуклюжих руках переводчика превратился в карикатуру. А теперь идет «Тарас Бульба» — неужели это наш собственный Тарас, бесстрашный воин, гроза турок и татар? Как гротескно выглядит храбрый старый гетман, изрыгающий проклятия ненавистным мусульманам — длинными немецкими периодами! Раздраженный и оскорбленный, я отворачиваюсь от этого осквернения и открываю томик стихов. Но вместо запрошенного Роберта Бернса я нахожу сборник Вордсворта. На его страницах цветут полевые цветы, а бутоны роз ароматизируют его рифмы, но боли мирового труда не отзываются ни единым аккордом в его душе... Наука и романтика, история и путешествия, религия и философия — все маршируют в камеру в бессистемной последовательности, ибо разрешение брать только по одной книге за раз ограничивает мой выбор. Разнообразие чтения дает богатый материал для размышлений и помогает совершенствовать мой английский. Но какой-нибудь пассаж из «Звездного неба» внезапно возвращает меня на землю, и настоящее озаряется прямым восприятием отчаяния, и мучительный вопрос проносится в моем уме: к чему вся эта учеба и познание? И тогда — но зачем бередить тебе душу таким тоном.

Я не собирался говорить всего этого, когда начинал. Ничего не вернешь: за этот листок надо отчитаться. Поэтому он будет отправлен тебе. Но я знаю, дорогой друг, что ты тоже не усыпан розами. А бедный Матрос?

Место на исходе.

Алекс.

II

Удлиняющаяся цепь дней в одиночке волочит свои тяжелые звенья сквозь все метаморфозы страдания. В камере душно от летней жары; свежий ветерок с реки редко ласкает мое лицо. Под предлогом «сквозняка» недружелюбный охранник закрыл окна коридора напротив моей камеры. Ни дуновения ветерка. Свинцовые часы ночи невыносимы из-за зловония пота и испражнений тысячи тел. Бессонно ворочаюсь я на иссохшем матраце. Время и тяжесть многих сидельцев потрепали его так, что он потерял всякое подобие матраца. Но капитан блока упорно игнорирует мои просьбы о новой соломе, веля мне «немного ее взбить». Я боюсь повторять эксперимент: облака пыли чуть не задушили меня; несколько дней камера оставалась затянутой взвесью порошкообразной грязи. С нетерпением жду утра: перед выводом колонн откроется дверь во двор, и свежий ветер пронесется мимо моей камеры. Я буду стоять наготове, чтобы принять драгоценный тоник, который вернет мне жизнь в этот день.

И когда блок извергнет свою полосатую добычу и тишина заступит на вахту, мне выпадет шанс перекинуться приветствием с Джонни Дэвисом. Этот молодой заключенный сидит в одиночке на ярусе надо мной. Ему уже трижды отказывали в просьбе выдать машину с «высокой передачей», и высокого юношу заставляют работать согнувшись в три погибели над низким столом. Не имея возможности выкладываться в таком неудобном положении, Джонни неоднократно наказывался карцером. На прошлой неделе у него началось кровотечение; всю ночь напролет звучит его глухой кашель. Доведенный до отчаяния страхом перед чахоткой, Джонни отказался возвращаться к работе. Начальник тюрьмы, сменив гнев на милость, разрешил ему вернуться за его прежнюю высокую машину. Но парень ожесточился: он полон решимости не возвращаться в мастерскую, надсмотрщик которой доставил ему столько хлопот. Тюремная дисциплина не принимает ситуацию во внимание. Регулярно каждый понедельник пытка повторяется: юношу вызывают к заместителю начальника и направляют в чулочный цех; за неизменным отказом следует карцер, после чего Джонни помещают в одиночную камеру, чтобы в следующий понедельник снова вызвать перед очи начальства. Я маюсь от собственной беспомощности помочь мальчику. Его линия самоубийственна, но малейший намек на уступку приводит его в бешенство. «Я умру, но не сдамся», — сказал он мне.

Из шепотков через сливную трубу я узнаю печальную историю его юной жизни. Ему девятнадцать лет, впереди пятилетний срок. Его отец, сцепщик вагонов, погиб в железнодорожном столкновении. Иск о возмещении ущерба волокитился годами судебных тяжб, оставив вдову нищей. С четырнадцати лет юному Джонни пришлось содержать всю семью. Недавно он устроился возчиком на развозке товаров, связавшись с дурной компанией, которая постепенно втянула его в азартные игры. Однажды в счетах мальчика обнаружилась недостача в двенадцать долларов: жернова правосудия начали молоть, и Джонни быстро облачили в робу.

Напрасно я пытаюсь погрузиться в библиотечную книгу. Штампованные герои Лоры Джин не находят отклика в моем сердце; сверхчеловеческие существа Корелли, общающиеся с таинственными небесными сферами, шествуют мимо, чуждые и бесчеловечные. Здесь, в камере над моим потолком, рыдает и стонет страшная трагедия Реальности. Какая чудовищная вещь — вся мощь содружества, вся машина государства сосредоточена на том, чтобы раздавить эту несчастную песчинку! К тому же бедный мальчик невиновен в своем преступлении. Опутанный духом азартных игр эпохи, хрупкое порождение развращающей среды, он обречен из-за минуты слабости. И все же его отклонение от путей установившейся морали — лишь блеклое отражение жизней людей, постаривших ему приговор. Лицемерие организованного Общества! Самый фундамент его существования покоится на отрицании и попрании любого провозглашенного принципа права и справедливости. Каждая черта его лица — карикатура, пародия на подобие истины; вся жизнь человечества — издевательство над самим именем. Политическая власть, основанная на насилии и иезуитстве; промышленность, собирающая жатву из человеческой крови; торговля, возвышающаяся на руинах человеческого достоинства — такова мораль цивилизации. И над зданием этого грандиозного извращения восседает Закон, и Религия плетет заклинания благоговения, лакирует правду, путает заблуждения и велит дрожащему илоту вторить: «Да будет воля Твоя!»

Джонни ревностно ходит в церковь и молится о прощении своих «грехов». Прокурор был «очень суров» с ним, говорил он мне. Слепой крот видит лишь сиюминутное и озлоблен на лиц, напрямую ответственных за его долгое заключение. Но умы покрупнее не смогли до конца осознать всю несправедливость существующего порядка. Даже мой любимый Бернс кажется несостоятельным, как ни силен его дух, отзывающийся глубоким сочувствием к бедным, угнетенным. Но «бессердечие человека к человеку» — не последнее слово. Истина лежит глубже. Это экономическое рабство, дикая борьба за крошку хлеба превратили человечество в волков и овец. При свободе и коммунизме ни у кого не возникло бы ни воли, ни силы «заставлять рыдать бесчисленные тысячи». Воистину, источником заражения и деградации является система, а не отдельные личности. Мое тюремное окружение — лишь очередное проявление длани Мидаса, чье проклятое прикосновение превращает все на свете в жестокое служение Мамоне. Посредственность раболепствует перед жестокостью ради продвижения; с дикой радостью мастерская цеха щелкает кнутом за свою долю окровавленного золота. Истощенные тела в полосатой робе, мучающиеся мозги, сходящие с ума в ночах карцера, люди, заживо погребенные в «корзине» и одиночке — какая человеческая рука повернула бы ключ, запирая душу в кромешной тьме, если бы не страх перед подобной участью и тень, которую он отбрасывает заранее? Этот кошмар — всего лишь усиленная копия внешнего мира, гигантской тюрьмы, запертой на рычаги Алчности, охраняемой порождением Голода.

Мои мысли настойчиво возвращаются к жизни на воле. Это геркулесова задача — пробудить Апатию от убожества ее нищеты. И все же, если бы Народ осознал всю глубину своего падения и узнал о средствах избавления, с какой радостью они приняли бы Анархию! Быстрой и решительной была бы победа рабочих над горсткой их грабителей. Час здравого смысла, свободного от предрассудков и суеверий, — и факел свободы запылал бы по всему миру, а знамя равенства и братства было бы водружено на холмах возрожденного человечества. О, если бы мир мог замереть хоть на мгновение, осознать все и обрести свободу!

Невольно я вспоминаю старые раввинские предания: лишь одно мгновение праведности — и Мессия сошел бы на землю. Это прекрасное обещание сильно тронуло меня в дни детства. Милосердный Бог требует от нас так мало, размышлял я тогда. Почему бы нам не воздержаться от греха и зла всего лишь на «мгновение ока»? Неделями я ходил, придавленный скорбью нераскаянного Израиля, отказывающегося быть спасенным, мой алчущий мозг был полон проектов ускорения избавления. Как божественное откровение пришло решение: с ударом полуденного часа, в заранее оговоренный день, все мужчины и женщины еврейства по всему миру должны склониться в молитве. В одно мгновение времени, все разом — и вот явился Мессия! В мучительном недоумении я смотрел на моего еврейского учителя, качавшего головой. Как его добрая улыбка сеяла уныние в моем трепещущем сердце! Дети Израиля не могут быть спасены таким образом, — говорил он с грустью. Нет, даже самым осмотрительным образом, дав нашим людям в самых отдаленных уголках земли время подготовиться к торжественному моменту. Мессия придет, утешал меня добрый наставник. Было обещано. «Но час еще не настаил, — цитировал он; — ни у одного человека нет власти ускорить шаги Избавителя».

С отрезвляющей грустью я думаю о новой надежде, о революционном Мессии. Воистину, старый раввин был мудрее, чем сам понимал: никому не дано ускорить марш освобождения. Из нужды Народа, из чрева его страданий должен родиться час искупления. Нужда, одна лишь Нужда своим железным каблуком подстегнет онемевшее Несчастье к действию и пробудит живых мертвецов. Процесс мучительно долог, но вынашивание нового человечества нельзя торопить нетерпением. Мы должны выжидать свое время, подготавливая тем временем рабочих к великому взрыву. Следует остерегаться ошибок прошлого: мнимая победа всегда лишалась своих плодов и парализовывалась поражением, потому что Народ был скован уважением к собственности, суеверным трепетом перед властью и упованием на вождей. Эти призраки должны быть изгнаны, и факел разума зажжен во тьме человеческих умов, прежде чем слепой бунт сможет разорвать тучи поражения на полпути и увидеть воочию славу Социальной Революции и то, что лежит за ней.

III

Тяжелый кошмар гнетет мой сон. Спутанные звуки звенят в ушах и бьют по голове. Я просыпаюсь в безымянном ужасе. Тюремный корпус бушует в беспорядке: грохот за грохотом прокатывается по залу; он громыхает о стены камеры, затем катится, как некий чудовищный барабан, по галереям и резко обрывается.

В ужасе я сжимаюсь на кровати. Все мертвенно тихо. Робко оглядываюсь по сторонам. Камера погружена во тьму, и лишь тусклый газовый рожок неровно мерцает в коридоре. Внезапно крик прорезает тишину — пронзительный и неземной, переходящий в дикий смех. И снова жуткий грохот, то ревущий из камеры наверху, то грозно бормочущий вдалеке, а затем затихающий с рычанием. И все снова стихает, и лишь неземной смех звенит по всему корпусу.

«Джонни, Джонни!» — тревожно зову я. — «Джонни!»

«Шпана в дыре», — хрипло доносится через парашу. — «Это Конокрад. Ты это, Алек?»

«Да. Что там, Боб?»

«Кое-кто тут разносит хозяйство».

«Кто?»

«Не могу сказать. Может, Смити».

«Какой Смити, Боб?»

«Чокнутый Смит, с ряда психопатов. А теперь берегись, они идут».

Тяжелые двери ротонды скрипят на петлях. Подобно теням, гигантские фигуры скользят мимо моей камеры. Они идут бесшумно, в войлочных подошвах и зловеще, длинные дубинки для разгона беспорядков зажаты вдоль бедер. За ними идут другие, а затем начальник тюрьмы, с поблескивающим в руке крупным револьвером. Затаив дыхание, я прислушиваюсь, чувствуя присутствие других людей у дверей. Внезапно рыдания и дикий смех пронзают ночь: слышится лязг железа, ожесточенная возня, глухой удар падающего тела — и все стихает. Бесшумно пролетает хлебная тележка, огромные тени склоняются над распростертым на досках телом.

Гонг бьет час подъема. Утреннее солнце бросает луч на багровую дорожку в коридоре и прячется за сгущающимся туманом. Отряд людей в сером и черном выводят со двора. Они опускаются на колени и песком с водой драят алые плиты пола.

С огромным облегчением я узнаю, что «Чокнутый Смити» не умер. Он поправится, уверяет меня ходовой. Доктор перевязал раны человека, после чего заключенного, все еще без сознания, поволокли в карцер. По крупицам я собираю его историю от моего информатора. Смит был безумен — порой буйно — с момента своего заключения около четырех лет назад. Его «напарник» Бернс тоже помешался на почве тревоги из-за своего двадцатилетнего срока. Его безумие приняло столь отвратительную форму, что власти добились его помещения в психиатрическую больницу. Но Смит остается на «ряду психопатов», поскольку начальник тюрьмы настаивает, будто тот симулирует, чтобы получить возможность сбежать.

IV

Редкие обрывки разговоров со старым ходовым — события в монотонности одиночки. Из-за болезни Боба связь с моими друзьями почти полностью прервалась. В вынужденном безделье часы тянутся томительно и вяло, дни ползут в неизменном однообразии. Ялелевым усилием воли душащую назойливые мысли о своем долгом сроке и ищу забвения в чтении. Том за томом проходит через мои руки, пока мой мозг не пропитывается печатным словом. Страница за страницей я цитирую историю Святой Церкви, жития отцов и святых или читаю вслух, чтобы услышать человеческий голос, мифологию Греции и Индии, смешивая ее для разнообразия с несколькими главами из Милля и Спенсера. Но посреди сложного пассажа в «Непознаваемом» или в сердце сложной математической задачи я вдруг замечаю, что мой карандаш выводит на библиотечном грифельном планшете знакомые цифры: 22 × 12 = 264. Что это такое, думаю я. И тут же полуавтоматически продолжаю расчеты:

264 × 30 = 7 920 дней. 7 920 × 24 = 190 080 часов. 190 080 × 60 = 11 404 800 минут. 11 404 800 × 60 = 684 288 000 секунд.

Но в следующий миг я с ужасом осознаю, что в моих расчетах на месяц отводится всего 30 дней, тогда как в году 365, а иногда и 366 дней. И я снова повторяю весь процесс, умножая 22 на 365, и с испугом обнаруживаю, что мне предстоит провести в одиночке почти 700 000 000 секунд. Официальный календарь рядом с правилами ободряюще обещает: Хорошее поведение сокращает срок. Но на меня неоднократно писали рапорты и наказывали — они наверняка лишат меня зачета срока. С величайшей тщательностью я высчитываю свою скидку: один месяц за первый год, один за второй; два за третий и четвертый; три месяца «хорошего времени» за каждый последующий год. Следовательно, мне придется отбыть пятнадцать лет и три месяца в этом месте, а затем одиннадцать месяцев в работном доме. Я нахожусь здесь уже два года. У меня остается еще 14 лет и 2 месяца, или более 5 170 дней. Потрясенный цифрами, я в волнении меряю камеру шагами. Это безнадежно! Безумие рассчитывать пережить такой срок, особенно учитывая преследования начальника тюрьмы и мелкую тиранию надзирателей.

Мысли о самоубийстве и побеге, дикие фантазии о непредвиденных событиях в большом мире, которые каким-то образом приведут к моему освобождению, — все это борется в смятении, оставляя меня обессиленным и несчастным. Моя абсолютная изоляция не сулит никакого избавления; дни болезни и страданий наполняют меня тоской. С острой болью я замечаю редеющие волосы. Свидетельства физического упадка вызывают страх умственного помешательства, безумия... Я содрогаюсь от этой ужасной догадки и довожу себя до лихорадочного раздражения на самого себя, на ходового и каждого проходящего мимо каторжанина, мое сердце бурлит ненавистью к начальнику тюрьмы, охранникам, судье и этой бесплотной, бесформенной, но неумолимой и безжалостной штуке — миру. В моменты сменяющего бурю затишья я обращаюсь к философии и науке, решительно, с отчаянием, рожденным ужасом. Но страшный призрак всегда передо мной; он следует за мной взад и вперед по камере, дразнит диким смехом «Чокнутого Смита» в тишине ночи, стонами и пробуждением моего соседа, внезапно сошедшего с ума.

ГЛАВА XIX

ГОСТИ ИЗ ПРОШЛОГО

Капеллан часто останавливается у моей двери и говорит ободряющие слова. Я глубоко тронут его сочувствием, но мои революционные традиции запрещают выражать эмоции: будучи винтиком в машине угнетения, он может принять мою благодарность за угодничество раболепного зека. Но я надеюсь, что он чувствует мою признательность по простому «спасибо». С его стороны любезно одалживать мне книги из своей личной библиотеки, а временами позволять и лишний листок писчей бумаги. Переписка с Девушкой и Тройней, а также редкий обмен записками с товарищами — единственные нити, которые все еще связывают меня с живыми. Я чувствую себя уставшим и потрепанным жизнью, равнодушным к тривиальным происшествиям существования, которые кажутся столь волнующими для остальных заключенных. «Старина Сэмми», ходовой, ставший нервным по мере приближения свободы, использует сотню возможностей излить душу. Целый день он ковыляет из камеры в камеру, притворяясь, будто трет пороги или протирает решетки от пыли, а меж тем болтает без умолку с одиночниками. Вяло я сношу многократно повторенный пересказ «новостей», обстоятельно обсуждаемых и комментируемых со страстной серьезностью. Он прерывает анафемы на «паршивую еду» и «воров-убийц», чтобы пуститься в восторженные подробности о той еде, которой он насладится в день освобождения, о тех заточках друзьях, о которых он вспомнит полотенцами и носовыми платками. Но он становится задумчивым при упоминании родных дома: «старуха» умерла от разрыва сердца, парни не написали ни строчки за три года. Он боится, что они продали маленький фермерский дом и сбежали в город. Но радость грядущей свободы прогоняет грустные мысли, и он бормочет с надеждой: «Погляжу, погляжу», и радуется тому, что «еще жив и годится на какое-то время», после чего резко меняет тему и во всех подробностях рассказывает, как «бедного, чокнутого Дика» вчера нашли повешенным в камере, и он был первым, кто обнаружил его и помог охранникам вынуть его из петли. А на прошлой неделе он присутствовал при том, как врач пытался реанимировать «маленького даго», и вернись доктор побыстрее из театра, беднягу Джо можно было бы спасти. У него «случился припадок», а «вертухаи просто позволили ему валяться; „ждем дока“, говорят они. Надеюсь, меня еще не уморят», — комментирует он, ковыляя прочь.

Присутствие смерти отбивает охоту к самоубийству. Любовь к жизни заявляет о себе всё сильнее; воля к бытию пускает корни глубже. Но надежда на побег отступает по мере угасания моих жизненных сил. Постоянные притеснения заставили прекратить выпуск «Блоссомс». Эксцентричный начальник тюрьмы, похоже, преисполнился страха перед анархистским заговором: были отданы особые распоряжения, поместившие эту троицу под усиленное наблюдение. Подозрения властей падают на нашу тайную переписку, но отследить её они не могут, поэтому решили разлучить нас так, чтобы исключить всякую возможность общения. Судя по всему, меня оставят в одиночке на неопределённый срок, в то время как Нольда переводят в Южное крыло, а Бауэра — в самую дальнюю камеру на верхней галерее Северного блока. Выход драгоценного журнала приостановлен, и лишь дерзость верного «Конокрада» позволяет нам изредка обмениваться записками.

Среди фантастических теней, отбрасываемых тусклым светом свечи, я провожу долгие зимние вечера. Тюремный день между 7 часами утра и 9 часами вечера я делю на три части, отводя по четыре часа на упражнения, английский язык и чтение, а оставшиеся два часа занимают приём пищи и «уборка». Окруженный грамматиками и словарями, одолженными у капеллана, я погружаюсь в предложение из Шекспира, препарируя каждое слово, изучая происхождение и этимологию, анализируя приставки и суффиксы. Я нахожу минуты изысканного наслаждения в том, чтобы проследить какое-нибудь простое выражение через все превратности его существования до его латинского или греческого источника. В истории соответствующей эпохи я ищу радости и трагедии народа, современно сопутствующие судьбам этого слова. Филология на фоне истории ведет меня на пастбища мифологии и сравнительного религиоведения, сквозь лабиринты метафизики и борющихся философий — к рационализму и эволюционной науке.

Забыв об окружающей обстановке, я иду рука об руку с учениками Сократа, бегу из Афин вместе с преследуемым Диагором Безбожником и в экстазе слушаю сладкозвучную лютню Ариона; или вместе с Светонием перелистываю Двенадцать цезарей и плачу вместе с заложниками, наполняющими триумфальное шествие Вечного города. Но на самом пороге будуара Клеопатры, когда я уже готов войти туда вместе с бесстрашным Марком Антонием, меня встретят три гигантских раба с приказом:

«А 7, руки вверх! Выйди из строя для обыска!»

Средоточие моих ослабленных нервов судорожно трепещет от удара. С трудом я заставляю себя подобрать нить своей жизни среди духов прошлого. Спокойные воды взволнованы, и весь смрад трясины бурлит у поверхности, наполняя мою чашу смертельной горечью.

Освобождение «Старого Сэмми» потрясает меня до глубины души. Множество заключенных приходило и уходило за время моего пребывания здесь; с некоторыми я лишь соприкасался руками, когда они проходили во мраке и исчезали, не оставляя следа в моем существовании. Но старый пастух с его улыбчивыми глазами и пламенным оптимизмом стал мне дорог. Он делился со мной своими надеждами и страхами, делил свою лишнюю горбушку кукурузного хлеба и старался подбодрить меня на свой простой манер. Мне не хватает его благодушного присутствия. Что-то ушло из моей жизни вместе с ним, оставив пустоту, тоскливую, грызущую. Мысленно я следую за моим другом сквозь тюремные ворота, наружу, в свободный, манящий «внешний мир», в заколдованный круг, который таит в себе обещание жизни, радости и свободы. Как кошмарный сон, мрачные стены растворяются, и лишь темная тень пульсирует в моей памяти, словно скрытая угроза — смутная, но вечно присутствующая и ужасная. Солнце ярко сияет на небесах, ракушечные волны плещутся на лазури, и вокруг меня витают сладкие ароматы. Вся тоска моей души бьет ключом с неистовой страстью, и внезапным порывом радости я бросаюсь на землю, плачу и целую ее в молитвенном блаженстве...

Свеча чадит, шипит и гаснет. Я сижу в темноте. Безмолвно поднимается завеса времени. Маленькая нью-йоркская квартирка встает передо мной. Девушка возвращается домой, розы ее юности побледнели среди теней смерти. Лишь ее глаза горят все тверже и глубже, с выражением вызова на ее погрустневшем лице. Как на открытой странице, я читаю страдания ее тюремного опыта, более резкие черты стойкой цели... Радости и печали нашего общего прошлого разворачиваются передо мной, и я снова живу в прежней обстановке. Памятная сцена нашей первой встречи в маленьком кафе Закса вырисовывается отчетливо. В ноябрьских сумерках в комнате зябко, когда я возвращаюсь с работы и занимаю свое привычное место. Один за другим заходят старые завсегдатаи, и вскоре я оказываюсь в жарком споре с двумя русскими беглецами за соседним столиком. Дверь открывается, и входит молодая женщина. С ладно скроенной фигурой, пышущая румяной силой юности, она излучает атмосферу мощи и жизнелюбия. Мне интересно, кто эта новоприбывшая. Два года в революционном движении приучили меня к составу кругов мегаполиса. Эта девушка явно чужая; я совершенно уверен, что никогда не встречал ее на наших собраниях. Я делаю знак проходящему мимо хозяину. Он улыбается, предвосхищая мой вопрос. «Хотите знать, кто эта молодая леди? — шепчет он. — Сейчас узнаю, сейчас...» Каким-то образом я оказываюсь за ее столиком. Без стеснения мы вскоре беседуем как старые знакомые, и я узнаю, что она уехала из своего дома в Рочестере, чтобы спастись от удушающей провинциальной атмосферы. Она портниха и надеется найти работу в Нью-Йорке. Мне нравится ее простая, искренняя уверенность; слово «товарищ» на ее устах заставляет меня трепетать. Значит, она одна из нас. С чувством гордости за движение я пускаюсь в рассказ о деятельности нашего кружка. Есть важные собрания, которые ей следует посетить, много людей, с которыми стоит познакомиться; Хассельман ведет курс по социологии, Шульце читает прекрасные лекции. «Вы слышали Моста? — спрашиваю я внезапно. — Нет? Вы обязательно должны услышать нашего Старого Мастера. Он выступает завтра; пойдете со мной?» С нетерпением жду я следующего вечера и спешу в кафе. На улице морозно, когда я иду по узким темным улицам в оживленной беседе с «товарищем Рочестер». Старинные тротуары неровные и потрескавшиеся, местами покрытые корочкой грязи. Когда мы пересекаем Длэнси-стрит, девушка поскальзывается и чуть не падает, и я успеваю подхватить ее на руки как раз в тот момент, когда она едва не ударилась головой о бордюр. «Вы спасли мне жизнь», — улыбается она мне, и ее глаза живо сверкают... С величайшей гордостью я представляю мою новую подругу интеллигенции гетто, среди эмигрантов колонии. Ах, этот экстаз, эта радость бытия!.. Вся история революционной России отражается в наших кружках; здесь приютился любой оттенок темпераментного нигилизма и политических взглядов. Я вижу Хартмана, окруженного ореолом конспиративной тайны; рядом с ним — великоросс с окладистой бородой и мощным телосложением, из старшего поколения народовольцев; а вот и ШевИч, крупный и с широкими чертами лица, типичный дворянин, связавший свою судьбу с пролетариатом. Грань между борющимися верованиями в колонии не проведена резко: среди нас Каган, громогласный и пышущий агрессивной жизнеспособностью; Солотаров, чье бледное студенческое лицо поразительно лучезарно; Миллер, поэтически красноречивый, и его странно названный брат Брандес, выглядящий чахоточным из-за пережитого в Одесской тюрьме. Тиммерман и Алейников, Ринке и Вайнштейн — все объединены энтузиазмом к общему делу. Типы из Тургенева и Чернышевского, из Достоевского и Некрасова смешиваются в кажущемся хаосе действительности, индивидуализированные тончайшими оттенками света и тени. И другие элементы присутствуют в колонии — взбудораженные всплески кипящих вод царизма. Фигуры в процессе становления, все еще формуемые в тисках старых традиций и новой среды. Кто знает, каким окажется сплав, которому еще предстоит быть переплавленным мастерской рукой нового Тургенева?..

Часто часы одиночества озаряются картинами прошлого. В мельчайших деталях я вновь проживаю годы вдохновляющей дружбы, связывавшей Девушку, Двойника и меня теснейшими узами революционных устремлений и личной близости. Как полна интереса и богата надеждами была жизнь в те далекие дни, когда после часов унизительной каторги на фабрике я спешил в комнатку на Саффолк-стрит! Маленькая и тесная, с миниатюрным столом и единственным стулом, эта похожая на клетку спальня преображалась в освященную обитель судьбы, державшую на весах благо всего мира. На маленькой раскладушке могли сидеть только двое, третий — на хрупком стуле. А если заходил кто-нибудь еще, мы стояли вокруг комнаты, наполняя воздух сияющей надеждой наших молодых сердец, в твердом сознании того, что мы ускоряем шаги прогресса, приближая славный Рассвет.

Воспоминание о жизни «на воле» усиливает мучения одиночки. Я размышляю над бесполезностью моих страданий. Моя жизненная миссия завершилась вместе с аттентатом. Какую пользу может принести мое дальнейшее выживание? Моя пропагандистская ценность как живого примера классовой несправедливости и политических преследований не имеет достаточного значения, чтобы возлагать на меня обязанность существования. Да если бы это было и так, почти три года моего заключения уже послужили этой цели. О побеге не может быть и речи, пока я постоянно нахожусь под замком и ключом, являясь предметом особого надзора. Общение с Нольдом и Бауэром также с каждым днем становится все труднее. Мое здоровье стремительно ухудшается; я едва могу ходить. Какой смысл во всех этих страданиях и пытках? Какой смысл?..

В такие минуты я стою на краю вечности. Чистая ли апатия и вялость удерживают слабую нить жизни, или закон природы и присущий ей дух сопротивления? Не будь я во власти врага, я бы без колебаний перешагнул этот барьер. Но как пионер Дела я должен жить и бороться. И все же жизнь без деятельности или интереса ужасна... Я жажду сочувствия и нежности. С больным сердцем я вспоминаю моих товарищей и друзей, и Девушку. Все сильнее мои мысли останавливаются на нежных воспоминаниях. Я просыпаюсь ночью со страстным желанием увидеть милое лицо, ощутить прикосновение мягкой руки. Дикая тоска наполняет меня по женщинам, которых я знал, когда они проплывают перед моим мысленным взором с ранней юности до последнего поцелуя женских губ. Со трепетом я вспоминаю каждый лучистый взгляд и ласковый акцент. Мое сердце бьется сбивчиво, когда я встречаю маленькую Надю по дороге в школу, делая вид, что не замечаю ее. Я оборачиваюсь, чтобы полюбоваться ее золотистыми локонами, развевающимися на ветру, и застаю ее за тем, как она украдкой наблюдает за мной. Я обожаю ее тайком, но гордо отклоняю предложение приятеля познакомить нас. Какая глупость с моей стороны! Но я не знаю робкого трепета, когда зимним холодным вечером жду служанку наших соседей, чтобы пересечь двор, и как бесцеремонно я обнимаю ее! Она не барышня; мне не нужно маскировать свои чувства. И она такая первобытная; она обвиняет меня в том, что я знаю вещи, «неподходящие для мальчика» моих лет. Но она снова целует меня, и страсть пробуждается от ласки большой, грушевидной мозолистой руки... Моя платоническая возлюбленная с Элдридж-стрит встает передо мной, и я трепещу от каждого чувственного переживания моих первых лет в Нью-Йорке... Из нью-хейвенских дней встает образ Любы, охватывая меня невыразимой тоской по недостижимому. И я снова проживаю события прошлого, страстно визуализируя каждую деталь образами, которые льстят моему эротическому вкусу и ткут изысканное очарование вокруг зова пола.

ГЛАВА XX

ДЕНЬ В КОРПУСЕ КАМЕР

I

К. и Г.

Хорошие новости! Сегодня утром меня выпустили из камеры. Разносчик кофе на моем пролете уехал домой вчера, и меня поставили на его место.

Какое счастье, что старый помощник начальника умер — он был полон решимости держать меня в одиночке. В отсутствие начальника тюрьмы Бенни Гривз, новый помощник, сказал мне, что «рискнет» дать мне работу. Но он отдал строгие приказы не выпускать меня во двор. Поэтому я по-прежнему буду находиться под особым наблюдением и не смогу вас видеть. Зато я поддерживаю связь с нашим «Верным», и теперь мы можем возобновить более регулярную переписку.

Больше года в одиночке. Выйти из камеры — это почти как свобода!

М.

II

Моя должность разносчика кофе предоставляет множество возможностей для более тесного контакта с заключенными. Я помогаю дряневому смотрителю ухаживать за рядовым рядом из шестидесяти четырех камер, расположенных на первом этаже и помеченных буквой К. Над ним последовательно располагаются I, H, G и F, находящиеся со стороны двора корпуса камер. На противоположной стороне, лицом к реке, проходы обозначены как A, B, C, D и E. Галереи образуют параллелограммы вокруг каждого двойного ряда камер; соединенные мостиками в центре, они обеспечивают легкий доступ к различным пролетам. Десять ярусов, в общей сложности насчитывающих шестьсот сорок камер, находятся внутри внешнего каменного здания и составляют Северный блок пенитенциарного учреждения. Он соединяется с Южным крылом с помощью ротонды.

CELL RANGES—SOUTH BLOCK

Нижние ярусы А и К служат пролетами для «прибывающих». Здесь каждый новоприбывший временно «водворяется в камеру», прежде чем его распределят на работу и переведут на галерею, занятую его товарищами по цеху. На этих пролетах также размещаются люди, отбывающие особое наказание в корзинах и одиночках. Нижний конец двух пролетов обозначается как «алкашный ряд». В нем содержатся «помешанные», к числу которых относятся заключенные на разных стадиях душевного расстройства.

Мои разнообразные обязанности по подметанию коридора, вытиранию пыли с дверей камер и помощи при раздаче еды позволяют мне знакомиться с людьми и завязывать дружеские отношения. Я поражаюсь несостоятельности моих прежних представлений о «преступнике». Меня возмущает самомнение «науки», которая претендует на то, чтобы выводить сложные извилины живого человеческого мозга по форме пальца, отрезанного от мертвой руки, и вешать ярлык «преступный тип». Ежедневное общение развеивает миф о «виде» и открывает индивидуальность. Растущая близость обнаруживает человечность под волокнами, огрубевшими от отсутствия возможностей и осатаневшими от нищеты и страха. Там есть «Рэдди» Батч, румяный парень двадцати одного года, такой откровенный малый, каких еще поискать среди тех, кто носит полосатый костюм. Веселый преступник этот Батч, с его неукротимой улыбкой и веселой песней. Он «просто умирал от желания прокатить свою девчонку», рассказывает он мне. Но он не мог себе этого позволить; он зарабатывал всего семь долларов в неделю в качестве мальчишки-мясника. Он всегда отдавал матери каждый пенни, который зарабатывал, но девушка продолжала дразнить его за то, что он ничего не тратит на нее. «И я иду на дело и угоняю тачку, и говорю: Алек, ты бы видел, как я подкатил к дому моей девчонки, прямо как барин. Вхожу внутрь. „Надевай свои лучшие шмотки, Кейт, — говорю, — я устрою тебе прогулку всей твоей жизни“. И устроил, клянусь честным словом, устроил, ха-ха-ха!» Но когда он возвращал экипаж владельцу, Батча арестовали. «„Это просто шутка, Ваша честь“, — говорю я судье. И что вы думаете, Алек? Я чуть не помер со смеху, когда он дал три года. Я был глуп, конечно; но слезами горю не поможешь, ха-ха-ха! Но знаешь, самое худшее — моя девчонка меня кинула. Каково, а? Ну да ладно, постараюсь забыть эту стерву. Хотя девчонка она милая, клянусь богом, ха-ха-ха!»

А вот Молодой Раш, потомок знаменитого семейства великого американского врача. Его тонкие черты лица, излучающие одухотворенность, поразительно напоминают Шелли; хромая походка вызывает в памяти трагедию Байрона. Он сидит за убийство! Он сидит у двери с раскрытой книгой в руках — страница влажна от слез, тихо катящихся по его лицу. Он улыбается при моем приближении, и его выразительные глаза освещают темную камеру, как проблеск солнца, пробивающийся сквозь тучи. Он ухаживал за девушкой летней ночью: ялик внезапно перевернулся «вот прямо здесь», — он указывает на реку, — «возле Мак-Ки-Рокс». Его вытащили без сознания. Ему сказали, что девушка мертва, и что он — ее убийца! Он тянется за фотографией на столе и разрывается рыданиями.

Каждый день я подметаю весь коридор, продвигаясь от камеры к камере размеренным шагом и все время выискивая возможность обменяться приветствием с заключенными. Мои мысли возвращаются к бедняге Винги. Как он подбадривал меня в первые дни страданий; как он был добр! Более мягким тоном я говорю с несчастными и подбадриваю новоприбывших, или потакаю какой-нибудь безобидной прихоти умалишенного узника. Сухое подметание коридора поднимает облако пыли, и следом за мной раздается громкий кашель. Воспользовавшись «насморком» старого капитана блока, я осторожно намекаю на опасность микробов, таящихся в наполненном пылью воздухе. «Чуть-чуть влажных опилок на полу, мистер Митчелл, и вы бы не простужались так часто». Отличная идея, считает он, и с тех пор я хвалю этот драгоценный запас под кроватью в своей камере.

По мелочам я стараюсь помогать людям в одиночке. Всякая мелочь так много значит. «Длинный Джо», смотритель пролета, в чьи обязанности входит забота об их нуждах, поглощен собственными проблемами. Бедняга отбывает двадцать пять лет, и его сильно беспокоят «Дикий Билл» и «Болван» Уилсон. Они постоянно требуют встречи с начальником тюрьмы. Удивительно, что им никогда не отказывают. Охрана, кажется, трепещет перед ними. «Дикий Билл» — признанный извращенец, и ходят странные слухи о его интимной связи с начальником тюрьмы. Недавно Билл пожаловался на несварение желудка, и охранник послал меня отнести ему кое-какие лакомства. «Со стола начальника тюрьмы», — заметил он с лукавым подмигиванием. А Уилсона шутливо называют «заместителем начальника» даже официальные лица. Он все еще в полосатой робе, но, похоже, имеет какое-то мощное влияние на нового помощника; он открыто бросает вызов правилам, отчитывает охранников и отдает приказы. Он «посыльный» начальника тюрьмы, облеченный властью своего господина. Заключенные считают Билла и Уилсона стукачами и сердечно ненавидят их; но никто не смеет обидеть их. Бедного Джо постоянно донимает «заместитель» Уилсон; между ними, судя по всему, свирепая вражда из-за молодого заключенного, который предпочитает дружбу Джо. Обеспокоенный сложными интригами тюремной жизни в блоке, смотритель пролета равнодушен к несчастным в камерах. Батч заживо съеден клопами, а матрас «молящегося» Энди спрессован в блин. Простак-смертник заброшен: он еще не оправился от нападения Джонни Смита, который ударил его молотком по голове. Я убеждаю смотрителя пролета доложить капитану о необходимости «дезинфекции от клопов» в камере Батча, снабжения Энди новым матрасом и уведомления врача об усиливающихся признаках безумия среди одиночников.

III

Завтрак закончен; колонны выстраиваются гусиным шагом и маршируют в мастерские. С метлой в руках смотрители пролетов и помощники выходят на галереи и начинают подметать полы. Офицеры идут вдоль ярусов, пристально всматриваясь в каждую камеру. Время от времени они останавливаются перед «нарушителем». Они записывают его номер, отпирают дверь, и заключенный присоединяется к «больной очереди» на первом этаже.

Один за другим люди пополняют ряд; они идут медленно, согбенные и кашляющие, с мучительной хромотой спускаясь по крутым пролетам. Они идут со всех пролетов: старики и дряхлые, молодые чахоточные, хромые и астматики, дрожащий старый негр, слабоумный белый паренек. Все выглядят увядшими и унылыми — жуткая очередь, парализованная и подслеповатая, обескровленная в долине смерти.

Дверь ротонды с шумом отворяется, и входит врач в сопровождении помощника начальника тюрьмы Гривза и младшего помощника Хопкинса. Позади них идет заключенный, одетый в темно-серую одежду и несущий медицинский ядичок. Доктор Бойс бросает взгляд на длинную очередь и хмурит брови. Он смотрит на часы, и хмурый взгляд становится еще глубже. У него много дел. После смерти старшего врача этот молодой выпускник остался единственным медиком большой тюрьмы. Он должен сделать обход мастерских до полудня и навестить пациентов в больнице до того, как заглянет начальник тюрьмы или его помощник.

Мистер Гривз садится за стол дежурных у входа в коридор. Младший помощник с блокнотом в руке встает во главе очереди больных. Врач прислоняется к двери ротонды лицом к помощнику начальника. Дежурные по блоку стоят поблизости в пределах слышимости на почтительном расстоянии.

«Двести пятьдесят пять!» — выкрикивает младший помощник.

Худой молодой человек покидает очередь и приближается к врачу. Он высок и хорошо сложен, его крупные глаза блестят на бледном лице. Он говорит хриплым голосом:

«Доктор, у меня что-то болит в боку. У меня боли, и я сильно кашляю по ночам, и по утрам...»

«Хорошо, — прерывает доктор, не отрывая глаз от блокнота. — Дайте ему соли», — добавляет он, кивая своему помощнику.

«Следующий!» — зовет помощник.

«Не освободите ли вы меня от работы в мастерской на несколько дней?» — умоляет больной заключенный с дрожью в голосе.

Врач вопросительно смотрит на помощника. Тот нетерпеливо кричит: «Следующий, следующий!» — дважды подряд быстро стуча костяшками пальцев по столу.

«Вернитесь в мастерскую», — говорит врач заключенному.

«Следующий!» — кричит помощник, пуская струю табачного сока в сторону плевательницы. Она попадает сбоку и брызгает на ногу приближающегося нового пациента — молодого негра, чья шея покрыта вздутыми опухолями.

«Номер?» — осведомляется врач.

«Сто тридцать седьмой. А сто тридцать седьмой!» — бормочет помощник, откинув голову назад, чтобы принять новую горсть «щепового» табака.

«Кажется, у меня эта опухоль на шее, мистер Бойс», — хрипло произносит негр.

«Соли. Возвращайтесь к работе. Следующий!»

«А сто двадцать шестой!»

Молодой человек с пергаментным лицом, иссохшим и желтым, с трудом выходит из строя.

«Доктор, мне кажется, мне становится хуже, и я боюсь...»

«В чем дело?»

«Боли в желудке. Становится так ужасно, я...»

«Дайте ему пластырь. Следующий!»

«К черту пластырь!» — в ярости срывается заключенный, его лицо становится мертвенно-бледным. — «Посмотрите на это, а?» Быстрым движением он задирает рубашку до головы. Его грудь и спина сплошь покрыты перфорированными пластырями; не видно ни дюйма кожи. «Прокляты ваши пластыри, — кричит он с внезапными рыданиями, — мне уже некуда их клеить. Я почти умираю, а вы ничего для меня не делаете».

Охранники набрасываются на человека и втаскивают его в ротонду.

Один за другим больные заключенные подходят к врачу. Он стоит, опустив голову, делая пометки карандашом, редко поднимая глаза. На удлиненном аскетическом лице запечатлено озабоченное выражение; он механически тянет односложные слова: «Следующий! Номер? Соли! Пластырь! Соли! Следующий!» Время от времени он бросает взгляд на часы; его брови сдвигаются сильнее, глубокая морщина углубляется, а суровое лицо становится еще более строгим и застывшим. То и дело он обращает глаза на помощника начальника тюрьмы, сидящего напротив, чьи челюсти непрерывно работают, тонкая струйка табака стекает по поддородку и густо мажет седую бороду. Выпучив щеки, наполнив рот соком, помощник бессвязно бормочет, поворачивается, чтобы сплюнуть, внезапно кричит «Следующий!» и дважды быстро стучит по столу, подавая врачу знак приказывать человеку отправляться на работу. Временно освобождаются лишь увядшие и хромые, причем помощник трижды ударяет по столу, передавая разрешение врачу.

Подавленные и одинокие, больные конвоируются в мастерские под кашель, хрипы и стоны, чтобы на следующее утро повторить эту процедуру снова. Нередко, свалившись у станка или потеряв сознание за работой, людей переносят на носилках в лазарет, чтобы получить передышку от убийторного труда — короткую паузу или более счастливое, вечное избавление.

Хромых и немощных, слишком иссохших, чтобы быть полезными в мастерских, отправляют обратно в их помещения и запирают на весь день. Только они, дозволенные нарушители, безумцы, одиночники и уборщики остаются во внутренних стенах в рабочие часы. Пелена тишины опускается на Дом Смерти.

IV

Охранники крадутся на цыпочках вдоль ярусов. Офицер Джордж Дин, тощий и высокий, на цыпочках проходит мимо камер, выставив вперед свой резко загнутый нос, его зловещие глаза заглядывают сквозь решетку, изучая каждого заключенного. Внезапно тяжелые челюсти щелкают. «Эй, ты, Одинадцать-тридцать-девять! Опять на кровати! Что-то? Болен, к черту! Без обеда!» Шумно делая вид, что возвращается к столу «впереди», он тихонько проскальзывает в нишу двери камеры и стоит неподвижно, настороженно прислушиваясь. Из верхних галерей доносится сдавленный шепот. Осторожно продвигаясь вперед, охранник спешно минует несколько камер, на мгновение замирает, а затем быстро шагает в центр коридора, выкрикивая: «Камеры сорок семь K, I, H! Переговоры через трубу! На этот раз попались, как положено». Он широко ухмыляется, возвращаясь к столу, и докладывает капитану блока. Охранники поднимаются на галереи. Рычаги дергаются, двери распахиваются с грохотом, и трое заключенных препровождаются в контору. Их камеры остаются пустыми несколько дней: эти люди в карцере.

Тощий и мертвенно-бледный охранник Хьюз совершает обход ярусов с инспекционной целью. Глазами с покрасневшими белками, глубоко запавшими в голову, он пристально всматривается сквозь решетки. Заключенные на работе. Неторопливо он идет вдоль пролетов, переходя от камеры к камере, то срывая картинку со стены, то собирая обрывки бумаги. Когда я прохожу по коридору, он с грохотом захлопывает дверь на верхнем ярусе и появляется на галерее. Его карманы топорщатся от конфискованного добра. Он оглядывается, когда из двора входит помощник начальника. «Эй, Джаспер!» — зовет охранник. Чернокожий подручный подбегает по лестнице. «Отнеси это наверх». Офицер вручает ему растрепанный журнал, два куска кукурузного хлеба, маленький квадраток сыра и несколько свечей, которые какой-то слабовидящий заключенный сберег, неделями сидя в темноте. «Покажи это помощнику», — говорит охранник вполголоса. «Я тут делаю дела, как надо!» Подручный громко смеется: «Ясса, ясса, это уж точно сущая правда».

Охранник заходит в соседнюю камеру, бросив быстрый взгляд вперед. Помощник начальника скрывается за дверью ротонды. Офицер обводит взглядом камеру. Стол завален журналами и газетами. На полу кусок циновки, украденной из мастерских. На кровати бананы и гроздь винограда — запретный плод. Охранник отступает на галерею, на его тонких губах блуждает слабая улыбка. Он тянется к деревянной колодке в форме сердечка, висящей над камерой. На ней черной краской выведена надпись: A 480. На обратной стороне офицер читает: «Коллинз Гамильтон, дата...» Его водянистые глаза напрягаются, чтобы расшифровать карандашные пометки, поблекшие от сырой побеленной стены. «Джаспер!» — зовет он, — «иди сюда». Подручный спешит к нему.

«Ты знаешь, кто этот человек, Джаспер? Четыреста восьмидесятый».

«Я точно знаю. Это Гамильтон, банковый расхититель».

«Где он работает?»

«Зачем ему работать? Он клерк капитана. В конторе он работает».

«Хорошо, Джаспер». Охранник аккуратно закрывает дверь клерка и входит в соседнюю камеру. Она выглядит чистой и аккуратной. Каменный пол голый, постель ровная; библиотечная книга, жестяная банка и тарелка аккуратно расставлены на столе. Офицер роется в постели, сбрасывает одеяла на пол и топчет ногами подушку в поисках спрятанной контрабанды. Он дотягивается до деревянной полки на стене и снимает мешочек с табачной «крошкой» — еженедельный паек заключенных. Он высыпает добрую часть себе в руку, встряхивает и сует в рот. Он достает из кармана тюремный «брикет», откусывает кусочек, сплевывает в сторону отхожего места и зевает; смотрит на часы, размышляет секунду, пускает струю сока в угол и осторожно шагает на галерею. Он озирается вокруг, перегибается через перила и прищуривается вперед. Кресла за столом дежурных пустуют. Охранник отступает в камеру, зевает, потягивается и снова смотрит на часы. Всего девять часов. Он берет библиотечную книгу, бездумно разглядывает обложку, швыряет книгу на полку, брезгливо сплевывает, затем берет еще щепотку жевательного табака и растягивается на кровати.

V

В начале коридора за столом сидят старший офицер Вудс и младший помощник Хопкинс. Обладая великолепным телосложением и пышущей жизнеспособностью, мистер Вудс носит свои новые почести капитана блока с агрессивной важностью. Недавно он был повышен с должности надсмотрщика в мастерской до руководителя Северного крыла на утренней смене — с 5 часов утра до 1 часа дня. Время от времени он встает со стула, величественно прохаживается по коридору, пересекает открытый центр и возвращается мимо противоположного ряда камер.

С удушливым достоинством он возвращается на свое место и обращается к своему начальнику, младшему помощнику, размеренным, низким голосом. Тот слушает сосредоточенно, слегка наклонив голову, его острые серые глаза беспокойно бегают поверх очков в тяжелой оправе. Когда мистер Хопкинс, угловатый и сутулый, поднимается, чтобы сплюнуть в раковину неподалеку, он замечает сияющее лицо Джаспера на верхней галерее. Младший помощник улыбается, достает из кармана большое яблоко и, поднимая его вверх, спрашивает:

«Как тебе такое, Джаспер?»

«Похоже для этого ниггера на арбуз, полковник».

Вудс пытается сдержать улыбку. Хопкинс смеется и делает знак негру. Подручный присоединяется к ним за столом.

«Держу пари, этот черножопый справился бы с этим яблоком в два куска», — говорит младший помощник Вудсу.

«Вряд ли возможно», — сомневаясь, замечает тот.

«Вы не знаете этого черномазого, Скот», — возражает Хопкинс. — «Я знаю его уже... дайте подумать... пятнадцать, восемнадцать, двадцать лет. Это когда ты впервые сюда попал, эй, Джаспер?»

«Ясса, около того».

«Значит, в старой тюрьме?» — интересуется Вудс.

«Да, конечно. Ты же был там, Джаспер, когда откинулся „Обувная коробка“ Миллер, не так ли?»

«Хорошо помните, полковник. Точно, это я был. И как же ловко, черт побери, он устроился: заколотил себя в эту коробку из-под обуви и смылся».

«Да-да. И это твой четвертый раз с тех пор, если не ошибаюсь».

«Нет, сэр, нет, сэр; тут вы ошибаетесь, полковник. Память у вас ни к черту. Всего три раза, ровно три».

«Брось, их было четыре».

«Три, полковник, не больше».

«Как думаете, мистер Хопкинс, Джаспер смог бы съесть яблоко в два укуса?» — напоминает ему Вудс.

«Уверен, что сможет. Нет такого дела по части еды, с которым этот черномазый не справился бы. Ну-ка, Джаспер, яблоко твое, если управишься в два куска. Только не позорь меня».

Негр ухмыляется: «Здоровое оно, полковник, но я чертовски постараюсь».

С героическим усилием он растягивает рот так, что его лицо становится похожим на настоящую пещеру от уха до уха, окаймленную крупными мерцающими клыками. Обеими руками он запихивает огромное яблоко, и его острые зубы со стуком смыкаются. Он быстро жует, сглатывает, повторяет фокус, а затем поднимает руки. Яблоко исчезло.

Младший помощник громыхает от смеха. «Что я тебе говорил, а, Скот? Что я тебе говорил, хо-хо-хо!» Слезы блестят у него на глазах.

Они часами развлекаются с негром-подручным. Он рассказывает о своем опыте, травит юмористические анекдоты, и офицеры веселятся. Время от времени заглядывает помощник начальника тюрьмы Гривз. Вудс встает.

«Садитесь, мистер Гривз».

«Все в порядке, все в порядке, Скот, — бормочет помощник, шаря глазами в поисках плевательницы. — Садись, Скот: я моложе любого из вас».

Семенящей походкой он заходит в первую камеру, отведенную для охраны, вытаскивает бутылку из заднего кармана, делает несколько жадных глотков, шатаясь возвращается к столу и тяжело падает на место Вудса.

«Джаспер, сгоняй за щепоткой», — поворачивается он к подручному.

«Ясса. Щеповую, начальник?»

«Угу. И кусочек брикета тоже».

«Ясса, ясса, сию секунду».

«Какого черта вы тут делаете?» — напускается помощник на двух подчиненных.

Вудс хмурится, расправляет плечи, бросает взгляд на помощника, а затем расплывается в достойной улыбке. Младший помощник Хопкинс сурово смотрит на помощника начальника поверх очков. «Все в порядке, Гривз, — говорит он непринужденно, с оттенком презрения в голосе. — Послушай, ты должен был видеть, как этот ниггер Джаспер проглотил огромное яблоко в два укуса; клянусь, с твою голову».

«Правда что ли?» — сонно кивает помощник.

Негр прибегает с пакетиком табака в одной руке и брикетом в другой. Помощник медленно открывает глаза. Он неверной походкой подходит к камере, остается там несколько минут и возвращается, ковыряясь обеими руками в заднем кармане. Он зло сплевывает в сторону раковины, садится, набивает рот табаком, смотрит на пол и хрипло требует:

«Где все эти плевательницы, а, вы, черт побери?»

«Их как раз чистят, мистер Гривз», — отвечает Вудс.

«Чистят, всегда одна и та жа исстория. Я приказал... да... приказал... эй, принеси плевательницу, Джаспер». Он сонно кивает головой.

«Он имеет в виду, что приказал привезти плевательницы целым возом», — говорит Хопкинс, подмигивая Вудсу. — «Это был самый первый приказ, который он отдал, когда стал помощником после смерти Джимми Мак-Пейна. Говорю тебе, Скот, мы нескоро увидим другого помощника вроде старого Джимми. Он был помощником на все сто, от макушки до пят. И не стал бы терпеть вмешательство старого хрыча, начальника тюрьмы. Не то что этот» — он с презрением указывает на храпящего Гривза. — «Эй, Бенни», — повышает он голос и хлопает помощника по колену, — «вот и Джаспер со своей плевательницей».

Гривз просыпается от толчка и тупо озирается вокруг; заметив наконец подручного с большой плевательницей, он пускает в нее длинную струю.

«Послушай, Джаспер, — обращается Хопкинс к удаляющемуся негру. — Заместителю хочется услышать ту историю, которую ты рассказывал нам намедни, про то, как ты добыл левую заднюю лапку крольчихи лунной ночью на кладбище».

«Кто говорил, что я хочу послушать?» — ощетинивается помощник, мгновенно протрезвев.

«Да хочешь, Гривз, хочешь, — уверяет Хопкинс. — Кроличья лапка приносит удачу, сам знаешь. Этот черномазый носит ее на шее. Покажи ее помощнику, Джаспер».

Заключенный Уилсон, любимый посыльный начальника тюрьмы, входит со двора. Быстрым, энергичным шагом он проходит мимо офицеров за столом, полностью игнорируя их присутствие, и неторопливо направляется по коридору, при этом его неестественно большая голова плотно сидит на тяжелых, почти лишённых шеи плечах.

«Эй, ты, Уилсон, куда направляешься?» — кричит ему вслед помощник.

Не отвечая, Уилсон продолжает свой путь.

«Заместитель начальника Уилсон», — издевательски бросает негр со взглядом, полным ненависти и зависти.

Младший помощник Хопкинс поднимается с места. «Уилсон, — зовет он с тихой строгостью. — Мистер Гривз обращается к вам. Немедленно вернитесь».

Его лицо багровеет от гнева, Уилсон поворачивает назад. «Чего вам надо, помощник?» — свирепо требует он.

Помощник выглядит неуверенно и ерзает на стуле, но, перехватив суровый взгляд Хопкинса, яростно выкрикивает: «Что ты делаешь в блоке?»

«По делу капитана Эдварда С. Райта», — отвечает Уилсон с усмешкой.

«Ну, ступай. Но в следующий раз, когда я тебя зову, лучше возвращайся».

«Начальник велел мне спешить. Я доложу ему, что вы задержали меня пустячным вопросом», — огрызается Уилсон.

«Довольно, Уилсон», — предупреждает его младший помощник.

«Погодите, я еще увижусь с капитаном», — ворчит Уилсон, удаляясь.

«Будь моя воля, я бы свернул его проклятую башку», — бормочет помощник.

«Такая дерзость со стороны заключенного недопустима», — комментирует Вудс.

«Капитан и слова против Уилсона не услышит», — кротко говорит помощник.

Хопкинс хмурится. Они сидят в молчании. Негр занят делом — вытирает испачканный желтизной пол вокруг плевательницы. Помощник с трудом ковыляет к открытой камере. Вудс встает, отступает к стене и смотрит на верхние галереи. Никого поблизости. Он переходит на другую сторону и оглядывает нижний пролет. Длинным и унылым пролетом тянется коридор в тоскливых бело-серых тонах, а мрачное здание камер таится в центре, словно какой-то чудовищный горбун, без жизни и движения. Вудс возвращается на свое место.

«Тихо, как в церкви», — замечает он с явным удовлетворением.

«Хорошо справляешься, Скот, — бормочет помощник. — Хорошо справляешься».

Тишину нарушает слабый металлический звук. Офицеры настораживаются. Скрежет продолжается и становится громче. Негр-подручный на цыпочках поднимается по ярусам.

«Кто-то стучит ложкой в дверь», — равнодушно замечает младший помощник.

Капитан блока делает мне знак. «Погляди-ка, кто там стучит?»

Я быстро иду по коридору. Держась поближе к стене, я могу разглядеть двери третьего яруса. Кое-где высовываются носы, побледневшие лица прижаты к решеткам, глаза стекленеют. По мере моего продвижения стук становится громче.

«Кто там?» — кричу я.

"Up here, 18 C."

«Это ты, Эд?»

«Да. Сильное кровотечение. Скажи вертухаю, что мне нужен врач».

Я бегу к столу. «Мистер Вудс, — докладываю я, — у 18 C кровотечение. Не может остановиться. Ему нужен врач».

«Пусть ждет», — рычит помощник.

«Часы приема врача прошли. Ему следовало заявить об этом утром», — вспыхивает младший помощник.

«Что мне ему сказать, мистер Вудс?» — спрашиваю я.

«Ничего! Марш в свою камеру».

«Пожалуй, тебе лучше подняться и взглянуть, Скот», — предлагает помощник.

Мистер Вудс шагает по галерее, на мгновение замирает у камеры 18 C и возвращается.

«Ничего особенного. Немного крови. Я велел ему явиться в больничный список утром».

Заключенный средних лет с уверенной выправкой и изысканными манерами входит со двора. Это «французский граф», один из конторщиков «парадной канцелярии».

— Доброе утро, господа, — приветствует он офицеров. Он по-свойски наклоняется над стулом заместителя начальника и замечает: — Я уже полчаса вас ищу. Капитан сегодня утром немного не в духе. Он вас разыскивает.

Заместитель начальника поспешно поднимается. — Где он? — с беспокойством спрашивает он.

— В конторе, мистер Гривз. Вы не знаете, в чем дело?

— В чем? Быстро говори.

— Дикого Билла поймали с поличным. Прямо там, во дворе, за сараем.

Заместитель начальника тяжело шагает во двор.

— Что за пацан? — осведомился помощник заместителя начальника с веселым огоньком в глазах.

— Бобби.

— Кто? Тот мальчишка из малярометной бригады?

— Да, Толстяк Бобби.

Гул на верхнем ярусе становится громким и яростным. Больной бьет жестяной банкой о прутья решетки и трясет дверь. Вудс спешит к камере C 18.

— Прекрати немедленно, слышишь! — гневно командует он.

— Я болен. Мне нужен врач.

— Сейчас не время для обхода. Увидишь его утром.

— К утру я могу уже умереть. Он нужен мне сейчас.

— Не увидишь, и точка. Сиди тихо.

Заключенный яростно стучит в дверь. По коридору прокатывается глухой гул.

Капитан блока возвращается к столу, его лицо багровеет. Он шепчет что-то помощнику заместителя начальника. Тот кивает. Вудс демонстративно, медленно хлопает в ладоши: раз, два, три. Надзиратели спешно спускаются с галлерей и направляются к столу. Рядовые заключенные появляются у своих дверей.

— Всем по камерам! Офицеры, запирайте их! — командует Вудс.

— Ты можешь остаться здесь, Джаспер, — говорит помощник заместителя начальника доверенному заключенному.

Заключенные заходят в свои камеры. Рычаги дергают, двери запираются. Я слышу топот множества ног на третьей галерее. Затем он стихает, и все замирает.

— C 18, выходи!

Дверь захлопывается, раздается шумная возня, топот и глухие, тяжелые удары дубинок. Громкий крик и стон. Заключенного волокут вдоль ряда камер и вниз по лестнице. Дверь ротонды скрипит, и шум затихает.

Проходит несколько минут в тишине. Теперь кто-то шепчется сквозь трубы; сошедшие с ума одиночники лают и кукарекают. Громкий кашель заглушает звуки, а затем дверь ротонды открывается с жалобным скрежетом.

Камеры отпирают. Я стою у открытой двери своей камеры. Негр-доверенный сметает щеткой пыль с надзирателей, их куртки и руки покрыты побелкой, словно они терлись о стены.

Приведя одежду в порядок, охранники разваливаются на стульях и садятся на стол. Они выглядят несколько взъерошенными и растерянными. Джаспер развивает пикантную сплетню. «Дикий Билл», печально известный извращенец и протеже начальника тюрьмы, рассказывает он, околачивался возле мальчишек из чулочного цеха; он уже довольно давно преследует «Толстяка Бобби» и вечно донимает «Леди Салли», а также юного Дэвиса. Охранники охвачены любопытством; они засыпают негра вопросами. Тот охотно отвечает, повышает голос и взволнованно жестикулирует. За столом надзирателей слышны веселье и смех.

VI

Приближается час обеда. Офицер Герст, отвечающий за кухонный отряд, входит в блок для камер. Позади него два десятка заключенных несут большие деревянные кадки, наполненные пахнущей жидкостью. Негр-доверенный, раздувая ноздри и сверкая глазами, втягивает воздух и с ухмылкой заявляет: — Сегодня на обед герцогская смесь!

В передней части оживление. Шумно двигают столы, гремит жестяная посуда, люди разговаривают и кричат. Большим половником суп черпают из кадок, а помятые и ржавые миски складывают в длинные ряды. Заместитель начальника тюрьмы врывается внутрь, выплевывает какие-то приказы, которые остаются без внимания, и критически осматривает обеденные миски. Достав перочинный нож, он расхаживает вдоль столов, вылавливая то картофелину, то плавающий кусочек овоща. Охранник Хьюз, завершив обход камер, неспешно прогуливается, бросая жадные взгляды на еду. Он крутится рядом, дожидаясь, пока уйдет заместитель. Тот стоит, засунув руки в карманы, широко расставив короткие ноги, а корявая борода в такт движению челюстей покачивается ту туда, то сюда. Охранник Хьюз подмигивает одному из кухонных рабочих и шмыгает в открытую камеру. Заключенный суетится, делая вид, что убирает пустые кадки с дороги, а затем быстро выхватывает миску с супом и передает ее охраннику. Негр Джаспер, настороженный и бдительный, проходит мимо Вудса, украдкой шепча ему. Офицер подходит к открытой камере и застает охранника врасплох: тот откинул голову назад, а его лицо закрывает большая миска. Вудс презрительно улыбается, заключенные хихикают и потешаются.

«Шеф Джим», главный повар, питсбургский содержатель трактира, отбывающий двенадцать лет за убийство, шествует вдоль ряда камер. Толстопузый, в белом колпаке, он излучает вид процветания и независимости. Выпятив грудь, выставив вперед живот и засунув руку в грязный фартук, шеф неспешно идет мимо камер, кивая и обмениваясь приветствиями. Он останавливается у двери: это камера 9 А, там сидит «Толстый Малыш». Джим прислоняется спиной к стене, отвернувшись от обеденных столов; в следующую секунду его рука проникает между прутьями. Время от времени он поглядывает вперед и шагает ближе к двери. Он вытягивает из-за пазухи большой сверток, торопливо разрывает его и достает кусок вареного мяса, несколько луковиц, немного печенья. Одну за другой он передает деликатесы молодому заключенному, проталкивая их в узкие зазоры между прутьями. Он приподнимает фартук, обмахивает им порог и тщательно протирает железные прутья; затем он улыбается, бросает испытующий взгляд вперед, хватается обеими руками за решетку и исчезает в глубокой нише.

С такой же внезапностью он вновь появляется на виду, делает несколько быстрых шагов, а затем останавливается у другой камеры. Отойдя от двери, он громко разговаривает и бурно хохочет, шаря руками под фартуком. Вскоре он уходит, направляясь к обеденным столам. Он подходит к заключенному, дежурному по блоку, вопросительно приподнимает брови и подмигивает. Тот утвердительно кивает и отступает вглубь камеры. Шеф запускает руку за пазуху рубахи и швыряет сверток через открытую дверь. Протянув руку, он шепчет: — Двадцать пять центов. На мели сейчас? Смотри же, расплатишься со мной завтра. Этот стейк стоит целого бакса.

Гонг отбивает час обеда. Негр-доверенный подхватывает две миски и спешно удаляется. Охранники отпирают камеры заключенных, за исключением тех, кто сидит в одиночке и лишен единственного за день приема пищи. Выстраивается колонна по одному, медленно продвигаясь к столам; затем, с миской в руках, заключенные обходят блок по кругу к центру, поднимаются на галереи и запираются в своих камерах.

Со двора доносится громкий ритм марширующих в ногу ног. Рабочие из мастерских входят, получают миску супа и направляются в камеры. Некоторые принюхиваются, кривятся и проходят мимо с пустыми руками. Слышится глухой шепот и подавленный ропот.

Постепенно звуки затихают. Наступает полдень. Каждый заключенный подсчитан и заперт. Вокруг никого, кроме доверенных.

VII

После полудня веет легким облегчением. «Старина Джимми» Митчелл, грубоватый на язык, но добрый, возглавляет вторую смену охранников, заступающую на дежурство с 13 до 21 часа. Почтенный капитан блока бредет мимо камер, поглаживая свою развевающуюся белую бороду и щедро ругая заключенных на чем свет стоит. Но заключенные любят его: он неодобрительно относится к избиениям и пресекает инициативу задиристых охранников.

Опустив голову, он тяжело стучит ботинками по коридору во время своего первого обхода нижних ярусов. Вдруг чей-то голос окликает его: — Ох, мистер Митчелл! Подойдите сюда, пожалуйста.

— Черт бы побрал твою душу к чертям, — лютует офицер, — разве ты не знаешь, что нельзя беспокоить меня во время пересчета, а? А ну заткнись, черт побери. Ты мне все подсчеты сбил.

Он возвращается к началу и начинает считать снова, указывая пальцем на каждую занятую камеру. Закончив эту обязанность и сдав отчет, он возвращается к проштрафившемуся заключенному.

— Какого черта тебе надо, Батч?

— Мистер Митчелл, мои башмаки развалились. Я хожу в одних носках.

— Куда тебя, черт побери, вообще несет? На бал?

— Папаша Митчелл, будьте добры, а? — ласково просит юнец.

— Иди ка ты... стукни сам себя по голове, а?

Офицер уходит, нахмурившись и погрузившись в раздумья, но останавливается на небольшом расстоянии от камеры, услышав недовольное бормотание Батча. Капитан блока возвращается и, глядя мальчишке в лицо, гневно обрушивается на него:

— Что ты сказал? «Чертов старый скунс!» — вот что ты сказал, да? А ну выходи оттуда!

Демонстрируя крайнюю злость, он вставляет ключ в замок, с грохотом распахивает дверь и окликает проходящего мимо охранника:

— Мистер Келли, быстро выведи этого лоботряса и дай ему... эм... дай ему пару ботинок.

Он начинает спускаться по ряду, как вдруг кто-то окликает его с верхнего яруса:

— Джимми, Джимми! Поднимись-ка сюда!

— Я тебе твою чертову тушу разомну, — гневно ревет старик. — Где ты, черт побери?

"Here, on B, 20 B. Right over you."

Офицер отступает к стене и смотрит вверх на вторую галерею.

— Какого хрена тебе надо, Слим?

— Ужасные спазмы в животе. Достань мне микстуры от колик, Джим.

— Колики у тебя в голове, вот что у тебя, здоровенный ты бродяга. Где ты черт побери доставал микстуру от колик, когда шатался по товарным вагонам, а?

— Тогда у меня было бухло, — парирует заключенный.

— Черта с два оно у тебя было! Тебе чертовски везло, если удавалось раздобыть помои с заднего крыльца, поганый ты прыщ на прекрасном теле Земли.

— Сам ты черта с два! Помои были в сто раз лучше той тухлой бурды, что дают нам здесь. У меня бы и в животе не кололо, если бы не эта свиная похлебка, которой нас накормили сегодня.

— А ну замолкни! Разузнался тут, как лошадиный хвост.

Это любимое выражение старика из его богатого арсенала живописных метафор и сравнений. Но в его резких словах нет ни злобы, ни желчи в хмурых глазах. По пути к столу он останавливается, чтобы шепнуть доверенному блока:

— Джон, сбегай-ка в лазарет и принеси этому громиле микстуру от колик.

Случайно заглянув в камеру, Митчелл замечает новичка — лысого человека, который сидит спиной к двери и читает.

— Эй ты! — кричит ему капитан блока, заставляя неопытного заключенного подскочить со стула. — Убери эту лысую штуку отсюда, а не то я упрячу тебя за непристойное обнажение.

Он посмеивается над испугом мужчины, как мальчишка, довольный шалостью, и поднимается на верхние ярусы.

Сметая пыль щеткой, я иду вдоль ряда камер. Охранники заняты на галереях: они проверяют камеры, следят за переведением недавно переведенных заключенных в Южное крыло или болтают с доверенными. Стулья у стола надзирателей пустуют. Держа под бдительным контролем двери ротонды, я перехожу от камеры к камере, коротая послеобеденные часы за беседой. Джонни, дружелюбный посыльный, околачивается у стола, время от времени поглядывая во двор и подавая мне «знак» резким щелчком пальцев, предупреждая об опасности. Я усердно машу метелкой, пока заместитель и его помощники околачиваются вокруг, окруженные доверенными, которые докладывают о новостях, собранных за день. Постепенно они расходятся, вызванные в мастерскую, где завязалась драка, или шныряют вокруг кухни, усердно убивая время. «Путь свободен», и я возвращаюсь, чтобы продолжить прерванную беседу.

Но темы для общих разговоров быстро исчерпываются. Многократно повторенная тирада против «паршивой жратвы», «черствого хлеба» и «помоев»; яростные проклятия в адрес жестоких «вертухаев», «начальника-грабителя» и ненадежности его обещаний; обмен сплетнями, а затем снова возвращение к брани на еду и обращение. В этом тесном кругу вращается бесконечный рассказ, окрашенный индивидуальным темпераментом и усиленный длиной срока. Все это подчинено глубокому чувству незаслуженного страдания и горькой обиды, часто дышащим страшной местью тем, кого они считают виновными в своем несчастье, включая полицию, обвинителя, осведомителя, свидетелей, а в редких случаях и судью. Но по мере того как приближается долгожданное освобождение, нота надежды и свободы звучит чище, сильнее, с нарастающим подтекстом откровенного и неудержимого полового влечения.

ГЛАВА XXI

ДЕЛА ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ ПО ОТНОШЕНИЮ К ЗЛЫМ

Новички выглядят потерянными и удрученными, в их глазах застыли страх и отчаяние. Старожилы среди них кажутся оглушенными, словно от страшного удара, и падают на койку в оцепенелом сне. Подростки из исправительных колоний, некоторые — совсем дети-подростки, плачут, стонают и дрожат от каждого шага охранника. Лишь «рецидивисты» и старые арестанты сохраняют хладнокровие, насмехаются над «свежей рыбой», кивают старым знакомым и обмениваются сальными шуточками с охранниками. Но вскоре все они начинают нервничать и раздражаться, толпятся у дверей, прислоняясь к решетке, с выражением растерянной безнадежности или тревожного ожидания на лицах. Они жаждут общения и с трогательной жадностью стремятся поговорить, услышать человеческий голос, излить свои отягощенные сердца.

Я досконально знаком с каждой деталью их «дела», их биографии, их надежд и страхов. За бесконечные недели и месяцы на галерее их трагедии становятся единственной темой для разговоров. Стоит бросить взгляд на скорбные лица, прижатые вплоть до боли к решеткам, и передо мной встает панорама страданий — тюремный корпус кажется еще более пустынным и мрачным, а воздух — более тяжелым и гнетущим.

Вот Джо Заппе; его сияющие глаза озаряются слабой улыбкой, когда я останавливаюсь у его двери. — Привет, Алик, — приветствует он меня своим мягким, печальным голосом. Он знает меня еще по тюрьме. Его отец и старший брат были казнены, а ему смертную казнь заменили на пожизненное заключение из-за юного возраста. Ему едва исполнилось восемьнадцать, но волосы поседели. В последнее время он ведет себя странно: по ночам я часто слышу, как он бормочет и ходит, беспрерывно ходит и бормочет. В его глазах появляется странный взгляд — беспокойный, блуждающий.

— Алик, — говорит он внезапно, — я хочу сказать тебе кое-что. Ты никому не скажешь, да?

Услышав заверения, что я сохраню его тайну, он начинает говорить быстро, взволнованно:

— Там никого нет, Алик? Никакого вертухая? Тсс! Прошлой ночью я видел моего брата. Да, видел Джанни. Исусе Христе, я видел моего бедного брата здесь, в камере, а потом пришел мой отец. Брат и отец, они оставались там, на полу, и такие тихие, как мертвые, а потом они пришли и легли в мою койку. О, Исусе Христе, мне так страшно, я плачу и молюсь. Ты не знаешь, что это значит? Но-о-о? Я скажу тебе. Это значит, что я умру, я скоро умру.

Его глаза горят мрачным огнем, на лице лихорадочный румянец. Он хмурит брови, когда я пытаюсь его успокоить, и продолжает торопливо:

— Тсс! Подожди, пока я все тебе расскажу. Знаешь, зачем мой отец и Джанни вышли из могилы? Я тебе скажу. Они зовут на месть, потому что они невиновны. Я скажу тебе правду. Видишь ли, мы все работали в шахте, угольной шахте, я, мой отец и Джанни. Все работали тяжело и зарабатывали доллар, может, доллар двадцать пять в день. И один большой американец, он приходил и задирал моего отца. Мой отец не хотел неприятностей; он старый человек, никого не трогал. А этот американец зарабатывал два доллара, может, два пятьдесят в день и задирал моего отца все время, задирал его и пинал по ногам, и крал лопату моего брата, и прятал шляпу отца, и строил козни моим землякам, и обзывал нас «грязными дагами». И однажды он и двое ирландцев напились и набросились на моего отца, и американец с ирландцем орали: «Даговские сукины дети боятся драться», и этот американец взял большую кирку и хотел ударить моего отца, а мой отец побежал, и я, и мой брат, и друг — мы подрались, и американец упал, и мы все ушли домой. Потом пришла полиция и арестовала меня, и отца, и брата, и сказала, что мы убили американца. Мы с братом не пользовались ножом, может, мой друг. Я не знаю; его не арестовали; он уехал домой в Италию. Мой отец и брат сберегли девяносто семь долларов, а я сберег двадцать пять, и наняли адвоката. Он был никудышный и мало говорил в суде. Мы бедные люди, не можем вести дело в другом суде, и отца повесили, и Джанни повесили, и я получил пожизненное. Мой отец и брат пришли прошлой ночью из могилы, потому что они невиновны и хотят мести, и я должен отомстить, я не могу отдыхать, я должен...

Резкий щелчок пальцев Джонни, посыльного, предупреждает меня об опасности, и я спешно ухожу.

Меланхоличные фигуры выстраиваются у дверей, пока я прохаживаюсь туда-сюда по коридору. Побледневшие лица тоскливо вглядываются сквозь решетки или угрюмо прислоняются к стене с отсутствующим выражением в потухших глазах. Каждое из них вызывает в памяти истории нищеты и бедствий, сцены жестокости и пыток, свидетелем которых я становлюсь в тюрьме. Подобно кошмарным призракам, передо мной проплывают тени. Вот «Молчаливый Ник», который беспокойно шагает по своей клетке, не останавливаясь ни на минуту, с запечатанными в животной немоте губами. Уже три года он не покидал камеру и не произнес ни слова. Его бесстрастное лицо покрыто порезами и кровоточит. Прошлой ночью он пытался покончить с собой, и охранники избили его, оставив без чувств лежать на полу.

Вот «Безумный Венгр», австриец. Каждое утро, когда надзиратель отпирает его дверь, чтобы передать буханку хлеба, он совершает безумный бросок к выходу во двор, крича: «Моя жена! Где моя жена?» Он бросается к выходу и отчаянно хватает ручку двери. Двойная железная решетка наглухо заперта. На его лице отражается выражение тупого изумления, и он медленно возвращается в камеру. Охранники поджидают его со злорадной ухмылкой. Внезапно они набрасываются на него с блэкджеками наперевес. «Моя жена, я видел ее!» — кричит австриец. Из его рта и носа хлещет кровь, а они пинками загоняют его в камеру. «Моя жена ждет во дворе», — стонет он.

В соседней камере сидит Томми Уэллман; рядом с ним — Джим Грант. Это мальчишки, недавно переведенные из исправительной колонии. Они жмутся по углам в ужасе от увиденного. Со слезами на глазах они рассказывают свою историю. Будучи сиротами из трущоб Аллегейни, они были отправлены в исправительную школу в Морганзе за то, что украли фрукты с лотка на углу. Подвергшись жестокому обращению и избиениям, они попытались бежать. По-детски наивно они подожгли спальный корпус прямо на глазах у смотрителей. «Я говорю своему корешу, — рассказывает Томми с мальчишеским восторгом: — „Слушай, парень, — говорю, — давай подожжем эту паршивую халупу; будет весело, и мы сможем слинять в этой суматохе“». Их доставили в суд, и добрый судья приговорил их к пяти годам тюремного заключения. «Рад, что выбрался из этой дыры, — комментирует Томми, — там было просто ужасно. Нас лупили и морили голодом просто жуть».

В корзинчатой камере ползает по полу молодой темнокожий мужчина. Это Ланкастер, номер 8523. Он отбывал семилетний срок, ежедневно работая в циновочной мастерской. Дни текли медленно, и вот наконец настал долгожданный час освобождения. Но Ланкастера не выпустили. Его заставили продолжить работу, причем начальник тюрьмы сообщил ему, что он лишился шести месяцев «льготного срока» за брак в работе. Легкомысленный негр стал угрюмым и замкнутым. Тишину тюремного блока часто прорезали его мучительные ночные крики: «Мой срок вышел, вышел. Я хочу домой». Охрана забирала его из камеры и бросала в подземелье. Однажды утром в приступе безумия он напал на капитана МакВей, надзирателя мастерской. Капитан отделался легкой царапиной на шее, а Ланкастера продержали прикованным к стене подземелья десять дней. Он вернулся в камеру слабоумным слюнтяем. На следующий день на него надели гражданскую одежду, а Ланкастер бормотал: «Домой еду, домой еду». Начальник тюрьмы и несколько офицеров сопровождали его в суд, по дороге научая бедного идиота отвечать «да» на вопрос: «Вы признаете себя виновным?» Он получил семь лет — максимальное наказание по закону за «покушение на убийство надзирателя». Его привезли обратно в тюрьму и заперли в корзинчатой камере, где зарешеченная дверь была затянута проволочной сеткой, почти полностью преграждающей доступ света и воздуха. Он не получает никакой медицинской помощи и сидит на хлебе и воде.

Помешанный негр ползает по полу, грязный и запущенный, выцарапывая ногтями фантастические узоры на камне и бессвязно бормоча: «Иду, Иисус идет в Иерусалим. Смотри, он едет на священном осле, он идет домой к своему отцу. Домой еду, домой еду». Когда я прохожу мимо, он поднимает голову с растерянным удивлением на лице; его брови сходятся в мучительной попытке собрать блуждающие мысли, и он затягивает жалобным певучим голосом: «Домой еду, домой еду; Иисус идет в отчий дом». Приближаясь к камере, охранники подносят руки к носам: бедный слабоумный справляет нужду на стол, стул и пол. Дважды в месяц его водят в баню, раздевают и поливают обезумевшего негра из шланга.

Камера «Малыша Сэмми» пустует. Он был носителем номера 9521, юношей из Алтуны. Я знал его довольно хорошо. Он был добрым парнем и усердным работником, но время от времени впадал в приступы меланхолии. Тогда он сидел неподвижно на стуле с отсутствующим взглядом, забросив еду и работу. Эти приступы обычно длились два-три дня, и Сэмми отказывался выходить из камеры. Старик Джимми МакПейн, покойный заместитель начальника, в таких случаях приказывал заключенному отправляться в мастерскую, в то время как Сэмми сидел и смотрел в оцепенении. МакПейн отправлял «упрямого пацана» в подземелье, и каждый раз, когда у Сэмми «начинала ехать крыша», его волокли в подвал — молчаливого и неподвижного. Новый заместитель продолжил устоявшуюся практику, и вчера вечером, в «час музыки», пока заключенные пиликали на своих инструментах, «Малыша Сэмми» нашли на полу камеры с перерезанным от уха до уха горлом.

На коронерском дознании начальник тюрьмы показал, что парень считался психически неполноценным; по этой причине он был освобожден от работы и никогда не наказывался.

Возвращаясь вечером в свою камеру, я упираюсь взглядом в напечатанные на стене правила:

«Тюремные власти стремятся относиться к каждому заключенному, находящемуся на их попечении, с гуманностью и добротой. * * * Цель всей тюремной дисциплины заключается в том, чтобы посредством соблюдения закона обуздать зло и оградить невиновных от дальнейшего вреда; применить закон к преступнику так, чтобы исцелить его нравственные недуги, воззвав к лучшим принципам его натуры».

ГЛАВА XXII

ЖЕРНОВА ТЮРЕМНОЙ МЕЛЬНИЦЫ

I

Относительная свобода перемещения по галерее позволяет мне ознакомиться с работой учреждения и вступает в тесный контакт с начальством. Личный состав охраны отличается крайне низким уровнем. Я нахожу их средний интеллект значительно ниже уровня заключенных. Особенно элемент, набранный из полиции и сыскного бюро, лишен сочувствия к подопечным несчастным. В основном это люди, уволенные с муниципальной службы за регулярное пьянство либо вопиющую жестокость и коррупцию. Их отношение к заключенным сводится к принуждению и подавлению. Они смотрят на людей как на безвольные объекты железной дисциплины, требуют беспрекословного повиновения и абсолютной покорности своим мимолетным капризам, а также питают личную неприязнь к менее сговорчивым. Более смышленые из офицеров презирают низшие должности и жаждут продвижения по службе. Полномочия и жалованье заместителя начальника тюрьмы манят их, и каждый надзиратель считает себя наиболее подходящей кандидатурой на вакантное место. Однако заветный приз достается охраннику, которого заключенные боятся больше всего и который наиболее раболепно услужлив перед начальником тюрьмы, — что напрямую стимулирует жестокость, с одной стороны, и подхалимаж — с другой.

Многие из офицеров являются ветеранами Гражданской войны; некоторые из них отбывали заключение в Либби. Эти люди часто проявляют более сочувственное отношение. Однако подавляющее большинство надзирателей прослужили в пенитенциарном учреждении от пятнадцати до двадцати пяти лет; некоторые даже дольше, как, например, охранник Стюарт, проработавший стражем сорок лет. Этот слой невыразимо черств и жесток. Заключенные обсуждают между собой возраст старых охранников и гадают об отпущенных им днях. Смерть каждого из них встречается с радостью: их редко увольняют; еще реже они уходят в отставку по собственному желанию.

Появление нового охранника вселяет надежду в мрачные жизни. Новые охранники — если только они не завербованы из полицейского бюро — почти без исключения мягки и снисходительны, зачастую чрезвычайно гуманны. Заключенные соревнуются друг с другом в проявлении любезности к «кандидату». В соответствии с их неписаной этикой считается вопросом чести «относиться к нему по-человечески». Они осуждают сокамерника, который пытается воспользоваться «зеленым вертухаем», злоупотребляя его добротой или эксплуатируя его незнание тюремных правил. Но старые охранники втайне противятся притоку свежей крови. Они стараются отбить у новичка охоту работать, преувеличивая опасности должности и принижая ее финансовую привлекательность для амбициозного молодого человека; они внушают ему несправедливость начальника тюрьмы по отношению к охранникам и отсутствие перспектив карьерного роста. Часто им удается отговорить новичка, и тот исчезает с тюремного горизонты. Но если он упорствует и остается, старые надзиратели под видом дружелюбия корят его за мягкотелость, называют «необстрелянным салабоном» и используют любую возможность, чтобы приобщить к методам жестокости. Эта система известна в тюрьме как «вкатывание»: новичка постоянно включают в «бригаду избиения», причем старшие офицеры подают пример жестокости. Отказ от участия означает неподчинение начальству и уклонение от служебных обязанностей, что влечет за собой немедленное увольнение. Но такие случаи крайне редки. На памяти старейшего офицера, мистера Стюарта, такое случалось лишь однажды, да и то человек был болезненным.

Яд по капле вливается в душу нового охранника. Вскоре заключенные замечают первые признаки перемен: он становится менее терпимым и дружелюбным, более раздражительным и отстраненным. Вскоре он чувствует себя объектом слежки со стороны любимых доверенных своих коллег-офицеров. Каким-то таинственным образом начальник тюрьмы узнает о каждом его шаге, распекая за то, что он слишком долго говорил с тем или иным заключенным, или за то, что отдал другому половину банана — остаток своего обеда. В минуту сострадания и жалости охранник поддается слезным мольбам несчастных и передает записку больной жене или ребенку заключенного. Последний доверяет этот секрет кому-то из друзей или по глупости хвастает своей близостью с охранником, и вскоре страж порядка предстает перед начальником тюрьмы «по обвинению» и лишается месячного жалованья. Несколько случаев подорванного доверия, предательство со стороны заключенного, ищущего благосклонности начальника, — и новый офицер озлобляется против всего племени «каторжан». Инстинкт самосохранения, притесняемый и гонимый со всех сторон, берет верх, и охранник вскоре оказывается в водовороте «системы».

II

Ежедневно я наблюдаю за работой этого механизма: он перемалывает и измельчает, ожесточает охранников и расчеловечивает заключенных. Удаленный от битв и борьбы большого мира, я все же вижу его уменьшенную копию, которая за этими стенами выглядит куда более мучительной и беспощадной. Это идеальная модель, эта тюремная жизнь с ее кажущимся единообразием и тупой пассивностью. Но под вялой поверхностью тлеют огни бытия — то едва потрескивая под тусклой, удушливой дымовой завесой, то вспыхивая с безжалостностью отчаяния. За завесой дисциплины бушует борьба яростно сталкивающихся волевых начал, и в трясине темноты и подавления ткутся сложные сети.

Интриги и заговоры, насилие и коррупция процветают как в блоке камер, так и в мастерских. Заключенные шпионят друг за другом и в то же время за охранниками. Последние поощряют доверенных в разоблачении тайных делишек заключенных, а стукачи завистливо соревнуются друг с другом в доставке информации надзирателям. Нередко они умышленно заманивают доверчивого арестанта в фальшивый заговор с целью побега, помогают ему в подготовке и поощряют его, а в критический момент выдают властям. Незадачливого парня сурово наказывают, причем обычно он остается в полном неведении относительно интриги. Провокатора же награждают большей свободой и особыми привилегиями. Нередко его предательство оказывается ступенькой к свободе, которой способствует официальная рекомендация начальника тюрьмы выдать «образцового заключенного» Государственному совету по помилованию.

Стукачи и доверенные представляют собой важнейший элемент тюремного управления. За редким исключением у каждого офицера есть один или несколько таких помощников в штате. Они помогают ему в обязанностях, выполняют большую часть его работы и оформляют отчеты за неграмотных охранников. Иногда их даже привлекают на помощь «бригаде избиения». Более смышленые стукачи пользуются доверием заместителя и его помощников, а оттуда продвигаются к расположению начальника тюрьмы. Последний полагается на своих любимых доверенных больше, чем на охранников. «У меня есть около сотни оплачиваемых офицеров для наблюдения за заключенными, — сообщает начальник тюрьмы новому претенденту, — и двести добровольцев для наблюдения за теми и другими». «Добровольцы» наделены неофициальными полномочиями, которые часто превосходят полномочия низших офицеров. Они неизменно получают синекуры в тюрьме, которые предполагают минимум работы и предоставляют возможности для шпионажа. Они выполняют роли «бегунков», «посыльных», работают во дворе и в конторе.

Другие лакомые должности, вроде конторских, достаются влиятельным заключенным — банкирам, растратчикам и взяточникам. В учреждении их называют обладателями «политических мест». Наряду со стукачами, посвященные заключенные презирают их как «любимчиков».

Профессиональная изворотливость «афериста» сослужила ему хорошую службу в тюрьме. Будучи проницательным знатоком человеческой природы, сообразительным и самоуверенным, он применяет наработанную хитрость своего ремесла для получения всевозможных привилегий и благ, которые может предложить учреждение. Его очевидный интеллект и апломб производят сильное впечатление на охранников; его наигранное почтение к власти льстит им. Они трепещут перед его удивительным красноречием и глубокими познаниями в таинственном мире баккары и карточных махинаций. В глубине души они завидуют жрецу «легких денег» и гордятся возможностью поддержать его в трудную минуту. Офицеры из кожи вон лезут, чтобы угодить ему, добиваются для него легкой работы и тайком балуют деликатесами и даже деньгами. Его игра выиграна. Теперь «аферист» заручился дружбой и доверием своих тюремщиков и будет продолжать эксплуатировать их, изображая теплую заботу об их физических недугах, семейных проблемах, а также о тех тайных амбициях повышения и страхах перед придирками начальника тюрьмы, которые они нашептывают ему.

Наиболее сообразительные офицеры оказываются самыми легкими жертвами его уловок. Но даже высшие чины, к которым подступиться сложнее, не ускользают от внимания мошенника. Его «бизнес» отточил у него чувство ориентации; он быстро срывает завесу видимости и сканирует скрытые течения. Он томится в заключении и намекает на свои высокие социальные связи. Его подлинная личность — великая тайна: он хочет избавить своих богатых родственников от публичного почеса. Неосторожная оговорка выдает его университетское образование. С извиняющимся кивком он признается, что его отец — сенатор штата; он — единственная паршивая овца в семье; однако они «хороши» к нему и не отрекаются от него. Но он не должен навлекать на них дурную славу.

Жаждая особых привилегий и свободы доверенных или опасаясь наказания, «аферист» вынашивает свой план. Он пишет записку сокамернику. С большим количеством деталей и глубоким знанием тюремных порядков он обнажает всю «изнанку» учреждения. В элегантном английском языке он критикует руководство, останавливается на невежестве и жестокости охраны и обвиняет начальника тюрьмы и совет тюремных инспекторов во взяточничестве, как поодиночке, так и в целом. Он клеймит начальника тюрьмы как грабителя бедных несчастных: округа платят от двадцати пяти до тридцати центов в день за каждого заключенного; федеральное правительство за свою квоту людей — по пятьдесят центов с человека. Почему заключенным дают неадекватную по качеству и количеству пищу? — вопрошает он. Разве штат не выделяет тысячи долларов на содержание пенитенциарного учреждения в дополнение к деньгам, получаемым от округов? — С помощью острого скальпеля «аферист» препарирует анатомию учреждения. Один за другим он анализирует производства, демонстрируя самую глубокую осведомленность. Чулочный отдел выпускает столько-то дюжин чулок в день. На них нет штампа «произведено заключенными», как того требует закон. Прикрепленные ярлыки вводят в заблуждение и призваны завлечь невинного покупателя. Характер продукции в различных циновочных мастерских точно так же является нарушением статутов великого штата Пенсильвания, направленных на защиту свободного труда. Щеточная мастерская сдана по контракту фирме производителей под названием «Братья Ланг»: закон же прямо запрещает использование контрактного труда в тюрьмах. Штамп «произведено заключенными» на щетках заклеен ярлыком, скрывающим источник изготовления.

Так «аферист» продолжает излагать свои мысли в записке. С большим показным секретом он доверяет ее печально известному стукачу для передачи другу. Вскоре автора вызывают к начальнику тюрьмы. В руках последнего находится эта записка. Нарушитель самодовольно улыбается. Он знает, что власти приведены в ужас разоблачением столь интимной осведомленности о тайнах тюрьмы, которой владеет интеллигентный, возможно, имеющий хорошие связи человек. Его необходимо ублажить любой ценой. «Аферист» пополняет ряды «политиков».

Изобретательность заключенного интеллекта ходит кружными путями, ведущими на широкую дорогу расширенной свободы и привилегий. «Старожил», ветеран многократного опыта, легко избегает тяжелого труда. У него много друзей в тюрьме, он хорошо знаком с надзирателями, и те приветствуют его как блудного сына, возвращающегося домой. Офицеры рады возобновить давнее знакомство и вспомнить былое. Это привносит интерес в их тоскливое существование, порой столь же серое и монотонное, как и жизнь арестанта.

Опытный бродяга-«еггер», по своим убеждениям и принципам противящийся любому труду, работает крайне редко. Как правило, отбывая сравнительно небольшой срок, он рассматривает свое заключение в некотором роде как санаторный отдых от изнурительных тягот бродяжьей жизни. Обладая интеллектом выше среднего, он презирает труд в целом и тюремный в особенности. Он избегает его, тратя на это колоссальную энергию и усилия. В крайнем случае он разыгрывает карту «фальшивки», создавая на ноге или руке искусственную язву, внешне неотличимую от сифилитического нароста. Он делает вид, что напуган заражением, и уговаривает врача осмотреть его. Доктор поражен раной, столь сильно напоминающей страшную болезнь. — Когда-нибудь болел сифилисом? — требует он ответа. Заключенный возмущенно протестует. — Может быть, в роду? — предполагает медик. Пациент смущенно тупит взор, краснеет, восклицает: «Нет, никогда!» — и принимает виноватый вид. Теперь врач убежден, что заключенный стал жертвой сифилиса. Человек «освобождается» от работы на неопределенный срок.

Хитрый бродяга, превратившись в пациента, устраивает себе «халявное» местечко во дворе и приспосабливает тюремные условия к своим привычкам. Он усердно добивается дружбы какого-нибудь молодого сокамерника и завоевывает его восхищение «страшилками» о дерзких и хитроумных преступлениях. Он вводит паренька «в курс дела» и берет на себя роль его защитника от издевательств охранников и посягательств со стороны других заключенных. Он ведет юношу сквозь лабиринт противоречивых правил и наконец посвящает в «высшую мудрость» бродяжьей жизни.

Дорожка «медвежатника» выстилается его коллегами по тюрьме. Еще до его прибытия корпоративная солидарность «профессии» начинает действовать, обеспечивая тепленькое местечко для ожидаемого друга. Если он славится своими успехами и мастерством, то пользуется уважением офицеров и восхищением свиты из амбициозных молодых жуликов с меньшим опытом и репутацией. С осознанием собственного превосходства он обучает их тонкостям своего ремесла, тренирует в ловких «щипках» и прививает им философию изобилия «простаков», которых добрый Бог послал на землю, чтобы обеспечить ворам «честный кусок хлеба». Ближе к концу срока «медвежатник» становится задумчивым, внимательно изучает газеты, строит планы своего первого «дела», назначает даты встреч с «партнерами» и собирает послания для их «подруг-карманниц».[44] Его серьезно беспокоит несколько огрубевшее состояние его рук и возможное притупление чувствительности пальцев. Он маневрирует, обычно успешно, добиваясь более легкой работы, чтобы «немного размять пальцы», «подмазывает» офицеров и умасливает начальника тюрьмы, выбивая себе новые башмаки, сшитые на заказ в местных мастерских, а также настаивает на выдаче десятидолларового пособия заключенным, прибывшим из округов за пределами Аллегейни.[45] Он доказывает необходимость денег, «чтобы уехать из штата». Часто он действительно уезжает. Но еще чаще на имя этого человека в резерве остаются заведенные дела, и прямо у ворот его арестовывают детективы, предварительно оповещенные тюремным начальством.

Подавляющая масса заключенных — случайные и непреднамеренные нарушители закона прямо с полей, из фабрик и шахт — влачат жалкое существование в мастерских в угрюмых муках и страхе. День за днем, год за годом они надрываются на монотонной работе, тупо удивляясь обилию праздно шатающихся доверенных, в то время как их собственные тяжелые обязанности постоянно возрастают. Из камеры в мастерскую и обратно, всегда под строгими взглядами охранников, их дни тянутся в отупляющем труде. В молчаливом недоумении они выслушивают противоречивые приказы, не подозревая о тайной вражде между чиновниками. Они удивляются новому правилу, делающему посещение богослужений обязательным, а затем — следующему за ним распоряжению (когда было получено желанное ассигнование на новую часовню), согласно которому походы в церковь становятся добровольными. Они поражены внезапным исчезновением внимательного и мягкого охранника Байерса и с тревожной надеждой ждут его возвращения, не ведая о том, что офицер, пресекавший закулисные методы доверенных, пал жертвой их клики.

III

Порой какая-нибудь более дерзкая душа ропщет на это возмутительное пристрастие. Освободившись от наказания, он терпеливо ждет возможности пожаловаться начальнику тюрьмы на несправедливое обращение. Проходят недели. Наконец капитан обходит мастерскую. Подходящий момент! Тщательно подстриженная борода обрамляет суровое лицо благородной сединой, смягчая резкие черты и придавая его облику достоинство. Его глаза вспыхивают особым блеском, когда он медленно начинает гладить подбородок, а затем почти незаметно прижимает пальцы к губам. Когда он проходит по мастерской, заключенный поднимает руку. «В чем дело?» — интересуется начальник тюрьмы с приятной улыбкой на лице. Человек с нервным нетерпением излагает свою жалобу. «О, ну что вы, — капитан хлопает его по плечу, — пожалуй, ошибка; досадная оплошность. Но ведь вы могли что-то сделать в другое время и остаться безнаказанным». Он весело смеется над собственной шуткой. «Впрочем, это было так давно, забудем об этом», — и он идет дальше.

Но если у капитана другое настроение, черты его лица грубеют, суровые глаза хмурятся, и он говорит четким, резким тоном: «Изложите свою жалобу в письменном виде на печатном бланке, который вам даст надзиратель». Письменная жалоба, опущенная в почтовый ящик, в конце концов попадает к капеллану, а тот пересылает ее в контору начальника тюрьмы. Там заместитель и помощник заместителя читают и классифицируют бланки, раскладывая одни в дело капитана, а другие отправляя в корзину для мусора — в зависимости от того, на кого направлено обвинение: на дружественного или недружественного надзирателя. Проходят месяцы, прежде чем заключенного вызывают «на слушание». К тому времени у него вполне может появиться более серьезное обвинение против охранника, который теперь преследует «бунтаря». Но новая жалоба еще не «подшита к делу», и потому слушание откладывается. Нередко на слушание вызывают людей, которые уже освободились или умерли с тех пор, как подали жалобу.

Однако упорный заключенный, не добившись удовлетворения от начальника тюрьмы, направляет письменную жалобу кому-либо из представителей высшей инстанции в пенитенциарном заведении — членам Совета инспекторов. Предполагается, что они встречаются ежемесячно для рассмотрения дел учреждения, навещают заключенных и заботятся об их духовных нуждах. Жалобщик ждет, отправляет еще несколько бланков и недоумевает, почему его не принимают инспекторы. Но последние остаются невидимыми, а некоторые не появляются в пенитенциарном заведении целый год. Лишь секретарь Совета, мистер Рид, богатый ювелир из Питтсбурга, время от времени являет свой лик. Высокий и худой, безупречный и подтянутый, он источает атмосферу ханжества. Он неспешно прогуливает по блоку, проходит мимо камеры с литографией Христа на стене и останавливается. Сложив руки, устремив глаза вверх и слегка приоткрыв губы в безмолвной молитве, он спрашивает дневального:

«Чья это камера?»

«А 1108, мистер Рид», — сообщает ему заключенный.

Это камера Джаспера, цветного подручного, главного тюремного стукача.

«Он хороший человек, хороший человек, храни его Бог», — произносит инспектор с дрожью в голосе.

Он заходит в камеру, надевает перчатки и заботливо поправляет маленькое зеркальце и правила, висящие на стене криво. «Это оскорбляет мой глаз, — улыбается он дежурному дневальному, — они висят неровно».

Юный Томми в соседней камере окликает: «Мистер надзиратель, пожалуйста».

Инспектор делает шаг вперед. «Я инспектор Рид, — поправляет он мальчика. — Чего ты хочешь?»

«Ох. Мистер инспектор, я так долго просил повидать вас. Я хотел…»

«Тебе следовало прислать мне бланк. У тебя есть экземпляр правил в камере, дружок?»

«Да, сэр».

«Ты умеешь читать?»

«Нет, сэр».

«Бедный мальчик, неужели ты никогда не ходил в школу?»

«Нет, сэр. Мама умерла, когда я был сопляком. Меня определили в приют, а потом в исправительную колонию».

«А твой отец?»

«У меня не было отца. Мама всегда говорила, что он сбежал еще до моего рождения».

«В приютах есть школы. И в исправительном заведении тоже, полагаю».

«Ага. Но меня большую часть времени держали в карцере. Мне все равно школа была по барабану».

«Ты был плохим мальчиком. Сколько тебе теперь лет?»

«Семнадцать».

«Как тебя зовут?»

«Томми Уэллман».

«Из Питтсбурга?»

«Из Аллегейни. Мама жила на холме, возле этой чертовой свалки».

«По какому вопросу ты хотел меня видеть?»

«Я больше не могу выносить камеру, мистер инспектор. Пожалуйста, дайте мне какую-нибудь работу».

«Ты заперт "за дело"?»

«Я заехал одному парню в челюсть за то, что он обзывался».

«Разве ты не знаешь, что драться — это плохо, мой маленький друг?»

«Он сказал, что моя мать — шлюха, чтоб он провалился…»

«Не надо! Не сквернословь! Никогда не поминай святое имя всуе. Это великий грех. Тебе следовало заявить на этого человека надзирателю, а не драться».

«Я не стукач. Вы вытащите меня из камеры, мистер инспектор?»

«Ты находишься в руках начальника тюрьмы. Он очень добр и сделает то, что лучше для тебя».

«Черт побери! Я сижу взаперти уже пять месяцев. Вот это он для меня делает».

«Не разговаривай со мной в таком тоне», — сурово отчитывает его инспектор. «Ты плохой мальчик. Ты должен молиться; добрый Господь позаботится о тебе».

«Проваливай отсюда!» — внезапно срывается в ярость мальчик, ругаясь и сквернословя.

Мистер Рид поспешно отступает назад. Его лицо, на миг побледневшее, багровеет от стыда и гнева. Он делает знак капитану блока.

«Мистер Вудс, напишите рапорт на этого человека за дерзость по отношению к инспектору», — приказывает он, направляясь во двор.

Мальчика переводят в подземелье.

Утомленный и сокрушенный сценами страдания и пыток, я приветствую избавление в виде одиночества, когда меня запирают в камере на ночь.

IV

Часы вечера проходят за чтением и учебой. Я уделяю немало времени переписке с Нольдом и Бауэром: наши письма объемны — по десять, пятнадцать и двадцать страниц. Есть о чем поговорить! Мы обсуждаем события в большом мире, происшествия местной жизни, жестокое обращение с заключенными, частые избиения палками и самоубийства, скверную еду. Я делюсь с товарищами своими впечатлениями о жизни на ярусе; они в свою очередь держат меня в курсе событий в мастерских. Их путь идет ровнее, менее насыщен событиями, чем мой, но и он не лишен душевной боли и горечи. Они тоже подвергаются предрассудкам и преследованиям. Надзирателя мастерской, где работает Нольд, сурово отчитали за «неисполнение служебных обязанностей»: начальник тюрьмы заметил Карла, когда тот в компании нескольких других заключенных проходил через двор с ношей матов. Он приказал охраннику ни на секунду не выпускать Нольда из виду. Бауэр также испытал на себе руку мелочной тирании. Его лишили темной одежды и снова нарядили в робу в полоску за «неуважительное поведение». Теперь его перевели в Северное крыло, где находится и моя камера, в то время как Нольд содержится в Южном крыле, в «двойной» камере, наслаждаясь роскошью окна. К счастью, наш друг «Конокрад» по-прежнему разносит кофе на ярусе Бауэра, что позволяет мне передавать записки великому немцу. Тот после прочтения моих записок возвращает их нашему доверенному курьеру, который работает в одной мастерской с Карлом. Таким образом, наша почтовая связь налажена безупречно, и каждый из нас проявляет предельную осторожность, чтобы не попасться во время частых внезапных обысков в камерах и личных досмотров.

Вновь возобновляется выпуск «Тюремных цветов» (Prison Blossoms). Однако большинство читателей прошлого года отсутствуют. Демпси и Битти, люди «Рыцарей труда», были помилованы благодаря путаным и противоречивым признаниям осведомителя Галлахера, который все еще остается в тюрьме. «Д.», наш поэт-лауреат, также вышел на свободу по истечении своего короткого срока. Его личность остается загадкой: он лишь намекал, что является «ученым старой школы, алхимиком», из чего мы сделали вывод, что он фальшивомонетчик. Постепенно мы пополняем наш круг читателей за счет более интеллектуального и надежного элемента: дюкеснские забастовщики возобновляют свои «подписки», жертвуя бумажные материалы; к ним присоединяются Фрэнк Шей, философствующий «форточник»; Джордж, тюремный библиотекарь; «Билли» Райан, профессиональный игрок и карточный мошенник; «Йейл», специалист по взрыву сейфов и бывший студент университета; «генеральный прокурор», проницательный юрист; «Алвин Журнальный», писатель и новеллист; «Джим», от изобретательности которого не защищен ни один замок, и другие. «М.» и «К.» выступают по очереди в роли редакторов, остальные — в качестве авторов. Разделы маленького журнальчика украшены рисунками пером и чернилами: на одном изображен Данте, посещающий ад, на другом набросан «медвежатник» в маске и с электрическим фонарем за работой по высверливанию сейфа, а третий содержит надпись:

Порою грешным мнится мне
Словами выразить страданье, —
Ведь речь, как дух в ее тумане,
Лишь полускроет, полусвет
Души глубокой тайный след.

Передовицы представляют собой короткие, емкие комментарии к местным событиям, перемежаемые юмористическими зарисовками и карикатурами на должностных лиц; остальную часть «Цветов» составляют статьи и эссе более серьезного характера, охватывающие религию и философию, труд и политику, а время от времени — личные воспоминания «форточника» или рассуждения о сексе от «Алвина Журнального». Один из помощников редактора высмеивает «Козла Бенни», заместителя начальника тюрьмы; «К.» делает зарисовки «Мастерского надсмотрщика» и «Доверенного заключенного»; а «Г.» рассказывает историю недавней забастовки в своей мастерской, требования рабочих о чистой водопроводной воде вместо жидкой грязи, качаемой из реки, и подавления забастовки путем отправки пары десятков «бунтовщиков» в подземелье. В следующем номере этот инцидент сопоставляется с забастовкой рабочих компании «Пульман», а наказанные заключенные превозносятся за их мужественную позицию, причем кто-то посвящает ультраоригинальное стихотворение «Благородным сынам Юджина Дебса».

Но превратности нашего существования, перевод нескольких читателей в другие камеры, а также болезнь и смерть двух авторов сильно нарушают маршрут передачи. Зимой «К.» выпускает небольшой сборник немецких стихов, в то время как я расширяю короткий «Рассказ о Любе», написанный в предыдущем году, до повести, рассказывающей о жизни в Нью-Йорке и революционных кругах. Вскоре «Г.» высказывает предположение, что рукописи могут представлять интерес для более широкой публики и их следует сохранить. Мы обсуждаем этот уникальный план, гадая, как интеллектуальную контрабанду можно вынести на свет божий. В растерянности мы в конце концов советуемся с Бобом, верным каптенармусом. Он разрубает гордиев узел с поразительной легкостью: «Вы, ребята, просто пишите и ни о чем не беспокойтесь. Думаете, я могу незаметно увести упряжку лошадей, а мозгов не хватит вынести какую-то писанину, да? Просто предоставьте это Конокраду и пишите, пока бумага не порвется, ясно?» Получив такое ободрение и питая полную уверенность в нашем находчивом друге, мы подходим к делу со всей серьезностью и вскоре вынашиваем амбициозный проект издания книги за авторством «МКГ»!

В великом воодушевлении, с новым интересом к жизни мы беремся за работу. Выпуск маленького журнала приостанавливается, и все наше свободное время, а также каждый доступный клочок бумаги мы посвящаем этой масштабной цели. Мы решаем почтить приближающийся день, столь наполненный революционным вдохновением, и когда солнце вспыхивает ослепительным великолепием на восточном небе, Первое мая 1895 года, его робкий луч падает на заголовок первой главы — «Гомстедская стачка».

ГЛАВА XXIII

ВЕСЫ ПРАВОСУДИЯ

I

Лето сменяется днями унылой серости; туман над Огайо становится гуще, тюремное здание погружается в полумрак и сырость. Речные сирены звучат резко и пронзительно, а в камерах раздается эхо кашля и хрипов. Очередь больных становится длиннее, мужчины выглядят все более унылыми и подавленными. У заключенного, отвечающего за ярус «К», открывается кровотечение, и его уносят в лазарет. С должности помощника меня переводят на его место на ярусе.

Но однажды утром рычаги приводятся в движение, двери камер отпираются, заключенным раздают еду, в то время как я остаюсь запертым. Я удивляюсь странному упущению и стучу по решетке, привлекая внимание надзирателей. Капитан блока приказывает мне прекратить. Я прошу позвать начальника тюрьмы, но мне грубо заявляют, что его нельзя беспокоить по утрам. Напрасно я ломаю голову, пытаясь постичь причину моего наказания. Я перебираю события последних недель, обдумываю каждую деталь, но тайна остается нераскрытой. Возможно, я невольно обидел какого-нибудь приближенного заключенного или стал объектом тайной вражды со стороны доносчика.

Капеллан во время своего ежедневного обхода вручает мне письмо от Девушки и с удивлением бросает взгляд на закрытую дверь.

«Неважно себя чувствуешь, сынок?» — спрашивает он.

«Меня заперли, капеллан».

«Что ты натворил?»

«Ничего такого, о чем бы я знал».

«Ну что ж, скоро выйдешь. Не переживай, сынок».

Но дни идут, а я остаюсь в камере. Охранники выглядят встревоженными и вымещают дурное настроение потоками вульгарной брани. Заместитель пытается выглядеть загадочно, комично переваливаясь с ноги на ногу вдоль яруса, и процеживает сквозь зубы: «Ничего. Сиди где сидишь». Джа-спер, цветной подручной, снует туда-сюда по коридору, безумно занятый, его черное лицо лоснится сильнее обычного. Многочисленные стукачи шныряют по галереям, то тут, то там останавливаются для доверительной беседы с офицерами и заключенными и возбужденно шепчутся у переднего стола. Помощник заместителя Хопкинс то заходит в блок, то выходит из него, то и дело вызывает Джаспера в контору и околачивается неподалеку от моей камеры. Дневальные разговаривают приглушенными голосами. В тюремном корпусе царит атмосфера таинственности.

Наконец меня вызывают к начальнику тюрьмы. С нескрываемым раздражением он вопрошает:

«Чего тебе нужно было?»

«Охранники заперли меня…»

«Кто сказал, что ты заперт?» — перебивает он со злостью. «Ты просто заперт изнутри».

«Какая разница?» — спрашиваю я.

«Одно дело — быть запертым "за дело". А тебя просто держат пока что».

«По какому обвинению?»

«Никакого обвинения. Совсем никакого. Уведите его, офицеры».

Строгая изоляция становится все более мрачной и тоскливой. По сравнению с просторным коридором камера кажется все меньше и теснее, угнетая меня ощущением удушья. Моя внезапная изоляция остается необъясненной. Несмотря на обещание капеллана замолвить за меня словечко, я остаюсь запертым, и ко мне вновь возвращаются дни одиночки со всем их мраком и душевной тоской.

II

Луч света пробивается из Нью-Йорка. Девушка пишет в обнадеживающем ключе об успехах движения и огромном интересе к моему делу в радикальных кругах. Она упоминает товарища Мерлино, который сейчас находится в агитационной поездке, и с восторгом отзывается о благоприятных настроениях рабочих по отношению ко мне, проявившихся в городах, которые он посетил. Наконец она сообщает мне о зарождающемся плане добиться смягчения моего приговора и о многообещающих перспективах сбора необходимых средств. От Мерлино я получаю сумму денег, уже пожертвованную для этой цели, вместе с письмом с выражением признательности и поддержки, которое заканчивается словами: «Выше голову, дорогой товарищ; последнее слово еще не сказано».

Мои мысли витают среди друзей. Дуновение из мира живых раздувает тлеющие угли тоски; отзвуки голосов моих товарищей отдаются в моем сердце с трепетом надежды. Но пересмотр моего приговора подразумевает обращение в суды! Внезапное осознание этого наполняет меня ужасом. Я не могу поступиться принципами ради обретения свободы; одно лишь предположение об этом вызывает яростный протест моих революционных традиций. В душевной горечи я негодую на неразумное пробуждение теней со стороны моих друзей. Я никогда не покину дом смерти…

И все же письма от друзей, полные ожиданий и уверенности, приходят все чаще. Были проконсультированы видные юристы; их единодушное мнение сулит благоприятный исход: умножение моих сроков было незаконным; согласно законам Пенсильвании, максимальное наказание не должно было превышать семи лет; Верховный суд несомненно отменит решение нижестоящего суда, в особенности обвинение по пунктам, не составляющим преступления по законам штата. И так далее.

Меня одолевают сомнения. Последовательно ли с моей стороны отказываться от свободы, которая, казалось бы, находится на расстоянии вытянутой руки? Йоханн Мост обжаловал свое дело в Верховном суде, и Девушка также воспользовалась услугами юридической защиты. Это привело к значительной пропаганде. Стоит ли мне отказываться от возможности, которая предоставила бы столь прекрасное поле для агитации? Разве не было бы глупостью дарить врагу триумф моего постепенного уничтожения? Я бы без колебаний отверг свободу ценой своих убеждений; но это не означает отречения от моей веры — это лишь попытка вырвать добычу из пасти вампира. Мы должны, если потребуется, бороться с чудовищем угнетения его же методами, бичевать закон на его же собственной территории, так сказать. Конечно, Верховный суд — лишь еще одно орудие в руках власти, прикрытие беспристрастного правосудия. Он вынес решение против Моста, поддержав предвзятый вердикт суда присяжных. То же самое они могут сделать и в моем случае. Но именно это обстоятельство послужит подтверждением нашего обвинения классового правосудия. Поэтому я поддержу усилия моих друзей.

Но вскоре мне сообщают, что обращение в вышестоящий суд не разрешено. Адвокаты, изучив материалы судебного процесса, обнаружили непреодолимое препятствие, как они выразились. Поскольку подсудимый не был представлен профессиональным адвокатом, он пренебрег обязанностью «заявить протест» на решения суда, ущемляющие права обвиняемого. Из-за этого технического упущения не существует оснований для апелляции. Поэтому они советуют обратиться в Комиссию по помилованию на том основании, что наказание в моем случае является чрезмерным. Они уверены, что Комиссия поступит благоприятно, учитывая очевидную неконституционность сложенных приговоров — поскольку пять мелких обвинений являются неотъемлемыми частями главного обвинения и как таковые не образуют самостоятельных составов преступлений.

Неожиданное развитие событий тревожит меня: самое слово «помилование» отвратительно. Какая горькая ирония в том, что самые благородные намерения, самые бескорыстные мотивы нуждаются в помиловании! Да еще и со стороны того самого источника, который их искажает и извращает! Днями меня терзает эта скрытая унизительность; я содрогаюсь при мысли о том, чтобы лично поставить свою подпись под смиренным прошением на печатном бланке, и в конце концов решаю отказаться.

Случайный разговор с «генеральным прокурором» разрушает мою решимость. Я узнаю, что в Пенсильвании подпись просителя не требуется Комиссией по помилованию. Чувство виновной надежды закрадывается в мою душу. И все же, размышляю я, помилование чикагских анархистов внесло большой вклад в распространение наших идей. Беспристрастный анализ улик губернатором Альтгельдом полностью освободил наших товарищей от ответственности за трагедию на Хеймаркет и обнажил гнусный заговор с целью уничтожения самых преданных и способных представителей рабочего движения. Разве не может аналогичную цель послужить мое ходатайство о помиловании?

Я пишу своим товарищам, выражая свое согласие. Мы договариваемся о личной встрече для обсуждения деталей работы. К сожалению, Девушка, являющаяся персоной нон грата, навестить меня не может. Но наша общая подруга, мисс Гаррисон, должна зайти ко мне в течение двух месяцев. По моей просьбе капеллан пересылает ей необходимое разрешение, и я с нетерпением жду возможности увидеть первое дружеское лицо за два года.

III

Столь же необъяснимо, как и мое наказание в одиночке, по истечении трех недель приходит освобождение. Посыльный с яруса «K» все еще в больнице, и я возобновляю обязанности дневального. Охранники смотрят на меня с подозрением и уделяют мне больше бдительности, но я быстро распутываю этот запутанный клубок и узнаю подробности неудавшегося побега, ставшего причиной моего временного отстранения.

В замке моего соседа Джонни Смита ковырялись. Юноше, находившемуся тогда в одиночке, неизбежно понадобилась помощь кого-то еще, поскольку до замочной скважины изнутри камеры дотянуться невозможно. Подозрение начальника тюрьмы пало на меня, но расследование стукачей выявило лиц, действительно замешанных в деле, и «Голландец» Адамс, Спенсер, Смит и Джим Грант были наказаны в подземелье, а теперь заперты «за дело» на моем ярусе.

Постепенно Джонни доверяет мне правдивую историю сорванного плана. «Голландец», рецидивист, отбывающий свой пятый срок и являющийся любимчиком Хопкинса, раздобыл кусок старого железа и велел сделать из него ключ в механической мастерской, где он работал. Он доверил это грубое орудие Гранту, мальчику из исправительного заведения, для предварительной пробы. Простодушный юноша с легкостью попался в ловушку, и самодельный ключ сломался в замке — с катастрофическими последствиями.

Проведенные вокруг пальца парни теперь клянутся отомстить провокатору, но «Голландец» исчез с яруса. Его перевели на верхнюю галерею и определили на завидное место в мастерские.

Газеты пестрят яркими репортажами о дерзкой попытке побега из Риверсайда и хвалят капитана Райта и офицеров за столь успешную защиту общества. Начальник тюрьмы глубоко впечатлен и назначает нарушителям дополнительное наказание в виде хлеба и воды. Заместитель прогулки с выпяченной грудью; Хопкинс издает распоряжения, урезающие привилегии заключенных и навлекающие на них новые лишения. Голос охранников звучит надменнее и властнее; на лице Джаспера сияет блаженная улыбка. Подручные выглядят довольными и бодрыми, но над тюрьмой нависает угрюмый мрачные тучи.

IV

Я стою у своей камеры, когда дверь ротонды медленно открывается и к мне приближается начальник тюрьмы.

«Только что заходила дама; мисс Гаррисон из Нью-Йорка. Вы ее знаете?»

«Она одна из моих подруг».

«Я выпроводил ее. Вы не можете с ней увидеться».

«Почему? Правила дают мне право на свидание каждые три месяца. У меня их не было два года. Я хочу ее видеть».

«Нельзя. Ей нужен пропуск».

«Капеллан отправил ей его по моей просьбе».

«Один из членов Совета инспекторов аннулировал его по телеграфу».

«Какой инспектор?»

«Вы не можете меня допрашивать. Вашему посетителю отказано во входе».

«Вы назовете мне причину, начальник?»

«Никакой причины, вообще никакой причины».

Он поворачивается на каблуках, но я задерживаю его: «Начальник, прошло два года с тех пор, как я сидел в подземелье. Теперь у меня первый разряд», — я указываю на недавно заработанный темный костюм. «Я имею право на все привилегии. Почему меня лишают свиданий?»

«Ни слова больше».

Он скрывается за дверью во дворе. С галерей доносится издевательский смешок подручного. Стоящий неподалеку охранник приставляет большой палец к носу и шевелит остальными пальцами в мою сторону. Униженный и злой, я возвращаюсь в камеру и нахожу на своем столе ежемесячный лист для письма. Я изливаю всю горечь своего сердца Девушке, подробно рассказываю о дискриминации со стороны начальника тюрьмы и повторяю наш разговор и его отказ впустить моего посетителя. В заключение я даю ей указание нанять питсбургского адвоката, чтобы через суд заставить тюремное руководство вернуть мне привилегии, положенные по закону обычному заключенному. Я опускаю письмо в почтовый ящик, надеясь, что мой эмоциональный выпад и угроза судом заставят начальника тюрьмы отступить от своих позиций. Девушка, конечно, поймет значение послания, зная, что моя ссылка на судебный процесс — это дипломатическая уловка для эффекта, а не руководство к действию.

Но на следующий день капеллан возвращает мне письмо. «Не стоит так опрометчиво, сынок, — предупреждает он, не без доброты в голосе. — Будь терпелив; я посмотрю, что можно для тебя сделать».

«Но письмо, капеллан?»

«Ты зря потратил бумагу, Алек. Я не могу пропустить это письмо. Но просто сиди тихо, и я разберусь в этом вопросе».

Проходят недели в уклончивых ответах. Наконец капеллан советует добиться личной встречи с начальником тюрьмы. Тот отсылает меня к инспекторам. Каждому члену Совета я адресую просьбу о нескольких минутах беседы, но проходит месяц без каких-либо вестей от высоких должностных лиц. Дружелюбный бегунок «Саутсайд» Джонни предлагает мне возможность поговорить с инспектором за вознаграждение в десять блоков табаку. К сожалению, я не могу выделить излишки из своего скудного пайка, но предлагаю ему однодолларовую купюру из тех денег, что Девушка прислала мне, искусно спрятав в пряжке пары подтяжек. Бегунок приходит в крайнее вознаграждение и уверяет меня в успехе, наставляя внимательно следить за дверью во двор.

Несколько дней спустя, проходя по ярусу по своим обязанностям, я замечаю «Саутсайда», входящего со двора в дружеской беседе с незнакомым джентльменом в гражданском костюме. На мгновение я не осознаю ситуацию, но в следующее мгновение замечаю отчаянные попытки Джонни привлечь мое внимание. Он делает вид, что показывает мужчине какие-то поделки, изготовленные заключенными, и при этом подводит его все ближе к моей двери, украдкой кивая на меня. Я приближаюсь к своей камере.

«Это Беркман, мистер Невин, тот самый человек, который стрелял во Фрика», — замечает Джонни.

Джентльмен поворачивается ко мне с выражением интереса на лице.

«Доброе утро, Беркман, — приветливо произносит он. — Сколько вам сидеть?»

«Двадцать два года».

«Сожалею это слышать. Срок довольно долгий. Вы знаете, кто я?»

«Инспектор Невин, если не ошибаюсь».

«Да. Вы никогда раньше меня не видели?»

«Нет. Недавно я направлял вам запрос о встрече».

«Когда это было?»

«Месяц назад».

«Странно. Три недели назад я был в конторе. Никакой записки от вас в моих делах не было. Вы уверены, что отправляли ее?»

«Совершенно уверен. Я отправил запрос каждому инспектору».

«В чем проблема?»

Я вкратце сообщаю ему, что меня лишили свиданий. Несколько удивленный, он бросает взгляд на мою темную одежду и замечает:

«Вы в первом разряде, а значит, имеете право на свидания. Когда у вас был последний посетитель?»

«Два года назад».

«Два года?» — почти с недоверием переспрашивает он. — «У дамы из Нью-Йорка был пропуск?»

Начальник тюрьмы стремительно появляется со двора.

«Мистер Невин, — встревоженно окликает он, — я вас искал».

«Беркман только что рассказывал мне, что его посетителя прогнали, капитан», — замечает инспектор.

«Да-да, — натянуто улыбается начальник тюрьмы, — "за дело"».

«О!» — лицо мистера Невина принимает суровое выражение. «Беркман, — поворачивается он ко мне, — вам придется обратиться к секретарю Совета, мистеру Риду. Я не знаком с внутренними делами».

Начальник тюрьмы берет инспектора под руку, и они направляются к двери во двор. У выхода их встречает «Голландец» Адамс, посыльный из мастерской.

«Доброе утро, мистер Невин, — приветствует его подручной. — Не выпишете ли мне специальное свидание? Моя мама больна; она хочет меня видеть».

Начальник тюрьмы ухмыляется этой готовой выдумке.

«Когда у вас было последнее свидание?» — интересуется инспектор.

«Две недели назад».

«Вам положено только одно раз в три месяца».

«Поэтому я и попросил вас об额外 (дополнительном), мистер инспектор, — дерзко парирует "Голландец". — Я знаю, что вы добрый человек».

Мистер Невин добродушно улыбается и бросает взгляд на начальника тюрьмы.

«С Голландец все в порядке», — кивает капитан.

Инспектор достает визитную карточку, делает на ней пометку карандашом и протягивает заключенному.

ГЛАВА XXIV

МЫСЛИ, ЧТО УСКОЛЬЗНУЛИ ИЗ ТЮРЬМЫ

12 апреля 1896 года.

Моя Дорогая Девушка:

Я так долго, так страстно жаждал по-настоящему поговорить с тобой откровенно, и вот представилась первая возможность. Хороший друг, «любитель конщины», пообещал помочь этой «пташке» вылететь. Надеюсь, оно дойдет до тебя в целости.

В нашей внутренней переписке тебя окрестили «Непреклонной». Я понимаю, как трудно продолжать переписку сквозь бесконечные годы, когда темы для взаимного интереса постепенно угасают. Это одна из трагедий в существовании заключенного. «К.» и «Г.» почти перестали ждать писем. Но мне повезло больше. Близнец пишет сейчас очень редко; переписка с другими друзьями носит нерегулярный характер. Но ты никогда не разочаровываешь. Дело даже не в самом содержимом писем: оно все больше звучит на языке чужого мира с его ошеломляющей суетой и брожением, нарушающим тишину тюремной камеры. Но сам приход письма — событие эпохальное. Сердце заключенного наполняется теплом от осознания того, что о нем помнят — помнят действенно, с тем сокровенным интересом, который один только и способен поддерживать регулярную переписку. К тому же твои письма столь живые, столь пульсирующие биением нашего общего дела. Я с огромным удовольствием читал твои весточки из Парижа и Вены, рассказы о движении и о наших европейских товарищах. Твои письма — это столь неотъемлемая часть тебя самой, они приближают тебя и саму жизнь ко мне.

Газетные вырезки, о которых ты упоминала в разное время, до меня не доходили. Никакие радикальные издания также не разрешены. Я особенно сожалею, что пропустил «Солидарити». Я не видел ни единого номера с момента ее возрождения два года назад. Я следил за деятельностью Чаза. В. Моубрея и недавней поездкой Джона Тернера насколько позволяли газетные сообщения. Надеюсь, ты напишешь побольше о наших английских товарищах.

Мне не нужно много говорить о местной жизни, дорогая. Ты знаешь это из моей официальной почты и можешь читать между строк. Решение Комиссии по помиловании стало для меня горьким разочарованием. Полагаю, как и для тебя. Не то чтобы я сильно надеялся на благоприятный исход. Но то, с каким цинизмом они уклонились от решения вопроса — к этому я был едва ли готов. Я надеялся, что они хотя бы рассмотрят дело. Но очевидно, они страшились оставлять след в протоколах — в ту или иную сторону. Адвокаты сообщили мне, что им даже не дали возможности изложить свои аргументы. Комиссия постановила, что «правонарушение, на которое жалуются, не является действительным», то есть я отбываю еще не тот срок, который мы хотим скостить. Крючкотворство адвокатов. Это значит, что я должен отсидеть первый семилетний срок, прежде чем подавать ходатайство о пересмотре остальных обвинений. За вычетом времени сокращения срока у меня остается около года до окончания первого приказа. Сомневаюсь, стоит ли пытаться снова. От этих инстанций мало справедливости. Но я хочу предложить тебе еще одно сопоставление; посоветуйся с нашими друзьями насчет него. Вот в чем дело: здесь находится заключенный, которого только что помиловала Комиссия, чей председатель, вице-губернатор, обязан адвокату этого заключенного определенными политическими услугами. Имя адвоката — К. Д. из Питтсбурга. Он намекнул своему клиенту, что гарантирует мое освобождение за 1000 долларов, причем сумма должна быть положена в надежные руки и выплачена только в случае успеха. Разумеется, мы не можем позволить себе такой крупный гонорар. И я не берусь судить, стоит ли вообще рассматривать это предложение; тем не менее, ты знаешь, что у политиков почти все можно купить. Я оставляю этот вопрос на твое усмотрение.

Вопрос с моими свиданиями, похоже, молчаливо решен; я не могу получить разрешение на то, чтобы друзья навещали меня. По какой-то непонятной причине начальник тюрьмы страшно испугался анархистского заговора против тюрьмы. Местное «трио» находится под особым надзором, и к нему постоянно применяются дискриминационные меры, хотя «К.» и «Г.» разрешено принимать посетителей. Ты улыбнешься детскому страху властей: ходят слухи, что «некая дама-анархистка» (имеющаяся в виду ты, полагаю; на самом деле это была подружка Генри, веселая бедовая девчонка) угрожала тюрьме. Сплетники утверждают, что она приходила к инспектору Риду на его рабочее место и просила о встрече со мной. Когда инспектор отказал, она выпалила: «Мы разнесем ваши грязные стены к чертям». Я не смог выяснить, есть ли хоть какие-то основания под этой историей, но она циркулирует здесь, и заключенные твердо верят, будто именно она объясняет мое лишение свиданий.

Это типичный пример местных порядков. Невольно я улыбаюсь наивному негодованию Кеннана по поводу жестокостей, которые, по его мнению, возможны лишь в российских и сибирских тюрьмах. Ему было бы практически невозможно узнать истинное положение дел в американских тюрьмах: его провели бы по кругу «показательных» камер, всегда чистых и аккуратных для такого случая; он не увидел бы корзинную камеру или кольца для быков в подземелье, куда людей приковывают на дни; ему также не позволили бы часами или целыми вечерами беседовать с заключенными, как он делал это с ссыльными в Сибири. И все же, если бы ему удалось узнать хотя бы половину правды, он был бы вынужден пересмотреть свои взгляды на американские пенитенциарные учреждения, как он это сделал в отношении российских политических заключенных. Он пришел бы в ужас, воочию увидев жестокость, которая практикуется здесь как заведенная рутина, издевательства над умалишенными, мелочные преследования. Бесчеловечность — главный мотив глупости, облеченной властью.

Твоя душа, должно быть, была истерзана сообщениями об ужасных пытках в Монжуике. Чего стоят все эти негодования и стенания перед лицом возрождения инквизиции? Неужели в Испании нет возмездия?

ГЛАВА XXV

КАК ВОЗОПЬЮТ ГЛУБИНЫ?

I

Смена времен года меняет атмосферу тюрьмы. Летом в мастерских и тюремном корпусе воцаряется более радостная атмосфера. Блок становится просторнее и светлее; охранники смягчают свои суровые лица в предвкушении отпусков; заключенные с надеждой считают часы до приближающегося освобождения, и ворота ежедневно открываются, чтобы выпустить кого-то обратно в мир.

Но зимой над тюрьмой нависает тяжелая тоска. Окна запечатаны и забиты гвоздями; спертый воздух от искусственного отопления изнуряет своей сухостью. Дым затягивает мастерские, и в камерах стоит постоянный полумрак. Работа становится тяжелее, наказания — суровее. Офицеры выглядят угрюмыми; заключенные угрюмы и недовольны. Бред умалишенных становится безумнее, самоубийства — чаще; отчаяние и безнадежность давят на каждое сердце.

Подводное течение бунта, нарастающее вместе с безмолвными страданиями и угнетением, бурно сносит барьеры. Строгость властей возрастает, методы наказания становятся более жесткими; заключенные нервничают, становятся все более сварливыми и отчаиваются в слепом, спазматическом вызове.

Но среди более развитых заключенных недовольство находит более осмысленное выражение. Расследование Лексоу в Нью-Йорке нашло отклик в тюрьме. Среди обитателей одиночных камер исподволь затевается движение, нацеленное на расследование дел Риверсайда.

Я занят тем, что помогаю мужчинам обмениваться записками для вынашивания этого проекта. Требуется величайшая осторожность, чтобы не допустить предательства: лишь людям проверенной надежности можно доверить секрет, и должны быть приняты меры предосторожности, чтобы ни один надзиратель или стукач не учуял наш замысел. Детали кампании планируются на ярусе «К», где руководят Билли Райан, Батч, Слоун и Джимми Грант как самые надежные товарищи. Решено, что удар по руководству пенитенциарного заведения должен быть нанесен извне. Освободившийся заключенный должен сообщить прессе об издевательствах, коррупции и безнравственности, процветающих в Риверсайде. Общественность потребует расследования. «Кабала» на ярусе снабдит следователей данными и фактами, которые всколыхнут совесть общества и приведут к увольнению начальника тюрьмы и проведению реформ.

Заключенный, которого вот-вот должны освободить, выбирается для выполнения важной миссии по просвещению прессы. В великой тревоге и ожидании мы ждем газет на следующий день после его освобождения; мы внимательно изучаем страницы. Ни слова о пенитенциарном заведении! Вероятно, освобожденный еще не успел нанести визит редакторам. В радости свободы он, возможно, слишком глубоко заглянул в бокал, приносящий радость. Уж на следующий-то день он наверняка навестит газетчиков.

Но дни сменяются неделями, а в прессе нет ни единого упоминания о тюрьме. Доверенный человек подвел нас! Разоблачения жизни в Риверсайде таковы, что пресса не может их игнорировать. Вышедший на свободу заключенный нарушил свое обещание. Обитатели одиночных камер яростно клеймят его и решают выбрать более надежного человека среди первых кандидатов на свободу.

Один за другим два десятка людей получают поручение обратиться в прессу. Но газеты хранят молчание. С тревожной надеждой, угасающей с каждым днем, мы перелистываем их столбцы. Райан цинично высмеивает вероломство арестантских обещаний; Батч бушует и проклинает предателей. Но Слоун неизменно уверен в собственной честности и подбадривает меня, когда я останавливаюсь у его камеры:

«Не обращай внимания на этих крыс, Алек. Ты просто подожди, пока я выйду. Вот парень, который свое обещание сдержит как надо. Уж то, что я учужу со старым Сэнди, стоит того, чтобы о нем вспомнить».

«Но у тебя же еще два года, Эд», — напоминаю я ему.

«И в мыслях нет, Алек. Всего один с хвостиком».

«Какой же величины этот хвостик?»

«Ну-у, — усмехается он, выглядя несколько смущенным, — год, одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Это ведь не два года, правда?»

Джимми Грант становится странно замкнутым, явно не желая разговаривать. Он старается избегать меня. Предательство освобожденных наполняет его негодованием и подозрительностью к каждому. Он нетерпимо относится к моему предположению, что вина может лежать на продажной прессе. При упоминании наших планов он дико срывается на крик:

«Забудь об этом! Ты никуда не годишься, никто из вас. Оставь меня в покое!» Он поворачивается ко мне спиной и гневно шагает по камере.

Его поступки вызывают у меня тревогу. Юноша кажется странно изменившимся. К счастью, срок его почти вышел.

II

Словно лесной пожар, слух облетает тюрьму. «Газеты устраивают Сэнди настоящий ад!» Воздух в блоке дрожит от сдерживаемого волнения. Джимми Грант, недавно вышедший на свободу, направил в Государственный совет по делам благотворительности обращение с серьезными обвинениями против руководства Риверсайда. Пресса публикует поразительно многозначительные отрывки из письма Гранта. В качестве передовицы, однако, это обвинение игнорируется большинством питсбургских газет. Один автор комментирует случившееся двусмысленно, в осторожных выражениях, намекая на маловероятность тех ужасных практик, о которых заявляет Грант. Другой восхваляет начальника тюрьмы Райта как умного и гуманного человека, который принимает близко к сердцу интересы заключенных. Подробные обвинения вкратце отбрасываются как недостойные внимания, поскольку исходят от недовольного преступника, которому тюремная жизнь не пришлась по вкусу. Лишь «Лидер» и «Диспатч» рассматривают дело серьезно, ссылаются на многочисленные жалобы от освобожденных заключенных и намекают на целесообразность расследования; они настоятельно требуют от начальника тюрьмы необходимости раз и навсегда опровергнуть уничижительные заявления относительно его руководства.

Через несколько дней президент Совета по делам благотворительности объявляет о своем решении «осмотреть» пенитенциарное заведение. Декабрь подходит к концу, и ожидается, что Совет посетит Риверсайд после праздников.

III

К. и Г.:

Конечно, ни у одного из вас нет к предполагаемым расследованиям больше веры, чем у меня. Лексоуское расследование, которое шокировало всю страну разоблачением коррупции в полиции, не привело практически ни к чему. Один или два подчиненных стали «козлами отпущения»; те, что «повыше», вышли сухими из воды, как обычно; сама «система» осталась в прежнем положении. Тот, кто больше всего выиграл от всплеска морали, — это Гофф, которому крестовый поход против порока предоставил возможность подняться из безвестности в центр всеобщего национального внимания. Паркхёрст тоже затих, вероятно, довольный увеличившимся размером своей паствы и — жалованьем. Однако, отдав должное дьяволу, я восхищался его упорством и мужеством перед лицом бури насмешек и презрения, с которой встретили его первые обвинения против славного полицейского департамента мегаполиса. Но хотя каждое обвинение было доказано самым абсолютным образом, ситуация в целом остается неизменной.

Такова история всех расследований. Как говорят немцы, черта не осудишь в суде его тещи. Это вновь продемонстрировано конгрессским «расследованием» в отношении броневых плит с раковинами компании Карнеги; в ужасных разоблачениях относительно суперинтенданта Броквея из исправительного заведения в Элмире — подлинного притона для увечий и убийств; и в бесчисленных других случаях. Начальник тюрьмы Райт также подвергался расследованию около десяти лет назад; тогда была обнаружена двойная бухгалтерия, вскрывавшая хищение ассигнований и кражу тюремной продукции; были выявлены жестокость и убийства — и тем не менее Сэнди остался на своем посту.

Поэтому мы не можем ожидать ничего от предполагаемого расследования Совета по делам благотворительности. Я не сомневаюсь, что это будет отбеливание. Но я считаю, что мы — анархистское трио — должны проявить нашу солидарность и помочь заключенным всеми своими силами; мы должны помешать тому, чтобы расследование превратилось в фарс, по крайней мере в том, что касается доказательств против руководства. Мы не должны оставлять Совету никаких лазеек, никаких оправданий в недостатке свидетелей или доказательств в поддержку обвинений Гранта. Я уверен, что вы согласитесь со мной в этом. Я собираю данные для представления следователям; я также готовлю список добровольных свидетелей. У меня семнадцать номеров на моем ярусе и другие из различных частей этого блока и из мастерских. Все они кажутся горящими желанием дать показания, хотя я уверен, что некоторые ослабнут, когда настанет критический момент. Несколько человек уже уведомили меня вычеркнуть их имена. Но у нас будет достаточное количество свидетелей; нам предпочтительнее такие люди, которые лично пострадали от избиений дубинками, «бычьего кольца», подвешивания за запястья или иных наказаний, запрещенных законом.

Я уже уведомил начальника тюрьмы, что хочу дать показания перед следственным комитетом. Моей целью было упредить его возражение о том, что свидетелей уже достаточно. Теперь я первый в списке. Полнота дела против властей вас удивит. К счастью, моя должность дневального по ярусу позволила мне собрать всю необходимую информацию. Завтра я вышлю вам дубликаты улик (для обеспечения большей сохранности нашего материала). На данный момент я прилагаю частичный список наших «экспонатов»:

(1) Сигареты и вольный табак; бутылка виски и «дурь»; игральные кости, игральные карты, наличные деньги, несколько ножей, две бритвы, почтовые марки, письма с воли и другая контрабанда. (Все это служит целям доказать, что начальник тюрьмы лгал, отрицая перед прессой существование азартных игр в тюрьме, продажу продуктов из пекарни и кухни за наличные, хранение оружия и возможность подпольной связи.)

(2) Тюремное пиво. Демонстрация черствости нашего хлеба и отсутствия картофеля в супе. (Пиво изготавливается из ферментированных дрожжей, украденных ходячими из пекарни; а также из картофеля.)

(3) Фаворитизм; особые привилегии ходячих; блатные должности; система стукаческого шпионажа.

(4) Пенсильванский рацион; корзина; карцер; приковывание наручниками и цепями; пренебрежение к больным; наказание умалишенных.

(5) Имена и номера людей, подвергшихся жестокому обращению и избиениям дубинками.

(6) Данные о нападениях и поножовщинах в связи с «детским делом», существование которого начальник тюрьмы категорически отрицает.

(7) Особый случай заключенного А-444, который напал на начальника тюрьмы в церкви из-за ревности к «Леди Голди».

(8) Казнокрадство:

(a) Чулочный отдел: фальшивые ярлыки, вымышленные названия мануфактур, ложные бухгалтерские проводки.

(b) Щеточная мастерская: труд заключенных сдан внаем, вопреки закону, братьям Ланг, производителям щеток из Аллегейни, шт. Пенсильвания. Товары продаются правительству Соединенных Штатов через подставного посредника. Ярлыки несут надпись «Профсоюзная щетка». Образец прилагается.

(c) Цыновки, рогожки, швабры — продукция не проклеймена.

(d) Обувная и портняжная мастерские: тюремные материалы используются для личных нужд начальника тюрьмы, офицеров и их семей.

(e) 75 000 долларов, выделенных штатом (1893 г.) на новую часовню. Кирпичи старого здания пошли на новое, за исключением одного внешнего слоя. Вся работа выполнена заключенными. Архитектор — мистер А. Райт, сын начальника тюрьмы. Фактическая стоимость часовни — 7 000 долларов. Заключенных принуждали посещать богослужения, чтобы переполнить старую церковь; после того как желаемое ассигнование было получено, посещение стало добровольным.

(f) Библиотека: налог в 25 центов, взимаемый с каждого неофициального посетителя, предположительно должен идти в книжный фонд. Около 50 посетителей в день круглый год. Ни одной новой книги не было добавлено в библиотеку за 10 лет. Старые дубликаты, пожертвованные публичными библиотеками Питсбурга, каталогизируются как закупленные новые книги.

(g) Лишение заключенных вознаграждения за их труд. См. копию Акта 1883 года, Сб. зак. 112.

ЗАКОН О ТЮРЕМНОМ ТРУДЕ И ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ (Акт от 13 июня 1883 года, Сб. зак. 112)

Раздел 1 — По истечении срока действующих контрактов начальники тюрем предписывается использовать находящихся под их началом заключенных для штата и от имени штата.

Раздел 2 — Никакой труд не должен сдаваться внаем по контракту.

Раздел 4 — Все заключенные, находящиеся под началом должностных лиц штата и округа, а также все обитатели исправительных учреждений, занятые в производстве предметов широкого потребления, должны получать ежеквартальную заработную плату, равную сумме их заработка, определяемую время от времени руководством учреждения, из которой вычитаются содержание, жилье, одежда и судебные издержки, а остаток выплачивается их семьям или иждивенцам; в случае если таковые не объявляются, сумма выплачивается заключенному по истечении срока его тюремного заключения.

Заключенные не получают никакой платы вообще, даже за сверхурочную работу, за исключением изредка ломтика свинины на ужин.

К. Г., припрячь этот и другие материалы, которые я тебе пришлю, в надежном месте.

М.

ГЛАВА XXVI

УКРЫВАТЕЛЬСТВО УЛИК

I

Канун Нового года. Атмосфера приятного предвкушения наполняет тюрьму; завтрашний пир — волнующая тема для разговоров. На обед подадут ростбиф с порядочной буханкой сдобного хлеба с изюмом и две сигары на десерт. На кухню отобрали дополнительных людей; они порхают из блока во двор, выглядя занятыми и важными, но останавливают каждого проходящего, чтобы шепнуть с таинственным видом: «Только не говори, что я тебе сказал. Завтра — сладкий картофель!» Молодые заключенные кажутся скептичными и стараются выглядеть равнодушными, в то время как сами кружатся около дворовой двери, раздувая ноздри и внюхиваясь в аппетитные волны с кухни. Кое-где ворчит какой-нибудь старожил: на Рождество у нас должны были быть сладкие «картохи». «Слишком дорого, сказал Сэнди», — насмехаются они в дурном настроении. Новички начинают беспокоиться; возможно, они все еще слишком дороги? Некоторые изучают рыночные котировки на этот деликатес. Но шеф-повар заглядывает навестить «своего» паренька и доверяет дневальному по ярусу, что сладкий картофель — это «верняк», только что прибывший и подсчитанный. Счастливая новость разносится шепотом с уверенной убежденностью, но все же с оттенком тревоги. Среди мужчин царит великое ликование. Лишь Сол, отбывающий пожизненное, ворчит: ему наплевать на эту «дополнительную жратву» — желудок все еще кислый после рождественского обеда — и вообще, от этого будничная «хавка» становится только отвратительнее.

Правила несколько смягчены. Надзиратели блоков свободно беседуют; рабочие бригады околачиваются вокруг и сбиваются в небольшие группы, которые рассыпаются при приближении старшего офицера. Люди из пекарни и кухни вбегают в блок и выбегают из него, их карманы подозрительно оттопыриваются. «Куда направляешься?» — останавливает их привратник. «О, просто в камеру; забыл носовой платок». Охраник отвечает на лукавую ухмылку снисходительной улыбкой. «Ладно; иди давай, но не задерживайся». Если поблизости оказывается «Папаша» Митчелл, он гремит на главного повара, а грудь его распирают свертки: «Чего это у тебя там, а? Большая у тебя семья детишек, Джим. Не успеешь оглянуться, как свиснешь петли с кухонной двери». Завидуемые работники пекарни и кухни снабжают своих друзей дополнительными праздничными лакомствами, а одиночники пляшут от восторга при виде аппетитного угощения — свежего коричневого хлеба, щедро усыпанного сладким изюмом. Это прелюдия обещанной кулинарной симфонии.

Вечер полон веселья и радости. Заключенные сначала беседуют шепотом, затем осмелевают и говорят громче сквозь прутья решеток. С приближением ночи тюремный корпус оглашается безудержным весельем и оживлением — легкомысленная пикировка переплетается с грубыми шутками и забавным юмором. Остряк с верхнего яруса поддразнивает проходящих охранников, его шуточки и прибаутки приводят соседние камеры в неописуемый рев и вызывают подражание.

Вавилонское столпотворение языков медленно стихает, когда гонг бьет сигнал отхода ко сну. Кто-то кричит далекому другу: «Эй, Билл, ты тут? Да-а? Оставайся там!» Становится тихо, как вдруг мой сосед слева затягивает песню: «Ребята, кто собирается посидеть со мной повстречать Новый год». Дюжина голосов выкрикивает свое согласие. «Маленький французик», бойкий седовласый заключенный с верхнего яруса, пронзительно голосит: «Я тоже, парни. Я с вами в полном порядке».

В тюремном корпусе все стихло, если не считать диких индейских улюлюканий то тут, то там в исполнении бодрствующих ребят. Блок дышит в тяжелом сне; с галереи сверху доносится громкий храп. Лишь неровная поступь охранников в обуви на войлочной подошве глухо падает в тишину.

Часы на верхней ротондальной площадке бьют полночь. Сирена на Огайо заводит свой низкий бас. К ней присоединяется другая, потом еще одна. Пронзительные фабричные гудки прорезают раскаты пушек, а сладкие перезвоны близлежащей церкви звенят радостной мелодией посредине. Мгновенно тюрьма приходит в движение. Жестяные банки гремят о железные решетки, двери яростно трясутся, кровати и стулья скрипят и визжат, кастрюли грохочут о пол, ботинки с глухим стуком бьются о стены и с шумом отскакивают на камень. Неземные вопли, крики и свист разрывают воздух; изобретательный заключенный выбивает дикую дробь жестяной кастрюлей по столу — настоящий бедлам безумия вырвался на свободу в обоих крыльях. Заключенные празднуют наступление Нового года.

Голоса становятся хриплыми и слабыми. Жестянки вяло стучат о железо, скрежет дверей звучит слабее. Мужчины истощены непривычным усилием. Охрана спотыкаясь бредет по галереям, их фигуры неуверенно покачиваются в слабом мерцании газового рожка. Пьяными голосами они требуют тишины и велят мужчинам расходиться по постелям. Более молодые и дерзкие оспаривают приказ хриплыми воплями и свистом — вызывающий крик, стон, и все стихает.

Рассвет будит суматоху и гам. В течение двадцати четырех часов долго сдерживаемый животный пыл бушует вовсю. Никакая музыка или отдых не чествуют Новый год; день проходит в камере. Заключенным, наглухо запертым и задвигнутым на замки, позволено выплеснуть свою боль и скорбь, свои стремления и надежды в сатурналии бесчинств.

II

Месяц январь приносит усердную деятельность. Мастерские и блок подвергаются капитальному осмотру, каждый уголок и щель вычищаются, а специальный отряд выделен для побелки камер. Поскольку ежегодная уборка должна была состояться только весной, я делаю вывод из необычных приготовлений, что приближается ожидаемый визит Совета по делам благотворительности.

Заключенные взбудоражены предстоящим расследованием. Одиночники и потенциальные свидетели начеку, на их лицах залегли тревожные морщины. Некоторые выказывают страх перед нерасположением начальника тюрьмы как возможным результатом их показаний. Я стараюсь воодушевить их, обещая взять на себя полную ответственность, но несколько человек забирают назад свое прежнее согласие. Безопасность моих данных вызывает у меня серьезную тревогу ввиду участившихся обысков. Обсуждение в конце концов выливается в смелый план спрятать мой самый ценный материал в камере, отведенной для пользования офицеров. Это первая камера на ярусе; она никогда не запирается и игнорируется при обысках, поскольку в ней не содержатся заключенные. Небольшой сверток, защищенный куском клеенки, раздобытым в лазарете, вскоре покоится в глубине сливной трубы. Прочный шнур предохраняет его от смывания потоком воды, когда уборная находится в использовании. Я обращаю внимание офицера Митчелла на пыльное состояние камеры и предлагаю подметать ее каждое утро и после полудня. Он соглашается небрежно, и дважды в день я исподтишка проверяю натяжение пропитанного водой шнура, неоднократно обновляя бечевку.

Другие материалы и копии моих «экспонатов» сданы на хранение нескольким надежным друзьям на ярусе. Все готово к расследованию, и мы с уверенностью ждем прибытия Совета по делам благотворительности.

III

Тюремный корпус радуется отсутствию Скота Вудса. Утренний надзиратель блока был «разжалован в рядовые». Опала ознаменована его появлением на стене, где он шагает по узкой дорожке под холодными зимними ветрами. Охрана расценивает это назначение как «штрафное дежурство» за то, что он навлекла на себя неудовольствие начальника тюрьмы. Вертухаи ухмыляются над бестактным Скотом, вмешавшимся в самовольные привилегии Джонни «Саутсайд», одного из любимчиков начальника. Бегунок, предоставивший мне возможность повидаться с инспектором Невином, вышел победителем в схватке с Вудсом. Последний был отчитан капитаном Райтом в присутствии Джонни, которому теперь официально разрешены его привилегии. Было выдержано достаточно времени во избежание толков, после чего офицер был отозван из блока.

Я сожалею о его отсутствии. Будучи строгим поборником дисциплины, Вудс тем не менее являлся большим исключением среди охранников в том отношении, что стремился пресекать слежку заключенных друг за другом. Он хмурился на ходячих и старался относиться к людям беспристрастно.

Митчелл был переведен на утреннюю смену, чтобы заполнить вакансию, образовавшуюся в результате перевода Вудса. Ведение блока во второй половине дня возлагается на офицера Макилвейна, весьма тучного человека с пронзительными, стальными глазами. Он значительно превосходит среднего надзирателя по интеллекту, но чрезвычайно любит Джаспера, который теперь работает его помощником, причем тучный тюремщик редко покидает свое место за передним столом.

Смена надзирателей, переводы из мастерских в два тюремных корпуса происходят часто; новые охранники бдительны и активны. Почти ежедневно начальник тюрьмы навещает ярусы, оставляя за собой шлейф более суровой дисциплины. Редко удается найти возможность остановиться у камер; я поддерживаю связь с людьми посредством записок. Но однажды, когда в мастерских вспыхивает несколько драк, постовых офицеров вызывают на помощь для препровождения драчунов в карцеры. Передняя пустует, и я использую эту возможность, чтобы поговорить с одиночниками. Джапер, «Саутсайд» и Боб Раньон, эти «политиканы», также беседуют у дверей, причем Боб стоит подозрительно близко к решетке. Внезапно в дверях двора появляется офицер Макилвейн. Лицо его раскраснелось, глаза наполняются гневом, когда они останавливаются на людях у камер.

«Эй, вы, парни, а ну отойдите оттуда!» — кричит он. — «Чтоб вас всех черти побрали, „Старик“ только что устроил мне взбучку; слишком много разговоров в блоке. Я больше не намерен это терпеть, вот и все», — добавляет он раздраженно.

Через полчаса меня приводят к начальнику тюрьмы. Он выглядит озабоченным, вокруг его рта залегли глубокие складки тревоги.

«На тебя донесли, что ты стоишь у дверей, — рычит он на меня. — Что ты вечно толкуешь людям?»

«Это первый раз, когда офицер...»

«Ничего подобного, — прерывает он; — ты вечно болтаешь с заключенными. Они сидят в наказании, и тебе нечего с ними делать».

«Почему выбрали именно меня? Другие тоже разговаривают».

«Да-а-у? — тянет он саркастически; затем, поворачиваясь к надзирателю, говорит: — Как это, офицер? Человек обвиняет вас в служебной халатности».

«Я не обвиняю...»

«Молчать! Что вы можете сказать, мистер Макилвейн?»

Охранник краснеет от сдерживаемой ярости. «Это неправда, капитан, — отвечает он; — никого не было, кроме Беркмана».

«Ты слышишь, что говорит офицер? Ты вечно нарушаешь правила. Ты плетешь интриги; я тебя знаю — дергаешь за дюжину ниточек. Ты враждебен руководству учреждения. Но я оборву твои связи. Офицеры, ведите его прямо в Южное крыло, понимаете? Он не должен возвращаться в свою камеру. Обыщите ее немедленно, тщательно. Заприте его».

«Начальник, за что? — требую я. — Я не сделал ничего такого, чтобы потерять свое место. Разговоры — это не такое уж серьезное обвинение».

«Очень серьезное, очень серьезное. Ты слишком опасен на ярусе. Я испорчу твои адские планы, убрав тебя из Северного блока. Ты пробыл там слишком долго».

«Я хочу остаться там».

«Тем более оснований тебя убрать. На этом все».

«Нет, не все, — вырывается у меня. — Я останусь там, где я есть».

«Уведите его, мистер Макилвейн».

Меня уводят в Южное крыло и запирают в пустой камере, заброшенной и дурно пахнущей. Это номер 2, ярус М — первая галерея, выходящая во двор; «двойная» камера, несколько больше тех, что в Северном блоке, и имеющая небольшое окно. Стены сырые и голые, если не считать картонку с напечатанными правилами и тюремный календарь. На дворе 27 февраля 1896 года, но календарь прошлогодний, что указывает на то, что камера не занималась с предыдущего ноября. В ней находится обычная обстановка: кровать и испачканный соломенный матрас, маленький стол и стул. Чувствуется холод и уныние.

В мыслях я рисую себе, как охранники шмонают мою прежнюю камеру. Они ничего не обнаружат: мой материал хорошо спрятан. Начальник тюрьмы явно подозревает мои планы: он боится моих показаний перед следственным комитетом. Мое удаление должно разорвать мои связи, и теперь для меня невозможно добраться до моих данных. Я должен вернуться в Северный блок; иначе все наши планы обречены на провал. Я не могу бросить моих друзей на ярусе в беде: некоторые из них уже заявили капеллану о своем желании дать показания; их заявления останутся без поддержки в отсутствие моих доказательств. Я должен воссоединиться с ними. Я сказал начальнику тюрьмы, что останусь там, где был, но он, вероятно, пропустил это мимо ушей как пустую бахвальство.

Я обдумываю ситуацию и решаю «устроить погром». Это единственное средство добиться перевода в другой тюремный корпус. Это повлечет за собой потерю разряда и путешествие в карцер; возможно, даже драку с надзирателями: охранники, опасаясь, что сломанная мебель будет использована для защиты, обычно нападают на заключенного с блэкджеками. Но мое возвращение в Северное крыло будет обеспечено — никакой человек в полосатой робе не может оставаться в Южном крыле.

Настороженно прислушиваясь к приближающимся шагам, я развязываю ботинки, извлекая клочок бумаги, карандаш и нож. Я пишу спешную записку «К.», вкратце сообщая ему о новых событиях и намекая, что наши данные в безопасности. Осторожно я привлекаю внимание дневального на этаже ниже; это Билл Сэй, через которого Карл иногда общается с «Г.». Свернув записку в маленький шарик, я пускаю ее меж прутьев оживкомому заключенному. Теперь все готово.

Блидится время ужина; люди возвращаются с работы. Было бы разумно подождать, пока все будут заперты и надзиратели из мастерских разойдутся по домам. Тогда в блоке останутся дежурить только три охранника. Но я охвачен лихорадкой негодования и гнева. Яростно схватив стул, я начинаю «погром».

ГЛАВА XXVII

ЦВЕТОК КАРЦЕРА ЛЮБВИ

В карцере пахнет скверно и затхло; темнота почти осязаема, тишина давит; но ужас моего прежнего опыта утих. Вероятно, меня продержат в подземной камере дольше, чем в предыдущий раз, — мое проступок считается очень тяжким. Против меня выдвинуты три обвинения: уничтожение имущества штата, хранение ножа и угроза в адрес начальника тюрьмы. Когда я увидел, как охранники сбиваются у меня за спиной, пока я стоял лицом к капитану, я осознал значение этого. Они готовились напасть на меня. Быстро шагнув к начальнику тюрьмы, я потряс кулаком у него перед лицом, выкрикивая:

«Если они меня тронут, я возложу личную ответственность на вас».

Он побледнел. Пытаясь выровнять голос, он потребовал:

«Что ты имеешь в виду? Как ты смеешь?»

«Я имею в виду именно то, что говорю. Меня не будут бить дубинками. Мои друзья тоже отомстят за меня».

Он бросил взгляд на охранников, стоявших неподвижно в зловещей тишине. Один за другим они удалились, остались только двое, и меня тихо отвели в карцер.

Тишину нарушает низкий, приглушенный звук. Я прислушиваюсь со всем вниманием. Кто-то меряет шагами камеру в самом дальнем конце прохода.

«Эй! Кто там?» — кричу я.

Никакого ответа. Шаги продолжаются. Должно быть, это «Молчун Ник»; он никогда не разговаривает.

Я готовлюсь провести ночь на полу. Он голый; здесь нет ни кровати, ни одеяла, и меня лишили пальто и ботинок. В камере морозно; мои ноги немеют, руки холодеют, пока я сжимаюсь в комок в углу, прислонившись головой к сочащейся влагой стене, а телом — к каменному полу. Я пытаюсь думать, но мысли мои блуждают, мозг замерз.

Гремение ключей выводит меня из оцепенения. Охранники спускаются в карцер. Мне интересно, неужели уже утро, но они проходят мимо моей камеры: еще не время завтрака. Теперь они останавливаются и перешептываются. Я узнаю бормочущую речь помощника начальника Гривза, когда онзывает молчаливого заключенного:

«Хочешь пить?»

Двойные двери с шумом открываются.

«Сюда!»

«Дай мне чашку», — хриплый бас напоминает голос «Безумного Смити». Его громовой голос звучит сорванным с тех пор, как офицер Дин прострелил ему шею.

«Тебе нельзя давать чашку», — бесится помощник начальника.

«Я не стану пить из твоей руки, черт бы тебя побрал. Думаешь, я пес, да?» — дико ругается и проклинает Смити.

Двери с грохотом захлопываются и запираются. Шаги затихают, и все погружается в тишину, если не считать участившихся шагов Смита, который ни с кем из заключенных не разговаривает.

Я провожу долгую ночь в полудремотном оцепенении, временами просыпаясь, чтобы напрячь слух в ожидании любого звука из ротонды наверху, гадая, не брезрез ли рассвет. Минуты тянутся в мрачной темноте...

Громкое звяканье ключей звенит в моих ушах как сладкая музыка. Утро! Охранники передают мне дневной паек — две унции белого хлеба и кварту воды. Пшеница кажется сладкой; мне кажется, я никогда не ел ничего более восхитительного. Но жидкость безвкусна и вызывает у меня тошноту. Почти в один укус я проглатываю этот ломтик, такой маленький и тонкий. Он разжигает мой аппетит, и я чувствую зверский голод.

У двери Смита повторяется сцена предыдущего вечера. Помощник начальника настаивает, чтобы тот выпил из чашки, которую держит охранник. Заключенный отказывается под поток обильных ругательств. Внезапно раздается всплеск, за которым следует испуганный крик и глухой стук тюремного ведра о пол. Смити выплеснул содержимое своего нужника на офицеров. В растерянности они выбегают из карцера.

Вскоре я слышу грохот множества ног в подвале. Стоит гвалт приглушенных голосов. Я узнаю скрежещущий шепот Хопкинса, голоса Вудса, Макилвейна и других. Я улавливаю слова: «С обеих сторон одновременно». Несколько камер в карцере снабжены двойными входами, спереди и сзади, чтобы облегчить нападения на буйных заключенных. Смити всегда определяют в одну из таких камер. Я содрогаюсь, осознавая, что офицеры готовятся избить безумца дубинками. Он был ослаблен годами непрерывного одиночного заключения, и его горло до сих пор время от времени кровоточит от пулевого ранения. Почти половину своего срока он пробыл в карцере, а теперь его уже двенадцать дней не было на ярусе. Это... Непроизвольно я закрываю глаза от страшного глухого удара дубинок для подавления беспорядков.

Часы тянутся. Однообразие нарушается тем, что надзиратели приводят в карцер другого заключенного. Я слышу его яростные рыдания из глубины подземелья.

«Кто там?» — окликаю я его. Я зову неоднократно, не получая ответа. Возможно, новичок боится прислушивающихся охранников.

«Эй, человек! — затягиваю я. — Веревки ушли. Кто ты? Это Алек, Алек Беркман».

«Это ты, Алек? Это Джонни». В молодом голосе слышится знакомый оттенок, прерываемый жалобными стонами. Но я не могу его узнать.

«Какой Джонни?»

«Джонни Дэвис — ты же знаешь — чулочная мастерская. Я только что... убил человека».

В недоумении я слушаю рассказ, перемежающийся вспышками плача. Джонни вернулся в мастерскую; он думал, что попробует снова: он хотел заработать свои «хорошие» дни. Какое-то время все шло хорошо, пока «Голландец» Адамс не стал рассыльным по мастерской. Он тот самый стукач, из-за которого у Гранта и Джонни Смита возникли проблемы с фальшивым ключом, и Дэвис не хотел иметь с ним ничего общего. Но «Голландец» упорствовал, донимая его все время; и тогда...

«Ну, понимаешь, Алек, — парень кажется смущенным, — он лгал обо мне по-черному: он говорил парням, что использовал меня. Христа ради, моя мама может об этом услышать! Я не мог стерпеть этого, Алек, честно перед Богом, не мог. Я... я убил лживую суку, и теперь... теперь меня... меня повесят», — всхлипывает он так, будто сердце у него разрывается.

Нотка нежности к бедному парню звучит в моем голосе, когда я стараюсь утешить его и высказать надежду, что все обернется не так уж плохо. Возможно, Адамс не умрет. Он могучий мужчина, большой и сильный; он может выжить.

Джонни жадно хватается за соломинку. Он веселеет, и мы говорим о грядущем расследовании и местных делах. Возможно, Совет даже оправдает его, предполагает он. Но, внезапно охваченный страхом, он снова плачет и стонет.

В карцер бросают новых людей. Они приносят новости с верхнего света. Эпидемия драк, похоже, разразилась вслед за недавними приказами. Полный запрет на разговоры приводит к более серьезным правонарушениям. «Малыш Томми» распространяется о своей беде. «Видите ли, парни, — вопит он дискантом, — этот вонючка Пит толкает меня в строю, а я поворачиваюсь, чтобы задать ему жару, но вертухай пасет меня. Нет шансов тяфкнуть, так я поворачиваюсь и бац его по челюсти, понимаете?» Но он уверен, говорит он, что его выпустят ночью или утром, самое позднее. «Те парни, что вчера сцеплялись во дворе, не пошли в дыру. Их просто посадили в камеру. Сэнди прекрасно знает, что идет комиссия».

Джонни прерывает словоохотливого парня, чтобы с беспокойством расспросить о «Голландце» Адамсе, и я разделяю его радость, услышав, что рана этого человека не серьезна. Он был порезан по плечам, но смог самостоятельно дойти до больницы. Джонни переполнен тихим счастьем; остальные танцуют и поют. Я читаю стихотворение Некрасова; парни не понимают ни слова, но проникнутые скорбью интонации трогают их, и они просят еще русских «штучек». Но Томми больше интересует политика, и он полон последних новостей из лагеря Маги. Он большой поклонник Куэя — «вот вам и умный парень, парни; владеет всей этой богадельней Кистоун наверняка, стопроцентно. Он босс Куэй, можете не сомневаться». Он погружается в национальные проблемы, ругает Брайана: «Билл „16 к 1“, вы только послушайте его, он даст шестнадцать долларов за каждый; даст, черта с два!» — и ребята вскоре вовлекаются в жаркую дискуссию о соответствующих достоинствах двух политических партий, причем Томми стойко принимает сторону республиканцев. «Мой дед и мой отец были республиканцами, — вопит он, — и все мои братья голосуют за этот бюллетень. Я за Великую старую партию, каждый раз». Кто-то подкалывает его насчет его политической мудрости, вызывая парня объяснить разницу в денежных стандартах. Томми смело апеллирует ко мне, чтобы я подтвердил его слова; но прежде чем я успеваю заговорить, он переходит на другие темы, кляня Испанию за ее зверства на Кубе и настаивая, что эта свободная страна не может терпеть рабство у своих порогов. Обсуждается каждая тема, причем Томми ораторствует на предельной скорости и непрерывно заводит новые темы. Неожиданно он возвращается к местным делам, предается воспоминаниям о прежних днях и громко причмокивает губами при воспоминании о «великих жратвах», которыми он наслаждался в те редкие случаи, когда был волен бродить по закоулкам Дымного города. «Слышь, Алек, дружище, — обращается он ко мне фамильярно, — немало пенни я на тебе сделал, ей-богу. Как? Ну, развозил экстренные выпуски, конечно! Слышь, то были славные денечки, без дураков; легкие деньги; газетки уходили как горячие пирожки с плиты. Хотел бы я, чтобы ты сделал это снова, Алек».

Не видя друг друга, мы болтаем, обмениваемся историями и анекдотами, парни говорят без умолку, как будто боясь тишины. Но то и дело наступает затишье; мы умолкаем, каждый погруженный в собственные мысли. Паузы затягиваются — затягиваются в тишину. Лишь слабые шаги «Безумного Смита» нарушают глубокое безмолвие.

Поздно вечером молодых заключенных уводят. Но Джонни остается, и его опасения просыпаются с новой силой. Неоднократно за ночь он будит меня от моего дремотного оцепенения, чтобы убедиться в том, что ему не грозит виселица и что его не будут судить за нападение. Я развеиваю его страхи, делая акцент на отвращении начальника тюрьмы к преданиям огласке половых практик в тюрьме, и напоминаю мальчику об официальном отрицании капитаном их существования. Подобное происходит почти каждую неделю, но из Риверсайда еще никого не забирали в суд по таким обвинениям.

Джонни становится спокойнее, и мы беседуем о его семейной истории, разговаривая откровенно и доверительно. С приливом удовольствия я замечаю нотку нежности в его голосе. Вскоре он удивляет меня вопросом:

«Друг Алек, как тебя называют по-русски?»

Он предпочитает ласковое «Сашенька», произнося странное слово с причудливой нежностью, затем с застенчивым смущением признается в неприязни к собственному имени и рассказывает историю, которую недавно читал, о бедном выброшенном на берег кубинском юноше; его звали Фелипе, и он был точь-в-точь как он сам.

«Мне называть тебя Фелипе?» — предлагаю я.

«Да, пожалуйста, милый Алек; нет, Сашенька».

Источники привязанности бьют ключом во мне, пока я лежу, свернувшись калачиком на каменном полу, холодный и голодный. С закрытыми глазами я мысленно рисую себе мальчика передо мной, с его утонченным лицом и чувствительными, девичьими губами.

«Спокойной ночи, дорогой Сашенька», — доносится от него.

«Спокойной ночи, маленький Фелипе».

Утром нам подают ломтик хлеба и воду. Я изнурен жаждой и голодом, и маленькая пайка не может унять мои острые муки. Смити по-прежнему отказывается пить из руки помощника начальника; его двери остаются закрытыми. С дрожащим беспокойством Джонни умоляет помощника начальника тюрьмы сказать ему, сколько еще он просидит в карцере, но Гривз сухо приказывает молчать, наделяя мальчика гнусным эпитетом.

«Помощник начальника, — окликаю я, кипя от возмущения, — он задал вам уважительный вопрос. Я бы дал ему нормальный ответ».

«Занимайся своим делом, слышишь?» — парирует он.

Но я упорствую в защите моего юного друга и отчитываю помощника начальника за его лексику. Тот спешит прочь в страшной ярости, грозя мне «тем, что досталось Смити».

Джонни огорчен тем, что стал невинной причиной неприятностей. Угроза помощника начальника тревожит его, и он предупреждает меня готовиться. Моя камера снабжена двойным входом, и я опасаюсь внезапного нападения. Но часы идут без возвращения помощника начальника, и наши страхи рассеиваются. Мальчик радуется за меня и переполнен признательностью за мое заступничество.

Этот инцидент скрепляет нашу близость; наша первая застенчивость исчезает, и мы становимся открыто нежны и ласковы. Разговор затихает: мы чувствуем себя слабыми и изнуренными. Но то и дело мы окликаем друг друга словами ободрения. Смити непрерывно шагает по камере; грызня речных крыс доносится до наших ушей; тишина часто прорезается дикими воплями безумца, пугающими нас жутким предчувствием. Тишина становится невыносимой, и Джонни снова зовет:

«Что ты делаешь, Сашенька?»

«О, ничего. Просто думаю, Фелипе».

«Я в твоих мыслях, дорогой?»

«Да, малыш, ты».

«Саша, дорогой, я тоже думал».

«О чем, Фелипе?»

«Ты единственный, кто мне дорог. У меня нет ни единого друга во всем этом месте».

«Я тебе очень дорог, Фелипе?»

«Обещаешь не смеяться надо мной, Сашенька?»

«Я бы не стал над тобой смеяться».

«Положи руку на сердце. Получилось, Саша?»

«Да».

«Ну, я скажу тебе. Я думал... как мне сказать тебе? Я думал, Сашенька... если бы ты был здесь со мной... я бы хотел поцеловать тебя».

Необъяснимое чувство радости вспыхивает в моем сердце, и я размышляю в молчании.

«В чем дело, Сашенька? Почему ты ничего не говоришь? Ты сердишься на меня?»

«Нет, Фелипе, глупый ты мой мальчишка».

«Ты смеешься надо мной».

«Нет, дорогой; я чувствую то же самое».

«Правда?»

«Да».

«О, я так рад, Сашенька».

Вечером охранники спускаются, чтобы забрать Джонни; сообщают, что его переводят в корзину. Проходя мимо моей камеры, он шепчет: «Надеюсь, скоро увидимся, Сашенька». Дружелюбный офицер стучит в наружную глухую дверь моей камеры. «Это ты там, Беркман? Веди себя прилично с помощником нач.. Он добавил тебе еще два дня за дерзость ему».

Мне становится еще одиночнее от ухода мальчика. Тишина становится более гнетущей, часы темноты — тяжелее.

Семь дней я остаюсь в карцере. По истечении недели, чувствуя себя онемевшим и слабым, я бреду за охранниками по пути в ванную. Мое тело выглядит странно истощенным, сведенным почти к скелету. Муки голода остро возвращаются от шока холодного душа, а тяга к табаку становится непреодолимой при виде жующих офицеров. Я с нетерпением жду помещения в камеру, мысленно торжествуя победу, когда меня ведут в Северное крыло. Но в тюремном корпусе помощник начальника тюрьмы определяет меня в нижний конец яруса А — в отделение умалишенных. Озверевший от этого ужасного предложения, взвинченный до предела карцерным опытом, я бушую в яростном протесте, требуя вернуть меня «в дыру». Помощник начальника, потрясенный моим буйством, пытается успокоить меня и в конце концов уступает. Меня помещают в камеру № 35, «ряд психопатов» начинается несколькими камерами дальше.

Сразу за уходящими офицерами в мою дверь стучит дневальный по ярусу, распираемый последними новостями. Расследование окончено, начальник тюрьмы отбелен! На мгновение я столбенею, не в силах ох умом ошеломляющую ситуацию. Медленно до меня доходит ее полный смысл, по мере того как Билл взволноваленно рассказывает историю. Об этом говорит вся тюрьма. Совет по делам благотворительности избрал своего секретаря, Дж. Фрэнсиса Торранса, близкого друга начальника тюрьмы, для проведения расследования. В качестве превентивной меры меня продержали в карцере на несколько дней дольше. Мистер Торранс приватно опросил «Голландца» Адамса, молодого Смити и Боба Раньона, пообещав им полное сокращение срока, несмотря на их дурные досье и независимо от их будущего поведения. Секретарь проинструктировал их подтвердить версию руководства, возложив всю вину на меня! Никаких других свидетелей заслушано не было. «Расследование» завершилось в течение часа, причем комитет из одного человека удалился на обед в примыкающую резиденцию начальника тюрьмы.

Несколько дружески настроенных заключенных задерживаются у моей камеры после полудня, подтверждая рассказ канальщика и дополняя детали. Сам больничный блок подтверждает создавшееся положение; перемена в составе людей поразительна. «Голландец» Адамс получил повышение и стал рассыльным при «главной конторе» — это самая привилегированная «политическая» должность в тюрьме. Боб Раньон, отбывающий третий срок и печально известный «любитель мальчиков», назначен доверенным лицом в мастерских. Но самым показательным знаком является продвижение Молодого Смити на должность канальщика. Совсем недавно он был приговорен к году одиночки за сломанный ключ, обнаруженный в замке его двери. Его послужной список — хуже некуда. Он молодой каторжанин с чрезвычайно буйным нравом, который неоднократно нападал на сокамерников с опасным оружием. С момента его смертоносного нападения на безобидного «молящегося Энди» Смити никогда не выпускали из камеры без сопровождения двух охранников. И теперь этот безответственный человек заведует целым ярусом!

За ужином Молодой Смити подкрадывается к моей камере, принося ломтик кукурузного хлеба. Я отвергаю мирное подношение и обвиняю его в предательстве. Сначала он упорно заявляет о своей невиновности, но постепенно сдается и в качестве смягчающего обстоятельства ссылается на свое безвыходное положение. Торранс уговорил его дать показания, но он избегал компрометировать меня. Это сделали двое других свидетелей; он лишь оправдал начальника тюрьмы по обвинениям, выдвинутым Джеймсом Грантом. Его избивали дубинками четыре раза, однако он отрицал перед комиссией, что охриранники практикуют насилие; и он поддержал начальника тюрьмы в его заявлении о том, что должностным лицам не разрешается носить дубинки или блэкджеки. Он чувствует, что по отношению ко мне была совершена несправедливость, и теперь, когда он занимает мое прежнее место, он сможет отплатить за те небольшие одолжения, которые я делал ему, когда он сидел в одиночке.

С возмущением я отвергаю его предложение. Он ссылается на свою молодость, на мучения одиночной камеры и молит о прощении; но я озлоблен его предательством и велю ему убираться.

Офицер Макилвейн останавливается у моей двери. «О, какое изменение, какое ужасное изменение!» — восклицает он с жалостью. Я не знаю, имеет ли он в виду мой внешний вид или лишение свободы на ярусе; но я негодую на его сочувственный тон; ведь именно он выбрал меня в качестве жертвы, чтобы донести о разговоре. Сердито повернувшись к нему спиной, я отказываюсь разговаривать.

Кто-то украдкой просовывает между прутьями пачку газет. Целые колонки подробно описывают отчет о «расследовании», полностью оправдывающий начальника тюрьмы Эдварда С. Райта. Низкие обвинения в адрес руководства пенитенциарного учреждения были делом рук анархиста Беркмана, заверил прессу мистер Торранс. В одной из газет опубликовано пространное интервью с Райтом, в котором он обвиняет меня в разжигании недовольства и неповиновения среди заключенных. Капитан выражает серьезные опасения за безопасность общества на случай, если Совет по помилованию сократит мой срок, принимая во внимание то обстоятельство, что мои адвокаты готовятся возобновить ходатайство на следующей сессии.

В сильном волнении я шагаю по камере. Заявление начальника тюрьмы губительно для надежды на помилование. Моя жизнь в тюрьме теперь станет еще более невыносимой. Меня снова запрут в одиночке. С отчаянием я думаю о своей участи в руках врага, и чувство полной беспомощности одолевает меня.

ГЛАВА XXVIII

РАДИ БЕЗОПАСНОСТИ

Дорогая К.

Я знаю, ты, должно быть, волновалась обо мне. Не верь слухам, которые до тебя доходят. Я не пытался покончить с собой. Я был очень нервным и взволнованным из-за того, что происходило, пока я сидел в подземной тюрьме. Я увидел газеты после того, как поднялся наверх — ты знаешь, что там было написано. Я не мог уснуть; я продолжал мерить шагами пол. Надсмотрщики отирались возле моей камеры, но я не обращал на них внимания. Они обращались ко мне, но я не отвечал: я был не в настроении разговаривать. Должно быть, они подумали, что со мной что-то не так. Пришел врач, пощупал мне пульс, и меня отвели в больницу. Начальник тюрьмы примчался туда и приказал надеть на меня смирительную рубашку. «Ради безопасности», — сказал он.

Ты знаешь офицера Эрвина; это он надел на меня рубашку. Он вполне приличный парень; я видел, что ему было противно это делать. Но вечерний надсмотрщик — та еще крыса. Он заходил три раза за ночь, и каждый раз затягивал ремни сильнее. Я думал, что он мне руки отрежет; но я не стал молить о пощаде, и это привело его в бешенство. Меня засунули в рубашку «полного размера», которая обвивает тебя целиком, со скрещенными руками. Меня положили, связанного в холст, на кровать, привязав к ней по рукам и груди ремнями с висячими замками. Я задыхался в жарком лазарете; едва мог дышать. Утром меня развязали. Мои ноги были парализованы, и я не мог встать. Врач прописал мне какое-то лекарство. Главная медсестра (он сидит за убийство и он отвратителен) дразнил меня «черной бутылкой». Каждый раз, проходя мимо моей кровати, он говорил: «Все еще живой? Подожди, я кое-что для тебя приготовлю». Я отказался от лекарства, после чего меня отвели в лазарет, привязали к стулу и применили ко мне насос. Можешь представить, каково мне было. Так продолжалось неделю: каждую ночь — смирительная рубашка, каждое утро — насос. Теперь я снова в блоке, в 6 А. Структурное совпадение — это та же камера, которую я занимал, когда впервые попал сюда.

Не доверяй Биллу Сэю. Начальник тюрьмы сказал мне, что знает о записке, которую я послал тебе прямо перед тем, как сломался. Если ты ее получила, Билл, должно быть, прочитал ее и рассказал Сэнди. Положиться можно только на дорогого старого Конокрада.

Как близко к рубежу радости находится страдание! Я никогда не забуду первое утро в рубашке. Я провел беспокойную ночь, но как только начало светать, я, должно быть, потерял сознание. Внезапно я проснулся от удивительнейшей музыки в ушах. Мне показалось, будто небеса отверзлись в порыве экстаза… Это был всего лишь маленький воробей, но никогда в жизни я не слышал столь сладкой мелодии. В моем сердце жило убийство, когда заключенный-санитар прогнал бедную пташку с подоконника.

А.

ГЛАВА XXIX

МЕЧТЫ О СВОБОДЕ

I

Подобно бесконечному miserere звучат дни в одиночке. Ни малейший проблеск света не радует завтрашний день. В глубинах страдания существование становится невыносимым; и, как в былые времена, я ищу убежища в прошлом. Этапы моей жизни предстают вновь как акты драмы, оборвать которую я не могу заставить себя. Возможности темного мотива пленяют воображение и останавливают мысль об уничтожении. Нищета увеличивает оценку самого себя; неистовость бунта укрепляет способность выносить. Отчаяние порождает упорное сопротивление; в духе его трепещет надежда. Медленно она принимает более определенные очертания: побег — единственное спасение. Мир живых туманен и нереален в своей дали; его голос доходит до меня бледным эхом фантазии; мысль о его бурной жизненной силе чужда и преисполнена тревоги. Но настоящее горько от нищеты и отчаянно хрипит в поисках облегчения.

Усилия моих друзей привносят лучик тепла в мою жизнь. Неутомимая Девушка сумела заинтересовать различные круги: она собирает средства для моего ходатайства о пересмотре дела перед Советом по помилованию весной 98-го года, когда истечет мой первый семилетний срок. С налетом былой нежности я думаю о ее преданности, о ее непреклонной настойчивости ради меня. Именно она, едва ли не она одна, сохранила память обо мне живой на протяжении долгих лет. Даже Федя, мой неизменный товарищ, закружился в вортексе мелочных амбиций и потакания собственным слабостям, став игрушкой заурядной судьбы.

Обида на то, что меня так легко забыли, окрашивает мои мысли о некогда закадычном брате нашей овеянной идеалами юности. На контрастах Девушка вырисовывается на моем горизонте как единственное олицетворение революционного упорства, залог его осуществления. Позади — сплошная тьма, мистический мир фальши и показухи, который будет ненавидеть и преследовать меня так же, как и его жестокие первосвященники в тюрьме. Кое-где мрак прорывается: неизвестный сочувствующий или товарищ шлет приветствие; я жадно вглядываюсь в почерк и по четкой, решительной подписи «Вольтерина де Клер» стараюсь воссоздать характер и обрисовать черты лица автора. К Девушке я обращаюсь за подтверждением моего «чтения» и радуюсь теплому интересу воспитанной в монастыре американки, подруги моего глубоко уважаемого товарища Дайера Д. Лама, которая помогает Девушке ради меня.

Но усилия добиться пересмотра дела не будят надежды в моем сердце. Мои товарищи, находящиеся далеко от тюремного мира, не осознают всего значения ситуации, сложившейся в результате расследования. Мои подземные связи парализованы; я не могу просветить Девушку. Но Нольд и Бауэр находятся на пороге свободы. Через два месяца Карл отвезет мое послание в Нью-Йорк. Я могу полностью полагаться на его рассудительность и преданность; мы очень сблизились через общие страдания. Он сообщит Девушке, что от юридической процедуры не стоит ничего ожидать; вместо этого он объяснит ей план, который я разработал.

Моя должность канальщика сослужила мне хорошую службу. Я досконально ознакомился с учреждением; я собрал информацию и исследовал каждую часть тюремного блока, представляющую хоть малейшую вероятность побега. Тюрьма почти неприступна; попытка Тома перелезть через стену обернулась катастрофой, несмотря на его исключительные возможности в качестве кухонного работника и густой ранний туман. Несколько других попыток также были обречены на провал, так как огромное число охранников и их бдительность исключали успех. Ни одного побега не происходило со времен Пэдди Макгроу, еще до завершения строительства тюрьмы. Необходимо испробовать совершенно новые методы: дорога к свободе ведет под землю! Но выкапывать путь из тюрьмы непрактично в современной структуре из стали и камня. Мы должны пробить проход в тюрьму: тоннель будут рыть снаружи! Нужно снять дом поблизости от пенитенциарного учреждения и проложить подземный ход под восточной стеной по направлению к прилегающей бане. Никакие офицеры не посещают это место, за исключением определенных часов, и я найду возможность исчезнуть в скрытом лазе во время регулярных раз в две недели купаний, положенных одиночникам.

Этот проект потребует тщательной подготовки и значительных расходов. К секретной работе придется привлечь опытных товарищей, причем большую ее часть необходимо вести по ночам. Решимость и мужество сделают план осуществимым и успешным. Подобные вещи делались и раньше. Не в этой стране, это верно. Но поступок приобретет дополнительную значимость благодаря тому обстоятельству, что освобождение первого американского политического заключенного будет осуществлено средствами, схожими с теми, что практикуются нашими товарищами в России. Кто знает? Это может стать символом и предвестником русского идеализма на американской земле. И какое колоссальное впечатление произведет осуществление этого дерзкого плана! Какой стимул для нашей пропаганды как демонстрация анархистской инициативы и способностей! Я горю воодушевлением от его великих возможностей и зажигаю Карла своими надеждами. Если подготовительная работа будет ускорена, исполнению плана посодействует возобновление брожения внутри тюрьмы. Ходят слухи о законодательном расследовании, отвлекающем мысли администрации в другие русла. Я буду подогревать это брожение, чтобы обеспечить моим товарищам большую безопасность в работе.

За долгие годы тюремной жизни я завел много знакомств. Я заслужил репутацию «честного парня» и «славного малого», получил немало доказательств доверия и признательности за мое бескомпромиссное отношение к всеобще презираемому руководству. Большинство моих друзей соблюдают неписаную этику: сообщают мне о своем скором освобождении и предлагают вынести записки контрабандой или обеспечить меня небольшими удобствами. Я неизменно прошу их навестить редакции газет и рассказать о своем опыте в Риверсайде. Некоторые выражают страх перед враждебностью начальника тюрьмы, перед фатальными последствиями в случае их возвращения в пенитенциарное учреждение. Но более смелые бунтари и случайные преступники, которые уверенно говорят мне окончательное прощание, не боясь возвращения, заходят к питсбургским редакторам прямо из тюрьмы.

Вскоре Leader и Dispatch начинают выражать порицание поспешному обелению со стороны Государственного совета по делам благотворительности. Позиция прессы подбадривает охранников открыто заявить о своем недовольстве унизительными причудами выжившего из ума начальника тюрьмы. Они протестуют против прихоти, заставляющей их проходить военную муштру для улучшения внешнего вида, и возмущаются тем, что капитан Райт настаивает на пользовании услугами его собственного портного — дорогого и некомпетентного. Серьлзные трения возникли также между руководством и миром Сохиллом, суперутендантом местных производств. Заключенные радуются растущей вспыльчивости начальника тюрьмы и все более глубоким морщинам на его лице, истолковывая их как признаки беспокойства и страха. Ожидания нового расследования накалены до предела, поскольку судья Гордон из Филадельфии сурово клеймит администрацию Восточной пенитенциарной тюрьмы, обвиняя ее в бесчеловечном обращении, издевательствах над умалишенными и взяточничестве. Рабочие организации штата требуют отмены конкуренции со стороны заключенных, а пресса все настойчивее требует расследования в обеих пенитенциарных тюрьмах. Воздух наэлектризован слухами о законодательных мерах.

II

Дыхание весны чувствуется в тюремном блоке. Мои два товарища ликуют. Сладкий аромат мая веет воскресением! Но порог жизни охраняется муками нового рождения. Нота нервного возбуждения пронизывает их переписку. Тревога терзает бессонные ночи; приближающееся возвращение к живым окрашено беспокойством перед неизвестным, страхом возобновления борьбы за существование. Но радость грядущего освобождения, вино солнечного света и свободы покалывает в каждой клеточке, и надежда расправляет свои отвыкшие от полета крылья.

Наши планы полностью готовы. Карл должен навестить Девушку, объяснить мой проект и служить средством связи с помощью нашей заранее оговоренной системы, наделяя внешне невинные официальные письма скрытым подтекстом (sub rosa). Первые шаги потребуют времени. Тем временем «К» и «Г» должны предпринять необходимые шаги для издания нашей книги. Безопасность наших рукописей служит источником глубокого удовлетворения и поводом для веселья за счет администрации. Повторные обыски не смогли их откопать. Проявив свойственную ему дерзость, верный Боб спрятал их в дыре в полу своей мастерской, почти прямо под сиденьем охранника. Страницу за страницей их вынесли контрабандой через дружественного офицера, которого мы окрестили «Шраубе» [46]. Постепенно Нольд завоевал доверие бывшего фабричного рабочего, в результате чего шестьдесят драгоценных буклетов теперь благополучно покоятся у одного товарища в Аллегейни. Я должен предоставить финальные главы книги через мистера Шраубе, чью дружбу Карл собирается мне завещать.

Месяц май подходит к концу. Последняя записка обменена с моими товарищами. Дорогой Боб не смог добраться до меня утром, и теперь я читаю строчки, трепещущие от последних мук освобождения, в то время как Нольд и Бауэр уже находятся за стенами. Как я тосковал по взгляду на Карла, по рукопожатию, пусть даже в тишине! Но в привычной привилегии нам было отказано. Лишь однажды за долгие годы наших общих страданий я заглянул в глаза своему преданному другу и украдкой пожал его руку, как вор в ночи. Никакого прощального привета мне сегодня не перепало. Одиночество кажется тяжелее, а пустота — болезненнее.

Распорядок дня яростно нарушен. Чтение и учеба в тягость: мои мысли не поддаются принуждению. Они упрямо возвращаются к моим товарищам и штурмуют мою стальную клетку, пытаясь пробить расстояние, чтобы пообщаться с отсутствующими. Я ищу отвлечения в изготовлении тюремных «поделок», декоративных маленьких корзинок для фруктов, миниатюрных предметов мебели, рамок для картин и тому подобного. Эти маленькие сувениры, изготовленные из рулонов папиросной бумаги различного дизайна, я отправляю Девушке и прихожу в восторг от ее восхищения прекрасной работой и привлекательными цветовыми эффектами. Но вскоре она сетует на разрушенное состояние товаров, и после расследования я узнаю от рассыльного, что для моих изделий выбираются самые ветхие картонные коробки. Поворотный шлюзовой надзиратель, ведающий отправками, враждебен, и я обращаюсь к капеллану. Но его благонамеренное заступничество приводит лишь к приказу начальника тюрьмы, запрещающему отправку моих работ экспрессом на том основании, что в них могут прятать записки. Я протестую против дискриминации, предлагая расчленить каждое изделие, чтобы опровергнуть обвинение. Но капитан насмешливо заявляет, что не склонен «рисковать», и я вынужден прибегнуть к уловке: передать свои изделия дружественному заключенному, чтобы тот адресовал их своей матери в Бивер, шт. Пенсильвания, откуда их должны переслать в Нью-Йорк. В то же время смотритель ротонды задерживает ценный кусок слоновой кости, присланный мне Девушкой для изготовления декоративных зубочисток. Местные изделия, сделанные из выбеленных в извести кухонных костей, через короткое время желтеют. Моя просьба вернуть слоновую кость отклоняется под предлогом передачи дела на решение начальника тюрьмы, который выносит решение не в мою пользу. Я требую вернуть ее моему другу, но мне сообщают, что слоновая кость затерялась и ее не могут найти. Разъяренный, я обвиняю охранника в краже и предупреждаю, что потребую слоновую кость по истечении моего срока. Шлюзовой надзиратель издевается над этой безумной невозможностью, и меня на неделю сажают на «пенсильванскую диету» за оскорбление офицера.

ГЛАВА XXX

СНОВА ОБЕЛИЛИ

Рождество 1897 года.

Мой дорогой Карл:

Я отчаялся связаться с тобой конфиденциально (sub rosa), но праздники принесли привычные переводы, и наконец друг Шраубе со мной. Дорогой Каролус, я измотан мизером тех месяцев, что прошли после твоего отъезда, и многочисленными разочарованиями. Твои официальные письма не убедительны. Мне непонятно, почему план неосуществим. Конечно, ты не можешь писать открыто, но у тебя есть средства намекнуть на те «невозможности», о которых ты говоришь. Ты утверждаешь, что я слишком отстранился от внешнего мира, и все такое прочее, что может быть правдой. И все же я думаю, что дело главным образом касается внутреннего мира, и в этом я лучший судья. Я не вижу силы в твоем аргументе, когда ты заводишь речь о ходатайстве на следующей сессии Совета по помилованию. Ты имеешь в виду, что другой план поставит под угрозу успех судебной попытки. Но надежды на благоприятные действия Совета не так уж много. Ты уже говорил об этом раньше, но теперь у тебя, кажется, другое мнение. Почему?

Лишь в очень малой степени твои письма заменяют в моей жизни те задушевные беседы, которые мы вели здесь, пусть даже они были лишь на бумаге. Но я очень интересуюсь твоей деятельностью. Кажется странным, что ты, столь долго бывший компаньоном моего молчания, теперь находишься в самом Ниагарском водопаде жизни, нашего движения. Мне доставляет огромное удовлетворение осознание того, что твой опыт здесь созрел тебя и помог укрепить и углубить твои убеждения. На меня это оказало схожее воздействие. Ты знаешь, какой я ненасытный читатель. Я перечитал — по сути, изучил — каждый том в местной библиотеке, и теперь капеллан снабжает меня книгами из своей. Но попадает ли мне в руки философия, путешествия или современная жизнь, это неизменно процеживает в мой разум фальшь доминирующих идей и красоту, неизбежность анархистического учения. Но я не хочу распространяться на эту тему сейчас; мы можем обсудить ее по официальным каналам.

Ты знаешь, что Тони и его племянник здесь. Мы как раз знакомимся. Он работает в мастерской; но так как он еще и разносчик кофе, у нас есть возможность обмениваться записками. К счастье, его личность не раскрыта; иначе он попал бы под особое наблюдение. Я держу Тони в поле зрения — он может оказаться ценным кадром.

Я все еще в одиночке, без перспектив на облегчение. Ты знаешь политику начальника тюрьмы делать меня козлом отпущения за все, что здесь происходит. Это стало для него манией. Подумать только, он винит меня в том, что Джонни Дэвис порезал «Голландца». Он возложил на меня всю ответственность, когда проходило законодательное расследование. Это было еще более фальшивым представлением, чем предыдущее обеление. Несколько членов заходили ко мне в камеру — неофициально, как они выразились. До них дошел намек на те показания, которые я был готов дать, и один из них намекнул мне, что человеку в моем положении не стоит идти на конфронтацию с начальником тюрьмы. Я ответил, что не подхалим. Он намекнул, что тюремные власти могут помочь мне обрести свободу, если я буду вести себя «благоразумно». Я настаивал на том, чтобы меня выслушала комиссия. Они ушли, пообещав вызвать меня в качестве свидетеля. Один сенатор заметил на прощание: «Вы слишком умный человек, чтобы ходить на свободе».

Когда слушания начались, первыми на трибуну взошли несколько офицеров. Показания были не совсем благоприятными для начальника тюрьмы. Затем вызвали мистера Сохилла. Ты его знаешь; он независимого склада человек, мечащий на пост начальника тюрьмы. Его показания прозвучали как бомба; он обвинил руководство в коррупции, мошенничестве и прочем. Расследователи испугались. Они закрыли заседание и уехали в Гаррисберг, объявив через прессу, что посетят Мояменсинг [47], а затем вернутся в Риверсайд. Но они не вернулись. Отчет, представленный ими губернатору, оправдывал начальника тюрьмы.

Заключенные были мрачны из-за такого положения дел. Сотня арестантов была готова дать показания, и от комитета ждали многого. Все факты были у меня на руках: Боб выудил для меня пачку материалов из схрона. Она была в хорошем состоянии, несмотря на долгое вымачивание. (Я прилагаю к этому письму новые данные для использования в нашей книге.)

Теперь, когда он «очищен», начальник тюрьмы стал еще более высокомерным и деспотичным. И все же кое-какую пользу поднятая в прессе шумиха принесла: избиения стали реже, а бойцовский круг временно упразднен. Но его ненависть ко мне стала ядовитой. Он возлагает на нас (вместе с Демпси и Битти) ответственность за организацию сопротивления тюремному труду, которое вылилось в закон Мюльброннера. Он вступает в силу первого января. Тюремная администрация крайне озлоблена, поскольку этот статут, разрешающий привлекать к производительному труду лишь тридцать пять процентов заключенных, значительно сократит возможности для взяточничества. Но заключенные ликуют: страшное рабство в мастерских довело многих до безумия и смерти. Этот закон — один из редких примеров разумного законодательства. Однако его польза для труда в целом сводится на нет ограничением конкуренции с заключенными рамками одного штата. Инспекторы уже ищут рынок сбыта для тюремной продукции в других штатах, в то время как изделия заключенных из Нью-Йорка, Огайо, Иллинойса и т. д. реализуются в Пенсильвании. Ирония благотворного законодательства! С другой стороны, заключенным не обязательно страдать от безделья. Новый закон разрешает неограниченное производство внутри тюрьмы изделий для местного потребления. Будь нытье руководства по поводу «пагубного влияния праздности на заключенного» искренним, они могли бы занять производством предметов для наших собственных нужд в пять раз больше населения тюрьмы.

В настоящее время все потребности пенитенциарного учреждения обеспечиваются извне. Покупка фермы по примеру исправительного дома одна могла бы обеспечить работой значительное число людей. В письме инспекторам я предложил различные способы, с помощью которых можно было бы занять каждого заключенного учреждения, — среди них издание тюремной газеты. Разумеется, они проигнорировали меня. Но чего еще ждать от группы филантропов, которые настолько сердечно болеют за интересы заключенных, что делегировали президента совета Джорджа А. Келли выступить против законопроекта об условно-досрочном освобождении, меры, определенно лежащей в русле передовой современной криминологии. Из-за влияния инспектора Келли законопроект был отложен в долгий ящик на последней сессии легислатуры, хотя заключенные молились о нем годами. Он лишил не имеющих денег пожизненников последней надежды: пункт законопроекта об УДО сулил им перспективу освобождения после 20 лет примерного поведения.

Заключенных ждут темные дни. Похоже, кампания инспекторов заключается в том, чтобы добиться отмены закона Мюльброннера, подняв шумиху вокруг сумасшествия и болезней. Они фактически вызывают и то, и другое, держа половину населения запертой. Ты знаешь, как быстро одиночка сводит с ума определенные категории заключенных. Особенно быстро жертвами становятся более невежественные элементы, чей умственный кругозор ограничен личными бедами и болью. Подумать только о людях, которые даже не умеют читать, помещенных в изоляцию (incommunicado) на долгие месяцы, даже на годы! Большинство цветных заключенных и тех, кто привык к жизни на открытом воздухе, вроде фермеров и тому подобных, быстро развивают зачатки тухолеза в условиях тесного содержания. При этом данное умышленное убийство — а это ничто иное — абсолютно ненужно. Двор большой и хорошо защищен тридцатифутовой стеной, вдоль которой патрулируют вооруженные охранники. Почему бы не дать безработным людям воздуха и физических упражнений, раз администрация твердо намерена держать их в праздности? Я предложил эту мысль начальнику тюрьмы, но он отчитал меня за «привычку вмешиваться» в дела, которые меня не касаются. Я часто удивляюсь загадке человеческой природы. Взять хотя бы капитана — человека 72 лет. Ему следовало бы подумать о смерти, о «встрече со своим Создателем», раз уж он притворяется верующим. Вместо этого он изо всех сил старается усилить помешательство и болезни среди каторжан, чтобы добиться отмены закона, который сократил приток кровавых денег. В это почти невозможно поверить; но ты сам был свидетелем влияния атмосферы жестокости на новых офицеров. Райт служит начальником тюрьмы уже тридцать лет; он стал воспринимать ее как свое бесспорное владение; и теперь он в ярости из-за законодательного урезания его абсолютной власти.

Это письмо напомнит тебе наши объемистые записки в «добрые» старые времена, когда «КГ» были здесь. Я скучаю по нашей переписке. На ярусе есть несколько умных людей, но их не интересуют мысли, которые бурлят во мне и требуют выражения. Прямо сейчас главной темой местных интересов (после, конечно же, привычных обсуждений жратвы, баб, детишек, их здоровья и проблем) является Испанская война и новая столовая, в которой работников мастерских будут кормить массово (en masse), из фарфоровой посуды, только подумай! Некоторые из мужчин невероятно патриотичны; другие приветствуют войну как синекуру, сулящую легкие деньги и массу волнений. Ты помнишь Молодого Бутча и его компаньонов Мерту, Томми и др. Их недавно тоже освободили — слишком истощенных и надломленных здоровьем, чтобы быть пригодными для физического труда. Все они выразили намерение примкнуть к восстанию; некоторые записываются в регулярную армию для участия в войне. Бутч уже на Кубе. У меня было письмо от него. Там есть пассаж, который трагически характерен. Он упоминает о стычке, в которой участвовал. «Мы перестреляли кучу испанцев, в основном из засады, — пишет он, — это было здорово». Такова позиция военного авантюриста, для которого такое священное дело, как кубинское восстание, к сожалению, предоставляет возможность утолить жажду крови. Бутч был очень мягким парнем, когда попал в тюрьму. Но за трехлетний срок он повидал много бессердечия и жестокости.

Письмо получается довольно длинным. Спокойной ночи.

А.

ГЛАВА XXXI

«ЗАБЫТЫЕ ВСЕМИ, МЫ ГНИЕМ И ГНИЕМ»

I

Год одиночки истощил мои силы, оставив меня слабым и вялым. Мои надежды на избавление от полной изоляции не оправдались. Существование мрачно от отчаяния, день за днем я чувствую, как иссякает моя жизненная сила; долгие ночи терзаемы бессонницей, мое тело изнурено постоянными болями. Все мое сердце во тьме.

Проблеск света пробивается сквозь тучи по мере приближения сессии Совета по помилованию. Я отчаянно цепляюсь за слабую надежду на благоприятное решение. С лихорадочным волнением я вчитываюсь в письма Девушки, дышащие бодростью и ободряющими новостями. Мое ходатайство поддержано многочисленными профсоюзами, пишет она. Товарищ Гарри Келли неутомимо трудился ради меня; успех его усилий по пробуждению общественного сочувствия сулит хорошее для ходатайства. Объединенная трудовая лига Пенсильвания, представляющая свыше ста тысяч трудящихся, приняла резолюцию в пользу моего освобождения. Наряду с другими подобными заявлениями, индивидуальными и коллективными, она будет представлена Совету по помилованию, и есть твердая надежда, что власти не проигнорируют голос организованного труда. В брожении тревоги и надежды я считаю дни и часы, раздражаясь от нетерпения и предчувствий по мере приближения рокового момента. Видения свободы порхают передо мной, озаренные встречей с Девушкой и моими бывшими товарищами, и я трепещу при мысли о возвращении в мир, беспокойно шагая по камере в ночной тишине.

Мысль о моих тюремных друзьях вторгается в мои видения. С нежностию, рожденной общим страданием, я думаю об их участи, решая скрасить их жизнь небольшими удобствами и письмами, которые так много значат для каждого заключенного. Моим первым поступком на свободе станет память о мужчинах, ставших мне близкими по кровному родству страдания, о несчастных, ставших дорогими из-за пробудившегося сочувствия и понимания. Столько лет я разделял с ними скорби и немногие радости пенитенциарной жизни, что чувствую себя почти виноватым, оставляя их. Но отныне их дело будет моим, жизненно важной частью более широкого, общественного дела. Моими постоянными усилиями будет улучшение их условий, и я приложу все силы ради моего маленького друга Фелипе; я должен добиться его освобождения. Как счастлив будет мальчик присоединиться ко мне на свободе!... Вспышка темного фонаря рассеивает мои фантазии, и я снова хожу по камере в яростных сомнениях и пламенной надежде на завтрашний вердикт.

В полдень меня вызывают к начальнику тюрьмы. Должно быть, он получил весть от Совета, — размышляю я по дороге. Капитан развалился в кресле, его глаза блестят, изборожденное морщинами лицо желтое и озабоченное. С усилием сдерживая нетерпение, я принимаю предложенное им место. Он велит охраннику удалиться, и дикая надежда трепещет во мне. Он не боится — быть может, хорошие новости!

«Садитесь, Беркман», — говорит он с непривычной любезностью. — «Я только что получил послание из Гаррисберга. Ваш адвокат просит меня сообщить вам, что Совет по помилованию теперь добрался до вашего дела. Вероятно, оно рассматривается в этот самый момент».

Я молчу. Начальник тюрьмы пристально разглядывает меня.

«Вы вернетесь в Нью-Йорк, если вас освободят?» — интересуется он.

«Да».

«Каковы ваши планы?»

«Ну, я их еще не строил».

«Вы вернетесь к своим друзьям-анархистам?»

«Разумеется».

«Вы не изменили своих взглядов?»

«Ни в коем случае».

Входит надзиратель. «Капитан, по служебному делу», — докладывает он.

«Подождите здесь минуту, Беркман», — замечает начальник тюрьмы и удаляется. Офицер остается.

Через несколько минут начальник возвращается, делая знак охраннику выйти.

«Мне только что сообщили, что Совет отказал вам в слушании».

Я чувствую, как холодный пот струится по моей спине. Тюремные слухи о вмешательстве начальника тюрьмы проносятся в голове. Совет обещал повторное слушание при предыдущем ходатайстве — почему этот отказ?

«Начальник», — восклицаю я, — «это вы возражали против моего помилования!»

«Такие действия находятся в ведении инспекторов», — уклончиво отвечает он. Странная интонация усиливает мои подозрения.

Чувство безнадежности овладевает мной. Я ощущаю взгляд начальника тюрьмы, устремленный на меня, и стараюсь совладать с эмоциями.

«Сколько вам еще сидеть?» — спрашивает он.

«Больше одиннадцати лет».

«Сколько вы провели в изоляции на этот раз?»

«Шестнадцать месяцев».

«На вашем ярусе есть вакансия. Помощник дежурного по залу завтра уходит домой. Хотели бы вы получить эту должность?» — он с любопытством смотрит на меня.

«Да».

«Я подумаю об этом».

Я слабо поднимаюсь, но он останавливает меня: «Кстати, Беркман, взгляните на это».

Он поднимает небольшую деревянную шкатулку, обнаруживая несколько слепков из гипса. Я удивляюсь этой странной процедуре.

«Вы знаете, что это такое?» — интересуется он.

«Кажется, гипсовые слепки».

«Чего? Для какой цели? Посмотрите-ка на них получше».

Я с равнодушием гляжу на формы, несущие четкий отпечаток орла.

«Полагаю, это слепок серебряного доллара».

«Я рад, что вы говорите правду. Я не сомневался, что вы догадаетесь. Я изучил вашу библиотечную карточку и обнаружил, что вы брали книги по металлургии».

«О, вы подозреваете меня в этом?» — вспыхиваю я.

«Нет, на этот раз нет», — многозначительно улыбается он. — «Вы перечитали чуть ли не каждую книгу из библиотеки. Я поговорил с капелланом, и он уверен, что вы не были бы виновны в фальшивомонетничестве, поскольку это означало бы грабеж бедных людей».

«Чтение моих писем, должно быть, познакомило капеллана с анархистскими идеями».

«Да, мистер Миллиган высокого о вас мнения. Вы можете идти против руководства, но он уверяет меня, что вы не стали бы пособничать в таком преступлении».

«Рад это слышать».

«Значит, вы стали бы защищать Федеральное правительство?»

«Я вас не понимаю».

«Вы защитили бы народ от обмана фальшивыми деньгами?»

«Правительство и народ — не синонимы».

Слегка покраснев и нахмурившись, он спрашивает: «Но бедняков вы бы защитили?»

«Да, разумеется».

Его лицо светлеет. «О, непременно, непременно», — успокаивающе улыбается он. — «Эти формы были найдены спрятанными в Северном блоке. Нет, не в камере, а в холле. Мы подозреваем кое-кого. Это Эд Слоун; он находится на два яруса выше вас. Так вот, Беркман, руководство очень стремится докопаться до сути этого дела. Это преступление против народа. Вы, возможно, слышали, как Слоун говорил об этом с соседями».

«Нет. Я уверен, что вы подозреваете невиновного человека».

«С чего бы это?»

«Слоун — очень больной человек. Это последнее, о чем он стал бы думать».

«Что ж, у нас есть определенные причины подозревать его. Если вам случайно удастся что-то услышать, просто постучите в дверь и сообщите офицерам, что вы больны. Им дадут указание немедленно прислать за мной».

«Я не могу этого сделать, начальник».

«Почему нет?» — требует он ответа.

«Я не шпион».

«Ну что вы, конечно же нет, Беркман. Я бы и не просил вас об этом. Но у вас есть друзья на ярусе, вы можете что-то узнать. Ладно, поразмыслите над этим», — добавляет он, отпуская меня.

Горькое разочарование действиями Совета, негодование по поводу предложения начальника тюрьмы борются во мне, когда я добираюсь до своей камеры. Охранник уже собирается запереть меня, как вдруг в блок марширует помощник начальника тюрьмы.

«Офицер, отворите его», — командует он. — «Беркман, капитан говорит, что вы будете помощником канальщика. Явитесь к мистеру Макилвейну за метлой».

II

Неожиданное облегчение подкрепляет надежду на свободу. Местные методы не приносят пользы, но теперь мои возможности для побега стали благоприятнее. За время моей одиночки произошли значительные перемены, и прежде всего необходимо сориентироваться. Некоторые из моих доверенных лиц были освобождены; другие в период расследования были переведены в Южное крыло, чтобы разрушить мои связи. Вокруг тюремного блока новые люди, и я не досчитался многих своих дружков. Нижняя половина нижних ярусов А и К теперь целиком занята умалишенными, число которых значительно возросло. Бедняга Уинги исчез. Тяжело помешавшись, его неоднократно сажали в подземелье и в конце концов отправили в лечебницу. Там мой несчастный друг скончался через два месяца. Его камеру теперь занимает «Ирландский Майк» — добродушный парень, превращенный одиночкой в слабоумного. Он скачет на четвереньках, блея: «ба-а, ба-а, гляньте на козла. Я козел, ба-а, ба-а». Я содрогаюсь при мысли об участи, которой избежал, глядя на знакомые лица, столь сиявшие интеллектом и молодостью, которые теперь смотрят на меня из «ряда чокнутых» — дикими глазами и трупными лицами, с разрушенным разумом и телами, иссохшими до тени. Мое сердце обливается кровью, когда я понимаю, что Сид и Ник не узнают меня, их память — сплошной белый лист, а Пэтси, питсбургский чистильщик сапог, стоит у двери неподвижно, с застекленшими глазами и застывшими в глупой ухмылке губами.

Из камеры в камеру я прохожу мимо кладбища живых мертвецов, где тишину нарушают лишь прерывистые дикие вопли и жалобное блеяние Майка. Целый день эти люди заперты, лишены физических упражнений и отдыха, их пайки урезаны из-за «провинностей». Новые «психи» постоянно пополняют ряды заключенных, вынужденных оставаться праздными и содержащихся в одиночке. Вид этого ужасного страдания почти приносит нотку утешения в мое горе по поводу Джонни Дэвиса. Мой молодой друг заболел в грязной корзине. Он умолял отвезти его в больницу; но его состояние того не стоило, сказал врач. К тому же он находился «в наказание». Бедный мальчик, как же он страдал! Его нашли мертвым на полу камеры.

Мое тело восстанавливает силы благодаря физическим упражнениям и большей свободе на ярусе. Скрытая надежда начальника тюрьмы развратить меня обернулась в мою пользу. Я с презрением улыбаюсь его жалкому представлению о человеческой природе, сформированному пожизненной коррупцией и лицемерием. Как печальна поверхностность общественного мнения! Начальник тюрьмы Райт прославляется как прогрессивный человек, глубокий исследователь криминологии, внедривший современные методы обращения с заключенными. В знак уважения и признательности Национальная тюремная ассоциация выбрала капитана Райта своим делегатом на Международный конгресс в Брюсселе, который должен состояться в 1900 году. И все это время начальник изобретает новые формы пыток, отказывает бездельникам в просьбах о прогулках и изо всех сил старается увеличить заболеваемость и сумасшествие в попытке добиться отмены закона о «тюремном труде». Детскость его суждений преисполняет меня презрения: общественные настроения в отношении конкуренции тюремного труда с внешним рынком захлестнули штат; усилия начальника тюрьмы, сколь губительными ни были бы они для заключенных, обречены на провал. Не менее глупо и тщеславие его хваленого тридцатилетнего опыта. Высказанное с такой уверенностью подозрение в адрес Эда Слоуна по делу о фальшивомонетничестве оказалось пустой болтовней. Настоящий виновник — Боб Раньон, доверенное лицо, купающееся в особой милости начальника. Его близкий друг Джон Смит, свидетель и протеже Торранса, поведал мне всю историю в последней попытке «обелить себя». Он даже показал мне монеты, сделанные Раньоном, вместе с оригинальными формами, отлитыми в камере этого подручного. А бедный Слоун, все еще находящийся под наблюдением, медленно умирает от отсутствия ухода — врач обвиняет его в том, что он ест мыло для имитации симптомов болезни.

III

Год проходит в различных заботах. Девушка и несколько недавно приобретенных корреспондентов держат нить внешней жизни. Брат-близнец постепенно отдалился от наших нью-йоркских кругов и теперь полностью скрылся за моим горизонтом. Но Девушка стойка и преданна, и я с нетерпением жду ее регулярной почты. Она держит меня в курсе событий международного рабочего движения, новости о котором почти полностью отсутствуют в ежедневной прессе. Мы обсуждаем революционные проявления эпохи, и я узнаю больше о Палласе и Луккени, чьи акции прошлой зимы повергли Европу в брожение волнений. Я жажду новостей о борьбе против пыток в Монжуике — возрождение Инквизиции пробуждает во мне дух возмездия и глубокое сострадание к моим преследуемым товарищам в испанской бастилии. Сквозь сдержанный тон ее писем я читаю страдания и боль Девушки и чувствую сердечную боль ее невысказанных личных горестей.

Вскоре мне сообщают, что некие видные персоны, интересующиеся моим делом, пытаются заручиться подписью Карнеги для возобновленного ходатайства в Совет по помилованию. Девушка передает эту информацию сдержанно; отсутствие комментариев раскрывает мне душевную муку, которую этот шаг причинил ей. Какое страшное отчаяние породило это предложение, думаю я. Если бы проект подземного побега был приведен в исполнение, нам не пришлось бы переносить такое унижение. Почему мои друзья проигнорировали подробный план, который я передал им через Карла? Я уверен в его осуществимости и успехе, если мы сможем собрать необходимые навыки и средства. Враждебность тюремных властей исключает мысль о законном освобождении. Подземный путь, каким бы трудным и дорогим он ни был — единственная надежда. Он должен быть реализован. Поскольку мои конфиденциальные сообщения приостановлены на время временного отсутствия мистера Шраубе, я намекаю на эти мысли в официальной почте Девушке, но воздерживаюсь от возражений против идеи Карнеги.

Другие интересные новости я узнаю из переписки с друзьями из Филадельфии и Питтсбурга. Частые письма Карла, всё еще напоминающие о его пребывании в Риверсайде, трепещут от радости активной пропаганды и его успехов в качестве публичного оратора. Вольтерина де Клер и Сара Паттон расцвечивают мое существование пространными посланиями огромного очарования и мятежной мысли. Я часто останавливаюсь, чтобы подивиться чуду: моя почта проходит сквозь цензорские глаза. Но капеллан — человек занятой; внимательное изучение каждого письма потребовало бы слишком много времени. Переписку с Матти я передаю своему соседу Паскуале, молодому итальянцу, отбывающему шестнадцатилетний срок, у которого развилась бурная страсть к хорошенькому личику на фотографии. Лукавые глаза и сладкие губы производят на меня лишь мимолетное впечатление. Мои мысли обращаются к Джонни, моему юному другу в могиле каторжника. На земле лежит глубокий снег; под дерном, должно быть, холодно. Белый саван давит, тяжело давит на одинокого мальчика, словно удушливая ночь камеры в подвале. Но весной проклюнутся зеленые стебельки, и, быть может, робко распустится и зацветет розовый бутон — весь белый, напоит воздух ароматом и прольет свои осенние слезы на каторжную могилу Джонни.

ГЛАВА XXXII

ВЕРОЛОМСТВО ЗАКОНА О РЕФОРМЕ В ДЕЙСТВИИ

14 февраля 1899 г.

Дорогой Каролус:

Греки считали богов злопамятными существами. Когда для человека всё начинает выглядеть светлее, они завидуют. Ты удивишься — мистер Шраубе превратился во врага. По большей части это моя вина; в этом-то и вся горечь. Это объяснит тебе провал прежнего подпольного маршрута. Нынешний надежен, но весьма временен.

Это случилось прошлой осенью. Из помощников меня перевели в коридорные, поручив мне «блок психопатов» на блоке А. Новый приказ урезал пайки умалишенных — никакого кукурузного хлеба, сыра или солянки; только хлеб и кофе. Как дневальный по блоку, я помогаю «кормить» и обычно имею «добавки», остающиеся на тележке, — кто-то болен, или отказывается от еды, и т. д. Я имел обыкновение раздавать добавки «по секрету» тем людям, которых их лишили. Однажды, как раз перед Рождеством, офицер случайно заметил, как Пэтси жует кусок сыра. Бедняга настоящий слабоумный; он не сообразил спрятать то, что я ему дал. Что ж, ты знаешь, что «Кукурузный Том» меня не любит. Он донес на меня. Я признал обвинение перед начальником тюрьмы и попытался рассказать ему, как голодны заключенные. Тот и слушать не захотел, сказав, что безумным не следует «перегружать» желудки. Меня приказали посадить в одиночку. Месяц спустя я снова был на свободе, но каково же было мое удивление, когда Шраубе отказался даже со мной разговаривать. Сначала я не мог постичь эту тайну; позже я узнал, что ему сделали выговор, лишив десяти дней жалованья за то, что он «позволил» мне кормить умалишенных. Он, конечно, ничего об этом не знал, но в то время находился на особом положении заведующего «блоком психопатов». Шраубе рассказывал моим друзьям, будто я умышленно наживил ему неприятности. Он, похоже, лелеет свою обиду с большой горечью; теперь он, судя по всему, ненавидит меня той ненавистью, которую мы часто испытываем к тем, кто знает наши секреты. Но он понимает, что ему нечего от меня бояться.

С тех пор как ты ушел, произошло много перемен. Ты бы едва узнал блок, если бы вернулся (впрочем, лучше оставайся на воле). Больше никаких разговоров через канализационные трубы; в новых отхожих местах стоит вода. Электричество постепенно вытесняет свечи. Режущий глаз свет чуть не ослепляет меня, а это нововведение породило новую проблему: как зажигать трубки. Нам выдают тот же месячный лимит спичек, каждая пачка должна содержать 30 штук, но обычно их 27; а в прошлом месяце я получил всего 25. Я выразил протест, но всё было напрасно. Хуже всего то, что добрая третья часть спичек отсырела и не загорается. Пока мы пользовались свечами, мы как-то справлялись, изредка одалживая несколько спичек у некурящих. Но теперь, когда свечи отменили, эта трудность стала весьма серьезной. Я расщепляю каждую спичку на четыре части; иногда мне удается сделать шесть. На блоке есть человек, который мастер в этом деле: он может сделать из одной спички восемь лучинок, причем все годные к употреблению. Даже при этом ощущается голод, и я был вынужден вернуться в каменный век: с помощью кремня и трута добываю огонь Прометея.

Столовая работает на полную мощность. Зрелище тысячи людей, согнувшихся над едой в полном молчании, с офицерами по обе стороны каждого стола, совсем не пробуждает аппетита. Но во время испанской войны это место напоминало тюремный корпус в канун Нового года. Патриотически настроенный начальник тюрьмы ежедневно зачитывал обедающим последние новости, и таких одобрительных криков и дикого ора ты никогда не слышал. Особенно подвиг Хобсона разжег дух ура-патриотизма. Но энтузиазм внезапно остыл, когда люди поняли, что они тратят драгоценные минуты на ликование, а затем покидают стол голодными, когда звонок возвещает об окончании трапезы. Некоторые пытались рассовывать по карманам несъеденные бобы и рис, но охранники их разоблачали, и после этого военные сводки начальника тюрьмы сопровождались лишь громким чавканьем и пережевыванием пищи.

Еще одно нововведение — прогулки. Ваши интервью с репортерами и интервью других освобожденных заключенных наконец заставили начальника тюрьмы разрешить бездельникам часовой отдых. В ненастную погоду они гуляют в тюремном корпусе, в хорошую — во дворе. Реформа была введена прошлой осенью, и улучшение здоровья поразительно. Врач с энтузиазмом поддерживает эту привилегию; очередь в лазарет сократилась настолько значительно, что он оценивает свою экономию времени в два часа ежедневно. Некоторые парни говорят мне, что они почти полностью прекратили мастурбировать. Рабочие цехов теперь завидуют «бездельникам»; многие нарочно спровоцировали неприятности, чтобы их посадили в одиночку и тем самым дали возможность насладиться часом на открытом воздухе. Но Сэнди «раскусил фишку», и теперь тех, кого запирают «за дело», от прогулок отстраняют.

Вот кое-какие данные для нашей книги. Численность населения на конец прошлого года составляла 956 человек — самая низкая точка более чем за десятилетие. Начальник тюрьмы признает, что война сократила преступность; отчет инспекторов ссылается на улучшение экономического положения по сравнению с паническими временами первых лет 90-х. Но власти не выглядят особо счастливыми по поводу сокращения населения Риверсайда. Ты понимаешь причину: чем меньше общая численность, тем меньше людей можно эксплуатировать на производстве. Я не готов утверждать, существует ли сговор между судьями и администрацией тюрьмы, но весьма показательно, что категория правонарушителей, которых раньше отправляли в работный дом, всё в больших количествах приговаривается к пенитенциарному учреждению, а оттуда сюда переводится необычное количество заключенных из исправительного заведения в Хантингтоне и школы для несовершеннолетних правонарушителей в Морганзе. Старожилы шутят о том, что начальник тюрьмы звонит по телефону в уголовный суд, чтобы уведомить судьей, сколько людей «требуется» для чулочного цеха.

Профсоюзы могли бы заинтересоваться методами сведения на нет закона о труде заключенных. В каждом цехе занято вдвое больше людей, чем разрешено статутом; «нелегальные» числятся в книгах как лица, работающие «на государственный счет», то есть как уборщики и клерки, а не как производители. Так получается, что в матросочном цехе, например, в качестве клерков и чистильщиков записано больше людей, чем занято на ткацких станках! В щеточном цехе числится 30 предполагаемых клерков и 15 уборщиков на общую сумму 53 юридически разрешенных производителей. Вот так работает законодательство, на которое рабочие организации потратили столь колоссальные усилия. Щеточный цех по-прежнему находится на подрядном обслуживании у братьев Ланг, со своим собственным бригадиром во главе и его сыном в качестве тюремного охранника.

На сегодня хватит. Когда я услышу о благополучном прибытии этого письма, у меня, возможно, появятся более интимные темы для обсуждения.

А.

ГЛАВА XXXIII

ТОННЕЛЬ

I

Неблагоприятное решение Совета по помилованию кладет конец всякой надежде на освобождение легальными средствами. Если бы Совет отказался смягчить мой приговор после заслушивания доводов, позже можно было бы предпринять новую попытку. Но отказ в удовлетворении ходатайства о пересмотре дела, коварная уловка с целью обойти даже представление моего дела разоблачают двуличность предыдущего обещания и чувство вины за незаконность моих многократных приговоров. Власти полны решимости удерживать меня в тюрьме, будучи уверенными, что она станет моей могилой. Осознание этого разжигает во мне вызов и всё упрямое сопротивление моего существа. Нет никакой надежды пережить мой срок. В лучшем случае, даже при полном использовании льгот по сокращению срока — в чем мне вряд ли пойдут навстречу, учитывая позицию руководства тюрьмы, — мне все равно сидеть еще более девяти лет. Но существование становится всё более невыносимым; долгие годы заключения и одиночка истощили мои жизненные силы. Вынести эти девять лет — задача почти физически невыполнимая. Поэтому я должен сосредоточить всю свою энергию и усилия на побеге.

Мое положение в качестве дневального дает величайшее преимущество. У меня есть доступ ко всем частям тюремного корпуса, за исключением «блока психопатов». Инцидент с кормлением душевнобольных наложил запрет на мое общение с ними, поскольку для ухода за умалишенными был назначен специальный коридорный. Но в пределах моего участка на блоке находятся недавние прибывшие и одиночники в здравом уме; разделение моих обязанностей с новым человеком лишь облегчает мне задачу и предоставляет больше свободного времени.

Тоска по свободе постоянно осаждает мой разум, подсказывая различные проекты. Идея побега ежедневно укрепляется в решимость, рожденную отчаянием. Она овладевает мной как исключительная страсть, формирующая каждую мысль, определяющая каждое действие. Постепенно я сокращаю переписку со своими тюремными приятелями, чтобы посвятить вечернее одиночество разработке своих планов. Подземный тоннель захватывает мой ум смелостью своего замысла, колоссальными возможностями. Но исполнение! Почему мои друзья относятся к этому делу столь равнодушно? Их вялость раздражает меня. Я часто довожу себя до дикого гнева на Карла за то, что он не смог внушить моим товарищам осуществимость плана, зажечь их энтузиазмом борьбы. Мой подпольный маршрут носит спорадический и неопределенный характер. Я неоднократно намекал друзьям на горькое удивление, которое вызывает у меня их вызывающее равнодушие; но мои упреки неизменно игнорировались. Я не могу поверить, что условия в движении препятствуют реализации моего предложения. Подобное осуществлялось в России. Почему не в Америке? Попытку следует предпринять, хотя бы ради ее пропагандистского эффекта. Правда, этот проект потребует значительных затрат и труда квалифицированных и надежных людей. Разве у нас нет таких в наших рядах? В Парсонсе и Ламе эта страна породила своих Желябовых; неужели гений Америки не равен Харману? Молчаливый скептицизм моих корреспондентов огорчает меня и вызывает во мне негодование. Они, очевидно, лишены веры в суждения «того, кто столь долго был оторван» от их мира, от интересов и борьбы живых. Сознание моей беспомощности без помощи извне грызет меня, наполняя мои дни горечью. Но я буду упорствовать: я заставлю их обратить внимание и проявить активность; да, заставлю их восхищаться!

С величайшим усердием я завожу знакомство с Тони. Месяцы частой переписки и редких личных встреч развили дух взаимопонимания и доброй воли. Я проявляю всю свою изобретательность, чтобы создавать возможности для тайных свиданий и более тесного товарищества. С помощью дружески настроенного офицера я добиваюсь для Тони привилегии помогать своему дневальному после закрытия цехов, что дает ему возможность общаться со мной с большей выгодой. Постепенно мы сближаемся, и я узнаю историю его жизни, богатую приключениями и опытом. Эльзасец, невысокого роста и жилистый, Тони — человек сообразительный, с изрядной долей франтоватости. Он умен и дерзок — как раз тот человек, чтобы осуществить мой план.

Целыми днями я обдумываю в уме важнейший вопрос: стоит ли мне доверить проект Тони? Это значило бы отдать себя в его власть, поставить под удар единственную надежду моей жизни. И все же это единственный путь; я должен положиться на свою интуицию в оценке достоинств этого человека. Ночи мои проходят без сна, истощая меня агонией нерешимости. Однако срок моего друга подходит к концу. Нам понадобится время для обсуждения и подготовки, для тщательного обдумывания каждой детали. Наконец я решаюсь сделать решительный шаг и на следующий день открываю Тони тайну.

Его манера поведения рассеивает опасения. Спокойный и хладнокровный, он внимательно выслушивает мой план, улыбается с видимым удовлетворением и кратко заявляет, что это будет сделано. Лишь сияющие глаза моего немногословного товарища выдают его ликование по поводу дерзкого замысла и радость от предстоящего приключения. Он уверен в жизнеспособности идеи, предлагая тщательно проработать детали и изобрести шифр для обеспечения большей безопасности нашей переписки. Эта предосторожность необходима; она окажется неоценимой после его освобождения.

С большой осмотрительностью подготавливается криптограмма на основе отброшенной системы немецкого стенографического письма, но несколько измененная и дополнительно усложненная использованием слов собственного изобретения. Такой шифр, доведенный до совершенства, бросит вызов искусству самых искушенных экспертов.

Но события внутри тюрьмы требуют изменений в проекте. Строительные работы возле бани делают последнюю непригодной для моих целей. Мы рассматриваем несколько новых путей, но вскоре понимаем, что незнание устройства тюремной газовой и канализационной систем может сорвать наш успех. Добыть необходимую информацию невозможно: Тони заперт в цехе, в то время как меня никогда не выпускают из тюремного корпуса. Тщетно я пытаюсь разрешить эту проблему; проходят недели, не принося просветления.

Мое спасение приходит неожиданно в виде драки во дворе. Зачинщиков запирают на моем блоке. Один из них оказывается «Маком», пожилым заключенным, отбывающим третий срок. Во время своего предыдущего заключения он занимался тем, что был истопником, и в его обязанности в еженедельной промывке входило также смывание стоков в канализацию. Он досконально знаком с подземными трубами двора, но репутация его среди заключенных омрачена душком угодничества. Тем не менее, это единственный способ разрешить мою проблему, и я усердно берусь за завоевание его дружбы. Я скрашиваю его одиночку многочисленными выражениями сочувствия, тайком подбрасывая мелкие лакомства, добытые у моих друзей по кухне. Разговорчивый старик рад возможности поболтать, и я посвящаю каждое благоприятное мгновение тому, чтобы выслушивать его длинные рассказы о «великих делах», которые он проворачивал «в свое время», о знаменитых «медвежатниках», с которыми он водил знакомство, о «крупных кушах», которые он срывал и «просаживал с ребятами». Я терпеливо сношу его болтовню, поощряя рассказы о его тюремных похождениях и побуждая его останавливаться на последнем «сроке». Он начинает ностальгировать по друзьям из Риверсайда, оплакивая ранние могилы одних, других, «сошедших с ума», и радуясь тому, что его хорошему приятелю Пэтти Макгроу удалось сбежать. Вечно интересная тема дает «Маку» новый толчок, и он приходит в восторг от изобретательности Пэтти, в то время как я выражаю удивление, что он сам никогда не пытался совершить побег по-французски. «Что!» — ощетинивается он. «Думаешь, я такой дурак?» — и в мельчайших подробностях раскрывает свой план «где-то в 80-х» проплыть по канализации. Я высмеиваю его глупость: «Должно быть, ты был олухом, Мак, раз думал, что это осуществимо», — замечаю я. «Это я-то был? Да что ты понимаешь в трубах, а? Ну-ка, послушай. Только погоди», — и, схватив свою грифельную доску для библиотечных записей, он чертит полную схему тюремной канализации. В самом дальнем юго-западном углу двора он указывает тупиковый подземный проход.

— Что это? — удивленно спрашиваю я.

— Никогда не знал этого, а? Это такой тоннельчик, соединяющий подвал с женским отделением, понимаешь? Во всей этой дыре и десяток человек не знает его; даже многие вертухаи ни сном ни духом. Проход давным-давно не использовался.

В изумлении я разглядываю чертеж. Я замечал маленькую люк-дверцу как раз в той точке двора, которая указана на рисунке, и часто задавался вопросом, для каких целей она может служить. Мое сердце пляшет от радости при счастливом разрешении моей проблемы. «Тупиковый проход» значительно облегчит нашу работу. Он находится в пятнадцати футах, максимум в двадцати, от юго-западной стены. Его расположение весьма благоприятно: вблизи нет никаких цехов; это место никогда не посещают ни охранники, ни заключенные.

Это счастливое открытие быстро приводит к оформлению деталей моего плана: напротив южной стены, на Стерлинг-стрит, нужно снять дом. Желательно, чтобы он располагался очень близко к тому месту, где стена примыкает к зданию тюремного корпуса. Прорытый по прямой линии через улицу и под южной стеной, тоннель соединится с «тупиковым проходом». С остальным я справлюсь сам.

II

Медленно убывает осень. Свежие дни бабьего лета затягиваются, словно не желая уходить. Но я изнываю от нетерпения и тоскую по зиме. Еще месяц, и Тони обретет свободу. Время плетется медленным шагом, но наконец недели сжимаются до дней, и мы с радостным сердцем отсчитываем последние часы.

Завтра мой друг увидит солнце. Он немедленно свяжется с моими товарищами и потребует немедленной реализации великого плана. Его самоуверенность и вера убедят их и заразят энтузиазмом к этому предприятию. Дом должен быть куплен или снят без промедления, а окрестности осмотрены. Возможно, работы не смогут начаться до весны; тем временем необходимо собрать средства для продвижения дела. К сожалению, Девушка, прекрасный организатор, отсутствует в стране. Но мои друзья будут тщательно следовать указаниям, которые я доверил Тони, и через него я буду держать руку на пульсе событий. У меня мало возможностей для тайной переписки; однако с помощью нашего шифра мы сможем общаться официально, без риска того, что цензор поймет или хотя бы заподозрит невинно выглядящие вензеля, разбросанные по странице.

Вместе с верным Тони мои мысли выходят за пределы ворот, и я снова и снова мысленно репетирую каждый шаг в проекте и изучаю каждую деталь. Мой разум обитает на воле. В молчаливой сосредоточенности я выполняю свои обязанности на блоке. Гораздо реже я беседую с заключенными: я должен остерегаться нарушать правила и сохранять свое положение. Потерять его было бы губительно для всех моих надежд на побег.

Когда я прохожу мимо пустой камеры, в которой провел последний год своей одиночки, жалобное чириканье воробья врывается в мои мысли. Маленький гость, почти замерзший, прыгает по решетке наверху. Мой помощник взмахивает метелкой, чтобы прогнать его, но воробей порхает у двери и внезапно опускается мне на плечо. Удивленный, я глажу птичку; она кажется совсем ручной. — Ой, да это же Дик! — восклицает помощник. — Подумать только, что он вернулся! — мои руки дрожат, когда я рассматриваю маленькую птичку. С огромной радостью я обнаруживаю слабые следы синих чернил, которыми смазал его под крыльями прошлым летом, когда начальник тюрьмы приказал выбросить моего маленького компаньона в окно. Какое чудо, что он вернулся и узнал старого друга и камеру! Я с нежностью согреваю и подкармливаю птицу. Какие странные виды должен был повидать мой маленький питомец с тех пор, как его выгнали в большой мир! Какую борьбу и скорбь перенес он! Ясные глаза весело смотрят в мои, говоря о безмолвной уверенности и радости, пока он клюет из моей руки крошки хлеба и сахара. Глупая птичка, возвращаться в тюрьму за укрытием и едой! Холодным и жестоким должен быть мир, мой маленький Дик; или это дружба, которая сильнее даже любви к свободе?

Пусть будет так. Почти ежедневно я вижу людей, проходящих через ворота и вскоре возвращающихся обратно, изгнанных миром — прямо как ты, маленький Дик. Но есть и другие, кто предпочтет мерзнуть и голодать на свободе, чем быть согретым и сытым в тюрьме — прямо как я, маленький Дик. И есть еще те, кто рискнет жизнью и свободой ради своей дружбы — прямо как ты и, надеюсь, Тони, маленький Дик.

ГЛАВА XXXIV

СМЕРТЬ ДИКА

Sub Rosa, 15 января 1900 г.

Тони:

Я пишу в агонии отчаяния. Меня снова заперли в одиночку. И все из-за моей птицы. Ты помнишь моего пернатого любимца Дика. Прошлым летом начальник тюрьмы приказал выставить его вон, но с наступлением холодов Дик вернулся. Ты веришь? Он вернулся в мою старую камеру и узнал меня, когда я проходил мимо. Я оставил его, и он стал таким же ручным, как прежде, — на воле он немного одичал. В день Рождества, когда Дик играл возле моей камеры, Боб Раньон — этот стукач, ты знаешь, — проходил мимо и намеренно пнул птицу. Когда я увидел, что Дик перевернулся на бок, а его глазки вращаются в предсмертных судорогах, я бросился на Раньона и сбил его с ног. Он отделался легким испугом, и все могло бы обойтись тихо, так как поблизости не было ни одного вертухая. Но стукач донес на меня заместителю начальника, и меня упрятали в одиночку.

Митчелл только что говорил со мной. Этот добрый старик любил Дика и обещает вернуть меня на блок. Он говорит, что держит это место свободным для меня; он посадил на мое место человека, которому осталось отбыть всего несколько недель. Потом я снова приступлю к своим обязанностям.

Я не разочарован твоим сообщением о том, что «работу» придется отложить до весны. Это неизбежно, но я рад, что приготовления начались. А как насчет тех револьверов? Надеюсь, ты не передумал. В одном из своих писем ты вроде бы намекаешь, что с этим покончено. Как такое может быть? Джим-водопроводчик — ты же знаешь, на него можно положиться, — уже неделю держит ухо востро. Он уверяет меня, что до сих пор ничего не приходило. Почему вы тянете? Надеюсь, ты не швырнул сверток в подвальное окно, когда Джима не было на посту. Вряд ли. Но если это так, черт побери, куда же оно могло деться? Я не вижу здесь никаких признаков того, что вещи обнаружены: поднялся бы невообразимый шумиха. Разберись с этим и немедленно пиши.

А.

ГЛАВА XXXV

СОЮЗ С ПТИЦАМИ

I

Исчезновение револьверов окутано тайной. Тщетно я ломаю голову, пытаясь постичь это опасное положение; оно не поддается осмыслению и терзает меня дурными предчувствиями. Уверенность Джима в том, что оружие не пролетало между прутьями подвала, на мгновение унимает мой страх. Но яростное настаивание Тони на том, что он доставил пакет, повергает меня в панический ужас. Моя твердая вера в обоих доверенных лиц сводит меня с ума неизвестностью и неопределенностью. Невероятно, чтобы Тони пытался меня обмануть. И все же Джим вел постоянное наблюдение в точке доставки; вероятность того, что он пропустил сверток, мала. Но предположим, что пропустил, куда же он делся? Возможно, он упал в какой-нибудь темный угол подвала. Это место необходимо немедленно обыскать.

Доведенный до отчаяния тревогой, я прибегаю к самым безрассудным средствам, чтобы дать Джиму возможность заглянуть в подвал. Я обыскиваю весь тюремный корпус в поисках старых бумаг и тряпья; с жадностью собираю всякий хлам, сломанные инструменты, куски дерева, ведро опилок. Дрожа от страха быть разоблаченным, я высыпаю это сокровище в канализационную трубу в конце коридора и накрепко забиваю колено водостока. Запах экскремента заполняет блок, туалеты в камерах переполняются и заливают коридор. Зловоние невыносимо; вода неуклонно поднимается, угрожая затопить тюремный корпус. В здании царит переполох: одиночники кричат и гремят решетками, охранники в суматохе бегают туда-сюда. Капитан блока орет: «Эй, Джаспер, поживей! Позови водопроводчика, найди Джима. Быстро!»

Но повторный осмотр подвала не обнаруживает оружия. Постоянно опасаясь худшего, я трепещу при каждом шаге, воображая затаившееся подозрение, внезапное разоблачение и катастрофу. Но дни идут; спокойствие тюремного распорядка не нарушено, не подавая никаких признаков неблагоприятных событий или волнений. Постепенно мои страхи утихают. Необъяснимое исчезновение револьверов чревато опасностью; эта тайна тревожит, но, к счастью, не принесла никаких результатов и, судя по всему, должна остаться неразгаданной.

Неожиданно мои страхи вспыхивают с новой силой. Вызванный к столу офицером Митчеллом для выдачи месячной нормы спичек, я случайно бросаю взгляд в дверь во дворе. На самом северо-западном конце помощник заместителя начальника Хопкинс околачивается возле стены, медленно прогуливаясь по траве. Необычное присутствие надзирателя у заброшенных ворот пробуждает во мне подозрения. Странное безделье энергичного охранника, его украдкой бросаемые взгляды на землю усиливают мои худшие опасения. Что-то должно было случиться. Неужели они подозревают тоннель? Но работы еще не начались; к тому же он должен закончиться в совершенно противоположном конце двора, на расстоянии доброй тысячи футов. В недоумении я дивижусь странным действиям Хопкинса. Если бы оружие было найдено, каждого заключенного немедленно подвергли бы обыску, а цеха и тюремный корпус перевернули бы вверх дном.

В тревожных раздумьях я провожу бессонную ночь; рассвет не приносит разгадки. Но после завтрака в тюремном корпусе становится странно тихо; рабочие цехов остаются запертыми. Дневальным приказано разойтись по камерам, а охранники из двора и цехов маршируют в блок и с шумом поднимаются на галереи. Заместитель начальника и Хопкинс суетятся по коридору; дверь ротонды распахивается с лязгом, и над тюремным корпусом гремит резкая команда начальника тюрьмы: «Общий обыск!»

Я торопливо оглядываю свой стол и полку. Внезапные проверки подозреваемых заключенных случаются часто, и я всегда начеку. Но у меня есть кое-какая контрабанда. Я быстро выхватываю свои письменные принадлежности из недр матраса. В самый момент уничтожения нескольких набросков прошлого года в мою голову закрадывается яркая мысль. В них нет ничего опасного, кроме кражи бумаги. «Тюремные типы», «На улицах Нью-Йорка», «Паркхерст и проститутка», «Либертас — этюд по филологии», «Рабство традиции» — безобидные плоды вечернего досуга. Пусть найдут эти тетрадки! Меня сурово отчитают за присвоение материалов из цехов, но мои наброски послужат отвлечением подозрений: начальник тюрьмы втайне порадуется, что мой разум не занят более опасной деятельностью. Но внезапный обыск означает серьезные события. Масштабные шмоны, влекущие за собой временную приостановку производства и финансовые убытки, редки. Обыск всей тюрьмы назначен только на весну. Его поспешность подтверждает мои худшие опасения: оружие несомненно найдено! Неспособность Джима завладеть им приобретает специфический оттенок. Конечно, возможно, что какой-нибудь охранник, неожиданно проходивший через подвал, обнаружил сверток между прутьями и присвоил его, не привлекая внимания Джима. И все же уверенное заявление последнего о своем присутствии у окна в назначенный момент указывает на другую вероятность. Эта мысль болезненна и тревожна. Но кто знает? В атмосфере страха, недоверия и почти всеобщего шпионажа лучшие дружеские отношения омрачены подозрениями. Может быть, Джим, опасаясь последствий, сдал оружие начальнику тюрьмы. Ему было бы нетрудно объяснить находку, не выдавая дальше моего доверия. И тем не менее Джим, «медвежатник» с мировым именем, пользуется репутацией абсолютно «честного парня» и верного друга. Он неоднократно доказывал мне свое доверие, и я не склонен обвинять потенциально невиновного человека. К счастью, однако, его информация ограничивается оружием. Несомненно, он подозревает какой-то побег; но я оставил его в неведении относительно своих истинных планов. Им доверился только Тони.

Это размышление успокаивает. Даже если в случившемся виновата неосторожность Тони, он доказал свою дружбу. Осознавая опасность своей миссии, он мог забросить оружия между прутьями подвала, проигнорировав мои указания предварительно убедиться в присутствии Джима на его посту. Но обнаружение револьверов подтверждает правдивость Тони и укрепляет мою уверенность в нем. Моя судьба находится в руках верного товарища, друга, который уже осмелился пойти на огромный риск ради меня.

Общий обыск закончен, он приносит на свет божий кучу разной контрабанды. Обнаружено поддельное снаряжение, продукция которого ходила за пределами тюремных стен, что приводит к секретному расследованию федеральных чиновников. В общей суматохе наброски среди моих вещей остались без внимания и у меня отобраны не были. Однако никаких зацепок в связи с оружием обнаружено не было. Власти еще больше заинтригованы открытием того, что замок на люке в крыше здания тюремного корпуса был взломан. Я с трудом подавляю улыбку при виде озадаченного недоумения доброго старого Митчелла, когда он с большой секретностью сообщает мне эту новость. Я поражаюсь официальной глупости, которая не заметила этого в прошлом году, когда с помощью Джима и моего молодого друга Рассела я забрался на крышу тюремного корпуса, пока заключенные были в церкви, и сорвал замок с люка, оставив на его месте точную копию, предоставленную Джимом. Имея ключ в своем распоряжении, мы выжидали удобного момента, чтобы добраться до внешней крыши, когда определенные изменения в блоке создали непреодолимые препятствия, вынудившие отказаться от проекта. Рассел был огорчен этим открытием, импульсивный молодой заключенный упорно отказывался примириться с неудачей. Однако, поскольку срок его подходит к концу, я убеждал его смириться с неизбежным. Постоянные мысли о побеге делают тюремное заключение еще более невыносимым; прохождение его оставшихся двух лет ускорилось бы решением отбыть свой срок до конца.

Мальчик молча слушает мои советы, его голубые глаза искрятся весельем, а на нежных губах играет лукавая улыбка. — Вы правы, Алек, — серьезно отвечает он, — но знаете, вчера я придумал план; он просто отличный, и мы обязательно сможем удрать. В мельчайших подробностях он живописует невыполнимый план: ночью перепилить решетку камеры, «взять» охранников, связать и заткнуть им рты, а «тогда дорога будет свободна». Невинный мальчик, несмотря на свою глухую провинциальную репутацию «плохого парня», не осознает, что «тогда» — это самый порог трудностей. Я пытаюсь объяснить ему, что после расправы с охранниками мы окажемся в ловушке в тюремном корпусе. Прочные стальные двойные двери, ведущие во двор, наглухо заперты, ключ находится в единоличном владении капитана ночной смены, к которому невозможно добраться иначе как через хорошо охраняемую ротонду. Но парень не падает духом. — Тогда придется штурмовать ротонду, — спокойно замечает он и тут же приступает к разработке плана кампании. Он недоверчиво улыбается моему отказу участвовать в безумной затее. — О нет, Алек, вы еще как согласитесь. Я ни единому вашему слову не верю. Я знаю, вы страстно хотите сделать ноги. Его уверенность несколько пошатнулась от моего решения, и он объявляет, что «пойдет ва-банк в одиночку».

Это заявление наполняет меня трепетом: безрассудный юнец погубит свою жизнь; его попытка может разрушить мой собственный успех. Но отговаривать его прямыми способами бесполезно. Я знаю решимость парня. Улыбающееся лицо скрывает безграничную самоуверенность бурной юности в сочетании с несгибаемым мужеством. Избыток животной энергии и мятежный дух бурно растревожили инерцию его деревенского дома, усугубив его степенных потомков голландских предков. Клеймо «неудачника» капнуло горьким ядом на невинные шалости Рассела, припечатав к добродушному парню ярлык головореза.

Я напрягаю всю свою изобретательность, чтобы отсрочить осуществление его проекта. Он припрятал пилки, которые я достал у Девушки для побега в прошлом году, и его решимость нетерпеливо рвется к рывку за свободу. Только преданность мне и уважение к моим желаниям все еще сдерживают буйного парня на поводке. Но с каждым днем его беспокойство нарастает; он все настойчивее требует моего участия и четкого объяснения моей позиции.

Не зная, какие еще новые возражения придумать, я почти отчаиваюсь отговорить Рассела от его безрассудной затеи. Ото дня к дню я добиваюсь его торжественного обещания дождаться моего окончательного решения, пока втайне надеюсь на какое-то развитие событий, которое вынудило бы его отказаться от своего плана. Но ничто не нарушает заведенного порядка, и я нервничаю от страха, как бы мальчик, ослепленный нетерпением, не сорвал мой грандиозный проект.

II

Погода становится мягче; оконные рамы в коридоре опускают: признаки приближающейся весны множатся. Я извожу себя отсутствием новостей от Тони, который отправился со своей миссией в Нью-Йорк. Жаядными глазами я слежу за капелланом во время его обхода по раздаче почты. Нетерпеливо ожидая его постоянных остановок на галереях, я спешу вдоль блока навстречу почтальону.

— Есть для меня письма, мистер Миллиган? — спрашиваю я, стараясь выровнять голос.

— Нет, сынок.

Мои глаза пожирают почту в его руке. — Сегодня нет, Алек, — добавляет он, — это для твоего соседа Паскуале.

Я тревожусь из-за молчания Тони. До возвращения капеллана должны пройти еще сутки. Возможно, завтра писем для меня тоже не будет. Что могло случиться с моим другом? Столько опасностей угрожает каждому его шагу — он мог заболеть, какой-то несчастный случай... Проходят тревожные дни без писем. Рассел становится все настойчивее, угрожая «побегом». Одиночники ропщут на мое пренебрежение. Я нервен и раздражителен. Две недели от Тони нет ни вести; должно было случиться что-то ужасное. В лихорадке страха я слежу за верхней ротондой. Приближается полдень: капеллан возится с ключами, дверь открывается, и он семенит вдоль блоков. Я скрытно следую за ним под галереями, делая вид, что протираю решетки от пыли. Он спускается в зал.

— Доброе утро, капеллан, — я пытаюсь привлечь его внимание, тоскливо всматриваясь в письма в его руке.

— Доброе утро, сынок. Как себя чувствуешь сегодня?

— Спасибо, сносно. Мой голос дрожит от его заминки, но я боюсь выдать свое беспокойство новыми расспросами.

Он проходит мимо меня, и меня тошнит от разочарования. Теперь он останавливается. — Алек, — зовет он, — я вчера заложил куда-то письмо для тебя. Вот оно.

Джащей рукой я разворачиваю листок. В лихорадке надежды и страха я вчитываюсь в него в уединении камеры. Мое сердце бешено колотится, когда я изучаю каждое слово и букву, выискивая скрытый смысл, анализируя каждый росчерк и черточку, тщательно выпаривая мелкие строчки, сплавляя значимые точки в структуру смысла. Слава богу! Дом снят — Стерлинг-стрит, 28 — почти напротив ворот южной стены. Средства есть, работа начинается немедленно!

Быстрым шагом я иду по блоку. Река доносит до моей камеры сладкий аромат, радость весны живет в моем сердце. Каждый час приближает меня к свободе: верные товарищи неуклонно работают под землей. Возможно, через месяц или максимум два тоннель будет завершен. Я считаю дни, вычеркивая по утрам дату в своем календаре. Новости от Тони жизнерадостные, обнадеживающие: работа идет гладко, перспективы успеха великолепные. Меня веселят попытки неопытных друзей в Нью-Йорке выполнить рекомендации адвокатов обратиться в Верховный суд штата за судебным приказом на основании неконституционности моего приговора. Я серьезно советуюсь с мистером Миллиганом о целесообразности этого шага, и любезный капеллан предоставляет мне возможность получить дополнительную норму почтовой бумаги. Я благодарю товарищей за их усилия и настаиваю на необходимости сбора средств для апелляции в вышестоящий суд. Я неоднократно спрашиваю совета капеллана по юридическим вопросам, будучи уверенным, что мой показной энтузиазм дойдет до ушей начальника тюрьмы: эта уловка замаскирует мой тайный проект и усыпит подозрения. Мои официальные письма дышат уверенностью в успехе, и с большим видом уверенности я внушаю доверенным лицам свои радужные ожидания освобождения. Я обсуждаю эту тему с офицерами и стукачами, пока в тюрьме не поднимается шумиха по поводу предстоящего освобождения ее четвертого по старожильчеству сидельца. Одиночники поручают мне передать приветы друзьям, а заместитель начальника тюрьмы дает советы о поведении за стенами. Настал благоприятный момент для дерзкого удара. Запертый в тюремном корпусе, я не смогу добраться до тоннеля. Привилегия выхода во двор жизненно необходима.

Наступил июнь. Оперевшиеся птенцы то и дело выпадают из гнезд, и я уговариваю доброго бегунка «Саутсайд» Джонни раздобыть мне пару птенцов. Я крещу маленьких сирот Диком и Сис, и память о моих прежних птицах оживает среди заключенных и офицеров. Старый Митчелл приходит в восторг от сообразительности и приспособляемости моих новых пернатых друзей. Но птицы чахнут и чахнут в спертом воздухе блока; им нужны солнце, гравий и пыльная улица, чтобы в ней купаться. Постепенно я заручаюсь симпатией нового врача забавными выходками моих питомцев. Однажды начальник тюрьмы прогуливается здесь и присоединяется к любованию чудесными птицами.

— Кто их дрессировал? — интересуется он.

— Этот человек, — врач указывает на меня. Легкая хмурость пролетает по лицу начальника тюрьмы. Старый Митчелл ободряюще подмигивает мне.

— Капитан, — я обращаюсь к начальнику тюрьмы, — птицы хворают от недостатка воздуха. Разрешите мне выгуливать их во дворе?

— Почему бы вам их не отпустить? У вас нет разрешения их держать.

— О, было бы жалко выбрасывать их, — вступает врач. — Они слишком ручные, чтобы заботиться о себе самим.

— Ну хорошо, — решает начальник тюрьмы, — пусть Джаспер выносит их каждый день.

— Они ни с кем не пойдут, кроме меня, — сообщаю я ему. — Они следуют за мной повсюду.

Начальник тюрьмы колеблется.

— Почему бы не разрешить Беркману выйти с ними на несколько мгновений, — предлагает врач. — Я слышал, вы рассчитываете скоро оказаться на свободе, — замечает он мне между делом. — Ваше дело пересматривается?

— Да.

— Что ж, Беркман, — кивает мне начальник тюрьмы, — я разрешу вам десять минут во дворе после того, как вы закончите уборку. Во сколько вы с ней заканчиваете?

— В 9:30 утра.

— Мистер Миллиган, каждое утро в 9:30 вы будете выпускать Беркмана через двери. На десять минут, под надзором. — Затем, поворачиваясь ко мне, он добавляет: — Вы должны держаться возле оранжереи; там много песка. Если вы пересечете мертвую зону тротуара или превысите лимит времени хоть на одну минуту, вы будете наказаны.

ГЛАВА XXXVI

ПОДЗЕМЕЛЬЕ

10 мая 1900 г.

Мой дорогой Тони:

Твои письма опьяняют меня надеждой и радостью. Едва я отпил богатого аромата, как меня уже мучит жажда нового нектара. Пиши чаще, дорогой друг; это единственное утешение в неизвестности.

Не беспокойся об этом конце линии. Все хорошо. Хитростью я наконец добился привилегии выхода во двор. Всего на несколько минут каждое утро, но я разумно расширяю отведенное мне время и территорию. Перспективы здесь светлые; все говорят о моем обращении в Верховный суд, и царит мир — ты понимаешь.

Жаль, что я не могу писать напрямую моим дорогим, верным товарищам, твоим соратникам. Ты будешь посредником. Передай им мою глубочайшую признательность. Расскажи «Янки», «Ибсену» и нашим итальянским товарищам о том, что я чувствую — я знаю, мне не нужно объяснять это тебе дальше. Никто лучше меня не осознает, какому страшному риску они подвергаются, какому жуткому труду в тишине и темноте, почти в пределах слышимости охранников. Опасность, героическое самопожертвование — какие деньги могут купить такую преданность? Я падаю в обморок при мысли об их опасности. Я чуть не плачу при виде этого прекрасного проявления солидарности и дружбы. Дорогие товарищи, я горжусь вами и горжусь великой правдой анархизма, способной рождать таких учеников, такой дух. Я обнимаю вас, мои благородные товарищи, и пусть вы приближаете тот день, который осчастливит меня видом ваших лиц, прикосновением ваших рук.

А.

 

5 июня.

Дорогой Тони:

Твое молчание было невыносимо. Эта неопределенность ужасна. Неужели действительно было необходимо так надолго приостанавливать работы? Я удивлен, что ты не предвидел нехватки воздуха и отсутствия света. Вы сэкономили бы столько времени. Какое огромное облегчение знать, что работа снова продвигается, и поистине огромное счастье, что «Янки» разбирается в электричестве. Должно быть, адская работа — закачивать воздух в шахту. Примите меры против гула механизмов. Идея с пианино великолепна. Пусть она играет и поет как можно больше, и следите за тем, чтобы все окна были открыты. Звери на стене успокоятся от музыки, и она заглушит шумы под землей. Сделайте так, чтобы от пианино к шахте была проведена электрическая кнопка; когда играющая увидит что-то подозрительное на улице или охранников на стене, она сможет сразу же предупредить товарищей прекратить работу.

Я прилагаю размеры стены и двора, о которых ты просил. Но зачем они тебе? Не забивай себе голову ненужными вещами. Из дома под улицей, напрямую к юго-западной стене. Для этого размеры можно добыть снаружи. Внутри они тебе не нужны. Иди под стеной около 20–30 футов, пока не упрешься в стену тупика. Прорубись в нее, и все будет готово. Пиши о продвижении без промедления. Всем привет.

А.

 

20 июня.

Тони:

Твои письма приводят меня в замешательство. Почему изменился маршрут? Ты должен был идти на юго-запад, но теперь говоришь, что находишься у восточной стены. Это просто невероятно, Тони. Твое объяснение неубедительно. Если ты нашел газовую магистраль у ворот, мог бы обойти ее; к тому же ворота в любом случае не по пути. Зачем ты вообще выбрал это направление? Я хочу, Тони, чтобы ты следовал моим инструкциям и первоначальному плану. Твоя неспособность немедленно сообщить об изменении может оказаться фатальной. Я мог бы подсказать тебе — раз уж ты был у юго-восточных ворот, — идти прямо под ними; тогда тебе не пришлось бы копать под стеной; под воротами, конечно, нет каменного фундамента. Теперь, когда вы обогнули юго-восточный угол, вам придется выходить под стеной там, а это худшее из возможных мест, потому что этот конкретный участок раньше был болотом, и я узнал, что его засыпали дополнительной кладкой. Другой момент: старая заброшенная скважина природного газа находится где-то под восточной стеной, примерно в 300 футах от ворот. Скажи нашим друзьям, чтобы были начеку из-за испарений; это очень опасное место; необходимо принять особые меры предосторожности.

Не обращай внимания на мою резкость, дорогой Тони. Мои нервы на пределе, неизвестность сводит меня с ума. А я должен скрывать свои чувства, улыбаться и казаться равнодушным. Но у меня нет ни минуты покоя. Я воображаю самые ужасные вещи, когда ты не пишешь. Пожалуйста, будь пунктуальнее. Я знаю, что у тебя полно забот; но я боюсь сойти с ума до того, как все это закончится. Скажи мне конкретно, как далеко ты намерен идти вдоль восточной стены и где выйдете. Это все усложняет. Ты уже прошел большее расстояние, чем потребовалось бы по первоначальному плану. Это была серьезная ошибка, и если бы ты не был столь преданным другом, я бы очень на тебя рассердился. Пиши немедленно. Я организую новый секретный маршрут. Во дворе что-то строят; понимаешь, много посторонних возчиков.

А.

A—House on Sterling Street from which the Tunnel started. B—Point at which the Tunnel entered under the
east wall. C—Mat Shop, near which the Author was permitted to take his birds for ten minutes every day, for
exercise. D—North Block, where the Author was confined at the time of the Tunnel episode. E—South Block.

 

Дорогой Тони:

Я пишу это в большой спешке. Ты знаешь сарай напротив восточной стены. В нем только деревянный пол, и офицеры туда заглядывают нечасто. Там находится несколько каторжников из каменоломни. Я разберусь с ними. Направляйся прямо к этому сараю. От стены это недалеко. Прилагаю размеры.

А.

 

Тони:

Ты приводишь меня в неописуемое бешенство. Куда делись твоя осторожность, твое здравомыслие? Дырка в траве не подойдет. Я категорически против этого. На каменоломне с десяток человек и несколько надзирателей. Ее наверняка обнаружат. И даже если оставить верхний слой нетронутым на фут или два, как мне нырять в эту дыру на глазах у стольких людей? Кажется, ты об этом не подумал. Есть только один путь, тот, который я объяснил в своем последнем письме. Иди к сараю; это лишь немного больше работы, 30–40 футов, не больше. Скажи товарищам, что идея с травой невозможна. Еще немного усилий, друзья, и все будет хорошо. Отвечай немедленно.

А.

 

Дорогой Тони:

Почему ты настаиваешь на дыре в земле? Я говорю тебе снова: так не пойдет. Я и слышать об этом не хочу. Я нахожусь внутри — ты должен позволить мне решать, что можно или нельзя сделать здесь. Я готов рисковать всем ради свободы, тысячу раз рисковал бы жизнью. Я сейчас слишком отчачаян, чтобы кто-то мог помешать моему побегу; если понадобится, я прорвусь сквозь стену из охраны. Но у меня еще осталось немного здравого смысла, хотя я почти безумствую от неизвестности и тревоги. Если ты будешь настаивать на дыре, я пойду на прорыв, хотя шансов на успех нет и один на сто. Я умоляю тебя, Тони, нужно докопать до сарая; это совсем близко. После столь колоссальных усилий неужели мы так легко все поставим на карту? Уверяю тебя, успех затеи с дырой немыслим. Они все увидят, как я спускаюсь в нее; меня тут же преследуют — к чему вообще говорить.

К тому же, ты знаешь, у меня нет револьверов. Оружие у меня, конечно, будет, но побегу оно не поможет. Другое дело, что из-за твоего изменения планов мне пришлось завести помощника. Человек надежный, и я доверил ему лишь части проекта. Он нужен мне, чтобы провести разведку вокруг сарая, сделать замеры и т. д. Мне нигде нельзя приближаться к стене. Но тебе не о чем беспокоиться; за своего друга я ручаюсь. Однако я говорю тебе об этом, чтобы ты приготовил два комплекта робы вместо одного. Также оставь в доме два револьвера, деньги и шифрованные указания для нас, куда идти. Ни один из наших товарищей не должен нас ждать. Пусть все уходят, как только все будет готово. Но смотри не останавливайся у дыры. Иди к сараю, обязательно.

А.

 

Тони:

Дырка не годится. Чем больше я об этом думаю, тем более невозможным это считаю. Я отправляю редактору срочную просьбу о деньгах. Ты знаешь, кого я имею в виду. Свяжись с ним немедленно. Используй деньги, чтобы продолжить работу до сарая.

А.

 

До востребования: Абонементный ящик А 7, Аллегейни-Сити, шт. Пенсильвания, 25 июня 1900 г.

Дорогой товарищ:

Капеллан был столь добр, что разрешил мне взять дополнительный лист бумаги по срочному делу. Я пишу вам в величайшей крайности. Вы знаете об усилиях моих друзей добиться пересмотра моего дела. Пожалуйста, читайте внимательно. Я потерял веру в их адвокатов. Я нанял собственных «адвокатов». Адвокаты в кавычках — тюремная шутка, понимаете. У меня громаднейшая уверенность в этих адвокатах. Они непременно добудут мне освобождение, пусть даже это не помилование, понимаете. Я имею в виду, мы пойдем в Высший суд, в отличие от Комиссии по помилованию — еще одна тюремная шутка.

У моих друзей не хватает денег. Они нужны нам немедленно. Работа начата, но ее нельзя закончить из-за нехватки средств. Запомните хорошо то, что я говорю: я ни за что не ручаюсь — может случиться худшее, — если деньги не будут добыты немедленно. У вас есть влияние. Я рассчитываю на то, что вы поймете и поступите оперативно.

Ваш товарищ,

Александр Беркман.

 

Мой бедный Тони:

Я вижу, как эта история потрепала твои нервы. Подумать только, что ты, ты, осторожный Тони, оказался столь безрассуден — послал мне телеграмму. Ты мог бы все испортить. У меня были неприятности с объяснениями перед капелланом, но теперь все в порядке. Конечно, раз уж должна быть дыра, ничего не попишешь. Я понял смысл твоей телеграммы: от седьмого прута на восточной стене, десять футов на запад. Мы будем там тютелька в тютельку — в 3 часа дня. Но 4 июля не подойдет. Это праздник: работы нет, моего друга запрут. Нельзя оставлять его в беде. Придется на следующий день, 5 июля. Осталось всего три дня. Ско бы все это кончилось; я больше не могу выносить тревогу и неизвестность. Пусть это станет моим Днем независимости!

А.

 

6 июля.

Тони:

Это ужасно. Все кончено. Не смогли. Пришли вовремя, но обнаружили прямо поверх этого места огромную кучу камней и кирпичей. Сделать что-либо невозможно. Я предупреждал вас, что там идет строительство. Меня заметили у стены — теперь мне строго-настрого запрещено покидать корпус камер. Но мой друг бывал там с тех пор уже с десяток раз — к дыре не подобраться: ее скрывает гора камней. Ее обнаружат еще нескоро. Телеграфируйте немедленно в Нью-Йорк за деньгами. Вы должны продолжать до сарая. Я могу пробиться туда с боем, если понадобится. Это единственная надежда. Не теряйте ни минуты.

А.

 

13 июля.

Тони:

Мне из Нью-Йорка в контору прислали сто долларов. Я сказал капеллану, что это на мою апелляцию. Я отправляю деньги вам. Пусть немедленно продолжают работы. Надежда еще есть. Ничего не подозревают. Но проволоку, которую ты просунул сквозь траву, чтобы указать место, мой друг не нашел. Слишком много камней сверху. Немедленно идите к сараю.

А.

 

16 июля.

Тоннель обнаружен. Не теряйте времени. Немедленно уезжайте из города. Меня заперли по подозрению.

А.

ГЛАВА XXXVII

ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ

Обнаружение тоннеля обрушивается на меня с силой лавины. План продолжения работ, трепетная надежда на побег, на свободу, на жизнь — все внезапно обрывается. Мои нервы, натянутые за месяцы неизвестности и тревоги, резко отпускает. С оцепенелым мозгом я задаюсь вопросом: «Неужели это возможно, неужели это действительно возможно?»

Тюрьму наполняет атмосфера беспокойства, предчувствие скрытой опасности. Витают смутные слухи: планировался массовый побег, стены собирались взорвать динамитом, перебить охрану. Шепчутся, что на самом деле произошел побег. Начальник тюрьмы ходит с ошеломленным и испуганным видом; офицеры настороженны и подозрительны. Заключенные проявляют разочарование и нервное нетерпение. Тюремный распорядок грубо нарушен: мастерские закрыты, люди заперты в камерах.

Обнаружение тоннеля приводит в тупик городские власти и руководство тюрьмы. Какие-то дети, игравшие на улице, случайно забрели во двор заброшенного дома напротив тюремных ворот. Их внимание привлекли кучи свежевырытой земли; мальчик, споткнувшись и упав в подвал, испугался вида глубокой пещеры; его мать уведомила управляющего домом, который по странному совпадению оказался офицером пенитенциарного учреждения. Но тщетны попытки тюремного начальства обнаружить какие-либо признаки тоннеля внутри стен. Дни проходят в бесплодных поисках во дворе — выход тоннеля в тюрьме найти не удается. Возможно, подземный ход не доходит до пенитенциарного заведения? Начальник тюрьмы высказывает твердое убеждение, что стены не были пробиты. Очевидно, доказывает он, целью землекопов была вовсе не тюрьма. Власти города Аллегейни решают исследовать проход из дома по Стерлинг-стрит. Но люди, которые пытаются проползти по узкому тоннелю, вынуждены прервать свою миссию, отброшенные назад испарениями просачивающегося газа. Высказывается предположение, что неизвестные копатели, какова бы ни была их цель, оказались в ловушке в заброшенной газовой скважине и погибли до прибытия помощи. Жуткое зловоние, несомненно, указывает на разложение человеческих тел; страшная несчастная случайность заставила обитателей дома № 28 по Стерлинг-стрит прекратить свои усилия до завершения работы. Состояние дома — недоеденная трапеза на столе, разбросанная по комнатам одежда, общий беспорядок — все, казалось бы, указывает на поспешное бегство.

Упорные утверждения о смертельном несчастном случае тревожат меня, несмотря на то, что я знаю всё иначе. И все же, возможно, безрассудный Тони, пытаясь протащить проволочный сигнал сквозь верхний слой почвы, погиб в скважине. Эта мысль приводит меня в ужас и лишает сил, пока не объявляют, что негр, которого полиция уговорила проползти во всю длину тоннеля, принес твердое уверение, что при подземных работах ни одна человеческая жизнь не пострадала. И все же тюремное начальство не может найти конечную точку, и в конце концов принимается решение вскрыть улицы, под которыми змеится свой загадочный путь тоннель.

После недели раскопок в разных точках двора подкопанное место внутри стен наконец обнаруживают, и начальник тюрьмы скрепя сердце признает предполагаемое назначение тоннеля, сообщая в то же время прессе, что очевидной задумкой было освобождение заключенного-анархиста. В подтверждение своего мнения он приводит то обстоятельство, что на меня доносили за неразрешенное появление у восточной стены под предлогом сбора гравия для моих птиц. Помощник замначальника тюрьмы Хопкинс дополнительно заявляет, что видел Карла Нольда возле «криминального» дома и разговаривал с ним незадолго до обнаружения тоннеля. Эти события, чреватые опасностью для моих друзей, сильно меня пугают. К счастью, в доме не удается найти никаких улик, кроме шифрованной записки, которая, по-видимому, бросает вызов мастерству экспертов. Начальник тюрьмы во время своего воскресного обхода проходит мимо моей камеры, затем оборачивается, словно что-то внезапно вспомнив. «Слушай, Беркман, — ласково произносит он, извлекая бумагу. — Пресса предлагает немалое вознаграждение тому, кто расшифрует записку, найденную в доме на Стерлинг-стрит. Она здесь воспроизведена. Посмотри, не сможешь ли разобрать». Я внимательно вглядываюсь в бумагу, быстро читая указания Тони относительно моих действий после побега. Затем, возвращая бумагу, равнодушно замечаю: «Я читаю на нескольких языках, капитан, но это выше моего понимания».

Полицейские и сыскные управления городов-близнецов делают заявление, что тщательное расследование убедительно доказывает: тоннель предназначался для Уильяма Бойда, заключенного, отбывающего двенадцатилетний срок за серию дерзких подделок. Его «приятели» умудрились наварить пятьдесят тысяч долларов на фальшивых облигациях, и именно они проделали этот удивительный подземный трюк, чтобы обеспечить свободу ценному мастеру фальшивок. Спор между властями Аллегейни и руководством тюрьмы полон враждебности и ожесточения. Начальники тюрем, шефы полиции и сыскные отделения разных городов дают консультации по поводу загадки изобретательных копателей, а дискуссия в прессе разгорается жарко и конфликтно. Вскоре начальник полиции Аллегейни меняет свою позицию и принимает сторону начальника тюрьмы, выступая против своего личного врага — главы питсбургского сыскного бюро. Путаница опубликованных мнений и мои упорные отрицания причастности к тоннелю заставляют изрядно потрепанного нервами начальника тюрьмы метаться. Жертвами его душевной неопределенности становятся несколько человек. Вслед за моим отправлением в одиночку Пэт Макгроу оказывается заперт как возможный бенефициар планировавшегося побега. Начальник тюрьмы рассуждает так: в 1890 году тот ускользнул через тюремную крышу, а потому разумно предположить, что этот человек замышляет очередной побег. Джек Робинсон, Кронин, «Нэн» и еще с два десятка человек по очереди попадают под подозрение капитана Райта, и их приказывают запереть на время предварительного расследования. Но из-за полного отсутствия улик заключенных вскоре возвращают к работе, а число «подозреваемых» сокращается до меня и Бойда — начальник тюрьмы обнаружил, что последний недавно предпринял попытку побега, попытавшись проникнуть в купол мастерской, где работал, но обнаружил, что это место для его целей бесполезно.

Процесс исключения и слежка доверенных заключенных постепенно сужают круг подозрений исключительно до меня. К своему удивлению, я узнаю, что молодого Рассела вызывали к капитану. Страх перед опрометчивостью со стороны парня выводит меня из оцепенения. Я должен задействовать любые средства, чтобы запутать власти и спасти друзей. К счастью, никто из тоннельщиков еще не арестован, так как споры между городской администрацией и тюремным руководством способствовали бездействию. Мои товарищи не могут пострадать из-за Рассела. Его осведомленность ограничивается лишь знанием конкретного человека, для которого предназначался тоннель; имена моих друзей ему совершенно незнакомы. Мое сердце преисполнено сочувствия к молодому заключенному, когда я размышляю о том, что он ни разу не проявил любопытства к людям, занимавшимся тайной работой. Как бы ни был он измотан заключением и сколь страстно ни жаждал свободы, он все же предложил пожертвовать своими стремлениями ради моего побега! Как был вне себя от радости этот благородный юноша, когда я решил разделить с ним свою возможность! Он верой и правдой служил, пытаясь отыскать вход в тоннель; бедный мальчик был совершенно растерян из-за нашей неспособности обнаружить это место. Я уверен, что Рассел не выдаст хранящуюся у него тайну. И все же настойчивые расспросы начальника тюрьмы и инспекторов заметно сказываются на психике парня. Он так юн и неопытен — едва исполнилось девятнадцать; оговорка, неосторожное замечание могут превратить подозрение в обвинение.

Каждый день Рассела вызывают в контору, причиняя мне муки страха и ужаса, пока взгляд на возвращающегося заключенного, который ободряюще улыбается, проходя мимо моей камеры, не дает мне знать, что опасность на сегодня миновала. С глубокой болью я замечаю все большую бледность его лица, нарастающую тревогу в глазах, вялую походку. Непрекращающийся допрос ломает его. С дрожащим голосом он шепчет на ходу: «Алек, я их боюсь». Начальник тюрьмы, сообщает он, угрожал ему, если он будет упорствовать в своем притворном неведении насчет тоннеля. Его дружба со мной хорошо известна, рассуждает начальник тюрьмы; нас часто видели вместе в корпусе камер и во дворе; я наверняка доверил Расселу свои планы побега. Крупный, атлетически сложенный юноша тает на глазах от страшного напряжения. Дорогой, верный друг! Как виноватым я чувствую себя перед тобой, как разрывается мое сердце от того, что я заподозрил твою преданность — пусть даже в тот краткий миг, когда в панике ты отрицал перед начальником тюрьмы любые сведения о клочке бумаги, найденном в твоей камере. Это набросило на меня тень подозрения как на автора странной еврейской мазни. Начальник тюрьмы презрительно отверг мое объяснение, что единственной причиной, по которой я написал для Рассела алфавит, было его желание изучать иврит. Взаимное отрицание казалось указанием на какой-то секрет; эта мазня была похожа на шифрованную записку, найденную в доме на Стерлинг-стрит, настаивал начальник тюрьмы. Как странно, что мне удалось столь успешно запутать инспекторов противоречивыми показаниями по поводу тоннеля, что меня вернули на мою прежнюю должность на ярусе! И все же этот ничтожный инцидент с иероглифической имитацией еврейского алфавита Расселом дал начальнику тюрьмы предлог приказать отправить меня в одиночку! До чего же растерянным и озлобленным я должен был чувствовать себя, обвиняя мальчика в предательстве! Его собственная молчаливость лишь усиливала мои подозрения, а в это время в горле мальчика подступали слезы, душившие невинного юношу безмолвием. Как мало я подозревал о той страшной ране, которую мое поспешное обвинение нанесло моему преданному другу! Он месяцами страдал молча, не имея возможности объясниться, пока наконец по чистой случайности я не узнал об этой роковой ошибке.

Тщетно я пытаюсь направить свои мысли в другое русло. Мое непонимание Рассела преследует меня с неотступным упорством; несправедливое обвинение мучает мои бессонные ночи. Какое невероятное чувство радости я испытал, когда сегодня смиренно просил у него прощения, встретившись с ним в конторе капитана. Глубокое чувство облегчения, почти умиротворения охватило меня при его бездумном: «О, неважно, Алек, все в порядке; мы оба были взволнованы». Я был потрясен чувством признательности и восхищения перед этим благородным мальчиком, а в следующее мгновение вид его бледного лица, истощенного тела пронзил меня, словно удар ножом. С искренней убежденностью глубокой веры я пытался объяснить инспекторам прискорбную ошибку с еврейским письмом. Но они скептически улыбались. Было слишком поздно: их мнение о заранее сговоре с Расселом устоялось. Однако показания помощника замначальника Хопкинса о том, что он видел Нольда и разговаривал с ним за несколько недель до обнаружения тоннеля и видел, как тот входил в «криминальный» дом, предоставили мне возможность расколоть мнения инспекторов. Мне не составило труда убедить двух членов совета, что Нольд никак не мог быть связан с тоннелем, поскольку почти за год до этого и после он состоял на службе у фирмы из Сент-Луиса. Они приняли мое предложение доказать с помощью официальных расписаний компании, что Нольд находился в Сент-Луисе как раз в тот день, когда Хопкинс утверждал, будто разговаривал с ним. Счастливая и совершенно естественная ошибка Хопкинса, перепутавшего схожую внешность Тони и Карла, позволила мне подорвать доверие к главному звену, связывавшему моих друзей с тоннелем. Расходящиеся взгляды полицейских чиновников городов-близнецов еще сильнее запутали инспекторов, и они с серьезным видом сообщили мне, что обвинение в попытке побега против меня не получило убедительных доказательств. Они приказали восстановить меня в должности дневального по ярусу, но капитан, узнав об этом вердикте, тут же обвинил меня перед советом в ведении тайной переписки с Расселом. Под предлогом якобы еврейской записки инспекторы утвердили решение начальника тюрьмы, и я был приговорен к одиночке и немедленно заперт в Южном крыле.

ГЛАВА XXXVIII

«КАК ЛЮДИ КАЛЕЧАТ СВОИХ БРАТЬЕВ»

I

В одиночке стоит удушливая августовская жара. Окна коридора, расположенные высоко над полом, бросают болезненный свет, окутывая нижний ярус мрачным полумраком. Куда ни кинь взгляд, мой взор натыкается на раздражающую белизну стен, местами пожелтевших от сырости. Долгие дни тягостны своей тишиной; каменная клетка скорбно отзывается эхом на мои вялые шаги.

Я снова чувствую себя заброшенным в ночь, вырванным из самой гущи живых. Провал тоннеля навсегда перечеркивает надежду на свободу. Напуганный перспективами задуманного побега, приговор начальника тюрьмы предопределяет мою участь. Я закончу свои дни в строжайшем уединении, объявил он мне. Суровому наказанию подвергается любой, кто посмеет заговорить со мной; даже офицерам запрещено останавливаться у моей камеры. Старик Эванс, ночной охранник, боится даже ответить на мое приветствие с тех пор, как его наказали лишением десяти дней жалованья за то, что его заметили у моей двери. Это была не его вина, бедный старик. Ночь выдалась духовитой; створки коридорного окна напротив моей камеры были наглухо закрыты. Почти задыхаясь от спертого воздуха, я попросил проходившего мимо Эванса приоткрыть окно. Начальник тюрьмы приказал держать его закрытым, сообщил он. Когда он повернулся, чтобы уйти, три резких стука по прутьям верхней ротонды буквально пригвоздили его к месту от изумления. Было два часа ночи. Никого не должно было быть там ночью. «Иди сюда, Эванс!» Я узнал резкие нотки в голосе начальника тюрьмы. «Какого черта ты делаешь у двери этого человека?» Я отчетливо слышал каждое слово, прорезавшее ночную тишину. Напрасно испуганный офицер пытался объясниться: он всего лишь ответил на вопрос, он остановился лишь на мгновение. «Я слежу за тобой там уже полчаса», — настаивал разъяренный начальник тюрьмы. «Явись ко мне утром».

С тех пор охранники во время обходов лишь бросают взгляд сквозь прутья и молча идут дальше. Меня перевели под более пристальное наблюдение ночного бродячего капитана, и теперь я помещен недалеко от ротонды, во второй камере на первом этаже, на ярусе Y. Строжайшие приказы об исключительной слежке так запугали моих друзей, что они не решаются смотреть в мою сторону. К окрестностям моей двери приставили специального офицера, чья единственная обязанность — держать меня под надзором. Я чувствую себя заживо погребенным. Связь с моими товарищами прервана, начальник тюрьмы задерживает мою почту. Меня лишили книг и газет, все мои привилегии урезаны. Если бы только у меня были птицы! Общество моих маленьких питомцев принесло бы мне утешение. Но их у меня забрали, и я боюсь, что охрана их убила. Лишенный работы и прогулок, я провожу дни в одиночке — одиноко, монотонно, бесконечно.

II

Постепенно тревога за моих друзей утихает. Тайна тоннеля остается нераскрытой. Начальник тюрьмы вновь и вновь повторяет свою моральную уверенность в том, что подземный ход предназначался для освобождения заключенного-анархиста. Взгляды полицейских и сыскных ведомств городов-близнецов безнадежно расходятся. Каждая сторона утверждает, что досконально знакома с делом и имеет твердую уверенность относительно виновных лиц. Но поскольку предполагаемые улики оказываются ложными, дело в конце концов забрасывают. Проход залили цементом, и официальное расследование завершено.

Безопасность моих товарищей проливает лучик света во тьму моего существования. Утешительно сознавать, что сколь бы плачевным ни был провал для меня самого, мои друзья не станут жертвами моей тоски по свободе. С момента обнаружения тоннеля подозрения ни разу не падали на тех, кого следовало. Узкий чиновничий кругозор не простирается дальше привычных имен Девочки, Нольда и Бауэра. На них неоднократно указывал обвиняющий перст, но те, кто действительно был замешан в тайной попытке, даже не упоминались. Провал моих планов не несет им никакой угрозы. В обращении к местной газете Нольд неопровержимо доказал свое непрерывное проживание в Сент-Луисе в течение года до прокладки тоннеля и после него. Бауэр недавно женился; полиция ни на минуту не теряла из виду его местонахождение и знает, что моего бывшего товарища по несчастью следует сбросить со счетов как участника попытки побега. Пожалуй, тюремное начальство должно было узнать из моей почты, что этот крупный немец воспринимается моими друзьями лишь как бывший товарищ. Но подозрения властей, направленные на Девочку, — с горечью в сердце я думаю о ее злоключениях и отсутствии в стране в тот судьбоносный период подземных работ. С обидой я размышляю о том, что если бы не это, я бы уже мог быть на свободе! Ее организаторский талант, растущее влияние в движении, ее энергия и преданность обеспечили бы успех предприятия. Однако необъяснимая задержка Тони привела к тому, что она уехала, так и не узнав о моих планах. Именно ему, его упрямству и самомнению в основном обязан провал проекта, пусть он и преданный, верный человек.

Я по очереди возлагаю ответственность то на одного, то на другого друга, впадая в яростную ярость на ренегата, который присвоил значительную сумму денег, предназначавшихся для продолжения подземных работ. И все же, когда вспышки гнева утихают, я стараюсь найти утешение в правильности интуитивного суждения, подсказавшего выбор моих «лавочников» — преданных товарищей, столь героически трудившихся ради меня в недрах земли. Полуголыми они трудились долгими днями и ночами, вытянувшись во весь рост в узком проходе, их тела то изнемогали от жары, то леденели от холода, а руки кровоточили от тяжелейшего труда. И сквозь недели и месяцы изнурительной работы и заточения в тоннеле, постоянного страха разоблачения и тревоги за исход дела мои товарищи не проронили ни слова сомнения или страха, полностью полагаясь на своего невидимого друга. Какое самопожертвование ради того, кого некоторые из вас даже никогда не знали! Дорогие, любимые товарищи, если бы вы преуспели, моя жизнь никогда не смогла бы отплатить за ваши почти сверхчеловеческие усилия и любовь. Лишь будущие годы деятельной преданности нашему великому общему Делу могли бы в какой-то мере выразить мою благодарность и гордость вами, кем бы, где бы вы ни были. И ваш героизм, ваше мастерство и неукротимое упорство не пропали даром. Вы явили бесценную демонстрацию элементарной реальности Идеала, удивительной силы и мужества, рожденных солидарным порывом, тех высот, до которых может подняться преданность великому Делу. И этот урок не прошел даром. Голос прессы почти единодушен — только анархисты могли совершить этот удивительный подвиг!

Тема тоннеля завораживает мой ум. Как мало думал я о своих товарищах, трудившихся под землей, в тревожные дни моих собственных мытарств и опасений! С возрастающей яркостью я представляю себе их трепет, постоянный страх разоблачения, геркулесовы усилия вопреки вездесущей опасности. Должно быть, ужасным было их отчаяние из-за невозможности довести работу до успешного конца!..

Мои размышления наполняют меня новыми силами. Я должен жить! Я должен жить, чтобы встретиться с этими героическими людьми, пожать им руки и безмолвными устами излить свою душу в их глаза. Я буду гордиться их товариществом и постараюсь быть его достойным.

III

В коридоре выстраиваются шеренги, и арестанты молча маршируют в мастерские. Я всматриваюсь сквозь прутья, ибо вид знакомого лица приносит радость и воспоминания о днях на ярусе. Мимо моей камеры проходят многие друзья, которых я не видел годами. Как исхудал Большой Джек! Глубокая грудь ввалилась, лицо осунувшееся и желтоватое, с красноватыми пятнами на скулах. Бедный Джек, некогда такой сильный и энергичный, как вяла и слаба теперь его походка! А Джимми совсем развалился от ревматизма и прыгает на костылях. С трудом я узнаю Гарри Фишера. Два года совершенно изменили молодого парня из Морганзы. В свои семнадцать он выглядит старым, румяные щеки сменились мертвенно-бледными, тонкие черты лица застыли, ожесточились, крупные сияющие глаза потускнели и остекленели. Предстают передо мной во всей красе юности и силы моих друзей дни их первого прибытия. До чего же изменилась их внешность! Мои бедные товарищи, читатели «Тюремных цветов», помощники в наших розыскных начинаниях, какими развалинами вас сделала адская пыткая! Я с грустью вспоминаю первые годы моего заключения и свою холодно-бесстрастную оценку социальных жертв. Вот Эванс, пожилой взломщик, украдкой улыбается мне из строя. Далеким кажется тот день, когда я читал его пометку на полях статьи из журнала, которую я послал ему, — статьи о колоссальной стоимости преступности. Меня тогда порядком задели легкомыслие его комментария: «Мы обходимся дорого, но мы им необходимы». Обладая строгим интеллектуализмом революционной традиции, я думал о нем и ему подобных как о неизбежных грибковых наростах, гнилых плодах разлагающегося общества. Несчастные падшие создания, поистине паразиты, почти лишенные человечности. Но нити товарищества медленно сплетались общим несчастьем. Касание сочувствия обнаружило человека под личиной преступника; корка угрюмого подозрения растаяла от дыхания доброты, выставив на свет бьющееся человеческое сердце. Старый Эванс, Сэмми и Боб — сколько страданий и боли должно было остудить их пылкие души зимой свирепой горечи! И воскресение трепещет внутри! До чего же страшна человеческая темнота, которая навеки обрекает себя на бичевание собственным слепым безумием! И эти мои друзья, Дэвис и Рассел, эти невинно виновные, — какое худшее наказание общество могло бы нанести самому себе, кроме утраты их скрытого благородства, которое оно убило?.. Не совсем напрасны годы страданий, пробудивших мое родство с человечностью отверженных, которых социальная глупостьвергла в долину смертной тени.

ГЛАВА XXXIX

НОВЫЙ ПЛАН ПОБЕГА

I

Мой новый сосед направляет мои мысли в иное русло. Это «Боевой» Том, вернувшийся после нескольких лет отсутствия. С помощью нитки, привязанной к проволоке, мы по ночам «переправляем» друг другу записки, и Том поражает меня признанием, что именно он был автором той таинственной записки, которую я получил вскоре после своего прибытия в пенитенциарное заведение. Планировался побег, сообщает он, и меня собирались «посвятить» по его рекомендации. Но у одного из заговорщиков «сдали нервы», и заговор выдали начальнику тюрьмы, после чего Том «отправил стукача в лазарет». В результате, однако, его продержали в одиночке до самого освобождения. В тюрьме он поднаторел в изготовлении метел и собирался продолжить это ремесло. По его мнению, в криминальном мире ловить было нечего, и он решил жить честно. Но в день освобождения у ворот его арестовали сотрудники из Иллинойса по старому обвинению. Он поклялся отомстить помощнику замначальника Хопкинсу, при котором однажды случайно обронил фразу, что никогда не вернется в Иллинойс, потому что там его «разыскивают». Пять лет в Джолиетской тюрьме он жил единственной надеждой «квитаться» с человеком, который так подло его предал. Выйдя на свободу, он вернулся в Питтсбург с твердым намерением убить Хопкинса. В ночь своего приезда он взломал дверь его дома, готовый отомстить за свои обиды. Но помощник замначальника накануне уехал в отпуск. Придя в ярость от неудачи, Том уже собирался поджечь дом, как свет его спички упал на серебряную безделушку на комоде в спальне. Она заворажила его. Он не мог отвести от нее глаз. Внезапно им овладело желание изучить содержимое дома. Старая страсть захватила его. Он не смог устоять. Едва осознавая свои действия, он собрал серебряные вещи в скатерть и тихонько выскользнул из дома. На следующий день его арестовали, когда он пытался заложить добычу. Старый рецидивист, он получил десять лет тюрьмы. С момента своего прибытия восемь месяцев назад он сидит в одиночке. Здоровье его подорвано, у него нет надежды пережить свой срок. Но если суждено умереть — клянется он, — он прихватит с собой «своего человека».

Зная о решимости «Боевого» Тома, я понимаю, что безопасность ненавистного офицера обусловлена лишь отсутствием у Тома возможности осуществить свою месть. Я испытываю мало симпатии к Хопкинсу, чья изощренность в выведывании тюремных секретов закрепила за ним место на жаловании у агентства Пинкертона; но я изо всех сил стараюсь убедить Тома, что это чистейшее безумие — вот так сознательно совать голову в петлю. Он все еще молодой человек, ему едва за тридцать. Не стоит жертвовать жизнью ради какой-то шавки в мундире охранника.

Тем не менее Том остается упрям. Мои доводы, кажется, лишь вызывают сопротивление и укрепляют его решимость. Но более близкое знакомство обнаруживает во мне его чрезмерное самомнение по поводу своего искусства и техники эксперта по взлому вторых этажей. Я играю на его тщеславии, высмеивая топорность его планов мести. Разве не больше соответствовало бы его репутации искусного «медвежатника», рассуждаю я, «сделать дело» более «гладко»? Том принимает скептическую позу, но постепенно начинает интересоваться все больше. Вскоре, с неожиданным энтузиазмом, он загорается предложением «рвануть». Ну а оказавшись снаружи, что ж — «я его прищучу как надо», — ухмыляется он.

II

План побега полностью поглощает нас. По очереди через ночь мы по очереди засекаем обходы охраны, появление Ночного капитана, открывание дверей ротонды. Множество деталей, кажущихся незначительными, но потенциально фатальных, предстоит освоить. Путь к успеху преграждают многочисленные препятствия, но время и настойчивость их преодолеют. Том всецело увлечен проектом. Я понимаю всю отчаянность предприятия, но единственная альтернатива — медленная смерть в одиночке. Это последний шанс.

Мы ведем приготовления с предельной тщательностью. Лето давно позади; плотные сезонные туманы помогут нашему побегу. Мы спешим завершить все детали, охваченные величайшим нервным напряжением от волнения перед работой. Приближается время для назначения точной даты. Но душевное состояние Тома наполняет меня опасениями. В последнее время он стал молчаливым. Вчера он казался особенно угрюмым, мрачно отказываясь отвечать на мой сигнал. Снова и снова я стучу в стену, призывая к ответу на мою последнюю записку. Том хранит молчание. Изредка из его камеры доносится тяжелый стон, но мои повторяющиеся сигналы остаются без ответа. Встревоженный, я бодрствую всю ночь в надежде заставить охранника проверить причину стонов. Но мои попытки заговорить с офицерами игнорируются. На следующее утро я вижу, как Тома выносят из его камеры на носилках, и с ужасом узнаю, что за ночь он истек кровью.

III

Странная смерть моего друга не выходит у меня из головы. Самоубийство это или несчастный случай? Том был ослаблен долгим заключением; каким-то образом он мог порвать кровеносный сосуд и умереть из-за отсутствия медицинской помощи. Вряд ли вероятно, что он покончил бы с собой накануне нашей попытки. И все же некоторые намеки в его недавних записках, проигнорированные в свое время, приобретают новый смысл. Очевидно, он находился под наваждением, будто Хопкинс «охотится за ним». Раз или два мой друг выражал опасения за свою безопасность. Он намекал, что его могут отравить. Я отмахнулся от этого смехом, привыкнув к спорадическим маниям людей в одиночке. Строгое заточение производит похожий эффект на большинство заключенных. Некоторые особенно предрасположены к самовнушению; молодой Сид обычно проявлял все симптомы болезней, о которых читал. Возможно, мания бедного Тома стала причиной его гибели. Спенсер тоже покончил с собой за месяц до освобождения в твердой уверенности, что начальник тюрьмы не позволит ему выйти на свободу. Может быть, в приступе внезапного отчаяния Том покончил с собой. Возможно, я мог бы спасти друга: я не осознавал, как постоянно он размышлял об опасности, которой, как он верил, подвергался. Как мало я знал о той страшной борьбе, что должна была бушевать в его истерзанном сердце! И все же мы были так близки; я верил, что понимаю каждое его чувство и эмоцию.

Мысль о Томе завладеет моим умом. Новости от Девочки об убийстве Бреши королю Италии вызывают во мне мало интереса. Бреши отомстил за крестьян и за женщин с детьми, расстрелянных перед дворцом за то, что они смиренно просили хлеба. Он поступил правильно, и волнения, вызванные его поступком, могут продвинуть Дело вперед. Но на мою судьбу это никак не повлияет. Последняя надежда на побег ушла вместе с моим бедным другом. Я обречен сгинуть здесь. И Бреши сгинет в тюрьме, но товарищи будут восхвалять его и его поступок и продолжат свои усилия по возрождению мира. И все же я чувствую, что отдельный человек в определенных случаях имеет более прямую и непосредственную ценность, чем человечество. Что есть последнее, как не совокупность индивидуальных существований — и неужели они, лучшие из них, должны вечно приноситься в жертву метафизической общности? Здесь, вокруг меня, тысяча несчастных ежедневно претерпевает муки Голгофы, покинутые Богом и людьми. Они кровоточат, борются и кончают жизнь самоубийством с отчаянным криком о капле солнечного света и жизни. Как им помочь? Как помочь среди несправедливости и жестокости общества, чьи главные памятники — тюрьмы? И потому мы должны страдать и сводить счеты с жизнью, и бесчисленные другие после нас, пока игра социальных сил не превратит человеческую историю в историю истинного человечества, — а тем временем наши кости будут белеть на длинной унылой дороге.

Лишенный последней надежды на свободу, я становлюсь безразличен к жизни. Однообразие тесной камеры с каждым днем становится все отвратительнее. Все мое существо жаждет покоя. Покоя, больше не просыпаться. Мир не заметит моего отсутствия. Будучи крупицей материи, я вернусь в бесконечное пространство. Все пойдет своим чередом, но я больше не узнаю горькой борьбы и распрей. Мои друзья будут скорбеть и в то же время радоваться, что мои муки закончились, и продолжат свой путь. И появятся новые Бреши, и падут новые короли, и тогда все — и друг, и враг — пойдут моим путем, и новые поколения будут рождаться и умирать, и человечество со всем миром закружатся в пространстве и исчезнут, и снова маленькая сцена будет готова, и та же история и те же факты придут и уйдут, будучи игрушками космических сил, вечно обновляющихся и преображающихся.

До чего же все это ничтожно в глазах разума, как мала и ничтожна жизнь и вся ее боль и тяготы!.. Закрыв глаза, я вижу себя подвешенным за шею к верхним прутьям камеры. Мое тело мягко раскачивается у двери, тихо ударяясь о нее, раз, другой — точь-в-точь как Паскуале, когда он повесился в соседней со мной камере несколько месяцев назад. Пара судорог, и последний вздох улетучился. Мое лицо мертвенно-бледное, тело деревенеет; оно медленно остывает. Проходит ночной охранник. «Что это тут, э?» Он звонит в колокольчик ротонды. Лязгают ключи, тянут рычаг, и мою дверь отпирают. Офицер резким движением ножа полощет веревку у прутьев: мое тело падает на пол, голова ударяется о железную кровать. Враг опускается на колени рядом со мной; я чувствую его руку на своем сердце. Теперь он поднимается.

«Хорошая работа, доктор?» — я узнаю голос помощника.

Врач кивает.

«Чертовски рад этому», — усмехается Хопкинс.

Входит начальник тюрьмы с ухмылкой на пергаментном лице. С проклятием я вскакиваю на ноги. В ужасе офицеры выбегают из камеры. «Ах, я вас одурачил, не так ли, убийцы!»

Мысль о торжестве врага раздувает угли жизни. Она порождает вызов и укрепляет упрямое сопротивление.

ГЛАВА XL

ДОБИТЫЕ ДО СМЕРТИ

I

В моем абсолютном одиночестве внешний мир кажется тусклым воспоминанием, нереальным и размытым. Лишение газет полностью отрезало меня от живых. Письма от товарищей стали редкими и нерегулярными; они звучат странно холодно и безлично. Жизнь тюрьмы тоже отступает; от моих друзей не доходит никаких вестей. «Благочестивый» Джон, дневальный по ярусу, не испытывает ко мне сочувствия; он до сих пор таит на меня обиду со времен общего заключения. Только молодой Рассел все еще помнит меня. Я трепещу за безрассудного парня, когда слышу его глухой кашель, возвещающий о записке, которую он безошибочно просовывает сквозь прутья, пока двойной ряд заключенных марширует мимо моей двери. Он выглядит бледным и изможденным, некогда бодрый шаг теперь вял и тяжел. В его записках сквозит тревожная нотка. Его постоянно допекают охранники, пишет он; его норму увеличили, он нервничает и слабеет, его здоровье ухудшается. В обрывочных фразах я улавливаю какое-то смутное предчувствие надвигающейся беды.

С глубокой благодарностью я думаю о Расселе. Я вновь переживаю надежды и страхи, которые сблизили нас, дни страшной тревоги, связанные с проектом туннеля. Мое сердце тянется к этому преданному мальчику, чья верность и осмотрительность так сильно помогли уберечь моих товарищей. Меня охватывает странная тоска по общению с ним. В грызущем одиночестве его лицо проплывает передо мной, навевая чары дружеского присутствия: его крепкие черты смягчены печалью, глаза стали большими и полны той же светлой груди, что и у «Маленького Фелипе». В мои мысли об этом мальчике прокрапывает особая нежность; я с нетерпением жду его записок. Я с нетерпением вглядываюсь в лица в проходящей колонне, тоскуя при виде юноши, и мое сердце начинает биться быстрее от его мимолетной улыбки.

Каким печальным он выглядит! Теперь он ушел. Часы тянутся уныло в тишине и уединении. Я бездумно листаю страницы своей библиотечной книги. Если бы только у меня были птицы! Я нашел бы утешение в их вдумчивых глазах: Дик и Сис поняли бы меня и сочувствовали мне. Но мои бедные маленькие друзья исчезли; остался только Рассел. Мой единственный друг! Я не увижу его, когда он вернется в камеру в полдень: колонна проходит по другую сторону коридора. Но во второй половине дня, когда заключенных снова выпустят на работу на волю из камер, я загляну в его глаза на счастливое мгновение, и, возможно, у дорогого мальчика найдется для меня весточка. Он такой добрый: его записки полны сочувствия и ободрения, и он старается подбодрить меня хорошей новостью: еще один день позади, его срок подходит к концу; он сразу же устроится на работу и будет сберегать каждый грош, чтобы помочь мне освободиться. Я молча разделяю его страстную надежду — его сердце разорвется, если его постигнет разочарование.

II

Проходящие недели и месяцы не приносят передышки в унылое однообразие. Пение малиновки на речном берегу не находит отклика в моем сердце. Никакие признаки пробуждающейся весны не скрашивают вечный полумрак одиночки. Сырость камеры пронизывает мои кости; каждое движение терзает мое тело болью. Мои глаза страдают от вечной белизны стен. Вокруг меня роятся мрачные тени.

Я жажду кусочка солнечного света. Я терпеливо жду у двери: может быть, сегодня ясно. Моя камера выходит на запад; возможно, заходящее солнце бросит на меня случайный взгляд. Часами я стою с обнаженной грудью вплотную к решетке: я не должен упустить дружеский луч; он может внезапно заглянуть в камеру и отвернуться от меня, затерявшись в сумраке. Вот яркий луч играет на моей шее и плечах, и я прижимаюсь ближе к двери, приветствуя дорогого незнакомца. Он ласкает меня мягким прикосновением — возможно, это душа маленького Дика изливает свое нежное приветствие в этой песне света — или, может быть, астральная аура моего любимого дяди Максима приносит тепло и надежду. Сладкая выдумка восточной мысли, бесплодная для радости в жизни… Солнце бледнеет. В сумерках становится зябко — и вот одиночка снова мрачна и холодна.

По мере приближения его освобождения тон исконной уверенности в письмах Рассела становится все более самоуверенным. Мальчик ликует и полон жизненных сил: всего через три месяца он вдохнет воздух свободы. В его сообщениях сквозит нотка грусти из-за того, что он оставляет меня позади, но он полон энтузиазма по поводу своего плана помочь мне обрести свободу.

Каждый день я с нетерпением жду его безмолвного приветствия, когда он проходит в колонне. Сегодня утром я видел, как он поднял два пальца, а третий согнул, в знак оставшихся «двух с хвостиком». В его глазах радостный свет, шаг стал тверже, пружинистее.

Но во второй половине дня его нет в колонне. С внезапной тревогой я задаюсь вопросом о его отсутствии. Неужели я пропустил его в плотно идущих рядах? Это едва ли возможно. Возможно, он остался в камере, чувствуя себя нездоровым. Это может быть ничего серьезного; завтра он наверняка будет в строю.

В течение трех дней, каждое утро и каждый вечер, я с тревожным вниманием вглядываюсь в лица проходящих мимо людей; но Рассела среди них нет. Его отсутствие терзает меня тысячей страхов. Быть может, начальник тюрьмы возобновил свои допросы мальчика — может быть, он ввязался в драку в мастерской — теперь в карцере — он лишится зачетных дней… Не в силах вынести неизвестности, я уже собираюсь обратиться к капеллану, как вдруг дружественный разносчик украдкой сует мне записку.

С трудом я узнаю́ размашистый почерк моего друга в неровных, нервных каракулях. Рассел в больнице! Он пишет, что во время работы в мастерской у него начался озноб. Врач направил его в палату для наблюдения, но надзиратели и заключенные-санитары обвиняют его в симуляции, чтобы избежать работы. Они угрожают отправить его обратно в мастерскую, и он умоляет меня попросить капеллана заступиться за него. Он чувствует слабость и жар, и мысль о том, что в нынешнем состоянии его оставят одного в камере, внушает ему ужас.

Я отправляю срочную просьбу о встрече с капелланом. Но охранник сообщает мне, что мистер Миллиган отсутствует; его не ждут в конторе до следующей недели. Я уговариваю доброжелательного Митчелла, недавно переведенного в Южный блок, передать записку начальнику тюрьмы, в которой я прошу за Рассела. Но проходят дни, а от капитана Райта все нет ответа. Наконец я притворяюсь, что у меня сильные боли в животе, чтобы дать Франку, помощнику врача, возможность остановиться у моей камеры. Пока «парень с лекарствами» вливает прописанную пинту «конской соли» через воронку, вставленную между прутьями, я торопливо спрашиваю:

«Рассел все еще в палате, Франк? Как он?»

«Какой Рассел?» — равнодушно спрашивает он.

«Рассел Шройер, помещенный четыре дня назад под наблюдение»,

«О, тот бедный парень! Так ведь он парализован».

На мгновение я лишаюсь дара речи от ужаса. Нет, этого не может быть. Какая-то ошибка.

«Франк, я имею в виду молодого Шройера из строительного цеха. Он под номером 2608».

«Твой друг Рассел; я знаю, кого ты имеешь в виду. Мне жаль паренька. Он и правда парализован».

«Но… Нет, этого не может быть! Послушай, Франк, это был всего лишь озноб и небольшая слабость».

«Послушай, Алек. Я знаю, что ты честный парень, и умеешь держать язык за зубами. Я кое-что тебе расскажу, только ты меня не выдавай».

«Да, да, Франк. Что такое?»

«Тсс-тсс. Ты знаешь Флема, ночного санитара? Мотает пять лет за убийство. Его отец и начальник тюрьмы — старые приятели. Вот как он стал санитаром; ни черта в этом не смыслит, а безалаберный до ужаса. Вечно все путает. Ну так вот, доктор назначил Расселу укол. Смотри же, никому ни слова, что я тебе сказал. Флем перепутал бутылочки; вколол бедному парню какой-то кислоты. Парализовал паренька, чертов убийца».

Я провожу ночь в мучениях, отчаянно цепляясь за слабую надежду, что этого не может быть — какая-то ошибка — возможно, Франк преувеличил. Но утром «парень с лекарствами» подтверждает мои худшие опасения: доктор сказал, что мальчик умрет. Рассел не осознает происходящего: с его ногами что-то не так, пишет бедный мальчик; он не может ими пошевелить и испытывает сильную боль. Он думает, что это не лихорадка, но врач не хочет говорить ему, в чем дело...

Добросердечный Франк сочувствует мне; каждый день он передает записки между нами, и я стараюсь подбодрить Рассела. Ему станет лучше, уверяю я его; его срок недолог, а свежий воздух и свобода скоро вернут ему силы. Мои слова, кажется, успокаивают моего друга, и он начинает веселиться, как вдруг неожиданно узнает правду от ругающихся санитаров. Его записки полны жалобной боли. Глаза наполняются слезами, когда я читаю его отчаянный крик: «О, Алек, я так молод. Я не хочу умирать». Он умоляет меня навестить его; если бы я только мог прийти ухаживать за ним, он уверен, что ему стало бы лучше. Он не доверяет заключенным-санитарам, которые третируют и подшучивают над деревенским пареньком; их бессердечные издевательства выводят больного мальчика из себя. Раздраженный насмешками ночного санитара, Рассел вчера швырнул в него блюдце. На него донесли доктору, который пригрозил отправить парализованного юношу в карцер. Измученный и задерганный, испытывая сильные страдания, Рассел становится озлобленным и начинает жаловаться. Санитары и надзиратели преследуют его, пишет он; они скоро сведут его в могилу, если я не приду ему на помощь. Если бы он мог попасть в больницу на воле, он наверняка поправился бы.

Каждый вечер Франк приносит все более печальные новости: Рассел чувствует себя хуже; он так нервничает, что доктор приказал санитарам носить тапочки; двери в палате обшили ватой, чтобы заглушить шум хлопающих дверей; но даже вид двигающейся фигуры приводит Рассела в судороги. Надежды нет, докладывает Франк; уже началось разложение. Мальчик испытывает ужасную агонию; он постоянно кричет от боли и зовет меня.

Безутешный от тревоги и тоски по больному другу, я решаюсь найти способ попасть в больницу. Утром, когда охранник протягивает мне порцию хлеба и запирает камеру, я просувываю руку между подоконником и дверью. С невольным криком я отдергиваю свои изуродованные и кровоточащие пальцы. Надзиратель ведет меня в лазарет. С молчаливого разрешения дружелюбного «парня с лекарствами» я поднимаюсь на второй этаж, где находятся палаты, и быстро крадусь к постели Рассела. Выражение немой радости на мученическом лице заглушает нестерпимую боль в моей руке. «О, дорогой Алек, — шепчет он, — я так рад, что они позволили тебе прийти. Я выздоровлю, если ты будешь за мной ухаживать». В его глазах залегла тень смерти; от тела исходит запах разложения. Лишенный дар речи, я нежно жму его белую, исхудавшую руку. Уставшие глаза закрываются, и мальчик погружается в сон. Я молча касаюсь его сухих губ и ускользаю прочь.

Во второй половине дня я обращаюсь к начальнику тюрьмы с просьбой разрешить мне ухаживать за другом. Это предсмертное желание мальчика; это облегчит его последние часы. Капитан отсылает меня к инспекторам, но мистер Рид сообщает мне, что удовлетворение моей просьбы подорвет дисциплину. После этого я прошу разрешить организовать сбор средств среди заключенных: Рассел твердо верит, что в больнице на воле он поправился бы, а Совет по помилованию мог бы удовлетворить прошение. Заключенным без друзей часто разрешают распространять подписные листы среди сокамерников, и двумя годами ранее я собрал сто двадцать три доллара на помилование пожизненно осужденного. Но начальник тюрьмы наотрез отказывает в моей просьбе, заявляя, что позволять мне общаться с заключенными опасно. Я предлагаю обратиться к капеллану для этой миссии или к какому-нибудь заключенному, выбранному администрацией. Но это предложение также отвергается, причем начальник тюрьмы отчитывает меня за то, что я воспользовался своим присутствием в лазарете, чтобы тайком повидаться с Расселом, и угрожает наказать меня карцером. Я умоляю его разрешить мне навестить больного мальчика, который жаждет дружеского присутствия и постоянно зовет меня. Похоже, тронутый моим волнением, капитан уступает. Он разрешит мне навестить Рассела, сообщает он мне, при условии, что при встрече будет присутствовать охранник. На мгновение я колеблюсь. Желание увидеть друга борется со страхом расстроить его видом ненавистной формы; но я не могу подвергнуть умирающего юношу этому унижению и боли. Разгневанный моим отказом, возможно, разочарованный надеждой узнать тайну туннеля во время визита, начальник тюрьмы запрещает мне впредь появляться в больнице.

Поздно ночью Франк появляется у моей камеры. У него очень мрачный вид, когда он шепчет:

«Алек, ты должен держаться».

«Рассел —?»

«Да, Алек».

«Хуже? Скажи мне, Франк».

«Он умер. Держись, Алек. Его последняя мысль была о тебе. Весь день он был без сознания, но прямо перед концом — было 9:33 — он так резко приподнялся на кровати, что напугал меня. Его рука резко выбросилась вперед, и он воскликнул: „Прощай, Алек“».

ГЛАВА XLI

ПОТРЯСЕНИЕ В БУФФАЛО

I

10 июля 1901 г.

Дорогая девочка:

Это письмо из больницы, sub rosa. Только что из смирительной рубашки, после восьми дней.

Больше года я провел в строжайшем одиночке; долгое время мне отказывали в почте и чтении. У меня нет слов, чтобы описать ужас последних месяцев… Я пережил великий кризис. Двое моих лучших друзей умерли страшной смертью. Особенно сильно на меня подействовала смерть Рассела. Он был совсем молод, моим самым дорогим и преданным другом, и он принял страшную смерть. Доктор обвинил мальчика в симуляции, но теперь он говорит, что это был спинномозговой менингит. Я не могу передать тебе всю жуткую правду — это было не что иной, как убийство, и мой бедный друг сгнивал заживо. Когда он умер, его спина сплошь покрылась пролежнями. Если бы ты могла прочесть те жалобные письма, которые он писал, умоляя разрешить ему повидаться со мной и ухаживать за ним! Но начальник тюрьмы не позволил. Его мучения почему-то передались мне, и я начал испытывать боли и симптомы, которые Рассел описывал в своих записках. Я знал, что это моя болезненная фантазия; я боролся с этим, но вскоре у меня появились признаки паралича ног, и я испытывал нестерпимую боль в позвоночнике, совсем как Рассел. Я боялся, что меня уморят до смерти, как моего бедного друга. Я стал подозревать каждого охранника и едва прикасался к еде, боясь, что она отравлена. «Голова у него работала не так», — говорили они. И все это время я знал, что это мое больное воображение, и ужасно боялся сойти с ума… Я так старался бороться с этим, но оно все время подкрадывалось и овладевало мной все сильнее и сильнее. Еще одна неделя в одиночке убила бы меня.

Я был на грани самоубийства. Я потребовал, чтобы меня освободили из камеры, и начальник тюрьмы приказал наказать меня. Меня засунули в смирительную рубашку. Они затянули мое тело в брезент, пристегнули руки к кровати, а ноги прицепили цепями к столбам. Меня продержали так восемь дней, не имея возможности пошевелиться, гниющих в собственных испражнениях. Освободившиеся заключенные обратили внимание нашего нового инспектора на мой случай. Он отказался верить, что такое творится в пенитенциарном заведении. Поползли слухи, что я слепну и схожу с ума. Тогда инспектор посетил больницу и велел снять с меня рубашку.

Я в довольно скверном состоянии, но теперь меня перевели в общую палату, и я рад возможности отправить тебе эту записку.

Саша.

II

Адресовать: п/я А 7, Аллегейни-Сити, шт. Пенсильвания, 25 июля 1901 г.

Дорогая Соня:

Не могу выразить, как я счастлив, что мне снова разрешили писать тебе. Мои привилегии были восстановлены нашим новым инспектором, очень добрым человеком. Он освободил меня из одиночки, и теперь я снова на блоке. Инспектор попросил меня опровергнуть перед друзьями слухи, которые недавно появились в газетах относительно моего состояния. В последнее время я чувствовал себя неважно, но теперь надеюсь поправиться. У меня очень плохое зрение. Инспектор разрешил мне пройти осмотр у специалиста. Пожалуйста, организуй это через наших местных товарищей.

Есть еще одна очень хорошая новость, дорогая подруга. Принят новый закон о сокращении сроков, который уменьшает мое заключение на 2,5 года. Конечно, мне все равно сидеть еще долго: почти 4 года здесь и еще год на каторге. Тем не менее, это значительный выигрыш, и если я снова не попаду в одиночку, я могу — я почти боюсь произнести эту мысль — я доживу до выхода на свободу. У меня такое чувство, будто я воскресаю из мертвых.

Новый закон пропорционально гораздо выгоднее для тех, у кого короткие сроки, чем для заключенных с длинными сроками. Только бедные пожизненники не имеют в нем доли. Какое-то время мы очень переживали, так как ходило много слухов, что закон признают неконституционным. К счастью, попытка аннулировать его преимущества оказалась безрезультатной. Подумать только, есть люди, которые видят что-то неконституционное в том, чтобы дать заключенным немного больше льгот по зачету времени, чем предусматривал закон о сокращении сроков 40-летней давности. Будто бы проявление небольшой доброты к несчастным — по сути, справедливости — несовместимо с духом Джефферсона! Мы сильно переживали за судьбу этого статута, но наконец первая партия вышла на свободу, и по этому поводу царит большая радость.

С этим новым законом связана любопытная история, которая может тебя заинтересовать; она проливает характерный свет на происходящее. Он был специально создан в интересах высокопоставленного федерального чиновника, который недавно был осужден за то, что помог двум богатым филадельфийским табачным фабрикантам обмануть правительство на несколько миллионов с помощью поддельных акцизных марок. Их влияние обеспечило внесение законопроекта о сокращении сроков и его поспешное принятие. Этот закон сократил бы их сроки почти вдвое, но некоторые газеты, по-видимому, обиделись на то, что их держали в неведении относительно этой «сделки», и начали раздаваться протесты. Дело в конце концов дошло до генерального прокурора Соединенных Штатов, который постановил, что лица, в чьих особых интересах затевался закон, не могут воспользоваться им, поскольку закон штата не распространяется на федеральных заключенных, последние подчиняются федеральному акту о сокращении сроков. Представьте себе растерянность политиков! Предпринимались даже попытки приостановить действие статута. К счастью, это не удалось, и теперь «обычные» государственные заключенные, которые вовсе не должны были извлечь из этого выгоду, выходят на свободу. Законодательный орган невольно осчастливил здешних несчастных.

Меня прервали во время этого письма вызовом на свидание. Я едва мог в это поверить: первый товарищ, которого мне разрешили увидеть за девять лет! Это был Гарри Гордон, и я был так потрясен видом дорогого друга, что едва мог говорить. Должно быть, он уговорил нового инспектора выдать пропуск. Последний сейчас исполняет обязанности начальника тюрьмы в связи с тяжелой болезнью капитана Райта. Возможно, он разрешит мне увидеться с сестрой. Будь любезна связаться с ней немедленно? А пока я постараюсь добыть пропуск. С возобновленной надеждой и вечной светлой памятью о тебе,

Алекс.

III

Sub Rosa, 20 декабря 1901 г.

Дорожайшая девочка:

Я знаю, как твой визит и мое странное поведение подействовали на тебя… Вид твоего лица после всех этих лет совершенно лишил меня самообладания. Я не мог думать, я не мог говорить. Казалось, все мои мечты о свободе, весь мир живых сосредоточены в той блестящей маленькой безделушке, которая покачивалась на твоей цепочке для часов… Я не мог отвести от нее глаз, я не мог унять руку, чтобы не теребить ее. Она поглотила все мое существо… И все это время я чувствовал, как ты нервничаешь из-за моего молчания, и не мог произнести ни слова.

Возможно, было бы лучше для нас не встречаться при нынешних обстоятельствах. К счастью, они тебя не узнали: тебя приняли за мою «сестру», хотя, полагаю, после твоего ухода твоя личность вызвала подозрения. Тебе бы наверняка не разрешили визит, если бы здесь был старый начальник тюрьмы. В то время он болел. Он так и не оправился от шока с туннелем, и в конце концов тюремный врач (питающий тайные устремления занять место начальника) убедил его, что тревоги его должности представляют угрозу для его преклонного возраста. Среди инспекторов в последнее время также росло значительное недовольство начальником тюрьмы. Ну, слава богу, он наконец подал в отставку! Заключенные молились об этом годами, и некоторые парни на блоке отпраздновали это событие, напившись технического спирта. Новый начальник тюрьмы только что вступил в должность, и мы надеемся на перемены. По профессии он врач, в чине майора пенсильванского ополчения.

Со стороны услужливого друга, кем бы он ни был, было совершенно излишне вызывать у тебя ненужные тревоги по поводу моего здоровья и возобновления преследований. Ты помнишь, что в июле новый инспектор освободил меня из смирительной рубашки и направил на работы на блоке. Но в октябре, после инцидента с Маккинли, меня снова заперли. Председатель совета инспекторов находился в то время в Нью-Йорке. Он справился по телеграфу, что я делаю. Получив ответ, что я работаю на блоке, он приказал поместить меня в одиночку. Новый начальник тюрьмы, вступив в должность, велел привести меня к нему. «У тебя дурная репутация, — сказал он, — но я выпущу тебя из камеры, если ты пообещаешь вести себя со мной по совести». Он говорил резко, в манере человека, заключающего деловую сделку, с позиции диктующего условия. Он напомнил мне Бисмарка в Версале. И все же он не казался злым; вероятно, в его мыслях мелькала мысль о побеге. Но новый закон породил надежду на выживание; мое ослабленное состояние и неожиданное сокращение срока наконец заставили меня отказаться от мысли о побеге. Поэтому я ответил начальнику тюрьмы: «Я буду поступать с вами по совести, если и вы будете относиться ко мне по совести». После этого он отправил меня работать на блок. Иметь свободу тюремного корпуса после закрытой одиночки — почти как на свободе.

А ты, дорогая подруга? В твоих письмах я чувствую, как сильно ты терзаешься событиями последних месяцев. Я очень боялся за твою безопасность и едва могу поверить в ту хорошую новость, что ты на свободе. Это кажется почти чудом.

Я с большим волнением следил за газетами. Казалось, всю страну захлестнула ярость мести. Пресса в значительной степени раздувала пожар преследований. Здесь, в тюрьме, искренней скорби почти не проявляли. Вне досягаемости слуха охраны мужчины отпускали весьма нелестные замечания об умершем президенте. Обычный заключенный равен обычному гражданину — их патриотизм очень пассивен, если только он не стимулирован личным интересом или искусственно возбужден. Но если пресса отражала настроения людей, то нация, должно быть, внезапно скатилась к каннибализму. Бывали моменты, когда я смертельно боялся за твою жизнь и за безопасность других арестованных товарищей. В предыдущих письмах ты намекала, что обязана своим освобождением официальному соперничеству и ревности, а также своему отсутствию в Нью-Йорке. Возможно, ты права; и все же я считаю, что твоя гордая самоуверенность и восхитительная самодисциплина внесли большой вклад в этот результат. Ты была великолепна, дорогая; и меня особенно тронуло твое замечание о том, что ты верная сиделка и ухаживала бы за раненым человеком, если бы его услуги потребовались, но что бедный парень, осужденный и всеми покинутый, нуждался в твоем сочувствии и помощи и заслуживал их больше, чем президент. Более ярко, чем твои письма, это замечание открыло мне великий переворот, совершенный в нас зреющими годами. Да, в нас, в обоих, ибо мое сердце отозвалось на твое прекрасное чувство. Как невозможно было бы такое помыслить для нас еще десять лет назад! Мы сочли бы это изменой духу революции; даже допущение гуманности официального представителя капитализма оскорбило бы все наши традиции. Разве не показательно, что мы двое — ты, живущая в самом сердце анархистской мысли и активности, и я в атмосфере абсолютного подавления и одиночества — пришли к одной и той же точке эволюции после десятилетия разошедшихся путей?

В недавнем письме ты упоминала об облагораживающем и расширяющем влиянии скорби. И все же не на каждого оно оказывает одинаковое воздействие. Некоторые натуры озлобляются и съеживаются от яда нищеты. Я часто удивляюсь отсутствию у меня озлобления и вражды даже к старому начальнику тюрьмы — а ведь у меня наверняка есть веские причины его ненавидеть. Происходит ли это из-за большей зрелости? Скорее, я думаю, это обусловлено темпераментом. Любовь к народу, ненависть к угнетению наших юных дней, сколь бы жизненными ни были эти чувства для нас, носили скорее умственный, чем эмоциональный характер. К счастью, я думаю. Ибо идеализм таких людей, как Федя, Льюис, Полина и многих других, раздутый эмоциями, быстро прокалывается на тернистом пути социального протеста. Только устремления, спонтанно бьющие из глубин нашей души, выстоят перед лицом враждебных сил. Революционер рождается. Под нашей любовью и ненавистью прежних лет лежали врожденный бунт и страстное стремление к свободе и жизни.

За долгие годы изоляции я глубоко заглянул в свое сердце. С открытым умом и искренним намерением я пересмотрел каждое чувство и каждую мысль. Вдали от прежней атмосферы и тревожного влияния мировой суеты я отрешился от всех традиций и принятых убеждений. Я изучал науки и гуманитарные дисциплины, созерцал жизнь и размышлял о человеческой судьбе. Неделями и месяцами я погружался в сферу «чистого разума» или обсуждал с Лейбницем вопрос свободы воли и стремился проникнуть за пределы Спенсера в Непознаваемое. Политическая наука и экономика, право и криминология — я изучал их с непредвзятым умом и пытался утолить жажду своей души, глубоко погружаясь в религию и теологию, ища «Ключ к жизни» у ног мисси Эди, с ожиданием прислушиваясь к голосу бесплотных, изучая корешанизм и теософию, впитывая прану знания и силы и концентрируясь на мудрости йога. И после лет созерцания и учебы, очищенный большими скорбями и страданиями, я восстаю из разбитых оков человеческой глупости и заблуждений, чтобы узреть порог новой жизни свободы и равенства. Идеал моей юности о свободном человечестве в туманном будущем прояснился и кристаллизовался в живую правду анархии как поддерживающую стихийную силу моего повседневного существования.

Часто в прошлые годы я задавался вопросом: не слишком ли дорого стоила мудрость ценой энтузиазма? В 30 лет человек уже не так безрассуден, не так фанатичен и односторонен, как в 20. С возрастом мы становимся более универсальными; но жизнь — это Шейлок, которого нельзя обмануть в причитающемся ему. За каждый урок, который она нам преподносит, у нас есть рана или шрам. Мы становимся шире; но слишком часто сердце сжимается по мере расширения ума, и страсти угасают, пока мы учимся. В такие моменты мой ум возвращался к тем дням, когда исключительно поглощало наш интерес мгновенно ожидаемое приближение Социальной революции. Бушующее настоящее и его противоречивые течения проходили мимо нас, в то время как наши взоры были прикованы к Рассвету в трепетном ожидании восхода солнца. Жизнь и ее многообразные проявления были раздражителями для духа бунта; а поэзия, литература и искусство презирались как преграды на пути к прогрессу, если только они не возвещали набат немедленной революции. Человечество резко делилось на два враждующих лагеря — благородный Народ, производителей, жаждавших света нового евангелия, и ненавистных угнетателей, эксплуататоров, коварно стремившихся затмить восходящий день, который должен был вернуть человеку его достояние. Если бы только «доброму Народу» дать возможность услышать великую истину, как радостно они приняли бы анархию и вошли с триумфом в землю обетованную!

Великолепная наивнасть тех дней, когда малейшее сомнение в будущем воспринималось как личное оскорбление; энтузиазм, не принимавший в расчет силу врожденных предрассудков и пристрастий! Велик был день сердец, пылающих ненавистью к угнетению и любовью к свободе! Горе же человеку или народу, чья душа никогда не согревалась искрой Прометея, — ибо именно юность штурмовала вершины… Но зрелость расчистила путь, и грандиозная задача возрождения человечества будет выполнена лишь очищенным видением сердец, которые не остывают.

А ты, мой дорогой друг, с более глубоким пониманием времени все же счастливо сохранила свое сердце молодым. Я радовался этому в твоих письмах последних лет, и это особенно заметно по тем чувствам, которые ты выразила в связи с событиями в Буффало. Я полностью разделяю твою точку зрения; именно по этой причине тем более тягостно расходиться с тобой в одном очень важном пункте: ценности поступка Леона. Я знаю через какое страшное испытание ты прошла, через какие дьявольские преследования тебе пришлось пройти. Хуже всего было для тебя, должно быть, общее непонимание таких явлений; и, что еще печальнее, презренное отношение некоторых самозванцев-радикалов, клеймящих этого человека и его поступок. Но я уверен, что ты не примешь мое высказанное несогласие за осуждение.

Нам нет нужды обсуждать ту сторону аттентата, которая проявила бунт истерзанной души, индивидуальный протест против социальной несправедливости. Подобные явления — естественный результат дурных условий, столь же неизбежный, как и затопление речных берегов набухающими горными потоками. Но я не могу согласиться с тобой относительно социального значения поступка Леона.

Я читал о прекрасной личности юноши, о его неспособности приспособиться к жестоким условиям и о бунте его души. Это проливает многозначительный свет на причины аттентата. Действительно, это одновременно величайшая трагедия мученичества и самое страшное обвинение обществу в том, что оно заставляет благороднейших мужчин и женщин проливать человеческую кровь, хотя их души содрогаются от этого. Но тем более повелительно, чтобы к радикальным методам подобного рода прибегали лишь в крайности. Чтобы иметь ценность, они должны быть продиктованы социальной, а не индивидуальной необходимостью и быть направлены против реального и непосредственного врага народа. Значение такого деяния понятно народному сознанию — и в этом одном заключается пропагандистское, воспитательное значение аттентата, если только он не является исключительно актом терроризма.

Теперь я не считаю этот поступок террористическим; и я сомневаюсь, что он был воспитательным, поскольку социальная необходимость его совершения не была очевидной. Чтобы ты не поняла меня неправильно, я повторяю: как выражение личного бунта он был неизбежен и сам по себе является обвинением существующим условиям. Но фон социальной необходимости отсутствовал, и поэтому ценность поступка в значительной степени сошла на нет.

В России, где политическое угнетение ощущается народом, такой поступок имел бы огромное значение. Но схема политического подчинения в Америке более изощрена. И хотя Маккинли был главным представителем нашего современного рабства, его нельзя было рассматривать как прямого и непосредственного врага народа, в то время как при абсолютизме автократ виден и осязаем. Подлинный деспотизм республиканских институтов гораздо глубже, коварнее, потому что он покоится на народной иллюзии самоуправления и независимости. Это тонкий источник демократической тирании, и как таковой его не достать пулей.

При современном капитализме эксплуатация, а не угнетение является истинным врагом народа. Угнетение — лишь ее служанка. Отсюда и борьбу следует вести на экономическом, а не на политическом поприще. Именно поэтому я считаю свой собственный поступок гораздо более значимым и просветительским, чем поступок Леона. Он был направлен против осязаемого, реального угнетателя, воспринимаемого таковым народом.

Пока нищета и тирания заполняют мир, социальные контрасты и порождаемая ими вражда будут сохраняться, и благороднейшие представители расы — наши чолгоши — будут взрываться «железными ракетами». Но действительно ли эта молния освещает социальный горизонт или лишь сбивает умы с толку сменяющей ее темнотой? Борьба труда против капитала — это классовая война, по сути и главным образом экономическая. На этой арене и должны вестись битвы.

Конечно, не эти соображения вдохновили общенациональную охоту на ведьм или позицию даже тех, кто называет себя радикалами. Их трусость наполнила меня отвращением и печалью. Жестокий фарс суда, лицемерие всего процесса, жажда крови мученика — все это заставляет почти отчаяться в человечестве.

Я должен заканчивать. Другу, который проведет это письмо контрабандой, будет не по себе из-за его объема. Пришли мне знак получения, и я надеюсь, что тебе удастся получить немного отдыха и покоя, чтобы оправиться от кошмара последних месяцев.

Саша.

ГЛАВА XLII

ИСКАЖЕННЫЕ ЖИЗНИ

I

Дискуссия с Девушкой становится источником большого огорчения. Травмируемая со всех сторон, преследуемая властями и гонимая даже на улице, моя подруга в час горечи смешивает мое ценящее несогласие с осуждением глупости и инертности. Я осознаю всю неадекватность написанного слова и отчаиваюсь в безнадежности человеческого понимания, тщетно пытаясь объяснить значение буффалоской трагедии дружелюбным охранникам и заключенным. Продолжающаяся переписка с Девушкой подчеркивает расхождение наших взглядов, с болезненной очевидностью обнаруживая фундаментальную разницу позиций, лежащих в основе даже общих выводов.

Постепенно груз дел отражается на переписке моей подруги. Наша дискуссия затихает и вскоре прекращается вовсе. Внешний мир, временно ставший ближе, снова отступает, и насущные потребности поглощают меня в жизни тюрьмы.

II

Дух надежды витает в тюремном корпусе. Новый закон о сокращении сроков ощутимо приближает свободу. В мастерских и во дворе заключенные возбужденно обсуждают увеличение зачетных дней, а арестанты снуют с бумагой и карандашом, разыскивая грамотного товарища, чтобы «высчитать» время своего освобождения. Даже одиночники, стоящие на грани отчаяния, и долгосрочники, перед которыми простираются мрачные годы, преисполнены нового мужества и надежды.

Тон разговоров меняется. С назначением нового начальника тюрьмы постоянное ворчание по поводу еды прекратилось. Проявляется приятное удивление от долгожданных перемен в «пайке». Меня удивляет толерантное молчание по поводу разочаровывающего рождественского обеда. Мужчины с нетерпением обрывают случайных «критиканов». Начальник тюрьмы еще «зелен», рассуждают они; он не знал, что по праздникам нам положен изюмный хлеб; он исправится, «только дайте ему шансик». Улучшение ежедневных обедов всячески превозносится, и заключенные замирают в изумленном ожидании невероятной вести: «Устрицы на новогодний обед!» С удовлетворением мы слышим выражение майором отвращения к грязному состоянию тюрьмы, его осуждение камер-корзин и карцеров как варварских и обещание радикальных реформ. В подтверждение своего режима он выпустил из одиночника тех заключенных, которых начальник тюрьмы Райт наказал за выступление в качестве свидетелей по делу защиты Мерфи и Монга. Жаждущие крупной награды Хопкинс и его стукачи обвинили этих двоих в таинственном убийстве, совершенном в Элк-Сити несколько лет назад. Уголовный процесс, повлекший за собой самоубийство офицера [50], которого начальник тюрьмы заставил дать показания против подсудимых, завершился оправданием заключенных, после чего капитан Райт приказал наказать заключенных-свидетелей защиты.

Новый начальник тюрьмы, сам врач, вводит правила гигиены, отменяет «натирание пемзой» [51] полов тюремного корпуса из-за вредного воздействия пыли и решает отделить больных туберкулезом и сифилисом заключенных от относительно здоровых. При осмотре у 40 процентов контингента обнаруживаются различные стадии туберкулеза, а у 20 процентов — помешательство. Смертность от чахотки колеблется от 25 до 60 процентов. На легких работах в блоке и во дворе майор находит занятие для болезненных заключенных; специальные бригады выделены на поддержание чистоты в тюрьме, остальные работают в мастерских. За исключением ряда опасно умалишенных, которых отправят в лечебницу, работой обеспечен каждый заключенный заведения, и извечная проблема безделья из-за закона против труда заключенных тем самым решена.

Смена рациона, улучшение гигиены и отмена карцеров приводят к заметному улучшению тюремной жизни. Мрак тюремного корпуса заметно рассеивается, и вскоре заключенных во время музыкального часа с шести до семи вечера радуют звуки веселого регтайма в исполнении новообразованного тюремного оркестра.

III

На блоке меня встречают новые лица. Но многие старые друзья отсутствуют. Билли Райан умер от чахотки; «Френчи» и Бен сошли с ума; Малыш Мэт, забастовщик из Дюкена, покончил жизнь самоубийством. С грустной памятью я думаю о них, ставших близкими и дорогими за годы совместных страданий. Некоторые из старожилов выжили, но сломленные духом и здоровьем. «Молящийся» Энди все еще в блоке, его рассудок затуманен, губы постоянно шепчутся в молитве. «Я невиновен, — повторяет старик, — Бог он знает». В прошлом месяце совет снова отказался помиловать пожизненника, и теперь он лишен надежды. «У меня больше нет денег. Мои дети копили да копили и приносили мне для помилования, а теперь денег больше нет». Алек Киллен также получил отказ от совета на той же сессии. Он самый старый заключенный в тюрьме по выслуге лет и самый популярный пожизненник. Его невиновность в убийстве — одна из легенд Риверсайда. В лодке, которую он сдал в аренду компании отдыхающих, была найдено мертвой женщину. Никаких зацепок обнаружить не удалось, и Алека приговорили к пожизненному заключению, поскольку его нельзя было заставить выдать имена людей, нанявших его лодку. Он останавливается, чтобы рассказать мне печальную новость: власти воспротивились его помилованию, требуя, чтобы он предоставил нужные им сведения. Он выглядит иссохшим от заключения, его глаза полны немой груди, для которой нет слов. Его лицо глубоко изрезано, черты суровы, почти неподвижны. За долгие годы нашей дружбы я никогда не видел, чтобы Алек смеялся. Пару раз он улыбнулся, и все его существо словно излучало редкую мягкость. Он говорит отрывисто, с заметным усилием.

«Да, Алек, — говорит он, — это правда. Мне отказали».

«Но ведь Макка помиловали, — горячусь я. — Он признался в хладнокровном убийстве, а отсидел всего четыре года».

«Удача», — замечает он.

«Как — удача?»

«Отец Мака случайно наткнулся на нефть на своей ферме».

«Ну и что с того?»

«Триста баррелей в день. Богач. Достал сынку помилование».

«Но на каком основании они отклонили твое прошение? Они же знают, что ты невиновен».

«Окружной прокурор приходил ко мне. „Ты невиновен, мы знаем. Скажи нам, кто совершил убийство“. Мне нечего было сказать. Помилование отклонено».

«Есть ли надежда в будущем, Алек?»

«Когда нынешняя администрация перемрет вся, пожалуй».

Он медленно проходит мимо при приближении охранника. Он идет слабо, спотыкаясь.

«Старина Сэмми» снова здесь, его хромота стала тяжелее, плечи согнулись ниже. «Я снова здесь, друг Алек», — виновато улыбается он. — «Что я мог поделать? Старуха умерла, а парни мои куда-то уехали. Ферму, где я родился, продали», — его голос дрожит от волнения. — «Я не смог найти парней, и никто не хотел меня принимать, и работу никто не давал. „Иди в богадельню“, — говорили они мне. Я не мог, Алек. Я работал всю жизнь; мне не нужна милостыня. Я разыграл комедию», — улыбается он сквозь слезы. — «Взломал магазин, и вот я здесь».

С удивлением я узнаю «Крепыша» Монка среди перворазрядников. Годами его держали в полосатой робе и постоянно наказывали за плохую работу в чулочном отделении. Его называли самым ленивым заключенным в тюрьме: ни разу за пять лет он не выполнил норму. Но новый начальник тюрьмы перевел его в строительный цех, где Монк трудился по своей специальности кузнеца. «Я ненавидел это проклятое вязание носков, — рассказывает он мне. — Теперь я все делаю как надо, и майор говорит, что я лучший работник в цехе. Не поверишь ведь, да? Майор пообещал мне червонец за ту вычурную кованую работу, что я сделал для тех электрических столбов во дворе. Говорит, это художественно, понимаешь? То-то и оно; это работа по мне. Я и время терять не стану. Начальник говорит, Старый Сэнди был дураком, раз заставлял меня вязать носки моими большими лапами. Майор — что надо, парень что надо».

С приступом радости я встречаю «Улыбчивого» Ала, моего чернокожего друга из тюрьмы. Добродушный парень выглядит старым и немощным. Его доброта принесла ему много хлопот; его неоднократно наказывали за то, что он брал на себя чужие ошибки, и теперь инспекторы сообщили ему, что он лишится большей части зачетных дней. Он осунулся от переживаний из-за неопределенности с освобождением. Каждое утро наполнено ожиданием. «Может, сегодня выйду, Алек», — с надеждой улыбается он, когда я останавливаюсь у его камеры. Но недели идут. Неизвестность терзает молодого негра, и он заметно сдает день ото дня.

Знакомый голос приветствует меня. «Здорово, Берк, разве ты не рад видеть старого приятеля?» Большой Дэйв озаряет меня жизнерадостной улыбкой.

«Нет, Дейви. Я надеялся, ты не вернешься».

Его лицо становится очень серьезным. «Да, я поклялся, что удавлюсь, чем вернусь. Не дали шанса. Видишь ли, — объясняет он, и в его голосе слышится горечь, — я пошел на работу и устроился, причем на хорошую; и держался подальше от выпивки и корешей. Но проклятые легавые сели мне на хвост. Добились, что меня уволили с работы три раза, ну а потом я треснул одного из них по макушке. Будь проклята его душа в аду, жаль, не прикончил. „Рецидивист“, — говорят они судье, и тот влезает на семь лет. Был же я дураком, что пытался жить честно».

IV

В большой клетке в центре блока собираются заключенные, занятые работой по хоздвору тюрьмы, когда у них выдается свободная минута. Тени бесшумно скользят туда-сюда по ограждению, высматривая приближение надзирателя. Внутри слышится гул приглушенных голосов: заключенные толпятся вокруг бочки с опилками, завороженно слушая рассказ «Змейки» Уилсона о его затяжной борьбе со «Старым Сэнди». Он живо описывает, как упорно не спал ночами, яростно топал ногами по полу, кричал: «Убийство! Я вижу змей!» С восхищением молодые арестанты ловят каждое слово старого уголовника, чье упорство в симуляции в конце концов заставило прежнего начальника тюрьмы выделить «Змейке» отдельную комнату в больнице, где его склонность видеть змей должна была утихнуть, чтобы вновь вспыхнуть с новой силой в тот самый момент, когда его переведут в камеру. Десять лет продолжалась эта борьба, в ходе которой не раз пускались в ход дубинки, карцер и смирительная рубашка, пока начальник тюрьмы не сдался, и «Змейка» не обосновался окончательно в относительной свободе отдельной комнаты.

Небольшие группы толпятся вокруг клетки, искрометно шутя на манер «Очкарика Ягга», который величает себя «Биллом Найем», или взволнованно обсуждая тонкости закона о сокращении сроков заключения, шансы Питтсбурга выиграть бейсбольный вымпел в следующем сезоне и воскресный обед. С большим оживлением обсуждается ходящий в низах слух об отставке заместителя начальника тюрьмы. Поговаривают, что Майор постепенно избавляется от «старой шайки». Должность помощника начальника тюрьмы должен получить некий полковник милиции. Эта тема для разговоров неисчерпаема, любая деталь местной жизни служит поводом для бесконечных толков и жарких дебатов. Но при хныкающем предупреждении «наблюдателя» о приближении надзирателя кружок распадается, и каждый арестант делает вид, что усердно подметает и убирает. Проходит офицер Митчелл; широко расставив короткие ноги, он стоит и озирает собравшихся праздных зевак из-под своих свирепых бровей.

— Тихие, как бабуля в церкви, а? И разом все. И чертовски занятые, каждый из вас. Ты, «Змейка», какого черта ты тут забыл, а?

— Я это, за метлой зашел.

— Ах ты старый пройдоха, я же видел, как ты прокрался сюда час назад, и вы тут трепались вовсю. Думаешь, тут тебе кабак, что ли? А ну марш по камерам, все до одного.

Он медленно плетется прочь, бормоча: «Бездельники, попадитесь мне тут еще раз — посмейте только разговаривать так громко».

Один за другим заключенные крадутся обратно в клетку, шутливо подначивая друг друга по поводу счастливого спасения. Вскоре к группе присоединяются несколько работяг из других рядов. Разговор оживляется, голоса взмывают в споре. Но гнев утихает, и среди мужчин воцаряется тишина, когда Слепой Чарли нащупывает дорогу вдоль стены. Билл Най тянется к его руке и ведет его к сиденью на бочке. — Как себя чувствуешь сегодня, Чарли? — ласково спрашивает он.

— Да-а. Кажется… чуток получше, — неуверенно и запинаясь произносит слепой. На его лице застыло растерянное выражение, словно он все еще не смирился со своим страшным несчастьем. Это случилось всего несколько месяцев назад. Вместе с двумя изрядно выпившими друзьями он проходил мимо дома на окраине Аллегейни. Смеркалось, и им хотелось выпить. Чарли постучал в дверь. В верхнем окне показалась чья-то голова. — Грабители! — внезапно закричал кто-то. Сверкнула вспышка. С криком боли Чарли схватился за глаза. Он зашатался, затем закружился на месте, беспомощный и одурманенный. Он не видел своих товарищей, дом и улица исчезли, и вокруг воцарилась кромешная тьма. Земля словно уходила у него из-под ног, и Чарли рухнул лицом вниз, стоня и подзывая друзей. Но те в ужасе бежали, и он остался один во тьме — один и слепой.

— Я рад, что тебе лучше, Чарли, — по-доброму говорит Билл Най. — Как твои глаза?

— Кажется… немного… лучше.

Выстрел перерезал зрительные нервы на обоих глазах. Его зрение уничтожено навсегда; но из-за смутного осознания внезапной беды Чарли верит, будто его глаза повреждены лишь временно.

— Билли, — произносит он спустя мгновение, — когда я проснулся сегодня утром, мне… не казалось все таким… темным. Было похоже на… пелену перед глазами. Наверное… мне еще может стать лучше, — его голос дрожит в ожидании подтверждения его надежды.

— Тьфу, чего ты сам себя обманываешь, — вмешивается «Змейка».

— Заткнись, болван чертов, — вспыхивает Билл, хватая «Змейку» за горло. — Чарли, — добавляет он, — у меня однажды было парализовано левое глазное яблоко. Выглядело точь-в-точь как у тебя сейчас, и мне казалось, будто на нем пелена. Ты видишь все как в тумане, Чарли?

— Да, да, именно так.

— Ну вот, со мной было то же самое. Но мало-помалу все стало светлеть, и теперь глаз видит ничуть не хуже прежнего.

— Правда, Билли? — с тревожной надеждой спрашивает Чарли. — Что же ты делал?

— Ну, доктор капал мне в глаз всякое. Местный коновал ведь прописывает тебе всякие примочки, а?

— Да; но он говорит, это от воспаления.

— Все верно. Мне врачи то же самое говорили. Ты просто расслабься, Чарли; не переживай. Ты выберешься, вот увидишь.

Билл виновато краснеет от невольно вырвавшегося выражения, но тут же прикладывает к губам предупреждающий палец, призывая к тишине хихикающего «Снежка». Затем с внезапным исступлением он восклицает: — Клянусь богом, Чарли, если я когда-нибудь встречу этого твоего судью темной ночью, я задушу его вот этими самыми руками, так мне бог судья! Это чертовски несправедливо — отправлять тебя сюда в таком состоянии. Тебя должны были положить в больницу, вот я что скажу. Но держись, старина, тебе не придется отбывать свои три года; можешь на это рассчитывать. Мы все скинемся, чтобы поднять твое дело на помилование, ведь так, парни?

С непривычной энергией старый ягг совершает обход клетки, собирая обещания пожертвований. Из-за угла появляется «Доктор Джордж», усердно полирующий латунные детали, и Билл призывает его подтвердить свой диагноз относительно состояния слепого. Лицо слепого озаряется улыбкой робкой радости, когда Билл Най хлопает его по плечу и жизнерадостно восклицает: «Что я тебе говорил, а? Скоро ты будешь в полном порядке, а пока думай о том, как отомстить за причиненную тебе несправедливость», и, свирепо подмигнув в сторону «Змейки», ягг пускается в воспоминания о своей юности. Насколько он помнит, рассказывает он, дух мести был силен в нем сызмальства. Он всегда религиозно мстил за любую обиду, которую ему приходилось перенести, но больше всего радости ему доставил один случай из мальчишеских лет. Ему тогда было пятнадцать, и он жил с овдовевшей матерью и тремя старшими сестрами в небольшой деревушке. Однажды вечером, когда семья собралась в большой гостиной, его сестра Мэри сказала что-то, что его глубоко оскорбило. В великой ярости он выбежал из дома. Как раз когда он переходил улицу, ему встретился высокий, хорошо одетый господин, явно приезжий. Мужчина с опаской поинтересовался, не может ли мальчик подсказать какой-нибудь адрес, где можно приятно провести вечер. «Мгновенно, как молния, меня озарила блестящая идея», — повествует Билл, входя во вкус. «У меня вообще никогда не было недостатка в идеях, — вставляет он в скобках, — но тут подвернулась месть! „Вы имеете в виду публичный дом, не так ли?“ — спрашиваю я парня. Да, именно это ему и нужно было, отвечает мой собеседник. „Давайте так, — выпаливаю я с неожиданным видом, — видите тот дом прямо через дорогу? Это то, что вам нужно“, и указываю ему на дом, где старушка-мать и три мои сестры сидят вокруг стола в ожидании — ну, знаете, ждут меня. Ну вот, мужчина дает мне четвертак, поднимается туда, стучит в дверь и шагает прямо внутрь. Я прячусь в темном углу посмотреть, что будет, понимаете, и точно — не успел я опомниться, как дверь с грохотом открывается, что-то с размаху вылетает наружу и падает на веранду, у матушки в руке метла, а девчонки — каждая до единой — выскакивают с утюгом и совком для мусора, и брейк, ббах, лупят со всех маху эту штуку на ступеньках! Я думал, у меня бока лопнут от смеха. Через некоторое время я возвращаюсь домой, а мать и сестры жутко взволнованы, и я невинно так спрашиваю: „Что стряслось, девчонки?“ О, вам стоило их послушать! Разве они молчали? „Этот зверь в человеческом обличье, эта грязная скотина, что заявилась в дом и оскорбила нас…“ — они даже не могли произнести те ужасные слова, что он наговорил; а Мэри — та самая сестра, на которую я разозлился — плачет: „Ох, Билли, ты такой большой и сильный, жаль тебя не было рядом, когда этот противный старый хрен пришел“».

Ребята хохочут до упаду над этой историей, и «Доктор Джордж» подзывает меня в сторону, чтобы потолковать «о былом». Крепким рукопожатием я приветствую друга, которого не видел со времен первого следствия. Под подозрением в соучастии его перевели в мастерские и лишь недавно вернули на прежнюю должность в блоке. Его некогда роскошные густые волосы истончились и поседели; он выглядит постаревшим и изможденным. С грустью я замечаю в его тоне нотки озлобленности. «Они чуть не убили меня, Алек! — говорит он. — Если бы не жена, я бы прикончил этого старого начальника тюрьмы». На протяжении всего своего долгого заключения жена неизменно поддерживала его, и ее неиссякаемые мужество и преданность помогали ему выстоять в часы мрака и отчаяния. «Дорогая девочка, — размышляет он, — я бы уже умер, если бы не она». Но его освобождение близко. Он почти отбыл шестнадцатилетний срок за предполагаемое соучастие в ограблении банка в Личбурге, во время которого был убит кассир. Двое других осужденных за это преступление мужчин умерли в тюрьме. Выжил один Доктор — «спасибо милой девочке», повторяет он. Однако шесть месяцев в работном доме наполняют его тревогой. Ему сообщили, что это место — настоящий ад, даже хуже каторги. Тем не менее его жена неустанно хлопочет, пытаясь добиться приостановки приговора к работному дому, и уже близка полная свобода.

ГЛАВА XLIII

«ПРЕВОХОДЯЩАЯ ЛЮБОВЬ ЖЕНЩИНЫ»

Присутствие моего старого друга доставляет мне огромную радость. Джордж — человек эрудированный; долгие годы заключения не сузили его интеллектуальный кругозор. Приближение свободы усиливает его интерес к жизни за воротами, и мы проводим часы досуга в беседах на темы, представляющие взаимный интерес, обсуждая социальные теории и злободневные проблемы. Он обладает широким кругозором, однако его темперамент и католические традиции противоречат близким мне идеям. И тем не менее его позиция свободна от перехода на личности и узких предрассудков, а наши беседы ведутся в научном и философском ключе. Недавняя смерть Либкнехта и американское лекционное турне Петера Кропоткина дают повод для обсуждения современных социальных вопросов. У нас немало общих тем для разговора, и мой друг, прадед которого был в числе подписавших Декларацию независимости, гневно обличает политику истребления, проводимую его страной на Филиппинах, и растущие имперские тенденции Республики. Будучи демократом толка Джефферсона, он яростно критикует старого начальника тюрьмы за фаворитизм и пристрастное отношение. По его признанию, тюремный опыт изрядно поколебал те демократические взгляды, которых он некогда придерживался.

«Видишь ли, Алек, тут нет никакой справедливости, — горячо говорит он; — нет, даже в лучшей демократии. Десять лет назад я бы поставил на карту жизнь ради судов. Сегодня я знаю, что они потерпели крах; вся наша юриспруденция порочна. Видишь ли, я нахожусь здесь уже девять лет. Я встретил и подружился с сотнями преступников. Некоторые были весьма отчаянными парнями, а многие — негодяями. Но мне еще предстоит встретить хоть одного, в котором я не смог бы обнаружить какое-нибудь хорошее качество, если копнуть как следует. Взгляни на вон того парня», — он указывает на молодого заключенного, драющего верхний ярус, — «это „Джонни Венгр“. Он сидит за убийство. Ну что судья и присяжные знали о нем? Только то, что он был трудолюбивым пареньком на заводах. В одну субботу он отправился на свадьбу со своим приятелем. Выйдя на улицу, они оба были пьяны. Они шумели, и полицейский попытался их арестовать. Приятель Джонни оказал сопротивление. Коп, должно быть, потерял голову — он пристрелил парня на месте. Это произошло как раз возле дома Джонни, и тот побежал внутрь, раздобыл пистолет и убил полицейского. Должно быть, сошел с ума от выпивки. Ну, его собирались повешить, но он был всего лишь сопляком, едва шестнадцати лет. Ему дали пятнадцать лет. Теперь он совсем сдал — они просто сломали мальчишке жизнь. И что за парень этот Джонни, знаешь ли ты? Угадай, что он сделал. Всего несколько месяцев назад. Какой-то надзиратель сказал ему, что вдова копа, которого он застрелил, бедствует; у нее трое детей, и она берется за стирку. Знаешь, что сделал Джонни? Он обошел заключенных и собрал пятьдесят долларов за счет изящных поделок из бумаги, которые мастерит; он в этом просто художник. Он отправил женщине деньги и умолял ее простить его».

— Это правда, доктор?

— Каждое слово. Я заходил по делу к Миллигану, а парень как раз перевел деньги этой женщине. Капеллан был так растроган, что рассказал мне всю историю. Но погоди, это еще не все. Знаешь, что сделала эта женщина?

— Что?

— Она написала Джонни, что он грязный убийца и что если он когда-нибудь попытается добиться помилования, она будет этому противиться. Она написала, что не хочет иметь с ним ничего общего. Но деньги оставила себе.

— Как Джонни отнесся к этому?

— Человеческая природа поистине удивительна. Парень плакал над письмом и сказал капеллану, что больше не будет ей писать. Но каждую свободную минуту он занимается этой изящной работой и каждый месяц шлет ей деньги. И вот этого преступника судья приговорил к пятнадцати годам в этом аду!

Мой друг твердо убежден, что закон совершенно бессилен справиться с нашими социальными язвами. «Ну посмотрите на суды! — восклицает он. — Они не занимаются преступлением. Они просто наказывают преступника, совершенно не обращая внимания на его прошлое, окружение и предрасполагающие причины».

— Но, Джордж, — возражаю я, — именно экономическая система эксплуатации, зависимость от хозяина ради куска хлеба, нужда и страх нищеты несут ответственность за большинство преступлений.

— Лишь отчасти, Алек. Если бы не коррупция в нашей общественной жизни, не коммерческая чума, при которой всё продается, и не дух материализма, обесценивший человеческую жизнь, насилия и преступлений было бы не так много даже при том, что вы называете капиталистической системой. Во всяком случае, нет сомнений, что закон абсолютно несостоятелен в борьбе с преступностью. Преступник относится к сфере терапии. Отдайте его врачу вместо тюремщика.

— Ты хочешь сказать, Джордж, что преступника следует рассматривать как продукт антропологических и физических факторов. Но неужели ты не видишь, что необходимо также исследовать общество, чтобы определить, в какой степени социальные условия ответственны за преступные деяния? И если бы это было сделано, я верю, большинство преступлений оказалось бы проявлением направленной не в русло энергии — направленной не туда из-за ложных стандартов, неверного окружения и непросвещенного эгоизма.

— Ну, над этой стороной вопроса я особо не задумывался. Но если отвлечься от социальных условий, посмотри, какую мерзость делают из людей пенитенциарные учреждения. Во-первых, беспорядочное смешение молодых и старых без учета степени их испорченности и преступности превращает тюрьмы в подлинные школы преступности и порока. Блэкджек и карцер — явно не подходящие средства для исправления, какими бы ни были социальные причины преступлений. Сдерживание и карательные методы не способны исправить. Сама идея наказания исключает улучшение. Истинное исправление может исходить только из добровольного побуждения, вдохновленного и взращенного разумным советом и добрым обращением. Но исправление, являющееся результатом страха, лишено самой сути своей цели и растает как дым в тот момент, когда страх ослабнет. И знаешь, Алек, реформатории даже хуже тюрем. Посмотри на парней отсюда из различных исправительных школ. Послушай, это же позор! Парни, которые приходят с воли, — приличные ребята. Но эти сопляки из реформаториев — треть зеков здесь прошла через них — они ужасны. Их можно узнать с первого взгляда. Они хуже уличных проституток.

Мой друг крайне резко отзывается об узниках, известных под разными прозвищами вроде «девочки», «Салли» и «панки», которые ради выгоды торгуют сексуальным удовлетворением. Но он смотрит на моральный аспект гомосексуальности широко; его осуждение направлено против торговли плотскими желаниями. Будучи человеком медицинского склада ума и исследователем, он глубоко интересуется проявлениями подавленной сексуальности. Он с глубоким сочувствием говорит о блестящем английском литераторе, которого мир ханжества и глупости загнал в тюрьму и довел до смерти лишь потому, что его половая жизнь не соответствовала принятым стандартам. Мой друг подробно прослеживает различные фазы своего психического развития после заключения, и я проникаюсь к нему чувством глубокой человечности, когда он обнажает сокровенные эмоции своего существа. Будучи врачом общей практики, он раньше не сталкивался лично с проявлениями гомосексуальности. Он слышал о педерастии; но, подобно большинству своих коллег, не имел ни понимания, ни сочувствия к половым практикам, которые считал ненормальными и порочными. В тюрьме он был ужаснут извращениями, которые то и дело попадались ему на глаза. В течение двух лет одна мысль о подобных вещах наполняла его отвращением; он даже отказывался разговаривать с мужчинами и мальчиками, уличенными в гомосексуальности, безоговорочно осуждая их — «руководствуясь скорее предрассудками, чем разумом», как он замечает. Но силы подавления делали свое дело. «Только это по секрету, Алек, — предостерегает он меня. — Я знаю, ты поймешь. Наверное, ты и сам испытал нечто подобное. Я рад, что могу с кем-то обговорить это; остальные парни здесь не поймут. Меня тошнит при виде того, как все они начинают возмущаться, когда кого-то ловят. И офицеры тоже, хотя ты прекрасно знаешь, как и я, что немало из них предается этим утехам. Ну, я расскажу. Полагаю, со всеми здесь то же самое, особенно с теми, кто сидит долго. Когда я попал сюда, я был страшно подавлен и потерял всякую надежду. Шестнадцать лет — я ни на минуту не верил, что смогу выжить. Я изрядно истязал себя. И все же через некоторое время, когда я получил работу и начал проявлять интерес к здешней жизни, это прошло. Но шло время, и сексуальный инстинкт пробудился. Я был молодым: около двадцати пяти лет, сильным и здоровым. Иногда мне казалось, что я сойду с ума от страсти. Ты помнишь, когда мы сидели в одной клетке на том верхнем ярусе, на Р; ты тогда работал в чулочной мастерской, не так ли? Разве ты не помнишь?»

— Конечно помню, Джордж. Ты был в соседней со мной камере. Оттуда было видно реку. Это было летом: мы слышали прогулочные пароходы, как девушки пели и танцевали.

— Это тоже помогло вернуть меня к онанизму. Я искренне верю, что весь этот благословенный ярус тогда «предавался этому». Подумай о каком драгоценном материале, скармливаемом рыбам, — улыбается он. — Уборные-то, знаешь, выходят прямо в реку.

— Быть может, в тех оргиях миру были потеряны какие-то гении.

— Да, оргиях; именно так это и называлось. По правде говоря, я не думаю, что в тюрьме найдется хоть один человек, который не предавался бы самоудовлетворению в тот или иной момент.

— Если такой и есть, то он величайшее исключение. Я знал людей, которые мастурбировали по четыре-пять раз на дню. И занимались этим месяцами напролет.

— Да, и они либо доводят себя до чахотки, либо сходят с ума. Как медик я считаю, что самоудовлетворение, если практиковать его не чаще обычного соития, было бы не более вредным, чем последнее. Но так не получается. Это затягивает страшным образом. И вторая стадия опаснее первой.

— Какую стадию ты называешь второй?

— Ну, первая — это стадия уныния. Потеряв надежду и отчаявшись, ты ищешь забвения в онанизме. Тебе все равно, что будет. Это то, что я назвал бы механическим самоудовлетворением, которое вызывается вовсе не реальным половым влечением. Эта стадия проходит вместе с твоим унынием, как только ты начинаешь проявлять интерес к новой жизни, к чему все мы рано или поздно вынуждены прийти. Вторая стадия — психическая и ментальная. Она не является результатом уныния. По мере постепенной адаптации к новым условиям начинается сравнительно нормальная жизнь, проявляющая сексуальные желания. На этой стадии твое самоудовлетворение вызывается реальной потребностью. Это более опасная фаза, поскольку частота практики растет вместе с возвращающимися мыслями о доме, о жене или возлюбленной. Если первая была механической, не приносящей особой радости и влекущей за собой лишь растущую вялость, то вторая стадия вращается вокруг чар какой-нибудь любимой женщины или же той, о которой мечтаешь, и дарует интенсивную радость. В этом ее соблазн и опасность; и именно поэтому привычка набирает силу. Чем несчастнее жизнь, тем чаще ты будешь прибегать к своему единственному источнику удовольствия. Многие становятся беспомощными жертвами. Я заметил, что заключенные с более низким уровнем интеллекта хуже всех обстоят в этом отношении.

— У меня был такой же опыт. Чем уже твой умственный кругозор, тем больше ты зацикливаешься на своих личных бедах и обидах. Вероятно, именно поэтому малограмотные сходят с ума от заключения.

— Без сомнения. У тебя были исключительные возможности для наблюдения за одиночниками и новичками. Что ты заметил, Алек?

— Ну, в некоторых отношениях существование заключенного похоже на жизнь фабричного рабочего. Как правило, больше всего от одиночки страдают люди, привыкшие к жизни на воле. Они менее способны приспособиться к тесному пространству, и испорченный воздух быстро бьет им по легким. Кроме того, те, у кого нет никаких интересов за пределами личной жизни, быстро становятся жертвами безумия. Я всегда советовал новичкам увлекаться какой-нибудь наукой или рукоделием — это их единственное спасение.

— Если ты сам уцелел, то лишь потому, что жил своими теориями и идеалами; я в этом уверен. А я продолжал медицинские изыскания и стремился полностью погрузиться в научные темы.

Джордж на мгновение умолкает. Вена на его лбу вздувается, словно он ведет тяжелую внутреннюю борьбу. Вскоре он произносит: «Алек, я собираюсь говорить с тобой предельно откровенно. Эта тема меня очень интересует. Я поведаю тебе о своем сокровенном опыте и хочу, чтобы ты был со мной столь же откровенен. Я считаю это одним из важнейших вопросов и хочу узнать о нем всё, что могу. Об этом известно очень мало, а понимают и того меньше».

— О чем, Джордж?

— О гомосексуальности. Я говорил о второй фазе онанизма. С огромным усилием я поборол ее. Не полностью, конечно. Но мне удалось взять эту привычку под контроль, предаваясь ей лишь через определенные промежутки времени. Однако по мере того, как шли месяцы и годы, мои чувства дали о себе знать. Это было похоже на психическое пробуждение. Во мне силно было желание любить кого-то. Однажды я поймал в камере маленькую мышь и немного приручила ее. Она ела у меня с руки, прибегала во время еды, а постепенно стала оставаться на весь вечер, чтобы поиграть со мной. Я научился любить ее. Честно, Алек, я плакал, когда она подохла. И после этого долгое время мне казалось, что в моем сердце образовалась пустота. Мне нужно было кого-то любить. Меня просто захлестнуло дикой жаждой привязанности. Почему-то мысль о женщине постепенно улетучивалась из моей головы. Когда я видел свою жену, она казалась мне просто дорогим другом. Но я ничего не чувствовал к ней в сексуальном плане. Однажды, проходя по коридору, я заметил юношу. Он сидел совсем недавно, щеки у него были румяные, личико гладкое, а губы сладкие — он напомнил мне девушку, за которой я ухаживал до женитьбы. После этого я то и дело ловил себя на мыслях об этом пареньке. Я не испытывал к нему никакого вожделения, разве что просто хотел познакомиться и подружиться. Я сошелся с ним, и когда он узнал, что я медик, то стал часто заходить ко мне за советом по поводу болевшего у него желудка. Местный врач упорно пичкал бедного паренька солями и слабительным. Ну так вот, Алек, я и сам едва мог в это поверить, но я так привязался к мальчику, что чувствовал себя несчастным, если проходил день без нашей встречи. Я шел на огромный риск, чтобы оказаться рядом с ним. Я тогда был смотрителем яруса, а он — помощником на верхнем ярусе. У нас часто выпадала возможность поговорить. Я привил ему интерес к литературе, советовал, что почитать, потому что он не знал, куда девать время. У него был прекрасный характер, у этого мальчика, к тому же он был умен и сообразителен. Сначала это была просто симпатия, но она все росла и росла, пока я уже не мог думать ни о какой женщине. Но пойми меня правильно, Алек; дело было вовсе не в том, что мне захотелось какого-то «мальчика». Клянусь тебе, остальные юноши не привлекали меня ни капли; но этот мальчик — его звали Флойд — стал мне настолько дорог, что я отдавал ему все, что только мог раздобыть. У меня был дружески настроенный охранник, и он приносил мне фрукты и прочее. Бывало, мне нестерпимо хотелось есть, но я всегда отдавал все Флойду. И, Алек — ты помнишь, как я провел в карцере шесть дней? Так вот, это было из-за того мальчика. Он что-то натворил, а я взял вину на себя. И в последний раз — меня продержали прикованным девять дней — я ударил одного парня за то, что тот обижал Флойда: тот был маленьким и не мог за себя постоять. Тогда я не отдавал себе в этом отчета, Алек, но теперь-то я знаю, что был просто влюблен в этого парня; безумно, безумно влюблен. Это приходило очень постепенно. Два года я любил его без малейшего намека на половое влечение. Это была чистейшая привязанность, какую я когда-либо испытывал в жизни. Она поглощала меня целиком, и я бы отдал за него жизнь, если бы он попросил. Но постепенно психическая стадия начала проявлять все признаки любви между противоположными полами. Я помню первый раз, когда он поцеловал меня. Это было ранним утром; на ногах были только смотрители ярусов, и я подкрался к его камере, чтобы передать ему лакомство. Он просунул между прутьев обе руки и прижался губами к моим. Алек, говорю тебе, никогда в жизни я не испытывал такого блаженства, как в тот миг. Прошло уже пять лет, но меня бросает в дрожь всякий раз, когда я вспоминаю об этом. Все случилось внезапно; я не ожидал. Это было абсолютно спонтанно: наши взгляды встретились, и казалось, будто некая сила притянула нас друг к другу. Он сказал, что очень привязан ко мне. С тех пор мы стали любовниками. Я стал забрасывать работу и подвергал себя страшной опасности ради возможности поцеловать и обнять его. Я еще и ужасно ревновал, хотя у меня не было причин. Я прошел через все фазы страстной любви. С той лишь разницей... я ощущал привкус прежнего отвращения при мысли о реальном половом контакте. До этого я не доходил. Мне казалось это осквернением мальчика и моей любви к нему. Но через некоторое время это чувство тоже улетучилось, и я захотел с ним сексуальной близости. Он сказал, что любит меня достаточно сильно, чтобы пойти ради меня даже на это, хотя раньше никогда такого не делал. Ты же знаешь, он не сидел ни в каких реформаториях. И все же почему-то я не смог себя заставить; я слишком сильно любил паренька для этого. Возможно, ты улыбнешься, Алек, но это была настоящая, искренняя любовь. Когда Флойда неожиданно перевели в другой блок, я чувствовал, что стал бы самым счастливым человеком на свете, если бы смог хотя бы еще раз коснуться его руки или получить еще один поцелуй. Ты... ты смеешься?» — резко спрашивает он, и в его голосе проскальзывает тревога.

— Нет, Джордж. Я признателен тебе за откровенность. Я считаю это удивительным; и, Джордж — я испытывал точно такой же ужас и отвращение к подобным вещам, как и ты. Но теперь я смотрю на них совсем иначе.

— Правда, Алек? Я рад, что ты так говоришь. Меня часто терзали сомнения — порочность это или что такое, думал я; но мне никогда не с кем было обговорить это. Здесь все воспринимают всё в таком грязном свете. И все же в глубине души я знал, что это была подлинная, честная эмоция.

— Джордж, по-моему, это прекраснейшая эмоция. Такая же прекрасная, как любовь к женщине. У меня здесь был друг; его звали Расселл, возможно, ты помнишь его. Я не испытывал к нему никакой физической страсти, но, кажется, любил его всем сердцем. Его смерть стала для меня ужаснейшим ударом. Она чуть не свела меня с ума.

Джордж молча протягивает руку.

ГЛАВА XLIV

ДЕРЗОСТЬ ЛЮБВИ

Замок на Огайо,
18 августа 1902 г.

Мой дорогой Каролус:

Знаешь поговорку: «Der eine hat den Beutel, der andere das Geld». Мне трудно поддерживать связь с корреспондентами. У меня есть досуг, но за ними преимущество в запасе бумаги. Так устроен мир. Но ты, самый верный корреспондент, был надолго заброшен. Поэтому этот неожиданный шанс sub rosa — для тебя.

Мой дорогой мальчик, какими бы ни были твои испытания после расставания со мной, не лепи свою философию по образу и подобию разочарования. Вся жизнь есть умноженная боль; ее высшие проявления, любовь и дружба, служат источниками тягостнейшей скорби. Таков был мой опыт; несомненно, он и твой тоже. И ты знаешь, что здесь, в тюремных условиях, разочарования, горе и терзания куда острее, горше и долговечнее. Что же тогда? Следует ли запечатать свои чувства или забаррикадировать сердце? О, если бы это было возможно, было бы мудрее, утверждают некоторые. Но помни, дорогой Карл, простая мудрость — это бесплодная жизнь.

Я полагаю, что потребность в потакании своим желаниям — это естественная реакция на твое тюремное существование. Но, надеюсь, это временная фаза. Ты говоришь, что хочешь жить и наслаждаться. Однако ты определенно заблуждаешься, считая, что прошло то время, когда мы с радостью жертвовали всем ради нужд дела. Первый прилив эмоционального энтузиазма мог поблекнуть, но на смену ему пришло более глубокое и долговечное убеждение, проникающее во все существо человека. Наступают моменты, когда человек задается вопросом об оправданности своего существования, о смыле своей жизни. Никакое мучение не бывает столь мучительным и непреодолимым, как неспособность найти ответ. Ты не найдешь его ни в физических наслаждениях, ни в холодных интеллектуальных удовольствиях. Требуется нечто более существенное. В этом отношении жизнь на воле не так уж сильно отличается от тюремного существования. Чем уже твой кругозор — тем сильнее ты поглощен своим непосредственным окружением и зависим от него — тем быстрее ты разлагаешься морально и ментально. Избежать низости жизни в известной мере можно лишь одним способом: живя ради чего-то более высокого.

Возможно, в этом и заключается секрет моего выживания. Широкие интересы придавали мне сил. Есть и другие стороны. По собственному опыту ты знаешь, какое поддерживающее удовлетворение находишь в тюрьме в постоянной борьбе за чувство человеческого достоинства из-за непрекращающихся попыток задушить твое самоуважение. Я видел, как заключенные оказывали самое отчаянное сопротивление в защиту своей мужественности. С моей стороны это была непрерывная борьба. Ты помнишь мой последний визит в карцер? Это случилось в период пребывания товарища Кропоткина в этой стране, во время его последнего лекционного турне. Старый начальник тюрьмы был тогда здесь; он сообщил мне, что мне не позволят увидеться с нашим Великим Стариком. Я сцепился с ним, но добиться визитной карточки мне не удалось. Несколько дней спустя я получил письмо от Петра. На конверте под моим именем было помечено: «Политический заключенный». Начальник тюрьмы пришел в ярость. «У нас в свободной стране нет политических заключенных», — гремел он, разрывая конверт. «Зато у вас есть политические взяточники», — парировал я. Мы горячо спорили, и я потребовал отдать мне конверт. Начальник тюрьмы настаивал, чтобы я извинился. Разумеется, я отказался, и мне пришлось провести три дня в карцере.

С тех пор многое изменилось. Твой приезд в Питтсбург в прошлом году и угроза предать огласке это заведение (они знали, что у тебя есть факты) помогли сдвинуть дело с мертвой точки. Меня назначили смотрителем яруса, и я до сих пор занимаю эту должность. Новый начальник тюрьмы относится ко мне по-человечески. Он «не хочет проблем со мной», сказал он мне. Но он оказался большим разочарованием. Он начал с обещаний реформ, но постепенно скатился к прежним методам. В некоторых отношениях его режим даже хуже предыдущего. Он внедрил систему «экономии», которая едва обеспечивает нас достаточным питанием. Карцер и пайка хлеба с водой, которые он поначалу отменил, снова в ходу, а дисциплина с каждым днем становится всё суровее. Результат — рост жестокости и избиений, новые драки и поножовщина, всеобщее недовольство. Новое руководство не может ссылаться на неведение, ведь в прошлое 4 июля заключенные устроили демонстрацию в поддержку гуманного обращения. Начальник тюрьмы собрал узников в часовне, пообещав разрешить им провести день во дворе при условии хорошего поведения. Инспекторы и старые охриники отговаривали его, ссылаясь на «великий риск» подобного шага. Но майор решил рискнуть. Он призвал заключенных к чести и выпустил их во двор. Он не был разочарован; день прошел прекрасно, без малейших происшествий; не было зафиксировано даже ни одного рапорта. Мы начали вздыхать свободнее, как вдруг всю систему повернули вспять. Отчасти это объяснялось влиянием старых офицеров на начальника тюрьмы; кроме того, последний совершенно потерял голову, когда один из приближенных заключенных совершил побег из больницы. Похоже, это до такой степени испугало начальника тюрьмы, что он отказался от всех реформ. Инспекторы также сделали ему выговор из-за сокращения доходов от тюремных производств. Теперь нормы выработки увеличены, и работать заставляют даже больных и чахоточных. Рабочие организации штата тщетно выражают протест. До чего же жалок Гигант Труда, поскольку не осознает своей силы!

Мужчины стонат и желают возвращения Старого Сэнди. Короче говоря, всё обстоит точно так же, как в твое время. Заключенные и начальники тюрем могут приходить и уходить, но система остается неизменной. Я все больше убеждаюсь в великой истине: дай власть и возможность для эксплуатации, и результаты будут по сути теми же самыми, какой бы конкретный набор людей или «принципов» ни оказался в седле.

К счастью, я на «финишной прямой». Я рад, что ты чувствовал: отказ в моем иске Высшим судом меня не угнетет. Я не строил на этот счет никаких воздушных замков. И все же я рад, что это было испробовано. Было полезно в очередной раз продемонстрировать, что ни суды низших инстанций, ни советы по помилованию, ни высшие трибуналы не заинтересованы в отправлении правосудия. У моих адвокатов была столь сильная правовая база, что Государственный совет по помилованию прибег к любым возможным уловкам, лишь бы не допустить ее представления. А теперь Высший суд счел за благо проигнорировать аргумент о том, что меня удерживают незаконно. Они просто отклонили прошение, отделавшись несколькими бессмысленными фразами, которые совершенно уходят от сути поднятого вопроса.

Ну и к черту их. Мне осталось «два с хвостиком» (хвостик — 11 месяцев), и я чувствую в себе мужество выстоять. Но я надеюсь, что следующее законодательное собрание не отменит новый закон о сокращении сроков. Об этом много говорят, ибо политики злятся из-за провала их усилий в пользу богатых американских взяточников в Восточной пенитенциарности. Они жалеют для «обычного» заключенного прибавку льготных дней. Как бы то ни было, я «дотяну». Разумеется, ты понимаешь, что и самоволучка, и побег по-голландски теперь исключены. Я решил оставаться здесь — пока не смогу выйти через ворота на своих двоих.

По поводу самоволучки: читал ли ты о деле Биддлов? По-моему, это была самая выдающаяся попытка за всю историю страны. Только подумать: жена начальника тюрьмы помогает заключенным бежать! Парни здесь были просто безумно рады. Каждый надеялся, что им удастся ускользнуть, а старый Сэмми говорил мне, что молился, чтобы их не поймали. Но все ищейки закона были спущены с цепи; у парней Биддлов не оставалось ни шанса.

История такова. Братья Биддл, Джек и Эд, и Уолтер Дорман во время грабежа магазина убили человека. Выстрелил Дорман, но он пошел на сделку со следствием. Государство вознаграждает предательство. Дорману удалось избежать петли, но обоих братьев приговорили к смерти. Как водится, в тюрьме их навещали «благочестивые дамы», среди которых была и жена начальника тюрьмы. Ты, вероятно, помнишь его — Соффел; он был помощником начальника, когда мы сидели в тюрьме, и еще той крысой. Ну так вот, Эд был симпатичным парнем, с мягкими манерами и всё такое. Миссис Соффел влюбилась в него. Полагаю, это было взаимно. Теперь узрите, на какой героизм способна женщина, когда она любит. Миссис Соффел решила спасти двух братьев; как я понял, они пообещали ей завязать с преступной жизнью. Каждый день она навещала приговоренных, чтобы утешить их. Делая вид, что читает Евангелие, она стояла близко к дверям, давая им возможность перепилить решетки. Она снабдила их револьверами, и они договорились бежать вместе. Разумеется, она не могла вернуться к мужу, потому что любила Эда — любила настолько сильно, что была готова даже никогда больше не видеть своих детей. День побега был назначен. Братья намеревались разделиться сразу после прорыва, а впоследствии встретиться вместе с миссис Соффел. Но последняя настояла на том, чтобы идти с ними. Эд умолял ее этого не делать. Он знал, что для всех них это чистой воды самоубийство. Но она упорствовала, и Эд уступил, прекрасно понимая, что это кончится трагически. Не находишь, что это проявление благородства в парне? Он не хотел, чтобы она думала, будто он бросает ее. Побег из тюрьмы удался; у них даже был фора в несколько часов. Но выпал снег, и выследить двух мужчин и женщину в санях не составляло труда. Жестокость охотников за людьми превосходит всякое вероиятие. Когда детективы настигли парней, они выпустили в обоих братьев заряды из своих «винчестеров». Даже когда раненые распростерлись на земле, кровоточащие и беспомощные, один детектив опустошил свой револьвер в Эда, убив его на месте. Джек умер позже, а миссис Соффел упрятали в тюрьму. Можешь представить дикую ярость респектабельной толпы. Муж отрекся от миссис Соффел, а все благочестивые христианские женщины закричали «Нечиста!» и потребовали наказания для своей несчастной сестры. Теперь она здесь, отбывает два года за соучастие в побеге. Мне довелось мельком увидеть ее, когда она поступала. У нее сочувственное лицо, отмеченное печатью глубокого страдания; ей выпало пройти через ужасные испытания. Подумай, каково было ее внутреннее борение, прежде чем она решилась на этот отчаянный шаг! А затем дни и недели тревоги, пока парни пилили решетки и готовились к последнему шансу! Я бы оценил любовь женщины, чья привязанность сильнее железных оковов условностей. В каком-то смысле эта женщина напоминает мне Деву — представительницу того типа, у которого хватает мужества и сил подняться над любыми соображениями ради любимого человека или дорогого дела. Как же мало мир понимает жизненные силы бытия!

А.

ГЛАВА XLV

ЦВЕТЕНИЕ «БЕСПЛОДНОГО ПОСОХА»

I

Девятнадцатое сентября. Тюремный корпус безмолвен и сеp в полумраке послеполуденных часов. Во дворе дождь шагает размашисто, спеша в тусклых сумерках туда, куда ушли тени. Я стою у дверей погруженный в мечты. В мрачном свете я вижу себя, влекомого через вон те воротá, — это было ровно десять лет назад в этот самый день. Стены зловеще возвышались во тьме, железо сдавило мое сердце, и я затерялся в отчаянии. Тогда я бы не поверил, что смогу пережить долгие годы страданий и боли. Но проворные шаги дождя стучат обнадеживающе; его слезы разгоняют тучи и приносят свет; и вскоре я шагную в лучах солнца, выйдя окрепшим и возмужавшим, подобно тому как мир должен возмужать в борьбе сквозь страдания —

— Свежая рыба! — объявляет дневальный, указывая на длинную шеренгу полосатых людей, уныло бредущих по двору и спотыкающихся друг о друга в непривычном тюремном шагу. Дверь отворяется, и Алек Киллен, пожизненник, делает мне знак. Он шагает по коридору размеренным, ровным шагом. Дневальный «Коз» и Гарри, мой молодой помощник, украдкой протискиваются за ним в мою камеру. Таинственный воздух вокруг них пробуждает во мне тревогу.

— В чем дело, парни? — спрашиваю я.

Они колеблются и переглядываются, робко улыбаясь.

— Говори ты, Киллен, — шепчет Гарри.

Заключенный-пожизненник бережно разворачивает небольшой сверток, и я ощущаю сладкий аромат цветов, наполняющий камеру. Старый арестант смущенно заикается, протягивая мне большую алую розу. — Мы сперли ее в оранжерее, — говорит он.

— Для тебя, Алек, — добавляет Гарри.

— В честь твоей десятой годовщины, — поправляет «Коз». — Удачи тебе, Алек.

Молча они жмут мне руку и ускользают из камеры.

В одиночестве я размышляю об этом трогательном знаке внимания. Эти люди — позор общества, который оно прячет за серыми стенами. Эти и им подобные. Каждый день они приходят сюда, чтобы быть заживо погребенными в этой могиле; долгие годы они шли сюда, и этому не видно конца. Лишенные радости и жизни, их существа обесценены в экономике бытия. И в то же время мир, как говорят, продвигается вперед; наука и философия, искусство и литература сделали огромные шаги. Но в чем же заключается улучшение, которое приумножает страдания и переполняет тюрьмы? Открытие рентгеновских лучей послужит дальнейшим научным исследованиям, говорят мне. Но где же рентген социального проникающего взгляда, который обнаружит в человеческом понимании и взаимопомощи элементы истинного прогресса? Обманчив прогресс, сопряженный с безжалостной жертвой мира, здоровья и жизни; поверхностна и зыбка цивилизация, покоящаяся на предательских песках раздоров и войн. Прогресс науки и промышленности, вместо того чтобы способствовать человеческому счастью и социальной гармонии, лишь усиливает недовольство и обостряет контракты. Знание, приобретенное ценой стольких страданий и жертв, приносит горькие плоды из-за нехватки мудрости в применении усвоенных уроков. Нет предела человеческим достижениям, если бы человечество не было разделено против самого себя, истощая свою лучшую энергию в кровавых конфликтах, самоубийственных и ненужных. И эти тысячи людей, о которых проявила материнскую заботу лишь жестокая глупость, — жертвы, наказанные обществом за его собственные безумия и грехи. Вот юный Гарри. Дитя трущоб, он никогда не знал прикосновения любящей руки. Без матери, с отцом-пьяницей, он познал тяжелую руку закона уже в десять лет. Из исправительной школы в исправительное заведение — таковы вехи скитаний этого социального сироты. — Знаешь, Алек, — говорит он, — я ведь никогда по-настоящему не ел досыта, понимаешь, если не считать того раза на Рождество в «исправке». В свои девятнадцать лет он не видел ни единого дня свободы с самого раннего детства.

Три года назад его перевели в пенитенциарное учреждение по приговору к шестнадцати годам заключения за попытку побега из исправительной школы Морганза, которая привела к смерти надзирателя. Последний был мастером в портняжной мастерской, где Гарри работал вместе с несколькими другими подростками. Офицер уговорил Гарри выполнять сверхурочную работу сверх установленной нормы, за что вознаграждал мальчика редким лакомством — хлебом с маслом или кусочком кукурузного пирога. Постепенно добровольный труд Гарри стал частью его повседневной рутины, а награда в виде лакомств стала выдаваться все реже. Но когда они прекратились вовсе, мальчик взбунтовался, отказавшись трудиться сверх положенной нормы. На него написали рапорт, но суперинтендант сделал выговор надзирателю за несанкционированное увеличение объема работ. Гарри был воодушевлен; однако вскоре началась систематическая травка, делавшая жизнь мальчика с каждым днем все более невыносимой. Бесчисленными способами враждебный охранник стремился отомстить юнцу за свое поражение, пока наконец, доведенный до отчаяния, Гарри не решился на побег. Вместе с несколькими другими заключенными четырнадцатилетний мальчик планировал бежать в Скалистые Горы, чтобы охотиться там на «диких» индейцев и жить независимой и беззаботной жизнью Джесси Джеймса. — Знаешь, Алек, — вспоминает Гарри с ностальгией, — мы запросто могли бы это сделать; нас было одиннадцать. Но малолетки все затаили злобу на мастера. Он оскорблял и бил нас, и некоторые парни не хотели идти, пока мы сначала не прикончим этого цербера. Именно мой приятель Наки ударил его первым, хорошенько и сильно, а потом и я ударил, легко. Но в суде все заявили, что это я ударил его оба раза. У семьи Наки были деньги, и он замял дело, а мне впаяли шестнадцать лет. Его глаза наполняются слезами, и он жалобно произносит: — Я не был на воле с самого детства, а теперь я болен и, может быть, умру здесь.

II

Разговаривая вполголоса, мы подметаем галерею. Я укорачиваю шаги, чтобы Гарри мог поспевать за мной. Слабея, он тащит метлу по полу. Его внешний вид жалок и гротесксен. Болезненные черты лица, бледные с оттенком тюремной побелки, напоминают лицо маленького ребенка. Но глаза выглядят староватыми в морщинистых глазницах, а голова болезненно непропорциональна щуплому, иссохшему телу. Время от времени он переводит на меня взгляд, и в его лице запечатлено меланхоличное удивление, словно он ищет что-то, что прошло мимо него. Я часто размышляю: есть ли преступление ужаснее и отвратительнее того, что общество совершило над ним — тем, кто не является ни мужчиной, ни юношей и никогда не был ребенком? Раздавленное пятой жестокости, это растение так и не распустилось. И все же в нем есть задатки настоящего человека. Его склад ума прискорбно примитивен, но он обладает характером, мужеством и скрытой первозданной силой. Его эмоциональная откровенность граничит с невероятным; он безнравствен и асоциален, как полевая ромашка среди гигантских деревьев, но робко цепляется за собственное существование. Меня тяготит тоска, появляющаяся в его глазах при упоминании «воли». Он часто спрашивает: — Скажи, Алек, каково это — ходить по улице, знать, что ты волен идти куда черт победит, и никакой цербер за тобой не ходит? Ах, если бы ему представился хоть один шанс, повторяет он, он был бы так осторожен, чтобы не вляпаться в неприятности! Он хотел бы завести компанию с милой девушкой, доверчиво краснеет он; у него ее никогда не было. Но он боится, что дни его сочтены. Его легкие совсем плохи, а теперь, когда умер отец, ему некому помочь добиться помилования. Возможно, отец и не помог бы; он вечно пьянствовал и никогда не заботился о детях. — Ему и не следовало заводить детей, — страстно комментирует Гарри. И он не может рассчитывать на помощь сестры; бедняжка едва сводит концы с концами на фабрике. — Она уже черт знает сколько работает на заводе по производству солений, — объясняет Гарри. — Этот малый, начальник там, должно быть, богат; это крупная фабрика, — наивно добавляет он, — он мог бы дать ей столько, чтобы она могла выйти замуж. Но он боится, что умрет в тюрьме. Ему некому помочь, и у него нет друзей. — У меня никогда не было друзей, — тоскливо говорит он; — настоящих друзей нет. Старшие парни в «исправке» всегда использовали меня, да они используют всех малолеток. Но они не были друзьями, и в суде все были против меня, и всю вину свалили на меня. Все всегда были против меня, — горько повторяет он.

Один в камере, я обдумываю его слова. «Все всегда были против меня», — слышу я слова мальчика. Я просыпаюсь ночью от дрожащего крика в темноте: «Все против меня!» Остаться сиротой в детстве, вырасти в угаре жестокого пьянства, быть брошенным в трущобы, чтобы оказаться раздавленным под колесами джаггернаута закона — такова судьба этого социального сироты. Неужели это плод прогресса? Неужели в этом дух нашей христианской цивилизации? В часы одиночества картина бытия калейдоскопично разворачивается передо мной. В пестром узоре и расходящихся ракурсах она представляет бесконечную панораму изуродованных умов и истерзанных тел, всеобщих страданий и нищеты в элементарном аспекте опустошенной жизни мальчика. И я вижу, как все страдания и муки растворяются в господстве устоявшегося порядка, в традициях и обычаях, которые тяжелой коркой покрывают человечество, придавливая и без того скованную душу, пока ее крылья не ломаются и она беспомощно не бьется о созданные искусственно барьеры… Выбеленное лицо нищеты вырисовывается на фоне ночи. Тишина рыдает жалобным криком сокрушенного мальчика. И я слышу этот крик, и он наполняет все мое существо чувством ужасной неправедности и несправедливости, чувством стыда за свой род, который льет крокодиловы слезы, пожирая свою беспомощную добычу. Утвержденные в низах стонут в темноте. Я буду отзываться их агонией в ушах всего мира. Я страдал вместе с ними, я заглянул в сердце боли, и ее голосом и тоской я буду говорить с человечеством, чтобы пробудить его от лени и апатии и подарить надежду отчаянию.

Месяцы пролетают в подготовке к великому делу. Я должен подготовить себя к миссии, к борьбе с миром, который так отчаянно защищает свои цепи. День моего воскресения приближается, и я посвящу свою новую жизнь служению товарищам по несчастью. Мир услышит истерзанных; он узрит тот позор, который он похоронил за этими стенами, но не искоренил. Призрак его преступлений восстанет и будет терзать его слух до тех пор, пока социальная совесть не пробудится от крика своих жертв. И, возможно, с открытыми глазами он узрит нищету и страдания в мире за пределами тюрьмы, и человек остановится в своей борьбе и безумной гонке, чтобы спросить себя: ради чего? куда?

ГЛАВА XLVI

СЕРДЕЧНЫЙ ГОЛОД РЕБЕНКА

I

С глубоким удовлетворением я наблюдаю за развитием ума Гарри. Моя дружба пробудила в нем надежду и интерес к жизни. С улыбкой он повторял, что будет заниматься по намеченной программе исключительно ради того, чтобы угодить мне. Но со временем он увлекся учебой, развив жажду знаний, которая преобразует его примитивный интеллект в мощный и сильный склад ума. Я часто поражаюсь той особой силе и устремлению, которые рождаются из глубин тюремной дружбы. — Я не верил в дружбу, Алек, — говорит Гарри, когда мы метем полы во время дневной работы, — но теперь я чувствую, что не оказался бы здесь, если бы у меня тогда был настоящий друг. Дело не только в том, что мы страдаем вместе, но ты заставил меня почувствовать, что наш разум способен подняться выше этих правил и решеток. Знаешь, надзиратели предупреждали меня насчет тебя, и я боялся тебя. Я не знаю, как это выразить, Алек, но в первый раз, когда мы так долго беседовали в прошлом году, я почувствовал, будто что-то перешагнуло от тебя прямо ко мне. И с тех пор у меня появилось ради чего жить. Знаешь, я так много видел священников, что у меня нет никакого дела до церкви, и я не верю в бессмертие. Но идея, которую я почерпнул от тебя, засела во мне, и она была настолько упорной, что я действительно думаю: бессмертие идеи существует.

На мгновение на его лице появляется прежнее выражение беспомощного удивления, словно он не в силах совладать с этой мыслью. Он прерывает работу, устремив на меня глаза. — Я понял, Алек, — говорит он, и его бледные черты озаряет оживленная улыбка. — Помнишь историю, которую ты рассказывал мне о тех парнях... Ох, — он быстро поправляется, — когда я волнуюсь, я срываюсь на свой прежний скверный английский. Ну, ты знаешь ту историю, которую ты рассказывал мне о заключенных в Сибири; как они иногда бегут, и крестьяне, хотя им запрещено пускать их на ночлег, оставляют еду возле своих хижин, чтобы беглец не умер с голоду. Ты помнишь, Алек?

— Да, Гарри. Я рад, что ты не забыл ее.

— Забыл? Да я, Алек, несколько недель назад, сидя у своей двери, увидел воробья, прыгающего по коридору. Он выглядел замерзшим и голодным. Я бросил ему кусочек хлеба, но подошел начальник тюрьмы и заставил меня подобрать его и прогнать птицу. Почему-то я вспомнил крестьян в Сибири и то, как они делятся едой с беглыми. С какой стати птице голодать, пока у меня есть хлеб? Теперь каждый вечер я клашу несколько кусочков возле двери, а утром, едва начинает светать и все спят, птица крадется сюда и получает свой завтрак. Это бессмертие идеи, Алек.

II

Суровая зима тяжело обрушилась на Гарри. Спертый горячий воздух камерного блока усугубляет его недуг, и теперь врач объявил, что у него запущенная стадия чахотки. Болезнь свирепствует среди заключенных. Санитарные правила игнорируются, меры предосторожности против заражения не принимаются. Здоровье Гарри стремительно ухудшается. Он идет с видимым усилием, но мужественно выпрямляется, встречая мой взгляд. — Я чувствую себя вполне сильным, Алек, — говорит он. — Не думаю, что это чахотка. Просто сильная простуда.

Он цепляется за эту призрачную надежду; но время от времени проявления подозрительности испытывают мою веру. Делая вид, что моет руки, он спрашивает: — Могу я воспользоваться твоим полотенцем, Алек? Ты точно не боишься? Моя показная уверенность, судя по всему, унимает его страхи, и он заметно ободряется с новой надеждой. Я стараюсь облегчить его работу на галерее, а его друг «Коз», обслуживающий офицерский стол, делится с больным мальчиком объедками фруктов и пирогов, остающимися после их трапезы. Добросердечный итальянец, отбывающий двадцатилетний срок, проводит свой досуг за плетением цепочек из волос при тусклом свете камеры и тратит вырученные деньги на теплое белье для своего друга-чахоточного. — Мне оно самому не нужно, я все равно слишком горяч кровеью, — легко отмахивается он от возражений Гарри. Он содрогается, когда глухой кашель сотрясает хилое тело, и тревожно суетится над мальчиком, окружая его материнской ненавязчивой нежностью.

При первом же признаке весны «Коз» замышляет со мной добиться для Гарри прогулок во дворе. Больные чахоткой лишены воздуха, заперты в мастерской или блоке, а по вечерам заперты в камерах. Учитывая мой долгий срок и близость конца заключения, инспекторы пообещали мне пятнадцать минут прогулки во дворе. Я не касался земли с момента обнаружения туннеля в июле 1900 года, почти четыре года назад. Но Гарри свежий воздух нужнее, и, возможно, нам удастся добиться этой привилегии для него вместо меня. Его здоровье улучшилось бы, а тем временем мы передадим его дело в Совет по помилованию. Отправлять его в пенитенциарное учреждение было чупищем, яростно заявляет «Коз». — Гарри тогда едва исполнилось четырнадцать, сущий ребенок. Подумать только о судье, который дает такому пацану шестнадцать лет! Да это же означает смерть. Но чего еще ждать! Вспомни того маленького мальчика, которого привезли сюда — это было где-то около девяносто седьмого года, — ему едва исполнилось двенадцать, а выглядел он лет на десять. Его привезли сюда в бриджах, и товарищам приходилось сгибаться в три погибели, чтобы идти с ним нога в ногу. В строю он выглядел просто как младенец. Первые длинные штаны, которые он натянул на себя, были в полоску, и он так испугался, что все время стоял у двери и плакал. Ну, через некоторое время им стало стыдно, и его отправили в какую-то исправительную школу, но около шести месяцев он тогда пробыл здесь. Ох, что толку говорить, — безнадежно заключает «Коз», — чертовски поганый мир, ничего не скажешь. Но, может, удастся выбить Гарри помилование. Честно, Алек, я чувствую себя так, будто он мой собственный ребенок. Мы дружим с того самого дня, как он переступил порог, и он хороший парень, просто у него никогда не было шанса. Составь список, Алек. Я спрошу капеллана, сколько у меня скопилось в конторе. Думаю, долларов двадцать два или, может, двадцать три. Все это ради Гарри.

Весна сменяется летом, прежде чем пожертвования в десять и двадцать пять центов достигают суммы, необходимой адвокату для передачи дела Гарри в Совет по помилованию. Но больной мальчик исчезает с галереи. Неделями его сухой, надрывный кашель раздавался по ночам, не давая мужчинам спать, пока наконец доктор не приказал перевести его в больницу. Его место на галерее занял «Большой Швед», высокий желтолицый мужчина, который еле волочит ноги по коридору, стоная от боли. Проходящие мимо надзиратели передразнивают его и шутливо тычут в бока. — Эй ты! Шевели ногами и брось притворяться. Он в ужасе вздрагивает; прижав обе руки к боку, он съеживается от прикосновения охранника. — Ах ты симулянт, мы тебя насквозь видим. Непонимающая, болезненная улыбка расползается по иссохшему лицу, когда он жалобно бормочет: — Да, сэр, я болен, очень болен.

ГЛАВА XLVII

ДРУЖИЩЕ

I

Трудоспособных мужчин увели в мастерские, и в камерном блоке остались лишь старики и немощные. Но даже легкие обязанности помощника оказываются для Шведа непосильными. Надзиратели настаивают, что он симулирует. Каждую ночь на него надевают смирительную рубашку и кляп, чтобы заглушить его стоны. Я протестую против жестокого обращения и меня вызывают в контору. За столом заместителя начальника сидит «Башка», надзиратель чулочного отдела, повышенный теперь до должности второго помощника заместителя. Он встречает меня злорадной ухмылкой. — Я знал, что ты не будешь вести себя тихо, — хихикает он; — слишком чертовски хорошо знаю тебя по чулочному цеху.

Гигантский полковник, новый заместитель, долговязый и широкоплечий, вразвалочку заходит быстрым широким шагом. Он просматривает рапорт на меня. — И это все? — холодно и бесстрастно спрашивает он охранника.

— Да, сэр.

— Возвращайтесь к работе, Беркман.

Но во второй половине дня надзиратель «Башка» шествует в камерный блок во главе бригады парикмахеров. Когда наступает моя очередь садиться в первое кресло, охранник спешит ко мне. — Встань с этого кресла, — приказывает он. — Не твоя очередь. Садись в вон то кресло, — указывает он на второго цирюльника, бывшего котельщика, которого заключенные боялись как «мясника».

— Сейчас моя очередь в это кресло, — отвечаю я, оставаясь на месте.

— Это точно, господин надзиратель, — вставляет цирюльник-негр.

— Заткнись! — орет офицер. — Ты встанешь с этого кресла? Он угрожающе надвигается на меня.

— Не встану, — парирую я, глядя ему прямо в глаза.

Сдерживаемое хихиканье проносится по ждущей очереди. Надзиратель багровеет и направляется в контору, чтобы написать на меня рапорт.

II

— Это ужасно, Алек. Мне так жаль, что тебя заперли. Ты ведь был прав, — шепчет «Коз» у моей камеры. — Но не переживай, старина, — ободряюще улыбается он, — можешь рассчитывать на меня, все будет в порядке. И у тебя есть другие друзья. Вот тебе записочка от кого-то. Он просит дать ответ прямо сейчас. Я зайду за ней.

Записка ставит меня в тупик. Крупный, размашистый почерк мне незнаком; я не могу разобрать подпись «Джим М.». Содержание озадачивает. Автор пишет, что сочувствует мне. Он узнал все подробности этого инцидента и считает, что я действовал в защиту своих прав. Это возмутительно — запирать меня за то, что я возмутился незаслуженным унижением со стороны недружелюбного надзирателя; и он не может спокойно смотреть на то, как меня так преследуют. Мой срок коротки, и нынешние неприятности, если их не уладить, могут лишить меня сокращения срока. Он немедленно обратится к начальнику тюрьмы, чтобы восстановить справедливость по отношению ко мне; но он хотел бы услышать мой ответ перед тем, как предпринимать какие-либо действия.

Я гадаю, кто же этот автор. Очевидно, не заключенный; заступничество перед начальником тюрьмы для него исключено. И все же я не могу представить себе надзирателя, который занял бы такую позицию или использовал подобные средства для связи со мной.

Вскоре «Коз» неспешно проходит мимо камеры. — Ответ готов? — шепчет он.

— Кто передал тебе записку, Коз?

— Не знаю, стоит ли тебе говорить.

— Конечно, должен сказать. Я не стану отвечать на эту записку, если не буду знать, кому пишу.

— Ну, Алек, — мнется он, — он не говорил, разрешено ли мне рассказывать тебе.

— Тогда лучше пойди и спроси его сначала.

Проходит довольно много времени, прежде чем «Коз» возвращается. Судя по задержке, этот человек находится в отдаленной части заведения или до него непросто добраться. Наконец доброе лицо итальянца появляется у камеры.

— Все в порядке, Алек, — говорит он.

— Кто он? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Держу пари, ни за что не угадаешь.

— Тогда скажи.

— Ну ладно, скажу. Он не цербер.

— Неужели заключенный?

— Нет.

— Кто же тогда?

— Он отличный парень, Алек.

— Ближе к делу, говори.

— Он вольный. Мастер новой мастерской.

— Ткацкого цеха?

— Он самый. Вот еще одна записка от него. Отвечай немедленно.

III

Дорогой мистер Дж. М.:

Я едва знаю, как писать вам. Это самое удивительное из всего, что случалось со мной за все годы моего заключения. Подумать только, что вы, совершенно незнакомый человек — и к тому же не заключенный, — предлагаете заступиться за меня, потому что чувствуете: была совершена несправедливость! Это почти невероятно, но «Коз» сообщил мне, что вы настроены решительно встретиться с начальником тюрьмы по этому вопросу. Уверяю вас, я ценю ваше чувство справедливости больше, чем могу выразить словами. Но я самым настоятельным образом прошу вас не осуществлять ваш план. При самых лучших намерениях ваше заступничество обернется катастрофой как для вас, так и для меня. Будучи мастером цеха, вы не обязаны знать, что происходит в блоке. Начальник тюрьмы — педант и чрезвычайно тщеславен в вопросах своей власти. Он возмутится вашим вмешательством. Я не знаю, кто вы, но ваше негодование по поводу того, что вы считаете несправедливостью, характеризует вас как человека принципиального, и вы, очевидно, склонны относиться ко мне дружелюбно. Я был бы очень несчастен, если бы стал причиной вашего увольнения. Вам нужна ваша работа, иначе вы бы не находились здесь. Я очень, очень благодарен вам, но настоятельно прошу вас бросить это дело. Я должен сам вести свои битвы. К тому же ситуация не столь серьезна, и я выкручусь.

С глубокой признательностью,

А. Б.

 

Дорогой мистер М.:

Я чувствую себя значительно более успокоенным вашим обещанием выполнить мою просьбу. Так будет лучше. Вам не нужно беспокоиться обо мне. Я рассчитываю на слушание у заместителя начальника, а он кажется порядочным парнем. Вы простите меня, если я признаюсь, что улыбнулся на ваш вопрос о том, желанна ли ваша переписка. Ваши записки — лучик солнца в темноте, и я чрезвычайно заинтересован личностью человека, чье чувство справедливости выходит за рамки соображений личной выгоды. Знаете, не требуется никакого великого героизма, чтобы требовать справедливости для себя ради собственного блага. Но когда дело касается другого человека, особенно незнакомца, это становится вопросом «абстрактной» справедливости — и лишь немногие обладают силой духа поставить под удар свою репутацию или комфорт ради этого.

С тех пор как началась наша переписка, у меня была возможность поговорить с некоторыми людьми из вашего подчинения. Я хочу поблагодарить вас от их имени за ваше внимательное и гуманное отношение к ним.

«Коз» у двери, и я должен спешить. Не доверяйте записки никому, кроме него. Мы дружим уже много лет, и он может рассказать вам все, что вы хотите знать о моей жизни здесь.

Искренне ваш,

Б.

 

Мой дорогой М.:

Нет абсолютно никакой необходимости в вашем беспокойстве по поводу последствий одиночки для меня. Я не думаю, что меня продержат там долго; во всяком случае, помните, что я не хочу вашего заступничества.

Вам будет приятно узнать, что мой друг Гарри демонстрирует признаки улучшения благодаря вашей щедрости. «Коз» сумел передать ему лакомства и вино, которые вы прислали. Вы знаете историю этого мальчика. Он никогда не знал материнской любви или отцовской заботы. Типичное дитя обездоленных, он почти в младенчестве был брошен на произвол судьбы. В десять лет закон объявил его преступником. С тех пор он не видел ни дня свободы. В двадцать лет он умирает от тюремной чахотки. Знанала ли испанская инквизиция столь организованное детоубийство? С отчаянной силой воли он цепляется за жизнь в надежде на помилование. Он твердо убежден, что свежий воздух вылечил бы его, но новые правила запирают его в больнице. Его друзья здесь собрали фонд, чтобы передать его дело в Совет по помилованию; оно будет слушаться в следующем месяце. Эта преданная душа, «Коз», убедила врача выдать справку о критическом состоянии Гарри, и возможно, вскоре он будет освобожден. Я сильно привязался к этому мальчику, ставшему жертвой стольких несправедливостей. Я наблюдал, как его сердце и разум расцветают в лучах крошечной доброты, и теперь я надеюсь, что по крайней мере его последнее желание исполнится: хотя бы разок пройтись по улице и не слышать резкого приказа надзирателя. Он просит меня передать его неизвестному другу глубочайшую благодарность.

Б.

 

Дорогой М.:

Заместитель только что выпустил меня. Я счастлив вдвойне, ибо знаю, как обрадует вас этот счастливый поворот дел. Вероятно, это связано с тем, что моего соседа, Большого Шведа — вы слышали о нем — сегодня утром нашли мертвым в смирительной рубашке. Врач и надзиратели все это время притворялись, будто он симулирует. Это было самое жестокое убийство: по приказу начальника тюрьмы больного Шведа каждую ночь держали в кляпе и связанным. Насколько я понимаю, заместитель был против таких жестоких методов, и теперь ходят слухи, будто он намерен подать в отставку. Но я надеюсь, что он останется. В этом гигантском полковнике есть что-то масштабное и широкое. Он старается быть справедливым и спас немало заключенных от жестокости Майора. Последний постоянно изобретает новые виды наказаний; характерно, что его методы связаны с урезанием пайка и последующей экономией, которая не отражается в бухгалтерских книгах. Недавно он урезал молочный паек больным в лазарете вопреки протестам врача. Он также ввел суровые наказания за разговоры. Знаете, когда вы не произносите ни слова дни и недели, вас часто охватывает непреодолимое желание выплеснуть свои чувства. Эти нарушения правил теперь наказываются лишением табака и воскресного обеда. Каждое воскресенье от 30 до 50 человек запирают на верхнем ярусе, и они остаются без еды весь день. Эта система называется «Убей или вылечи» (Killicure) и приносит немалую личную выживу, ибо я знаю множество людей, которые месяцами не получали ни табака, ни воскресного обеда.

Начальник тюрьмы Уильям Джонстон кажется жестоким от природы. Недавно он ввел «глухую» камеру — дверь обшита сплошным листовым железом. Она намного хуже корзиночной камеры, поскольку в нее практически не поступает воздух, и людей держат в ней от 30 до 60 дней. Заключенный Варнелл просидел в такой камере 79 дней и был парализован. Но еще хуже этих наказаний более изощренная жестокость: истязание парней неизвестностью момента освобождения и все большим лишением зачета дней за хорошее поведение. Эта система доводит заключенных до помешательства в пугающих масштабах.

Среди всего этого бездушия и жестокости капеллан остается освежающим оазисом человечности. В одном из ваших писем я заметил выражение «из-за экономической необходимости», и я... задумался. Разумеется, нельзя недооценивать влияние экономических причин. Но крайние сторонники материалистического понимания пренебрегают характером и тем самым способствуют его искажению. Фактор личности слишком часто ими игнорируется. Возьмите, к примеру, капеллана. Несмотря на окружающее болото алчности и жестокости, вопреки всем разочарованиям и неблагодарности, он сегодня, после 30 лет службы, так же полон веры в человеческую природу, столь же сочувствен и готов помочь, как и много лет назад. Ему приходилось бороться с различными администрациями, и он бедный человек; нужда не заглушила его врожденную доброту.

И именно поэтому я задумался. «Экономическая необходимость» — неужели социализм прорвался сквозь тюремные стены?

Б.

 

Дорогой, дорогой товарищ:

Можете ли вы представить себе, как ваши слова «Я склоняюсь к социализму» согрели мое сердце? Хотел бы я выразить вам всю глубину того, что я чувствую, мой дорогой друг и товарищ. Так неожиданно обрести это в вас — невыразимо облегчает существование. Какая разница, что вы не разделяете мои взгляды полностью — мы товарищи по общему делу человеческого освобождения. И вправду стоило попасть в неприятности, чтобы обрести вас, дорогой друг. У меня поистине есть все основания быть довольным и даже счастливым. Ваша дружба — источник великой силы, и я чувствую себя способным прорваться сквозь эти десять месяцев, ободренный и вдохновленный вашим товариществом и преданностью. Каждый вечер я вычеркиваю дату на своем календаре, радуясь мысли, что я на день ближе к тому заветному моменту, когда я повернусь спиной к этим стенам, чтобы присоединиться к друзьям в великом деле и встретиться с вами, дорогой Дружище, лицом к лицу, пожать вам руку и поприветствовать вас, мой друг и товарищ!

Самым товарищеским образом,

Алекс.

ГЛАВА XLVIII

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

На финишной прямой, Sub Rosa, 15 апреля 1905 года.

Моя дорогая девочка:

Вот и последняя весна, и в моем сердце звучит песня. Всего три месяца — и я поквитаюсь с папашей Пенном. Год в работном доме, конечно, предстоит, и эта тюрьма, как мне говорят, еще больший ад, чем эта. Но я чувствую себя сильным благодаря прошлому страданию и, пожалуй, еще сильнее благодаря той удивительной драгоценности, которую я нашел. Человек, о котором я упоминал в прошлых письмах, оказался прекраснейшей душой и искренним другом. Всеми возможными способами он старался сделать мое существование более сносным. Тем малым, что у него есть, говорит он, он хочет искупить несправедливость и жестокость общества. Он социалист с широким взглядом на жизнь. Наши долгие дискуссии (посредством записок) доставляют мне много минут радости и веселья.

Главным образом его усилиям я буду обязан сокращением срока. Настроения инспекторов были неблагоприятными. Я полагаю, меня собирались лишить двух лет за хорошее поведение. Подумай, что это значило бы для нас! Но мой друг — мой дорогой Дружище, как я любовно называю его — тихо, но настойчиво трудился, в результате чего инспекторы «прозрели». Теперь точно решено, что я выйду на свободу в июле. Дата пока не определена. Я едва могу осознать, что скоро покину это место. Тревога и беспокойство последнего месяца были бы почти невыносимы, если бы не успокаивающее присутствие моего преданного друга. Я надеюсь, когда-нибудь ты встретишься с ним — может быть, даже скоро, ибо он не из тех, кто может долго оставаться беспомощным свидетелем мучений людей. Он хочет работать на более широком поприще, где сможет объединить усилия с теми, кто стремится реконструировать условия, огражденные тюремными решетками.

Но пока необходимость заставляет его оставаться здесь, его характер проявляется воочию. Он посвящает свое время и средства облегчению участи заключенных. Его щедрое участие поддерживало жизнь моего больного друга Гарри в надежде на помилование. Ты огорчишься, услышав, что Совет отказался освободить его на том основании, что он «недостаточно болен». Бедный мальчик, который никогда не видел ничего, кроме охраны, с десятилетнего возраста, умер через неделю после того, как в помиловании было отказано.

Но хотя мой Дружище не смог подарить свободу Гарри, он сыграл ключевую роль в спасении другой молодой жизни из рук палача. Это было дело юного Пола, типичный пример тюрьмы как питомника преступности. Юношу заставляли работать бок о бок с человеком, который преследовал и оскорблял его за то, что тот отвергал нежелательные домогательства. Пол неоднократно умолял начальника тюрьмы перевести его в другой отдел; но его призывы игнорировались. Эти двое заключенных работали в пекарне. Рано утром, оставшись один, этот человек попытался изнасиловать мальчика. В завязавшейся борьбе тот был убит. Тюремное руководство было полно решимости повесить юношу «в интересах дисциплины». Офицеры открыто заявляли, что «сочтут его часы сочтенными». В разрешении на сбор средств для найма адвоката Полу было отказано. Заключенных, выступавших в его защиту, сурово наказывали; перед судом мальчика полностью изолировали. Он остался совершенно беспомощным, один. Но дорогой Дружище пришел Полу на помощь. Работу приходилось выполнять втайне, и это была сложнейшая задача — добиться свидетелей защиты среди заключенных, запуганных надзирателями. Но Дружище бросился в бой всем сердцем и душой. День и ночь он трудился, чтобы дать мальчику шанс на жизнь. Он чуть не сломался, прежде чем это испытание закончилось. Но мальчик был спасен; присяжные оправдали его на основании самообороны.

Близость освобождения, пусть даже ради смены камеры, до крайности расшатывает нервы. Но даже простая смена обстановки принесет облегчение. Тем временем мой верный друг делает все от него зависящее, чтобы помочь мне вынести это напряжение. Помимо заботы о моем физическом комфорте, он щедро снабжает меня книгами и печатными изданиями. Это помогает коротать свинцовые дни и позволяет держаться в курсе мировых событий. Дружище в восторге от растущей силы социализма, и мы часто горячо обсуждаем эту тему. Мне кажется, однако, что социалистическая погоня за успехом постепенно извращает основные принципы. С большой скорбью я узнал, что политическая деятельность, ранее рассматривавшаяся лишь как средство распространения социалистических идей, постепенно стала самоцелью. Стремление к политической власти ослабляет волокна характера и идеалов. Ежедневный контакт с властью укрепил мое убеждение, что контроль над правительственной рычагами — иллюзорное средство от социальных зол. Избежать неизбежных последствий ложных концепций с помощью законов не удастся. Переоценке подлежат не просто условия, а фундаментальные идеи современной цивилизации, чтобы уступить место новым социальным и индивидуальным отношениям. Эмансипация труда — необходимый первый шаг на пути возрожденного человечества; но даже это может быть достигнуто лишь благодаря пробужденному сознанию трудящихся, действующих по собственной инициативе и своими силами.

По этим и другим вопросам Дружище расходится со мной во мнениях, но его горячая дружба не ведает интеллектуальных различий. Он навестит тебя во время своего августовского отпуска. Я знаю, ты дашь ему почувствовать мою благодарность, ибо я никогда не смогу отплатить за его безграничную преданность.

Саша.

 

Дорогой Дружище:

Казалось, что все стремления и надежды разом исчезли из моей жизни, когда ты так загадочно исчез. Меня терзал страх какой-то катастрофы. Твое возвращение наполнило меня радостью, и я счастлив знать, что ты услышал призыв священного дела и безоговорочно откликнулся на него.

Я глубоко завидую твоей деятельности в П. кружке. Революция в России потрясла меня до глубины души. Гигант пробуждается, немой гигант, который так терпеливо страдал, выражая свои муки и агонию лишь в исполненных боли песнях да на страницах горьковских произведений.

Дорогой друг, ты помнишь наши споры насчет Плеве? Возможно, я ошибался, высказывая мнение, что казнь этого монстра, сколь бы ободряющим ни было проявление индивидуальной революционной активности, не может рассматриваться как проявление социального пробуждения. Но нынешнее восстание несомненно указывает на широкомасштабный бунт, пронизывающий русскую жизнь. И все же было бы слишком оптимистично надеяться на очень радикальные перемены. Я уже много лет вдали от родины; но в юности я был близок к жизни и думам крестьянина. Большие, тяжелые тела движутся медленно. Городской пролетариат несомненно пропитался революционными идеями, но жизненной силой России является аграрное население. Я опасаюсь, кроме того, что господствующая реакция все еще очень сильна, хотя она, без сомнения, несколько ослаблена недоростанием в армии и, особенно, на флоте. Я всем сердцем надеюсь на победу революции. Возможно, конституция — это максимум, на который мы можем рассчитывать. Но каков бы ни был результат, сам факт революции в многострадальной России — колоссальное вдохновение. Я был бы счастливейшим из людей, присоединись я к этой славной борьбе.

Да здравствует Революция!

А.

 

Дорогой Дружище:

Спасибо за твое доброе предложение. Но я категорически против того, чтобы предпринимались какие-либо шаги для отмены приговора работного дома. Я отсидел эти долгие годы и переживу еще один, я не буду просить милости у врага. Они даже перекрутят собственный закон, чтобы лишить меня пяти месяцев сокращения срока, на которые я имею право за последний год. Насколько я понимаю, мне позволят скинуть всего два месяца на том нелепом основании, что срок в работном доме составляет первый год нового приговора! Но я не хочу, чтобы ты беспокоился по этому поводу. У тебя есть дела поважнее. Отдай всю свою энергию благому делу. Подготовь почву для миссии Чайковского и Бабушки, и я буду с тобой духом, когда ты обнимешь наших храбрых товарищей Русской революции, чьи дорогие имена были священным сокровищем моей юности.

Пусть успех увенчает усилия наших братьев в России.

А.

 

Дружище:

Только что получил известие от заместителя, что мои бумаги подписаны. Я не хотел тревожить тебя, но опасался какой-нибудь заминки. Теперь все точно и решено — я выхожу 19-го числа. Всего одна неделя! Это самый счастливый день за тринадцать лет. Жму руку, Товарищ.

А.

 

Дорожайший Дружище:

Моя рука дрожит, пока я пишу это последнее прощание. Через час я уйду. Мое сердце слишком полно для слов. Пожалуйста, отправь приложенные записки моим друзьям и обними их всех так, как я обнимаю тебя сейчас. Я буду жить надеждой встретиться со всеми вами в будущем году. Прощай, дорогой, преданный друг.

Всем сердцем,

Твой Товарищ и Дружище.

 

19 июля 1905 года.

Дорогая девочка:

Наконец-то утро среды, 19-е!

Утихни же, биение моего сердца, И затянитесь, все мои старые раны, Ибо это мой последний день, И сии суть его последние часы.

Мои последние мысли в этих стенах — о тебе, моя дорогая, дорогая Соня, Неизменная!

Саша.

ЧАСТЬ III

РАБОТНЫЙ ДОМ

РАБОТНЫЙ ДОМ

I

Ворота пенитенциарного заведения распахиваются, выпуская меня наружу, и я невольно замираю от завораживающего зрелища. Это улица: череда домов простирается передо мной; женщина с молодым и удивительно милым лицом проходит по противоположной стороне. Мои глаза следят за ее изящным силуэтом, когда она заворачивает за угол. Вокруг стоят люди. На них гражданская одежда, и они разглядывают меня с любопытным, настойчивым вниманием... Наручники натягиваются на моем запястье, и я следую за шерифом в ожидающий экипаж. Мимо пробегает маленький ребенок. Я высовываюсь из окна, чтобы взглянуть на розовощекое, удивительно юное лицо. Но надзиратель нетерпеливо опускает штору, и мы сидим в мрачном молчании.

Очарование штатской одежды властвует надо мной. Оно дарует пьянящее чувство мужественности. Снова и снова я смотрю на свою одежду и проверяю многочисленные карманы, чтобы убедиться в реальности происходящего. Я свободен, позади мрачные серые стены! Свободен? И все же даже сейчас — узник закона. Закон!...

Паровоз пыхтит и свистит, и мой разум уносится назад к другому путешествию. Это было тринадцать лет и одну неделю назад в этот день. На крыльях всепоглощающей любви я спешил присоединиться к борьбе угнетенного народа. Я оставил дом и друзей, пожертвовал свободой и рисковал жизнью. Но человеческое правосудие слепо: оно не желает видеть пылающую душу. Закон, глухой к мукам труда, услышал лишь выстрел. «Мне отмщение, и аз воздам», — говорит он. До последней капли он прольет кровь, чтобы взыскать свою полную меру плоти. Двенадцать лет и десять месяцев! И еще один год. Какие ужасы ждут меня в новой тюрьме? Бедный, верный «Конокрад» больше никогда не улыбнется в знак приветствия: он не пережил и шести месяцев в страшном работном доме. Но мой дух силен; я не буду устрашен. Эта одежда — видимый, осязаемый символ воскресения. Преданность стойких друзей утешит и ободрит меня. Зов великого Дела придаст сил жить, бороться, побеждать.

II

Меня охватывает унижение, когда я облачаюсь в ненавистный костюм в черно-серую полоску. Дерзкий взгляд охранника вызывает во мне горькое возмущение, пока он пристально осматривает мое обнаженное тело. Но вскоре, по окончании досмотра, меня охватывает чувство удовлетворения от самоуважения, заявляющего о своих правах.

Испытание тюремным распорядком дня полно невыразимых мук. Привыкнув к тюремным условиям, я тем не менее нахожу существование в работном доме кошмаром жестокости, бесконечно худшим, чем самые бесчеловечные аспекты пенитенциарства. Охранники угрюмы и жестоки; еда отвратительная и скудная; наказание за малейший проступок мгновенное и безжалостное. Камеры здесь еще меньше, чем в пенитенциаррии, и в них нет ни стула, ни стола. От парашных ведер стоит невыносимо дурной запах, причем для нужд гигиены не разрешается использовать ни клочка туалетной бумаги. Единственные омовения за день совершаются утром, когда заключенные выстраиваются в коридоре и проходят мимо крана с проточной водой, зачерпывая ее пригоршней в непрерывно движущейся очереди. В тюремном корпусе и мастерской царит абсолютная тишина. Малейшее движение губ наказывается дубинкой или карцером, иронично и едко именуемым «Белым домом».

Извращенная логика закона, обрушивающая предел варварства на людей, признанных виновными в незначительных проступках! По всей стране работные дома заведомо чудовищнее во всех отношениях, чем пенитенциаррии и государственные тюрьмы, в которых содержатся лица, осужденные за уголовные преступления. Окружной работный дом Аллегейни великого Содружества Пенсильвании пользуется печальной славой чернейшего из адов, где люди искупают грехи общества.

Работая в щетной мастерской, я обнаруживаю, что нахожусь в пугающе знакомой обстановке. Алчность руководства выработала методы еще более бесчеловечные, чем те, что приняты в государственной тюрьме. Нормы выработки, возлагаемые на заключенных, требуют лихорадочного напряжения. Недостаточный объем или бракованная работа не оправдываются физической немощью или болезнью. При организации различных видов производства применяется всякая уловка, распространенная в пенитенциаррии, чтобы обойти закон, ограничивающий конкуренцию со стороны заключенных. Число людей, занятых на производительном труде, значительно превышает юридически разрешенный процент; положения о защите свободного труда умело обходятся; ярлыки, прикрепляемые к продукции мастерской, сделаны так, чтобы стираться, как только изделия покидают тюрьму; слова «произведено заключенными», выжженные на ручках щеток, заклеиваются этикетками, не дающими никаких указаний на место изготовления. Закон против труда заключенных, символизирующий политические достижения рабочего класса, срывается на каждом шагу, и его защитный элемент оборачивается «жалким и бессильным финалом».

Как знаменательна пародия на закон в его святая святых! Здесь законное правосудие замуровывает своих жертв; здесь погребены отверженные, чьи лохмотья оскорбляют благопристойность; здесь правонарушителей наказывают за нарушение закона. И здесь Закон ежедневно и ежечасно попирается своими благочестивыми первосвященниками.

III

Настоящее натягивает поводок, удерживающий память в тисках пенитенциарных условий, однако в жилах окончившегося бытия еще пульсируют воспоминания о друзьях и общем страдании. Вести с берегов Риверсайда омочены слезами скорби, но Джонни, молодой мадьяр, подает ободряющий голос: срок его заключения подходит к концу; он посвятит себя воспитанию маленьких детей, которых так невольно лишил отца. Тем временем он желает мне мужества и надежды, вкладывая два доллара от доходов со своей поделочной работы, «в помощь». Он очень огорчен, пишет он, тем, что не смог проститься со мной в последний момент, поскольку начальник тюрьмы отклонил прошение, подписанное двумястами заключенными, о том, чтобы мне разрешили пройти по ярусам и сказать прощальное слово. Но скоро, скоро мы увидимся на свободе.

Слова дружбы ярко светятся во мраке настоящего и чаруют мои видения ближайшего будущего. Грядущая свобода источает согревающие лучи, и я пребываю в атмосфере моих товарищей. Девушка и Дружище охвачены пламенем Молодой России. Мой разум хлопотливо выстраивает картины великой борьбы, которые переносят меня в дни моей юности. В маленькой квартире-теснее в Нью-Йорке мы смелыми мазками набросали судьбы мира — Девушка, Двойник и я. В темной, похожей на клетку кухне, среди дыма астматической плиты, мы планировали нашу конспиративную работу в России. Но нужда текущего момента распорядилась иначе. Хомстед прозвучал прелюдией пробуждения, и мое сердце отозвалось эхом на эти вдохновляющие звуки.

Сдерживаемое пламя стремлений вырывается на свободу. Что за дело до сиюминутных результатов революции в России? Тоска моей юности поднимается со стихийной силой. Жить — значит бороться! Бороться против Цезаря рука об руку с народом: страдать вместе с ним и, если понадобится, умереть. Вот это жизнь. Мне будет грустно расстаться с Дружищем, даже не успев вглядеться в преданное лицо. Но Девушка охвачена духом России: нас ждет радостная совместная работа. Земля Мононгахилы, отягощенная годами страданий, стала мне дорога. Словно стон оборванной струны звучит мысль о расставании. Но никакие узы привязанности не натянут струны моего сердца. И все же — милое лицо маленькой девочки вторгается в мое раздумье, взгляд укоризненной печали в больших задумчивых глазах. Это маленькая Стелла. Последние годы моей тюремной жизни украсили многие прелести ее очаровательной переписки. Я часто искал утешения в прекрасном портрете ее одухотворенного лица. С немой нежностью она разделяла мое горе из-за потери Гарри, и ее уста источали сладкий бальзам. Серые дни теплели от ее улыбки, и я расточал на нее всю переполнявшую меня нежность. Это будет жестокое заглушение ее голоса в моем сердце, но зов мужика звучит отчетливо, повелительно. И все же кто знает? Революция может закончиться еще до моего воскресения. В республиканской России с ее просвещенным социальным протестантизмом жизнь была бы полнее, богаче, чем в этой жалко-буржуазной демократии. Свобода преподнесет непривычную проблему самообеспечения, но строить определенные планы пока рано. Долгое заключение, вероятно, сделало меня непригодным к тяжелому труду, но я найду средства зарабатывать на свои скромные нужды, когда сброшу овыи своего невольного паразитизма.

Мысль о привязанности, женская любовь приводят меня в экстаз и окрашивают мое существование эмоциями странного блаженства. Но часы одиночества наполнены возвращающимся страхом, как бы моя жизнь навсегда не осталась лишенной женской любви. Часто этот страх овладевает мной с интенсивностью отчаяния, по мере того как мой разум все глубже погружается в мысли о противоположном поле. Мысли о женщине затмевают память о тюремных привязанностях, и мрак настоящего прошит серебряной иглой любовно-надежд.

IV

Монотонность заведенного порядка, деградация и унижение кажутся еще тяжелее в тени свободы. Мои силы иссякают от тяжелой работы в мастерской, но надежда получить полный зачет срока поддерживает меня. Закон разрешает пять месяцев «хорошего поведения» за каждый год, начиная с девятого года заключения. Однако начальник тюрьмы намекнул мне, что мне могут предоставить льготу всего в два месяца как «новому» заключенному, отбывающему первый год срока в работном доме. Совет директоров несомненно придержится именно этой точки зрения, часто дразнит он меня. Озверело от такого обращения в сочетании с моим протестом против притеснения товарища по заключению привели к тому, что меня упекли в одиночку. Дорогой Дружище настаивает на юридических шагах для обеспечения моего полного зачета; несмотря на мой безоговорочный отказ прибегать к судам, он начал тайную кампанию для достижения своей цели. Время тянется в томительной неизвестности. С каждым днем одиночка становится все более удушающей, сводящей с ума, пока мой рассудок не начинает мутиться от ужаса кладбищенской тишины. Словно радостная музыка звучит суровая команда: «На прогулку!»

В ногу мы кружим по двору, и звон цепи Чарли скорбно отбивает ритм. Он предпринял безуспешную попытку побега, за что наказан железом с ядром. Железо врезается ему в лодыжку, и он с трудом бредет под тяжелой ношей. Рядом со мной шатается Билли, его левая сторона полностью парализована с тех пор, как его выпустили из «Белого дома». Вокруг меня сплошные калеки. Я нахожусь среди социальной сточной канавы: хромые и увечные, надломленные телом и духом, не способные к труду, не способные даже к преступлению. Это были благословенные Назарянином; их-то христианский мир и колесует. Они тоже входят в сферу моей миссии, они прежде всего — эти живые обвинения прокаженной системы, отлученные от Бога и людей.

Порог свободы густо засеян страданиями и муками. Дни невыносимы от нервной неуспокоенности, ночи ужасны часами томительной неподвижности — бесконечными, бесконечными часами. Лихорадочно я меряю шагами камеру. День пройдет, он должен пройти. С благоговейным трепетом я благословляю посрамленное солнце, когда оно опускается за западный горизонт. На один день ближе к свободе, которая ждет меня, с неограниченным солнцем, воздухом и жизнью за ненавистными серыми стенами, там, при дневном свете, на просторе. На просторе!.. В ноздрях запах свежескошенного сена; передо мной расстилаются зеленые поля и леса; сладко журчит горный родник. На горную вершину, к ветрам и солнцу, туда, где буря бушует с дикой яростью над моей непокрытой головой. Приветствую дождь и ветер, которые смывают скверну тюремной пыли с моего сердца и вдувают жизнь и силу в мое существо! Дрожаще-восторженна мысль о свободе. В лесу, вдали от зловония каннибальского мира буду я бродяжничать, не поднимая ног с земли или дерна. Близко к дыханию Природы прижму я свои иссохшие губы, на ее груди проведу я свои дни, черпая пропитание и силу из универсального материнского лона. И там, в свободе и независимости, среди видений горных вершин, я вознесу крик социальных сирот, погребенных и отверженных, и предстащу живым тоскующее, угрожающее Лицо Боли.

ЧАСТЬ IV

ВОСКРЕШЕНИЕ

ВОСКРЕШЕНИЕ

I

Всю ночь я беспокойно ворочаюсь на койке и шагаю по камере в нервном возбуждении, ожидая рассвета. С беспокойной радостью наблюдаю я, как тает тьма, когда первые лучи возвещают о приближении дня. Сегодня 18 мая — мой последний день, самый что ни на есть последний! Еще несколько часов, и я выйду через ворота, и напьюсь теплого солнца и благодатного воздуха, и стану свободен идти и приходить куда пожелаю, после кошмара тринадцати лет и десяти месяцев в тюрьме, пенитенциаррии и работном доме.

Мой шаг ускоряется от волнения внешнего мира, и я пытаюсь коротать тягостные часы, думая о свободе и друзьях. Но в голове царит сумятица; я не могу сосредоточить мысли. Видения близкого будущего, образы прошлого мелькают перед глазами и теснят друг друга в ослепительном беспорядке.

Снова и снова мой разум возвращается к излишней жестокости, из-за которой меня продержали в тюрьме на три месяца сверх срока. Чистой воды софистикой было считать меня «новым» заключенным, имеющим право лишь на двухмесячный зачет. На самом деле я отбывал последний год двадцатидвухлетнего срока, и потому мне должны были скостить пять месяцев. Начальник тюрьмы неоднократно обещал сообщить мне решение Совета директоров, и каждый день, целыми неделями и месяцами, я с тревожным ожиданием ждал от них вести. Никакой весты так и не поступило, и мне пришлось отбывать все десять месяцев целиком.

Ну что ж, это почти позади! Я провел свою последнюю ночь в камере, и вот наступило утро, драгоценное, благословенное утро!

Как медленно ползут минуты! Я прислушиваюсь со все вниманием и улавливаю звук отпираемых замков на нижнем ярусе: это ночной капитан выводит людей на кухню готовить завтрак — 5 часов утра! Еще два с половиной часа до того, как меня позовут; два бесконечных часа, а затем еще тридцать долгих минут. Пройдут ли они когда-нибудь?.. И я снова шагаю по камере.

II

Гонг бьет подъем. В сильном волнении я собираю одеяла, жестяную кружку и ложку, которые необходимо сдать в контору перед моим освобождением. Мое сердце бешено бьется, пока я стою у двери в ожидании вызова. Но охранник отпирает ярус и приказывает мне «становиться в строй для завтрака».

Полосатая колонна спускается по лестнице мимо пронзительно вглядывающегося заместителя начальника, стоящего посреди коридора, и медленно делает круг по центру, где каждый человек получает свою порцию хлеба на день и возвращается на свой ярус. Тюремщик во время обхода яруса заглядывает в мою камеру. «Не работаешь», — механически произносит он, захлопывая дверь у меня перед носом.

«Я выхожу на свободу», — протестую я.

«Пока не позовут — нет», — отрезает он, запирая меня.

Я стою у двери, напряженный в ожидании. Я напрягаю слух в надежде услышать приближение охранника, который позовет меня в контору, но все остается тихо. Смутный страх овладевает мной: возможно, меня не освободят сегодня; я могу терять время... Меня подступает тошнота, но усилием воли я отгоняю страшную фантазию и ускоряю шаг. Нельзя думать — нельзя думать...

Наконец-то! Рычаг потянут, моя камера отперта, и вместе с дюжиной других мужчин меня ведут в вещевую каптерку гуськом и шагом заключенных. Я нетерпеливо жду своей очереди, так как нескольких человек раздевают, а их обнаженные тела досматривают на предмет контрабанды или спрятанных записок. Надзиратель бросает каждому небольшой мешок с гражданской одеждой заключенного и громко кричит: «Эй ты! Снимай эти шмотки и надевай свои лохмоты».

Я спешно одеваюсь. Охранник сопровождает меня в контору, где мне возвращают мои вещи: немного денег, присланных друзьями, мои часы и тот кусочек слоновой кости, который украл у меня тюремщик пенитенциаррии и который я потребовал вернуть перед отъездом из Риверсайда. Дежурный офицер вручает мне железнодорожный билет до Питтсбурга (проезд стоит около тридцати центов), и меня препровождают к тюремным воротам.

III

Во дворе ярко светит солнце, небо чистое, воздух свежий и бодрящий. Сейчас откроются последние ворота, и я окажусь вне поля зрения охранников, за решеткой, — один! Как я жаждал этого часа, как часто в прошлые годы мечтал об этом восторженном мгновении — побыть одному, на воле, вдали от наглых глаз моих тюремщиков! Я помчусь от этих стен и преклоню колени на теплый дерн, и поцелую землю, и обниму деревья, и с песней радости возблагодарю Природу за благословение солнца и воздуха.

Предо мной отворяется внешняя дверь, и передо мной вырастают репортеры с фотоаппаратами. Несколько рослых мужчин приближаются ко мне. Один из них касается моего плеча, отворачивает лацкан пиджака, обнажая значок полицейского офицера, и говорит:

«Беркман, по приказу шефа вы должны покинуть город до наступления ночи».

Детективы и репортеры, преследующие меня до близлежащего вокзала, привлекают зевак. Я спешно сажусь в вагон, чтобы скрыться от их навязчивых взглядов, радуясь, что отговорил друзей встречать меня у тюрьмы.

Моя голова занята планами перехитрить детективов, которые вошли в то же купе. Я договорился встретиться с Девушкой в Детройте. У меня нет особых причин маскировать свои передвижения, но я возмущен слежкой. Нужно как-то избавиться от шпионов; я не хочу, чтобы их ненавистные глаза осквернили мою встречу с Девушкой.

Я чувствую себя оглушенным. Короткая поездка до Питтсбурга заканчивается раньше, чем я успеваю собрать мысли. Гул и шум разрывают мне уши; несущиеся вагоны, звенящие колокола приводят меня в замешательство. Я боюсь переходить улицу; летающие монстры преследуют меня со всех сторон. Толпы толкают меня на тротуаре, и я постоянно натыкаюсь на прохожих. Эта суматоха, непрекращающееся движение сбивают меня с толку. Мимо со свистом проносится безлошадная повозка; я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на первый автомобиль в своей жизни, но живой поток беспомощно увлекает меня за собой. Проходит женщина с ребенком на руках. Младенец выглядит странно крошечным, розовая ямочка на смеющемся лице. Я улыбаюсь в ответ маленькому херувиму, и мои глаза встречаются с взглядом детективов. Дикая мысль сбежать, уйти от них овладевает мной, и я резко сворачиваю в боковую улицу, шагая вслепую, все быстрее и быстрее. При виде проходящего вагона меня охватывает внезапный порыв, и я бросаюся за ним.

«Оплатите проезд!» — запевает кондуктор, и я чуть не смеюсь в голос от мимолетного ощущения материальной реальности свободы. Сознавая странность своего поступка, я достаю долларовую купюру, и меня охватывает чувство упоительной независимости, пока мужчина отсчитывает серебряные монеты. Я пристально смотрю на него в поисках признаков узнавания. Понимает ли он, что я только что из тюрьмы? Он отворачивается, и я чувствую благодарность к дорогому Дружищу за то, что он так заботливо обеспечил меня новым костюмом. Странно, однако, что кондуктор не заметил моих коротко остриженных волос. Но человек на сиденье напротив, кажется, наблюдает за мной. Возможно, он узнал меня по фотографии в газетах; а может быть, мое соломенное канотье привлекло его внимание. Я оглядываюсь вокруг. Никто еще не носит летних головных уборов; должно быть, слишком рано для этого сезона. Мне следовало бы сменить его: тогда детективы не смогли бы так легко следовать за мной. Батюшки, да вот же они на задней площадке!

На следующей остановке я выпрыгиваю из вагона. Мой взгляд цепляется за вывеску шляпного магазина, я захожу туда, а затем тихо ускользаю через боковой вход в темном дерби на голове. Я иду быстро, очень долго, сажусь в несколько вагонов, а затем снова иду пешком, пока не оказываюсь на безлюдной улице. Теперь за мной никто не идет; детективы, должно быть, потеряли меня из виду. Я чувствую себя изнуренным и уставшим. Интересно, где бы мне отдохнуть, думаю я, как вдруг вспоминаю, что должен был отправиться прямо из тюрьмы в аптеку товарища М——. Мои друзья, должно быть, волнуются, а М—— ждет, чтобы дать телеграмму Девушке о моем освобождении.

Давно за полдень, когда я захожу в аптеку. М—— выглядит сильно взволнованным из-за чего-то; он бурно жмет мне руку и засыпает вопросами, проводя меня в свои комнаты в задней части аптеки. Странно оказаться в обычной комнате: на стенах обои, и они так странно ощущаются на ощупь, совсем не так, как побеленная камера. Я любовно провожу по ним рукой с острым чувством удовольствия. Стулья тоже выглядят странно, и эти причудливые штуковины на столе. Безделушки поглощают мое внимание — люди в комнате кажутся туманными, их голоса звучат отдаленно и смутно.

«Почему ты не садишься, Алек?» — тональность звуков мелодична и нежна; вне всяких сомнений, женская.

«Да», — отвечаю я, обходя стол и поднимая яркую игрушку. Она изображает Ундину, выходящую из воды, брызги сверкают на солнце...

«Ты устал, Алек?»

«Н-нет».

«Ты только что вышел?»

«Да».

Разговаривать требует усилий. Последний год в работном доме я едва произнес десяток слов; там всегда царила абсолютная тишина. Голоса мешают мне. Присутствие стольких людей — вокруг меня три или четыре человека — тягостно. Комната напоминает мне камеру, и меня охватывает желание вырваться на простор, подышать воздухом и увидеть небо.

«Я ухожу», — говорю я, подхватывая шляпу.

IV

Поезд мчит меня в Детройт, и я смутно удивляюсь, как добрался до вокзала. Голова онемела; я не могу думать. Поля и леса мелькают в сгущающихся сумерках, но окружающее не вызывает во мне никакого интереса. «Я избавился от детективов» — эта мысль застревает в голове, и я чувствую, как что-то расслабляется во мне, оставляя меня холодным, без эмоций и желаний.

С усилием я спускаюсь на платформу и покачиваюсь из стороны в сторону, пересекая вокзал в Детройте. Мужчина и девушка спешат ко мне навстречу и хватают за руку. Я узнаю Карла. Дорогой мальчик, он был самым преданным и ободряющим корреспондентом все эти годы после того, как покинул пенитенциаррию. Но кто же эта девушка с ним, думаю я, когда мой взгляд падает на женщину, прислонившуюся к колонне. Она пристально смотрит на меня. Волна ее волос, знакомые глаза — да это же Девушка! Как мало она изменилась! Я делаю несколько шагов вперед, несколько удивленный тем, что она не бросилась ко мне, как остальные. Мне приятна ее выдержка: возбужденные голоса, быстрые движения раздражают меня. Я медленно иду к ней, но она не двигается. Она словно приросшая к месту, ее рука сжимает колонну, на лице выражение благоговейного ужаса и страха. Внезапно она обвивает руками мою шею. Ее губы шевелятся, но ни один звук не долетает до моего слуха.

Мы идем молча. Девушка сует мне в руку букет. Мое сердце переполнено, но говорить я не могу. Я прижимаю цветы к лицу и механически покусываю лепестки.

V

Детройт, Чикаго и Милуоки проносятся передо мной, как тяжелый сон. У меня осталось смутное воспоминание о море лиц, беспокойных и бурных, и я посреди них. Смятые голоса бьют молотами по голове, а потом все становится очень тихо. Я стою на виду у всей аудитории. Глаза устремлены на меня со всех сторон, и я смущаюсь. Толпа выглядит нечеткой и туманной; мне то жарко, то холодно, и возникает сильнейшее желание бежать. Пот течет по спине; колени сильно дрожат, пол уходит из-под ног — раздается бурная овация, громкие возгласы и браво.

Мы возвращаемся в дом Карла, и мужчины и женщины жмут мне руку и смотрят на меня глазами, полными любопытного благоговения. Мне чудится нотка жалости в их голосах, и я нетерпимо отношусь к их сочувствию. В помещении меня охватывает чувство удушья, и я страшусь присутствия людей. Разговаривать — это пытка; звук голосов причиняет мне боль. Я выжидаю удобного момента, чтобы ускользнуть из дома. Меня успокаивает мысль раствориться в толпе, а ощущение того, что я чужой для всех вокруг, приносит умиротворение. Ночами я брожу по городу и ухожу в окрестности, сознавая лишь одно желание — побыть одному.

VI

Я на Вальдгейме, Девушка рядом со мной. На кладбище тихо, и я ощущаю великое умиротворение. Никакие эмоции не волнуют меня при виде памятника, кроме чувства тихой печали. Он изображает женщину, одной рукой возлагающую венки на павших, а другой сжимающую меч. Мраморные черты отражают невыразимую скорбь и гордый вызов.

Я бросаю взгляд на Девушку. Ее лицо отвернуто, но опущенная голова говорит о страданиях. Я протягиваю ей руку, и мы стоим вмом молчаливом горе у могил наших павших товарищей... Мне мерещится Стенька Разин в том виде, в каком я видел его на картинках в юности, и рядом с ним висят тела людей, погребенных под моими ногами. Почему они мертвы? — думаю я. Почему должен жить я? И великое желание лечь рядом с ними овладевает мной. Я вцепляюсь в железный столб, чтобы не упасть.

Сзади раздаются шаги, и я оборачиваюсь и вижу спешащую к нам девочку. Она излучает цветущую молодость; от нее веет жизнью и радостью. Ее грудь порывисто вздымается; на лице борется торжественное выражение.

«Я бежала всю дорогу, — ее голос мягок и тих; — я боялась опоздать и разминуться с вами».

Девушка улыбается. «Давай зайдем куда-нибудь отдохнуть, Элис». Поворачиваясь ко мне, она добавляет: «Она бежала, чтобы увидеть — тебя».

Как странно, что Девушка могла додуматься до такого! Это абсурд. С чего бы Элис так рваться увидеть меня? Я выгляжу старым и изношенным; моя походка вялая, неуверенная... Горькие мысли наполняют мою голову, пока мы едем на поезде обратно в Чикаго.

«Ты грустишь, — замечает Девушка. — Элис от тебя в восторге. Разве ты не рад?»

«Ты ошибаешься», — отвечаю я.

«Я в этом уверена, — настаивает Девушка. — Спросить ее?»

Она поворачивается к Элис.

«О, ты мне так нравишься, Саша», — шепчет Элис. Я робко смотрю на нее. Она подается ко мне в порыве наивной нежности, и великое ликование охватывает меня, когда я читаю в ее глазах искреннюю привязанность.

VII

Нью-Йорк выглядит неожиданно знакомым, хотя я не досчитался многих старых ориентиров. Находиться в помещении — сущее мучение, и я брожу по улицам, испытывая трепет родства, когда натыкаюсь на одно из своих старых убежищ.

Я испытываю мало интереса к большому собранию, организованному по случаю моего возвращения в мир. И все же во мне живет некоторое любопытство к товарищам, которых я могу там встретить. Немногие из старой гвардии остались. Некоторые выпали из рядов; другие умерли. Йоханн Мост не будет там. Я лелеял надежду встретиться с ним снова, но он умер за несколько месяцев до моего освобождения. Он был несправедлив ко мне; но кто свободен от моментов слабости? Время сгладило горечь моей обиды, и я думаю о нем, моем первом учителе анархии, с прежним восхищением. Его уникальная личность ярко выделяется на плоском фоне его эпохи. Его жизнь была трагедией вечно непопулярного пионера. Подобно социальному Лиру, его седеющие годы принесли лишь растущую изоляцию и еще большее непонимание даже в его собственном кругу. Он много боролся и страдал; он отдал всю свою жизнь продвижению Дела, чтобы в конце концов обнаружить, что тот, кто переступает порог, должен оставить все позади, даже дружбу, даже товарищество.

Мой старый друг Юстус Шваб тоже ушел, и Брэди, крупный австриец. Немногие из товарищей моих дней уцелели. Младшее поколение кажется другим, неудовлетворительным. Знакомое мне гетто тоже исчезло. Примитивная Орчард-стрит, место наших пионерских собраний, приспособилась к деловой респектабельности; исторический лекционный зал, гудевший от ломающихся цепей пробуждающегося народа, превращен в танцевальную школу; маленькое кафе «за углом», интеллектуальная арена прошлых лет, теперь стало конторой. Пытучий энтузиазм прошлого, стихийное товарищество в общем деле, опьянение освобождающим мир рвением — все ушло вместе с днями моей юности. Я чувствую дух холодного расчета в новом поколении и тон разочарованной мудрости, который холодит и отчуждает меня.

Девушка тоже изменилась. Маленькая Морячка, моя спутница в дни, трепетавшие от приближения Социальной Революции, превратилась в светскую женщину. Ее ум созрел, но ее более широкие интересы вступают в конфликт с моими старыми революционными традициями, которые вдохновляли каждый день и окрашивали любое наше действие непосредственным восприятием ежеминутно ожидаемого великого переворота. Я ощущаю инстинктивное неприятие многих вещей, хотя конкретные примеры неуловимы и ускользают от моего анализа. Я чувствую инородный элемент в кругу, который она собрала вокруг себя, и чувствую себя среди них чужаком. Ее друзья и поклонники толпятся в ее доме, превращая его в некое подобие салона. Они говорят об искусстве и литературе; обсуждают науку и философствуют о дисгармонии жизни. Но стоны подземелья находят там лишь глухой отклик. Девушка — самая революционная из них всех; но даже она заразилась атмосферой интеллектуального высокомерия, фальшивой терпимости и вечного пессимизма. Я возмущен сложившейся ситуацией, чем острее осознаю пропасть между Девушкой и собой. Она кажется непреодолимой; мы не можем вернуть интимную ноту нашего былого товарищества. С болью я наблюдаю ее явные страдания. Она неутоimа в заботе и нежности; весь круг расточает мне сочувствие и ласку. Но сквозь все это я чувствую жалостливую снисходительность к больному ребенку. Я избегаю атмосферы этого дома и бегу искать уединения на людных улицах и товарищества простого, необразованного дна.

В одном из заведений на Бауэри я натыкаюсь на Дэна, моего помощника по ярусу в мой последний год в пенитенциаррии.

«Привет, Алек, — говорит он, отводя меня в сторону, — безумно рад видеть тебя вне ада. Все в порядке?»

«Так себе, Дэн. А ты?»

«Хреново, Алек, хреново. Сам знаешь, это был мой первый срок, и я поклялся больше никогда не браться за грязное дело. Ну так вот, меня выпустили со смешной пятеркой в кармане после четырех лет упорного труда, заметь, причем три из них я пахал до помутнения рассудка на ткацком станке. Потом мне выдали пару кентуккийских джинсов, которые любой фараон мог высечь за милю. Друзья отвернулись от меня — эта пятерка была всем, что у меня было в мире, и ее надолго не хватило. Свобода — совсем не то, какой она видится парню из-за решетки, Алек, но возвращаться туда — это ад. Я не знаю, что делать».

«Как тебя занесло сюда, Дэн? Разве ты не мог найти работу дома, в Оил-Сити?»

«Дома, черт побери! Хотел бы я иметь дом и друзей, как ты, Алек. Господи, неужели ты думаешь, что я стал бы снова проворачивать темные дела? Но у меня нет ни дома, ни друзей. Мать умерла до того, как я вышел, и дома я не нашел. Я устроился на работу в Оил-Сити, но легавые настучали, что я бывший зек, и я пробился сюда автостопом. Я пытался жить честно, Алек, но куда податься парню? У меня ни цента и ни единого друга на всем белом свете».

Бедный Дэн! Я чувствую себя бессильным помочь ему даже советом. Без друзей и денег его «свобода» — пустая насмешка, даже худшая, чем моя. Пять лет назад он был крепким, здоровым молодым человеком. Он совершил кражу со взломом, и его отправили в тюрьму. Теперь он на свободе, его тело ослаблено, дух сломлен; он как никогда прежде не способен выжить в этой борьбе. Что ему остается делать, кроме как совершить новое преступление и вернуться в тюрьму? Даже я, обладая столькими преимуществами, которых лишен Дэн, имея добрых товарищей и отзывчивых друзей, не могу найти себе места в этом внешнем мире. Меня вырвали с корнем, и я, кажется, не способен пустить корни снова. Всё выглядит таким другим, изменившимся. И всё же я испытываю огромный голод по жизни. Я мог бы наслаждаться солнечным светом, простором и свободой действий. Я мог бы сделать свою жизнь и свой тюремный опыт полезными для мира. Но я недееспособен для этой борьбы. Я больше никуда не вписываюсь, даже в круг моих товарищей. И эта бурлящая жизнь, суматоха и шумы города терзают меня. Пожалуй, лучше всего мне было бы уехать в деревню и вести там простую жизнь, ближе к природе.

VIII

Лето благоухает тысячами ароматов, и в лесу царит великое умиротворение. Река Гудзон мерцает вдалеке, одинокий парус белеет на ее широком лоне. Палисады на противоположном берегу кажутся неизменными, вечными, их волнистые вершины тают в серовато-голубом горизонте.

Из долины поднимаются клубы дыма. Сюда тоже проник неспокойный дух. Приглушенный грохот взрывных работ нарушает тишину. Жадная рука человека оскверняет Палисады, как она осквернила и человеческий род. Но великая река течет спокойно, и парусник безмятежно скользит по воде. Он проносится над пенящимися волнами недалеко от того места, где стою я, направляясь к большому, оживленному городу. Вот он проплывает мимо высоких башен с их грозным видом. Это тюрьма Син-Синг. Люди стонот и страдают там, и их пытают в застенках. А я — я бесполезное колесико, бездельник, пока другие трудятся; и я молчу, пока другие страдают.

Мои мысли обитают в тюрьме. Тишина звенит криком боли; лес отзывается эхом агонии застенок. Я вздрагиваю от шепота листьев; деревья своими простертыми ветвями преграждают мне путь, угрожая мне, как тюремные стражники на стенах. Их чудовищные очертания преследуют меня в долине.

Ночью я просыпаюсь в холодном ужасе. Мучительный крик Безумного Смити стоит у меня в ушах, и я снова слышу тошнотворный стук полицейских дубинок по голове заключенного. Одиночество терзает памятью о тюрьме; оно преследует меня ужасами карцера-корзины. Прочь, я должен уйти прочь, чтобы найти облегчение среди людей!

Вернувшись в город, я сталкиваюсь с проблемой средств к существованию. Чувство зависимости гложет меня. Гостеприимство моих друзей безгранично, но я не могу продолжать оставаться получателем их щедрости. Я отказался от денежного подарка, преподнесенного мне при освобождении товарищами: я чувствовал, что не могу принять даже их благонамеренное подношение. Вопрос о том, как заработать на жизнь, становится острым. Я не могу оставаться без дела. Но к чему мне обратиться? Я слишком слаб для работы на фабрике. Я надеялся устроиться наборщиком, но линотип сделал меня излишним. Я мог бы устроиться корректором. Мое прежнее членство в Типографском союзе позволит мне влиться в ряды трудящихся.

Однако мое физическое состояние препятствует немедленной реализации моих планов. Тем временем некоторые товарищи предлагают целесообразность небольшой лекционной поездки: это позволит мне ближе познакомиться с миром и послужит пробуждению нового интереса к жизни. Эта идея привлекает меня. Я буду делать дело, полезное дело. Я озвучу крик глубин, и, возможно, люди прислушаются, и кто-нибудь поймет!

IX

С большим трудом я продолжаю эту поездку. Напряжение истощает мои силы, и я чувствую усталость и недовольство. Мой врожденный страх перед публичными выступлениями усугубляется необходимостью постоянного общения с людьми. Товарищи сочувственны и внимательны, но сама их забота становится источником раздражения. Я жажду уединения и тишины. Посреди людей меня охватывает старый тюремный инстинкт побега. Разум-другой у меня в голове мелькала безумная мысль прервать поездку. Эта мысль нелепа, невозможна. В разных городах уже назначены встречи, и мое выступление широко анонсировано. Это опозорило бы меня и навредило движению, окажись я столь безответственным. Я обязан Делу и своим товарищам выполнять свои обязательства. Я должен побороть это болезненное настроение.

Мое выступление в Питтсбурге помогает мне укрепиться в этом решении. Я и мечтать не мог в пенитенциарном учреждении, что доживу до того, чтобы снова увидеть этот город, да еще и выступить там публично! Оглядываясь назад на долгие годы заключения, преследований и пыток, я удивляюсь, что выжил. Конечно, дело было не только в физической способности страдать — как часто я касался порога смерти и балансировал на краю безумия и самоубийства! Какими бы силой и упорством я ни обладал, они одни не смогли бы спасти мой разум в ночи застенок или уберечь меня в отчаянии одиночки. Бедный Уинги, Эд Слоун и «Боевой» Том; Гарри, Рассел, Безумный Смити — сколько моих друзей погибло там! Меня поддерживало видение идеала, осознание того, что я страдаю ради великого Дела. Самое преувеличение моей самооценки было источником силы: я смотрел на себя как на представителя мирового движения; моим долгом было олицетворять дух и достоинство воплощаемых им идей. Я был не просто заключенным; я был анархистом в руках врага; и как таковой я был обязан сохранять мужество и самоуважение, которые символизировали мои идеалы. Пример политических заключенных в России вдохновлял меня, и мое пребывание в пенитенциарном учреждении было непрерывной борьбой, которая была моим дыханием жизни.

Было ли это крайним самосознанием идеалиста, силой революционных традиций или просто упорной волей к жизни? Скорее всего, именно слияние всех трех факторов сформировало мое отношение в тюрьме и сохранило мне жизнь. И теперь, по пути в Питтсбург, я чувствую тот же дух внутри себя при угрозе местных властей помешать моему выступлению в городе. Некоторые друзья пытаются убедить меня отменить лекцию там, встревоженные приготовлениями полиции арестовать меня. Что-нибудь может случиться, предупреждают они: юридически я все еще заключенный на поруках. Меня могут вернуть в пенитенциарное учреждение без суда на срок не отбытого по сокращению времени срока — восемь лет и два месяца, — если я буду осужден за тяжкое преступление до истечения моего полного двадцатидвухлетнего срока.

Но угроза врага выводит меня из апатии, и во мне пробуждается весь мой прежний революционный вызов. Впервые за время поездки я чувствую жизненный интерес к жизни и стремлюсь взойти на трибуну.

Несчастливая задержка в дороге приводит меня в Питтсбург на два часа позже начала лекции. Товарищ М—— нетерпеливо ждет меня, и мы спешим на собрание. По дороге он сообщает мне, что зал заполнен полицией и тюремными надзирателями; аудитория находится в состоянии великого напряжения; прошел слух, что власти полны решимости помешать моему выступлению.

Я ощущаю атмосферу подавленного волнения, когда вхожу в зал и пробираюсь локтями сквозь переполненный проход. Кто-то хватает меня за руку, и я узнаю «Саутсайдского» Джонни, дружелюбного тюремного бегуна. «Алек, берегись, — предупреждает он меня, — легавые на тебя охотятся».

X

Собрание закончено, опасность позади. Я чувствую себя измотанным и уставшим от напряжения этого вечера.

Моя следующая лекция должна состояться в Кливленде, штат Огайо. Ночная поездка в душном вагоне для курящих усиливает мою усталость и расшатывает нервы. Я прибываю в город чувствуя себя лихорадочно больным. Снятие комнаты в отеле потребовало бы дополнительных расходов из доходов от поездки, которые предназначены для движения; к тому же это было бы сибаритством, противоречащим традиционной практике лекторов-анархистов. Я решаю принять гостеприимство какого-нибудь друга на время моего пребывания в городе.

В течение нескольких часов я пытаюсь разыскать товарища, который ведает организацией собраний. У него дома мне говорят, что его нет. Его родители, благочестивые евреи, смотрят на меня искоса и отказываются сообщить мне, где их сын. Недружелюбное отношение стариков снова выгоняет меня на улицу, и я разыскиваю другого товарища. Его семья собирается вокруг меня. Их любопытные взгляды смущают меня; их вопросы праздны. Мой пульс лихорадочен, голова тяжела. Я хотел бы отдохнуть перед лекцией, но непрерывный поток товарищей течет ко мне, и дом звенит от их радости при встрече со мной. Разговоры утомляют меня; их страстный интерес грубыми руками шарит по моей душе. Эти мужчины и женщины — они тоже отличаются от товарищей моего времени; самый их язык отражает тот дух, который так угнетал меня в новом гетто. Пропасть в наших чувствах и мыслях приводит меня в ужас.

С падающим сердцем я поднимаюсь на трибуну вечером. На улице прохладно, и большой зал, заполненный лишь наполовину и плохо освещенный, веет на меня могильным холодом. Аудитория не откликается. Лекция о преступности и тюрьмах, которая так потрясла мое собрание в Питтсбурге, не затрагивает ни единой живой струны. Я чувствую себя упавшим духом. Мой голос слаб и бесцветен; временами он падает до хриплого шепота. Мне кажется, что я стою у входа в глубокую пещеру, и внутри всё темно. Я говорю в черноту; мои слова металлически ударяются о стены и с издевательским акцентом отлетают обратно ко мне. Чувство усталости и безнадежности овладевает мной, и я резко заканчиваю лекцию.

Товарищи окружают меня, жмут мне руку, засыпают вопросами о моей тюремной жизни, о радости свободы и труда. Они не скрывают своего разочарования моим стремлением удалиться, но вскоре решается, что я должен принять предложенное гостеприимство товарища, у которого большой дом в пригороде.

Поездка бесконечна, товарищ, по-видимому, живет в нескольких милях за городом. По дороге он без умолку говорит, неоднократно уверяя меня, что считает за великую честь принимать меня у себя. Я сонно киваю.

Наконец мы приезжаем. Место большое, но убогое. Низкие потолки давят мне на голову; комнаты выглядят безрадостными и необитаемыми. Измотанный дневными хлопотами, я проваливаюсь в тяжелый сон.

Проснувшись утром, я с испугом обнаруживаю в своей постели незнакомца. Его пальто и шляпа лежат на полу, а сам он лежит храпя рядом со мной в верхней рубашке и брюках. Должно быть, он валился с ног от усталости, завалившись в постель даже не расстегнув большие, порванные и грязные манжеты, которые гремят на его руках.

Это зрелище вызывает во мне невыразимое отвращение. Все годы моей тюремной жизни мои ночи проходили в абсолютном одиночестве. Присутствие другого человека в моей постели невыразимо ужасно. Я торопливо одеваюсь и выбегаю из дома.

Идет сильный моросящий дождь; воздух духовит и влажен. Место вокруг выглядит безрадостным и унылым. Но меня занимает лишь одна мысль: убраться подальше от храпящего в моей постели незнакомца, прочь из удушливой атмосферы дома с его низкими потолками, на волю, подальше от человеческого присутствия. Вид человека отталкивает меня, звук голоса — пытка для меня. Я хочу быть один, всегда один, обрести мир и покой, вести простую жизнь в тесном общении с природой. Ах, природа! Это я тоже попробовал и нашел еще более невозможным, чем городская суматоха. Тишина леса грозила свести меня с ума, как и одиночество в застенке. Проклятие на то, что сделало меня недееспособным к жизни, сделало одиночество столь же ненавистным, сколь и лицо человека, сделало саму жизнь для меня невозможной! И неужели ради этого я тосковал и страдал, ради этого призрака, который преследует мои шаги и превращает день в кошмар, — этого искажения, Жизни? О, где радость предвкушения, трепетный восторг, когда я стоял у дверей своей камеры, приветствуя румянец зари, день воскресения! Где те счастливые моменты, которые освещали ночь страданий экстазом свободы, которая должна была вернуть меня к труду и радости! Где, где всё это? Неужели свобода славна лишь в предвкушении, а жизнь — горькое пробуждение?

Дождь прекратился. Солнце выглядывает сквозь облака и бросает лучи на витрину магазина. Мой взгляд падает на блестящий ствол револьвера. Я захожу внутрь и покупаю оружие.

Я бесцельно бреду в каком-то оцепенении. Снова начинает накрапывать дождь; мое тело продрогло до костей, и я ищу убежища в пивной на глухой улице.

В углу мрачной задней комнаты я замечаю девушку. Она очень молода, с налетом некой изысканности, которая несколько омрачена ее быстрым, беспокойным взглядом.

Мы сидим в молчании, наблюдая за сильным ливнем на улице. Девушка вертит в руках стакан с виски.

До нас доносятся сердитые голоса с улицы. Слышится тяжелое шарканье ног и сдавленный крик. Женщина вваливается через вращающуюся дверь и падает на стол.

Девушка бросается к женщине и помогает ей сесть на стул. «Ты не ушиблась, Мэдж?» — сочувственно спрашивает она.

Женщина смотрит на нее затуманенными глазами. Она поднимает руку, медленно проводит ею по рту и яростно сплевывает.

«Он ударил меня, грязная скотина, — хнычет она, — он ударил меня. Но я не дам ему денег; просто не дам, Француженка».

Девушка нежно вытирает кровоточащее лицо подруги. «Тс-с, Мэдж, тс-с!» — предупреждает она ее, бросив взгляд на приближающегося официанта.

«Опять нажралась, старая карга, — рычит мужчина. — Катись-ка ты отсюда».

«Ой, оставь ее, Чарли, а? — ласково просит девушка. — И вот что, принеси мне биттер».

«Грязный дармоед! Ему только деньги, вечно давай ему деньги, — бормочет женщина; — а мне так не везло, Француженка. Ты же знаешь, что это правда. Ведь знаешь, Француженка?»

«Да, да, дорогая, — успокаивает ее девушка. — Не разговаривай сейчас. Опри со голову о мое плечо, вот так! Через минуту все пройдет».

Девушка покачивается из стороны в сторону, мягко похлопывая женщину по голове, и в комнате воцаряется тишина. Дыхание женщины становится ровным и более громким. Она храпит, и молодая девушка медленно размыкает руки и возвращается на свое место.

Я делаю ей жест. «Выпьете со мной?»

«С удовольствием, — улыбается она. — Бедняжка, — кивает она в сторону спящей, — ее ухажер бьет ее и забирает всё, что она зарабатывает».

«У тебя доброе сердце, Француженка».

«Мы, девчонки, должны быть добры друг к другу; больше некому. Некоторые мужчины такие подлые, просто слишком подлые, чтобы жить самим или давать жить другим. Но некоторые милые. Конечно, некоторые барышни бывают скверными, но мы же не все такие, и...» — она колеблется.

«И что?»

«Ну, некоторые видывали и лучшие дни. Я не всегда была такой», — добавляет она, залпом выпивая рюмку.

Ее лицо задумчиво; большие черные глаза смотрят мечтательно. Она неожиданно спрашивает:

«Ты любишь поэзию?»

«Да-а. Почему?»

«Я пишу. Ой, ты мне не веришь, да? Вот мое стихотворение», — и, предварительно откашлявшись, она начинает с преувеличенным чувством декламировать:

Мама милая, дни были молоды,
Когда цветы в нашем саду цвели.
Я клала золотую голову к тебе на колени,
И чистым, счастливым сердцем молилась я.

«Я помню те дни», — добавляет она с тоской.

Мы сидим в полумраке, не говоря ни слова. Зажигаются огни, и мой взгляд падает на лежащую на столе газету. Крупный черный шрифт возвещает об экскурсии в Буффало.

«Поедешь со мной?» — спрашиваю я девушку, указывая на объявление.

«В Буффало?»

«Да».

«Ты шутишь».

«Нет. Поедешь?»

«Конечно».

Оставшись со мной наедине в каюте, «Француженка» становится нежной и игривой. Она замечает мою грусть и пытается меня развлечь. Но я думаю о лекции, которая должна состояться в Кливленде в этот самый час: тревога моих товарищей, разочарование аудитории, мое отсутствие — всё это гложет меня. Но кто я такой, чтобы претендовать на роль учителя? Я потерял ориентиры; в жизни для меня нет места. Мои мосты сожжены.

Девушка в приподнятом настроении, но ее веселье сердит меня. Я жажду поговорить с ней, разделить свое несчастье и свое горе. Я намекаю на невозможность жизни и на свою избыточность в этом мире, но она выглядит скучающей, не улавливая смысла моих слов.

«Не говори глупостей, парень, — насмехается она. — Какое тебе дело до работы или какого-то места? У тебя есть деньги; чего тебе еще надо? Лучше сходи вниз и принеси что-нибудь выпить».

Вернувшись в каюту, я обнаруживаю, что «Француженки» нет. В уединенном уголке на палубе я узнаю ее на коленях у незнакомца. С больным сердцем и полным отвращением я удаляюсь в свою каюту. Утром я тихонько сбегаю с парохода.

Улицы пустынны; город спит. В тумане и дожде серые здания напоминают тюремные стены, а высокие заводские трубы стоят на страже, как чудовищные часовые. Я спешу прочь от ненавистного зрелища и бреду вдоль доков. Дымка ткет призрачные фигуры, и я вижу множество людей, а среди них — мальчика, бледного, с большими сияющими глазами. Толпа проклинает и кричит в безумной ярости, руки поднимаются, и удары градом сыплются на голову юноши. Дождь бьет сильнее, и каждая капля — как удар. Мальчик шатается и падает на землю. Это тоскливое лицо, эти мечтательные глаза — да это же Чолгош!

Проклятое место! Я не могу умереть здесь. Я должен в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к друзьям в смерти!

XI

Громкий стук будит меня.

«Слышь, мистер, — раздается голос за дверью, — с вами всё в порядке?»

«Да».

«Перекусите чего-нибудь или вроде того?»

«Нет».

«Ну как хотите. Но вы уже подходите к двум суткам, как из комнаты не выходите».

Двое суток — и все еще жив? Дорога к смерти так коротка, к чему страдать? Одно мгновение — и меня не станет, и лишь память обо мне пребудет еще какое-то время в этом мире. Этот мир? Есть ли другой? Если в спиритизме что-то есть, Карл узнает об этом. В тюрьме мы интересовались этой темой и заключили договор: тот, кто умрет первым, явится в духе к другому. Милая фантазия глупого человека, рожденная бессмертным тщеславие! Загробная жизнь, жизнь после смерти — дети земных страданий. Дисгармония жизни рождает мечты о покое и блаженстве, но нет гармонии, кроме как в смерти. Кто знает, быть может, даже тогда атомы моей безжизненной глины не найдут покоя, носимые по космосу, чтобы формировать новые формы и новые мысли для эонов человеческой скорби.

И потому Карл не увидит меня после смерти. Наш договор не будет выполнен, ибо от моей «души», когда я умру, ничего не останется, как ничего не остается от суммы, когда исчезнут ее слагаемые. Дорогой Карл, он будет вне себя от моего непоявления в Детройте. Он организовал там лекцию вслед за Кливлендом. Странно, что я не додумался дать ему телеграмму о том, что не смогу присутствовать. Он мог бы приостановить приготовления. Но мне это не пришло в голову, а теперь уже слишком поздно.

Девушка тоже будет в отчаянии из-за моего исчезновения. Я не могу известить ее теперь — я фактически мертв. И все же я жажду увидеть ее еще раз перед уходом, хотя бы издалека. Но и это уже слишком поздно. Я почти мертв.

Я механически одеваюсь и выхожу на улицу. Яркое солнце, проходящие мимо люди, играющие дети — всё это отзывается в моем сознании с приятной привычностью. Меня охватывает желание быть одним из них, участвовать в их жизни. И все же странно думать о себе как о части этого движущегося, дышащего человечества. Разве я не мертв?

Я брожу весь день. В сумерках я с удивлением обнаруживаю себя возле дома Девушки. Меня охватывает страх, что меня могут увидеть и узнать. Чувство вины крадется за мной, и я отступаю, лишь для того, чтобы снова и снова возвращаться к знакомому месту.

Я провожу ночь в парке. Старик, безработный матрос, жмется ко мне, ища тепла моего тела. Но я холоден и безрадостен, и весь следующий день я снова брожу по окрестностям Девушки. Неодолимая сила влечет меня к дому. Я то и дело возвращаюсь в свою комнату, хватаю оружие, а затем снова выбегаю наружу. Я боюсь быть замеченным возле «Берлоги» и делаю большие крюки к Бэттери и Бронксу, но снова и снова застаю себя за тем, что наблюдаю за входом и разглядываю людей, входящих и выходящих из дома. Мое воображение рисует Девушку с окружающими ее друзьями. Что они обсуждают, интересно мне. «Да меня самого!» — проносится в моей голове. Эта мысль приводит меня в ужас. Они, должно быть, обезумели от тревоги из-за моего исчезновения. Возможно, они думают, что я мертв!

Я спешу на телеграф и быстро пишу послание Девушке: «Приходи. Я жду здесь».

В лихорадочном ожидании я жду возвращения посыльного. Входит маленькая девочка, и я узнаю Тесс, мысленно негодуя на то, что Девушка не пришла сама.

«Алек, — запинается она, — Соня не была дома, когда пришло твое сообщение. Я сбегаю поищу ее».

Старый страх перед людьми охватывает меня, и я выбегаю из помещения в надежде избежать встречи с Девушкой. Я спотыкаюсь на улицах, возвращаюсь к телеграфу и внезапно сталкиваюсь с ней лицом к лицу.

Ее вид поражает меня. На ее лице написан страх смерти, в глазах — немой ужас.

«Саша!» Ее рука сжимает мою руку, и она поддерживает мой шатающийся шаг.

XII

Я открываю глаза. Комната светлая и просторная; в ней царит успокаивающая тишина. Портьеры бесшумно расходятся, и заглядывает Девушка.

«Проснулся, Саша?» Ее лицо светлеет от счастливой улыбки.

«Да. Когда я сюда попал?»

«Несколько дней назад. Ты был очень болен, но теперь тебе лучше, ведь так, дорогой?»

Несколько дней? Я пытаюсь припомнить свою поездку в Буффало, комнату на Бауэри. Неужели всё это было сном?

«Где я был до того, как пришел сюда?» — спрашиваю я.

«Ты... ты отсутствовал», — заикается она, и на ее лице отражается пережитый ужас моего исчезновения.

С нежной заботой Девушка ухаживает за мной. Я чувствую себя человеком, выздоравливающим после долгой болезни: очень слабым, но с проблеском радости в жизни. Никого не пускают ко мне, кроме одного-двух ближайших друзей Девушки, которые тихонько заходят, пожимают мне руку в немом сочувствии и тактично удаляются. Я чувствую их понимание и благодарен за то, что они не делают никаких намеков на события прошлых дней.

Забота Девушки неизменна. Постепенно я набираюсь сил. Комната светлая и радостная; тишина дома успокаивает меня. Теплое солнце льется в открытое окно; я вижу синее небо и серебристые облачка. Маленькая птичка прыгает на подоконник, внимательно смотрит на меня и чирикает приветствие. Это возвращает воспоминание о Дике, моем пернатом друге, и о моих друзьях в тюрьме. Я ничего не сделал для измученных людей в тюремной темноте — неужели я забыл их? У меня есть возможность; почему я бездействую?

Девушка весело зовет: «Саша, наш друг Фило здесь. Хочешь его увидеть?»

Я приветствую товарища, чьи мягкие манеры и глубокое сочувствие полюбились мне за дни после моего возвращения. В нем есть что-то невыразимо нежное. Кружок окрестил его «философом», и его широта понимания и ненавязчивая личность стали для меня большим утешением.

Его голос тих и ласков, как мягкое воркование матери, укачивающей ребенка. «Жизнь — это проблема, — говорит он, — проблема, решение которой состоит в попытке ее решить. Шопенгауэр, возможно, был прав, — улыбается он с искоркой юмора в глазах, — но его любовь к жизни была настолько сильна, его потребность в самовыражении настолько непреодолима, что ему пришлось написать толстую книгу, чтобы доказать, сколь бесполезны любые усилия. Но сама его искренность опровергает его. Жизнь сама по себе — свое собственное оправдание. Дисгармония жизни более кажущаяся, чем реальная; а то, что в ней реально, — это безумие и слепота человека. Бороться против этого безумия — значит создавать большую гармонию, более широкие возможности. Искусственные барьеры ограничивают и умаляют жизнь, душат ее проявления. Разрушить эти барьеры — значит найти выход, расшириться, выразить себя. И это жизнь, Алек: непрерывная борьба за самовыражение. Она отражается в природе, как и во всех фазах человеческого существования. Посмотри на маленькую лозу, борющуюся с яростью бури и цепляющуюся изо всех сил, чтобы удержаться. А затем посмотри, как она тянется к солнечному свету, чтобы впитать свет и тепло, и затем свободно отдает себя в многообразной форме и богатстве красок. Мы называем ее прекрасной тогда, потому что она нашла выражение. Вот что такое жизнь, Алек, и так она проявляет себя через все градации, которые мы называем эволюцией. Чем выше шкала, тем разнообразнее и сложнее проявления и, в свою очередь, тем больше потребность в самовыражении. Подавлять или пресекать это означает увядание, смерть. И в этом, Алек, следует искать главный источник страданий и нищеты. Жажда жизни штурмует врата, которые исключают ее из радости бытия, и индивидуальная душа приумножает свои проявления, отражаясь в коллективном, подобно тому как маленькая лоза отражается в своих многочисленных цветах или как желудь индивидуализирует себя тысячекратно в многолистном дубе. Но я утомляю тебя, Алек».

«Нет, нет, Фило. Продолжай; я хочу услышать больше».

«Ну что же, Алек, как в природе, так и в человеке. Жизнь никогда не стоит на месте; везде и всегда она ищет новых проявлений, большего простора. В искусстве, в литературе, как и в делах людей, борьба за более высокое и интимное выражение идет непрерывно. Это прогресс — лоза, тянущаяся к большему солнечному свету и свету. Переведенное на язык общественной жизни, это означает индивидуализацию масс, обретение более высокого уровня, преодоление заборов, преграждающих путь жизни. Всюду вы видите это стремление вовне. Процесс этот индивидуален и социален одновременно, ибо вид живет в индивиде в той же мере, в какой индивид сохраняется в виде. Индивид первичен; его проясненное видение умножается в его непосредственном окружении и постепенно проникает сквозь его поколение и время, углубляя социальное сознание и расширяя горизонты существования. Но, пожалуй, ты не нашел этого, Алек, после стольких лет отсутствия?»

«Нет, дорогой Фило. То, что ты сказал, очень близко мне. Но я нашел всё совсем не таким, каким себе представлял. Наши товарищи, движение — всё это совсем не то, каким я себе это мыслил».

«Это вполне естественно, Алек. Произошли перемены, но их смысл легко исказить сквозь тусклое стекло твоего долгого отсутствия. Я отлично понимаю, чего тебе не хватает, дорогой друг: прежнего уклада существования, жизни буквально на самом пороге революции. И всё кажется тебе странным и вывихнутым. Но когда ты побудешь с нами чуть дольше, ты увидишь, что это всего лишь смена формы; сущность осталась прежней. Мы те же, что и раньше, Алек, только стали глубже и шире благодаря годам и опыту. Анархизм сбросил пеленки маленьких, интимных кружков прошлых дней; он вырос до большей зрелости и стал фактором в более широкой жизни Общества. Ты помнишь его лишь как маленький горный родник, вокруг которого жались несколько жаждущих путников в унынии капиталистической пустыни. С тех пор он расширился и разлился мощным потоком, который покрывает огромную территорию и пробивает себе путь даже в самый океан жизни. Видишь ли, дорогой Алек, философия анархизма начинает проникать в каждую сферу человеческих устремлений. В науке, в искусстве, в литературе повсюду влияние анархистской мысли создает новые ценности; ее дух оживляет социальные движения и находит свое истолкование в жизни. Действительно, Алек, мы работали не напрасно. По всему миру происходит великое пробуждение. Даже в этой самой социально отсталой стране посеянные семена начинают приносить плоды. Времена действительно изменились; но как обнадеживающе, Алек. Закваска недовольства, все более осознанная и осмысленная, формирует новую социальную мысль и новое действие. Сегодня наши промышленные условия, например, выглядят иначе, чем двадцать лет назад. Тогда владыки жизни могли приносить в жертву своим интересам лучших друзей народа. Но сегодня спонтанная солидарность и пробудившееся сознание широких слоев труда являются гарантией против повторения таких судебных убийств. Это самый многозначительный знак, Алек, и великое вдохновение для возобновления усилий».

Входит Девушка. «Ты что, укачиваешь Сашу ко сну, Фило?» — смеется она.

«О нет! — протестую я, — я вовсю бодрствую и очень увлечен беседой Фило».

«Уже поздно, — возражает он. — Мне пора бежать на митинг».

«На какой митинг?» — интересуюсь я.

«В память годовщины Чолгоша».

«Думаю... я бы хотел поехать с вами».

«Лучше не надо, Саша, — советует мой друг. — Тебе нужно немного легкого развлечения».

«Может, хочешь в театр? — предлагает Девушка. — У Стеллы есть билеты. Она будет рада, если ты придешь, Саша».

Вернувшись домой вечером, я застаю «Берлогу» в великом волнении. Собравшиеся товарищи выглядят встревоженными, говорят шепотом и стараются избегать моего взгляда. Я не досчитался нескольких знакомых лиц.

«Где остальные?» — спрашиваю я.

Товарищи обмениваются встревоженными взглядами и молчат.

«Что-то случилось? Где они?» — настаиваю я.

«Я лучше скажу тебе, — отвечает Фило, — но успокойся, Саша. Полиция разогнала наше собрание. Они избили аудиторию дубинками и арестовали дюжину товарищей».

«Всё серьезно, Фило?»

«Боюсь, что да. Они собираются создать прецедент. По новому "Закону об уголовной анархии" наши товарищи могут получить большие сроки в тюрьме. Они забрали наших самых активных друзей».

Эта новость электризует меня. Я чувствую себя перенесенным в прошлое, в дни борьбы и преследований. Фило был прав! Враг бросает вызов, борьба продолжается!... Я вижу, как открываются могилы Вальдгейма, и слышу голоса из могилы.

Глубокий покой охватывает меня, и я чувствует великую радость в сердце.

«Саша, в чем дело?» — в тревоге вскрикивает Фило.

«Мое воскресение, дорогой друг. Я нашел себе работу».

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Акт политического убийства.

[2] Палач.

[3] Буквально — сосущий молоко. Презрительное выражение, применяемое к неопытной молодежи.

[4] Школы для изучения еврейской религии и законов.

[5] По-русски «мост».

[6] Популярное сокращение от Санкт-Петербурга.

[7] Здание, в котором располагались офисы компании Карнеги.

[8] «Конспиративный» адрес для маскировки личности корреспондента.

[9] Йозеф Пейкерт, некогда ведущий анархист Австрии, был обвинен в предательстве немецкого анархиста Неве в руки полиции. Неве был приговорен к десяти годам тюремного заключения. Пейкерт всегда настаивал, что обвинения против него исходили от некоторых его политических врагов среди социалистов. Несомненно, арест Неве был связан не с продуманным предательством со стороны Пейкерта, а скорее с неосторожностью.

[10] Умный, храбрый парень.

[11] Барышня.

[12] Мистер.

[13] Дама.

[14] Заключенный, следящий за пролетом или ярусом камер.

[15] Тюремный корпус.

[16] Муха или сыщик-муха, детектив.

[17] Надзиратель.

[18] Срок.

[19] Девушка; также упоминается как Соня, Музик и Матрос.

[20] Йоханн Мост.

[21] Орчард-стрит, 54 — зал, где проходили первые еврейские анархистские собрания в Нью-Йорке. Намек на помощь товарищей-евреев.

[22] Толстогуб — русское прозвище автора. Выражение означает продолжающееся выживание писателя.

[23] Заключенные католического вероисповедания освобождаются от посещения протестантской службы, и наоборот.

[24] Дрожжи.

[25] Записка.

[26] Храбрый рыцарь — ласковое обращение к великой реке.

[27] Народная песня.

[28] Луис Лингг, один из чикагских мучеников, покончивший жизнь самоубийством с помощью динамитного патрона в сигаре, переданной ему другом.

[29] Каторжные работы в рудниках.

[30] Профессиональный вор.

[31] Пенитенциарное учреждение в Колумбусе, штат Огайо.

[32] Галерея.

[33] Мальчик, проходящий обучение у полноценного бродяги.

[34] Читая задом наперед, побег; по-русски «побег».

[35] Путь sub rosa (тайный путь).

[36] По-русски «стражник».

[37] Берегись.

[38] Тюремные цветы.

[39] Инициал от немецкого klein — маленький.

[40] Карманник.

[41] Вор.

[42] Коза: презрительно применяется к школьницам.

[43] Обыск.

[44] Женщины-воровки.

[45] При освобождении заключенные, судимые и осужденные в округе Аллегейни, где расположена Западная пенитенциарная тюрьма, получают всего пять долларов.

[46] По-немецки «надзиратель».

[47] Восточная пенитенциарная тюрьма в Филадельфии, штат Пенсильвания.

[48] Хартман спроектировал тоннель под Московской железной дорогой, сделав подкоп во время неудачной попытки убить Александра II в 1880 году.

[49] Взломщик сейфов.

[50] Офицер Роберт Г. Хантер, покончивший жизнь самоубийством 30 августа 1901 года в Кларионе, штат Пенсильвания (где проходил суд). Он оставил письменное признание, в котором обвинил начальника тюрьмы Э. С. Райта в принуждении его дать показания против людей, которых он знал как невиновных.

[51] Процесс отбеливания каменных полов путем втирания песка в их поверхность.

[52] Бодель (богадельня/приют для бедных).