ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЖЕНЩИНЫ.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЖЕНЩИНЫ.

СОЧИНЕНИЕ САЗЕРЛЕНД МЕНЗИС, АВТОРА «КОРОЛЕВСКИХ ФАВОРИТОВ» И ДР.

В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ I.

Генри С. Кинг и Ко., 65, Корнхилл, и 12, Патерностер-Роу, Лондон. 1873.

[ Все права защищены. ]

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА I.

PART I.

PAGE

Introduction

vii

BOOK I.

CHAP. I.
—Anne de Bourbon (sister of the Great Condé)
3

II.
—The Duchess de Longueville
12

III. & IV.
—The Duchess de Chevreuse
17, 35

BOOK II.

CHAP. I.
—Anne of Austria’s Prime Minister and his policy
43

II.
—The Duchess de Montbazon—Affair of the dropped letters—The Quarrel of the rival Duchesses
66

III.
—The Importants
77

IV.
—Conspiracy of the Duchess de Chevreuse and the Duke de Beaufort to get rid of Mazarin
82

V.
—Failure of the plot to assassinate Mazarin—Arrest of Beaufort—Banishment of Madame de Chevreuse and dispersion of the Importants
99

VI.
—Results of the quarrel between the Duchesses—Fatal duel between the Duke de Guise and Count Maurice de Coligny
110

BOOK III.

CHAP. I.
—The Duchess de Longueville and the Duke de la Rochefoucauld
121

II.
—La Rochefoucauld draws Madame de Longueville into the vortex of politics and civil war
131

III.
—The Duchess de Chevreuse driven into exile for the third time
143

IV.
—Fatal influence of Madame de Longueville’s passion for La Rochefoucauld—The Fronde
149

V.
—Madame de Longueville wins over her brother Condé to the Fronde
161

VI.
—The causes which led to the coup d’état—The arrest of the Princes
168

VII.
—Madame de Longueville’s adventures in Normandy—The Women’s War
178

BOOK IV.

CHAP. I.
—The Princess Palatine
187

II.
—The young Princess de Condé conducts the war in the south
203

III.
—State of Parties on the liberation of the Princes
214

IV.
—The Duchesses de Longueville and de Chevreuse and the Princess Palatine in the last Fronde—Results of the rupture of the marriage projected between the Prince de Conti and Mademoiselle de Chevreuse
221

V.
—Condé, urged by his sister, goes unwillingly into rebellion
257

VI.
—Madame de Longueville coquets with the Duke de Nemours
262

BOOK V.

CHAP. I.
—Condé’s adventurous expedition
275

II.
—Political and gallant intrigues—The Duchess de Châtillon’s sway over Condé—Shameful conspiracy against Madame de Longueville
290

ВВЕДЕНИЕ.

Выбирая жизненные пути определенных знаменитых женщин, страстно бросившихся в водоворот политики, автор руководствовался не столько случайным выбором, как может показаться, сколько примерами, когда авантюрная игра не ограничивалась обыденными спорами на общественной трибуне или в частном салоне, но велась в грандиознейшем масштабе и на самой заметной арене, когда мир и война, короны и династии висели на волоске и на карту была поставлена даже судьба нации.

Печальные результаты столь посвященных жизней — сколь бы ослепительными и героическими ни казались некоторые эпизоды их драматических превратностий — преподносят урок тщетности подобных стремлений со стороны прекрасного пола и указывают на неизбежность расплаты для тех, кто, отважившись на жаркую, изнуряющую борьбу и безрассудно навлекая на себя удары политической жизни с ее грубыми и шумными страстишками, слишком поздно обнаружил, что эта распря нанесла им непоправимый вред. На примере избранных лиц станет очевидно, что ожесточенная борьба обычно влекула за собой жертву супружеским счастьем, благополучием детей, домашним покоем, репутацией и всеми удобствами мирной жизни.

У нас есть неопровержимые доказательства того, что в нынешние дни умных женщин в избытке — многие из них, без сомнения, столь же умны, как та знаменитая женщина-философ мадам дю Шатле, которая ухитрялась одновременно вести нить интриги, свои карты в пике и алгебраические вычисления, но при этом они всё же могут быть лишены качеств, непременно необходимых для того, чтобы стать искусными политиками. Возможно, поэтому нам будет позволено высказать предположение, что дамам, амбициозно желающим блистать в той или иной сфере либо в обеих сразу, следовало бы учесть: политика и дипломатия — это особые и кропотливые занятия, требующие огромного багажа знаний, освоение которых столь же трудно и поначалу отталкивающе, как греческий язык или химия. И всё же, полностью признавая их способность к интеллектуальной подготовке и допуская, что они достигнут вершины своего стремления с успехом блистать в общественной жизни, возникает серьезный вопрос: увеличат ли они тем самым свое нынешнее великое социальное влияние или уменьшат его? Сейчас у них больше влияния определенного рода, чем у мужчин; но если они обретут влияние мужчин, они не смогут рассчитывать на сохранение влияния женщин. Можно полагать, что природа установила справедливое распределение власти между двумя полами. Женщины сильны в одной сфере, а мужчины — в другой; и если они осознают ту власть в доме, которой уже обладают, то не станут ставить ее под угрозу, оспаривая владычество на том поприще, где они были бы менее защищены.

Будучи корнем и узами семьи, женщина столь же чужда общим интересам общества по своим естественным склонностям, сколь и по своим домашним заботам; ведение же последних требует, по сути, такой отрешенности сердца и ума, достичь которой она может лишь преобразив себя во вред своим обязанностям и своему истинному влиянию. Всегда подчинять людей вещам, никогда не переступать в своих стараниях строгой меры возможного — эти два условия политической жизни противны ее страстной и преданной натуре. Даже среди женщин, у которых эти дары встречаются в высшей степени, ясность восприятия почти всегда затуманивалась страстью к преследованию цели или покровительству — непреодолимым стремлением довести до крайнего успеха собственные идеи и особенно идеи своих друзей.

Опять же, представим себе политическую жизнь как большую карточную игру, правила которой установлены заранее, а выигрыш направлен на пользу большинства; так вот, женщина никогда не должна садиться за этот стол. Ее место должно быть у локтя игрока, чтобы предупреждать и советовать ему, указывать на незамеченный шанс, разделять его успех, а пуще всего — утешать его, если удача от него отвернулась. Таким образом, в то время как все ее лучшие качества были бы пущены в ход, все ее слабости ни в коей мере не оказались бы на кон.

Поэтому мы обратились бы к женской совести: не в сто раз ли более почетно осуществлять, так сказать, законно признаваемые, хотя и мудро ограниченные права, чем страдать в плане уважения и часто репутации из-за узурпации, которая неизменно будет оспариваться?

Автор стремился показать истинность этих выводов, проследив политическую карьеру некоторых родовитых и одаренных от природы женщин — женщин, чье высокое мужество, сила ума, проницательность, политическое рвение и дар к интригам позволяли им давать отпор и противостоять некоторым из величайших политических деятелей-мужчин в новой истории, не склоняя нас при этом на сторону их мнений или их дела; женщин, которые в некоторых случаях, проведя лучшую часть своей жизни в политической борьбе, разжигая гражданскую войну, вынашивая опасные заговоры и пустив по ветру состояние и всю «мирную жизнь», предпочитали изгнание подчинению или столь же бесплодной, сколь и непрекращающейся борьбе, пока, придя наконец к запоздалому убеждению в ее тщетности и в том, что они посвятили свое существование погоне за призрачным и химерическим, они обретали покой и умиротворение лишь в уединении и раскаянии.

В бурной карьере некоторых из этих замечательных особ можно заметить, что движущей силой их политического рвения были скорее яростное возбуждение овладевшей ими страсти, непреодолимая склонность к галантности или поглощающее честолюбие, нежели какие-либо патриотические мотивы. Это во многом объясняет исключительную проницательность, утонченность и энергию, проявленные в их преданности тому, что в остальном выглядит одинаково пагубным и химеричным, теми тремя знатными и великолепно одаренными женщинами, которые столь заметно проявили себя в гражданской войне Фронды; и хотя столь великое самоотречение, мужество, постоянство и героизм — проявленные во благо или во зло — могут заслужить некоторую долю прощения за ошибки, которые было бы неправильно смягчать или оправдывать, их пример, будем надеяться, послужит скорее предостережением, чем заразительным примером. Ларошфуко — моралист, хотя отнюдь не моральный человек, — прекрасно знавший этот пол, наблюдал в деле этих политических женщин времен Фронды. Судя по всему, эта встреча не вызвала у него безграничного восхищения ими с этой точки зрения.

Об опасности и неприятностях, которые эта прекрасная трироица причинила великому первому министру Анны Австрийской и управляемому им государству, сохранились интересные личные свидетельства. Когда в 1660 году политика Мазарини, торжествующая со всех сторон, добавила Пиренейский мир к Вестфальскому, честь завершения затянувшейся конференции на Фазаньем острове была оставлена за главными министрами двух корон — кардиналом и доном Луисом де Аро. Последний поздравил своего коллегу-премьера с заслуженным покоем, которым тому предстояло насладиться после столь долгой и труднейшей борьбы. Кардинал ответил, что не может обещать себе никакого покоя во Франции, ибо там, по его словам, женщины-политики внушают больше страха, чем мужчины, и горько пожаловался на мучения, перенесенные им от рук определенных политических женщин Фронды — главным образом герцогини де Лонгвиль, герцогини де Шеврез и принцессы Палатинской, каждая из которых, как он утверждал, была способна сокрушить три королевства.

«Вам в Испании очень повезло, — добавил он. — У вас, как и везде, есть два типа женщин: кокетки в изобилии и весьма немногие простодушные домашние женщины. Первых заботит лишь то, как угодить своим возлюбленным, вторых — своим мужьям. Ни те, ни другие, однако, не имеют никаких амбиций, кроме потакания собственным суетным прихотям и роскоши. Они пользуются перьями только для того, чтобы чиркать любовные записки или признания, ни те, ни другие не ломают себе голову над тем, как растет хлеб, тогда как разговоры о делах вызывают у них головную боль. Наши женщины, напротив, будь то ханжи или кокетки, старые или молодые, глупые или умные, суют свой нос во всё. Ни одна честная женщина, — выражаясь словами самого кардинала, — не позволила бы своему супругу отойти ко сну, а ни одна кокетка — не дала бы своему возлюбленцу никакой милости, прежде чем не выслушает все политические новости дня. Они стремятся увидеть всё, что происходит, всё знать и — что хуже всего — приложить ко всему руку и всё перевернуть вверх дном. Среди прочих у нас есть трио, — и он снова назвал трех упомянутых выше прекрасных фракционерок, — которое ежедневно повергало нас в больший беспорядок, чем когда-либо знала Вавилонская башня».

«Слава Богу! — ответил дон Луис, несколько не по-рыцарски. — Наши женщины имеют нрав, по-видимому, столь хорошо вам знакомый. Лишь бы они могли поживиться деньгами, будь то их мужей или любовников, они довольны; и я весьма рад сказать, что они не вмешиваются в политику, ибо если бы они это делали, то непременно перемутили бы всё в Испании так же, как они это делают во Франции».

Именно в период регентства Людовика XIV Мазарини имел слишком веские основания жаловаться на трех умных и очаровательных женщин, названных им дону Луису де Аро, которые своими политическими кликами, интригами и любовными похождениями не давали министру Анны Австрийской ни минуты покоя и долгое время не только противодействовали и противились ему, но временами подвергали государство и даже его жизнь непосредственной опасности.

К счастью, в нашей политической истории редки случаи, когда женщины покидали сферу домашнего очага и частной жизни ради активного участия в государственных делах. Мы говорим «к счастью», ибо, по нашему мнению, подобное воздержание способствовало счастью обоих полов в Англии.

Во французских мемуарах политика и скандалы, шутки салонов и советы кабинета министров неразрывно переплетены между собой и обнажают политическую систему, в которой власть, осуществляемая при свободных институтах мужчинами, перешла к искусству, такту и талантам женского пола. Мы видим там, сколь многое женщины совершили с помощью этих тонких рычагов. Если Франция была деспотизмом, смягченным эпиграммами, то именно жизнь салонов довела эти эпиграммы до совершенства; и салоны тем самым образовали некий социальный парламент, который, хотя и был не в силах остановить финансирование или отклонить Закон о мятежах, все же обладал грозным оружием нападения в виде способности выставлять правительство в смешном свете. Такова была разница, существовавшая между двумя совершенно отчетливыми способами правления: между парламентским правлением и кабинетным правлением; между булавой Палаты общин и веером герцогини де Лонгвиль. У Англии, как излишне и говорить, никогда не было правления подобного описания. Ближе всего к нему она подошла в период правления Карла Второго, и, соответственно, ближайшим подобием французских мемуаров в нашей литературе являются тома Пипса и Гамильтона. К почти всеобщему освобождению англичанок от участия в политических делах следует сделать поразительное исключение в лице Сары, герцогини Мальборо. Она — пожалуй, самый яркий пример во всемирной истории (во всяком случае, в истории этой империи) злоупотребления женским фаворитизмом и наиболее вопиющий пример влияния домашней близости на судьбы человечества. Сара Дженнингс, политическая героиня своего века и, как ее называли, вице-королева в Англии, имела, однако, двух современниц, которые дергали за ниточки политического механизма столь же мощно — если не более мощно, чем кто-либо еще в пределах Европы, кроме нее самой, — мадам де Ментенон и принцессу де Урсен. В соответствующих карьерах этой другой грозной троицы женщин-политиков можно проследить то важное, подавляющее влияние, которое женщины-министры под титулом придворных дам приобрели над судьбами Англии, Франции и Испании. В тот эпохальный период — в начале восемнадцатого века — мемуары фрейлины составляют историю Европы. Женщина на спальне вскоре стала стержнем политического мира. Влияние миссис Машем сначала поставило под угрозу, а в конечном итоге сокрушило власть великого герцога Мальборо. Некоторые черты правления Карла Второго частично проявились в весьма непривлекательной форме при первых двух Георгах и послужили причиной появления французского колорита в мемуарах, описывающих их дворы. Но, к счастью для Англии, ни Уолпол, ни его королевский господин не были людьми изысканного вкуса. Монарху вроде Карла Второго или министру вроде лорда Болингброка было бы трудно устоять перед чарами тех прекрасных и жизнерадостных девушек, которые сверкают, как бриллианты, во всех мемуарах того времени. Их политическое влияние было невелико. Георг Первый и его преемник предавались своей неуклюжей любви и наслаждались неотесанными забавами в стиле, не привлекательном для английских джентльменов. Политика была отдана на откуп Уолполу; и следствием этого стало то, что, хотя при этих милостивых государях безнравственности было предостаточно, женский элемент придворной жизни уже не имел той связи с государственной политикой, которой он некогда на короткое время обладал; и сходство с французскими манерами в этом отношении уменьшалось всё больше и больше, пока не исчезло совсем с восшествием на престол Георга Третьего.

В период правления этого доморощенного семьянина небольшое исключение, правда, имело место в случае с Джорджиной Спенсер, герцогиней Девонширской. Молодая, красивая, приветливая и остроумная, не чуждая известного кокетства, она насчитывала среди своих поклонников некоторых из самых выдающихся людей той эпохи. Она очаровала их всех, не поощряя притязаний ни одного из них; и несмотря на ревность, которую столь великое превосходство неизменно вызывало среди ее собственного пола, и несмотря на злобу, которую порождала в сердцах некоторых мужчин тщетность их усилий ей угодить, она сохранила репутацию скромности, не вызывающую никаких подозрений. Одно обстоятельство ее жизни действительно могло бросить тень на ее доброе имя, если бы ее безупречное поведение в сочетании с природными грациями не искупило род скандала, который общественное мнение в Англии весьма единодушно порицает. Герцогиня Девонширская поддерживала дружеские отношения с знаменитым Чарльзом Джеймсом Фоксом, и эта дружба приобрела партийный оттенок. Фокс выдвинул свою кандидатуру в парламент от Вестминстера. У него было два весьма грозных противника, и считалось, что он потерпел бы поражение в борьбе, если бы несколько обаятельных и энергичных женщин не предприняли чрезвычайных усилий для добывания ему голосов. Во главе этих прекрасных ходатаек стояла герцогиня Девонширская. Мясник, у которого она попросила голоса, пообещал его ей при условии, что сможет ее поцеловать. Она охотно на это согласилась, и этот поцелуй добавил еще один голос к копилке ее друга. Такая фамильярность была куда менее шокирующей для наших английских манер, чем слишком активное и публичное участие дамы из высшего общества в политике. Очень немногие из ее соотечественниц до нее давали повод для подобного скандала. [1]

Существование во Франции в XVIII веке литературных собраний, важнейшими из которых руководили мадам ду Деффан, мадмуазель де Леспинасс и мадам Жоффрен, было характерной чертой той эпохи. Примечательным фактом является то, что неучастие в политике на этих собраниях косвенно способствовало возрастанию силы и значения посещавших их женщин. Намекая на их влияние, Монтескьё язвительно заметил, что нация, где тон задают женщины, неизменно должна быть словоохотливой. Однако тогда говорили мужчины, а женщины слушали. Мужчины говорили, потому что мало что еще умели; женщины же задавали тон, поскольку мужчины всех классов отчасти были вынуждены, а отчасти желали собираться вокруг них. Дворяне, будучи исключены из политики — в которую никто, кроме министров и их креатур, не мог вмешиваться, — не осуществляя никакого контроля ни как частные лица, ни как сословие, естественным образом предавались светским удовольствиям. Их политическая незначительность таким образом увеличивала власть и значение женщин.

Напротив, в гораздо большей степени их власть и значение возросли в течение первого десятилетия Французской революции, когда благодаря тому исключительному положению, которое они занимали, салоны мадам Ролан, мадам Неккер, мадам де Сюар и других носили сугубо политический характер — причем салон мадам Ролан был почти отзвуком Законодательного собрания. Но женщины, которые любят свободу абстрактно, ради нее самой, и готовы страдать и умирать за политический принцип, подобные мадам Ролан, встречаются крайне редко.

К концу века женщины-руководительницы доселе литературных и светских салонов были столь непреодолимо втянуты в водоворот общественных вопросов и событий, что в массе своей невольно превратились в простых политических партизанок. Среди прочих, хотя и с существенной оговоркой на литературный элемент, можно привести мадам де Сталь, которая по происхождению, воспитанию и природному складу была неизбежно обречена стремиться к политической власти. Масштаб и заметность осуществленной ею власти должны были быть значительными, хотя Наполеон, несомненно, переоценивал ее; однако именно в нем это вызвало столь неразумные опасения, что он подверг талантливую дочь Неккера десятилетнему изгнанию из Франции.

Не следует делать вывод, будто мы желаем низвести женщин до состояния унизительного бездействия. Отнюдь нет. В том положении, в какое мы их поместили бы, они никогда не смогли бы чувствовать, мыслить или действовать с большим интересом или живостью. В то время как желательно, чтобы любые виды махинаций или интриг были изгнаны из их домашнего уюта, им вполне дозволено внимательно следить за важными делами, которые могут происходить в общественной жизни. В эту функцию они могут привносить свою заботу и участие, дабы постоянно следовать за спутником своей жизни и подбадривать его. «Les hommes même, — говорит Фененон, — qui ont toute l’autorité en public, ne peuvent par leurs délibérations établir aucun bien effectif, si les femmes ne leur aident à l’exécuter». Таково было законное влияние, осуществляемое принцессой Эстерхази, леди Холланд, леди Палмерстон и леди Биконсфилд в наши дни. Ни для кого не секрет, что покойная незабвенная виконтесса Биконсфилд принимала самое глубокое участие во всяком крупном движении, в которое был вовлечен ее прославленный супруг. То же самое было и с леди Палмерстон по отношению к великому государственному деятелю, чье имя она носила. Влияние женщин в политике недавних дней представляет собой нечто особенное и новое. Наше время повидало немало женщин, чье участие в политике мужчин было откровенным, нескрываемым и законным, и в то же время оно никогда не претендовало и не стремилось быть чем-то большим, нежели влиянием — никогда не пыталось быть правящим духом. Следуя этим примерам, женщины Англии могут заставить почувствовать свою силу, не требуя для себя такого же положения, как у их мужей.

Царство женщины, как было справедливо сказано, «почти абсолютно в четырех стенах гостиной». Оно бесспорно в руководстве семьей и в воспитании детей, но случаи, когда оно распространяется на общественные вопросы любого рода, поистине редки. Современная француженка — это по сути женщина. Ее цели почти всегда женственны; она не стремится выйти за рамки своей сферы; она понимает свою миссию как долг в отношении своего дома и обаяние по отношению к миру; она, как правило, весьма невежественна в политике и всех сухих предметах и шарахается от любого активного участия в их обсуждении. Разумеется, существуют тысячи исключений, но правилом является то, что она добровольно воздерживается от вмешательства в сторонние темы, какова бы ни была их серьезность или важность. У нее может быть смутное мнение по таким вопросам, почерпнутое из подслушанных разговоров мужчин вокруг нее, но склонность ее натуры ведет ее в другие стороны — ее стремление направлено к вещам, которые удовлетворяют ее как женщину. Из этого естественным образом следует, что мужчины не дают ей того, в чем она, по-видимому, не нуждается. Они советуются с ней по вопросам взаимного интереса, испрашивают и часто следуют ее советам в делах; но в девяти случаях из десяти никакой мужа не позволит своей жене указывать ему, как голосовать на выборах или какую форму правления поддерживать. Эта разница бесконечно более примечательна во Франции, чем любое аналогичное положение было бы в Англии, из-за существования там нескольких претендентов на трон и проистекающего отсюда раскола всей нации на сторонников каждого претендента. Тем не менее даже это исключительное положение не побуждает француженок становиться политиками. Некоторые из них, конечно, являются таковыми и с жаром бросаются в принятое ими дело; но, к счастью для спокойствия их семей, у большинства из них хватает мудрости понять, что их подлинные функции на земле имеют иной характер.

Большинство борцов за эмансипацию полов громко протестовали против избитых трюизмов, прежде столь распространенных, которые приписывают женщинам любую вообразимую форму глупости и легкомыслия; что они, подобно типичной женщине Альфонса Карра, не имеют иного занятия, кроме как «s’habiller, babiller et se déshabiller». Но будет полезно вспомнить о существовании другого класса максим, имеющих еще больший вес, которые останавливаются на тонком влиянии женщин и его безграничных последствиях. «Если бы нос Клеопатре, — замечает самый знаменитый из этих афористов, — Паскаль, — был хоть на волосок длиннее, судьбы мира изменились бы». Уменьшилось ли влияние этого пола со времен смуглой красавицы, чье неотразимое очарование...

«—погубило мир и заставило бежать героя?»

Напротив, разве оно не стало бесконечно тоньше, шире и преобладающей, чем прежде? Всякий, кто признает мастерство, с коим может осуществляться это громадное влияние, не может без удивления слушать те хилые аргументы, которые обычно выдвигаются в поддержку вопроса о политической эмансипации пола. Автор ставил своей целью показать, что результаты предоставления этому особого рода таланту — силе, перед которой невозможно устоять даже высочайшему интеллектуальному изяществу, — политической арены в качестве своего поля деятельности принесли широкий вред не только женщинам, которые столь ее применяли, но и тем, кто с ними теснейшим образом связан.

«И на какую надежду на постоянный успех, — убедительно вопрошали, — могли бы рассчитывать женщины, если бы они вступили в конкуренцию с мужчинами в профессиях, считающихся сугубо мужскими, многие из которых и без того перенасыщены?» Здесь мы вновь сталкиваемся лицом к лицу с тем злом — уменьшением или полной утратой женской грации и чистоты. Отнимите то почтительное уважение, которое мужчины испытывают к ним в настоящее время, предоставьте им пробивать себе дорогу одной лишь силой тела или ума — и результат несложно вообразить. Пусть об этом расскажет положение женщин в диком состоянии. К чему-то подобному, хотя в цивилизованном обществе и не столь грубо и зримо выставленному напоказ, клонились бы дела, если бы эти агитаторы за права женщин преуспели. Мужья, братья, сыновья обладают слишком острым чувством того, чем они обязаны доброго своим родственницам, чтобы рисковать потерей этого; или чтобы променять мягкость, чистоту и изящество своих домов на дерзость, легкомыслие, черствость и познание зла.

Сама природа, следовательно, лишила женщин возможности воевать и вступать в ожесточенные споры на тернистых и извилистых путях политики. Существует безмолвное и прекрасное воспитание, которое Небеса предназначили всем одинаково перенимать у матерей, сестер и жен. Каждый дом должен был обрести в их более мягком присутствии смягчающий и облагораживающий элемент, дабы сила приучала себя к послушанию, грубость становилась смущенной, а дикие страсти удерживались в узде естественным влиянием женщин. Высокие или низкие, образованные или необразованные — в этом заключается подобающая работа слабого пола. И наконец, мы осмеливаемся обратиться к ней словами лорда Литтелтона:

«Стремись быть доброй, не пытайся быть великой; Достойнейший удел для женщины — уединение; Ее прекраснейшие добродетели бегут от глаз публики; Домашнее достоинство — оно избегает слишком яркого света».

СНОСКИ:

[1] Сохранился анекдот о ней, доказывающий, сколь всеобщим было впечатление, которое грация и красота герцогини Девонширской производили на мужчин во всех слоях общества. Однажды, когда она присутствовала на скачках в Ньюмаркете, дородный фермер, стоявший возле ее экипажа, некоторое время понаблюдав за ней в некоем экстазе, воскликнул вслух: «Ах! почему я не Всемогущий Бог? — тогда она была бы Царицей Небесной!» Герцогиня сохраняла свои личные прелести далеко за пределами того возраста, когда они обычно исчезают у женщин, хотя за несколько лет до своей смерти в 1806 году она лишилась одного глаза.

КНИГА I.

ЧАСТЬ I.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЖЕНЩИНЫ.

ГЛАВА I.

АННА ДЕ БУРБОН, СЕСТРА ВЕЛИКОГО КОНДЕ, ВПОСЛЕДСТВИИ ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ЛОНГВИЛЬ.

Блестящая героиня Фронды, чьей грацией, красотой и влиянием так ревновала Анна Австрийская — не говоря уже о смертном соперничестве веселых герцогинь де Монбазон и де Шатийон, — хотя и являясь самой младшей из той знаменитой троицы, которую Мазарини нашел столь грозной на политической арене, очевидно, претендует как на основании своего высокого звания, так и благодаря памятной роли, сыгранной ею в трагикомедии Фронды, на первоочередное упоминание среди сонма прекрасных политических противниц кардинала.

Когда-то в августе 1619 года Анна Женевьева де Бурбон-Конде впервые увидела свет в доньоне Венсена, где ее родители содержались в качестве государственных узников на протяжении трех предшествующих лет. Она была старшей из трех детей Генриха (II) де Бурбон-Конде, первого принца крови, и той Шарлотты Маргариты де Монморанси, «красавицы, совершенной грации и величия своего времени» [2]. Прекрасная Монморанси, появившись при дворе на пятнадцатом году жизни, тяжко растревожила сердце влюбчивого короля-воина Генриха Наваррского, который в 1609 году выдал ее замуж за своего племянника Конде с тайной надеждой найти в том послушного мужа; однако последний, одновременно дерзкий и ревниво любящий свою жену, дал жизнерадостному беарнцу ясно понять, что он женился на цветущей Шарлотте исключительно для себя. Впрочем, монарх-гальяр в конце концов так глубоко влюбился, что принц, усмотрев слишком серьезные основания опасаться результатов постоянных ухаживаний своего августейшего дяди, поспешно бежал с молодой женой из Франции, вернувшись туда лишь после того, как до него дошли вести об убийстве великого Генриха. Согласно любящему скандалы Таллеману де Рео, именно склонности прекрасной Монморанси к галантности — а вовсе не каким-либо государственным причинам — следует приписать ее долгое заключение с согласия регентши Марии Медичи в мрачной крепости Венсен, где она разделила тюремное заключение мужа. На самом деле полагали, что ревнивый принц добился ее заточения просто для того, чтобы уберечь от греха.

Унаследовав от матери тройной дар грации, красоты и величия, прекрасная Бурбон унаследовала также, надо признать, долю склонности этой принцессы к l’honnête galanterie. Следует отметить ограничение долей; ибо ни в один из периодов своего расцвета, даже во время вседозволенности Фронды, Анну Женевьеву нельзя было обвинить в том, что у нее были — как мадам де Мотвиль говорит о принцессе де Конде — почитатели «в каждом ранге и состоянии общества: от пап, королей, принцев, кардиналов, герцогов и маршалов Франции до простых дворян».

Однако ум и сердце Анны де Бурбон, хотя и обреченные, увы, впоследствии на преступную страсть, поначалу казались мало склонными к светскому миру — со всеми его прелестями и соблазнами, или даже к его невинным удовольствиям. Будучи совсем ребенком, она имела обыкновение сопровождать мать в ее визитах в монастырь кармелиток в Париже. Ибо, хотя мадам де Конде всё еще обладала большими личными прелестями, она сделалась серьезной и отличалась несколько показной набожностью. Эти визиты, бывшие частыми, укрепляли нежный и восприимчивый ум Анны в ее склонности к набожности. Впечатление же, которое несколько позже оставило в ее памяти трагическое уделение ее дяди, несчастного герцога де Монморанси [3], внушило ей решимость покинуть внешний мир при первой же возможности и, отрешившись от всех его пышностей и величья, скрыть под вуалью свои распускающиеся прелести. Хотя ее мать оказывала непреклонное сопротивление принятию ею этого священного призвания и старалась бороться с помощью веских аргументов с холодным и пренебрежительным поведением, выказываемым дочерью при общении в светском обществе, прекрасная девушка упорствовала с тринадцати до семнадцати лет в своем стремлении приобщиться к жизни затворницы. Тщетными были поначалу родительские аргументы, бесплодными — всякие усилия! Анна Женевьева не желала общаться со светскими людьми, упорствовала в своем отвращении к мирским удовольствиям и продолжала настойчиво лелеять желание уйти в монастырское затворничество. Наконец принцесса, решившись в 1636 году на более энергичные меры, внезапно приказала дочери готовиться к появлению на придворном балу, да еще через три дня. С каким отчаянием юная принцесса услышала этот жестокий приговор! Какое горе постигло монахинь-кармелиток при известии о роковом повелении! Какой поток вздохов, слез и молитв! Добрые сестры собрались вместе держать совет и решили, что, поскольку мадмуазель де Бурбон не может избежать уготованной ей горестной участи, перед прохождением через это суровое испытание она должна облачить свое прекрасное тело в нательную рубашку из власяницы (обычно называемую цилицием), и, защищенная столь надежной броней, она сможет затем бесстрашно предаться всем искушениям, таящимся под прелестной суетой ее придворного наряда. Цилиций, однако, не оказался, судя по всему, неуязвимым, как эгида Минервы, ибо утонченные стрелы, пущенные данью уважения и восхищения, пронзили этот легкий нагрудник, достигнув сердца, которое по своей природе действительно было создано для того, чтобы вдохновлять их и приветствовать. Принцесса де Конде сильно радовалась обращению дочери к более разумным взглядам на мирское существование. О начале ее новициата больше не помышляли, и ее визиты к кармелиткам стали достаточно редкими. Но это было лишь отсрочкой того безмятежного призвания, ибо судьбой Анны де Бурбон было принять его по окончании ее лихорадочной политической карьеры.

Эта эпоха ее вступления в большой свет была, пожалуй, самым счастливым, самым радостным временем в жизни прекрасной Бурбон. Высокое благородство рождения, великая личная красота и редкое умственное обаяние способствовали тому, чтобы поставить ее в самый первый ряд придворного круга — на «вершину общества», где она выделялась среди прелестных дам и выдающихся мужчин того времени. Ее несравненная прелесть сразу же встретила всеобщее признание, и «красавица Конде» восторженно прославлялась в тостах придворных, молодых и старых — в Шантийи, в Лианкуре, в Лувре и в отель де Рамбуйе. Современники обоих полов единодушно свидетельствовали о разнообразном и исключительном характере ее прелестей, и мы позволим женскому перу добавить к очерку Петито те тонкие черты, передать которые не в силах ни резец, ни даже яркие краски эмали.

«Ее красота, — говорит мадам де Мотвиль, — заключалась скорее в сиянии цвета лица» («оно имело перламутровый румянец», — пишет другой современник), «чем в совершенстве черт. Глаза ее были невелики, но ярки, прекрасно очерчены и такого прелестного синего цвета, что напоминал бирюзу». Поэты могли лишь применять избитое сравнение лилий и роз к румянцу, игравшему на ее щеках, в то время как ее светлые, шелковистые, роскошные локоны и особая прозрачность взгляда, добавляясь ко многим другим прелестям, делали ее больше похожей на ангела — насколько наша несовершенная природа позволяет нам вообразить подобное существо, — нежели на простую женщину. Несколько позже оспа, лишив ее цвета лица, всё же оставила ей весь его блеск, если повторить замечание выдающегося знатока женской прелести кардинала де Реца.

Подытоживая общее мнение ее современников, мадмуазель де Бурбон очаровывала скорее весьма своеобразным складом своего лица, нежели линейной правильностью. Одно из ее величайших очарований заключалось в неописуемой истомности как ума, так и манер — «истомности, прерываемой временами, — говорит де Рец, — своего рода лучезарными пробуждениями, столь же удивительными, сколь и восхитительными». Эта телесная и интеллектуальная праздность позже, в зрелые годы, представляла пикантный контраст с ее тогдашним, по словам мадам де Мотвиль, «несколько чересчур страстным темпераментом». Она была высокого роста и вообще обладала восхитительным сложением. Из дошедших до нас подлинных портретов ее также очевидно, что она обладала тем типом привлекательности, который так высоко ценился в XVII веке и который наряду с красивыми руками составил репутацию Анны Австрийской. Говорила она, как нам сообщают, очень мягко. Ее жесты в сочетании с выражением лица и звуком голоса создавали совершеннейшую музыку. Но ее особая прелесть заключалась в изящной непринужденности — истомности, как выражались все ее современники, которая быстро сменялась высочайшей степенью живости при возбуждении эмоциями, но обычно придавала ей вид лености и аристократической беспечности, принимаемой то за скуку, то за презрение.

Если верить неизменным свидетельствам этих и других ее современников, дочь Бурбон-Конде должна была быть по меньшей мере столь же прекрасной, как ее мать, — одаренной, поистине, почти каждым атрибутом и чертой женской прелести.

«Красота, — замечает философский панегирист физического совершенства, — распространяет свой престиж на саму потомственность и придает очарование на столетия одному лишь имени привилегированных созданий, коих небеса соизволили ею наделить». У красоты есть и свои эпохи. Не всем людям и не во все века дано наслаждаться ею в ее изысканном совершенстве. Подобно тому как существуют моды, портящие ее, есть периоды, влияющие на ее восприятие. Например, именно XVIII веку принадлежало изобретение прелестных женщин — очаровательных куколок, сплошь покрытых пудрой, мушками и парфюмером, изображавших прелести, которых у них не было под огромными фижмами и пышными оборками. Осмелимся сказать, что основой истинной красоты, как и истинной добродетели, как и истинного гения, является сила. Окропите эту силу животворными лучами элегантности, грации, изящества — и вы получите красоту. Ее совершенным типом является Венера Милосская [4] или же то чистое и таинственное видение, богиня или смертная, именуемая Психеей, либо Венера Неаполитанская [5]. Красота, безусловно, прослеживается в Венере Медицейской, но в этом типе мы чувствуем, что она клонится к закату или вот-вот увянет. Взгляните не на женщин Тициана, а на дев Рафаэля и Леонардо: лицо исполнено бесконечного изящества, но тело излучает силу. Эти формы должны навсегда вызвать отвращение к теням и обезьянкам à la Помпадур. Давайте обоготворять грацию, но не слишком отделять ее во всем от силы, ибо без силы грация быстро разделяет участь цветка, оторванного от стебля, который питает и поддерживает его.

Какую череду искусных женщин представляет нам этот XVII век! Они не все были политиками. Женщины, осыпанные восхищением, влекшие за собой все сердца и распространявшие из ранга в ранг тот культ красоты, который во всей Европе получил название французской галантности. Во Франции они сопровождают этот великий век в его слишком стремительном течении; они знаменуют его главные эпохи, начиная с Шарлотты де Монморанси и заканчивая мадам де Монтеспан. Герцогиня де Лонгвиль занимает, пожалуй, самое видное место в той ослепительной галерее прекрасных женщин, обладая всеми чертами истинной красоты и соединяя с ними присущее ей одной очарование.

В ранней юности ее привезли вместе со старшим братом, герцогом д’Энгиенском, в отель де Рамбуйе; и салоны улицы Сен-Тома-дю-Лувр были, вероятно, наилучшей школой для такого ума, как у нее, в котором величие и утонченность соединялись почти поровну — величие, родственное романтическому и сопряженное с утонченностью, часто переходящей в изощренность, что, поистине, можно разглядеть даже у Корнеля, самого совершенного ментального представителя той эпохи.

Следовать шаг за шагом за ходом жизни Анны де Бурбон в этот период через все ее первые соперничества означало бы задачу описания многообразных капризов нежной, но честолюбивой натуры, в которой разум и сердце неустанно обманывали друг друга. Это было бы все равно что пытаться проследить извилистый путь легкой пены и смеющегося сияния волны —

«In vento et rapida scribere oportet aqua».

Наша цель лежит главным образом в плоскости ее политической жизни, но прежде чем приступить к ней, мы дадим краткий, но исчерпывающий очерк ее характера словами человека, который более кого-либо имел возможность судить ее правильно, — Ларошфуко. «Эта принцесса, — пишет герцог, — обладала всеми прелестями ума в сочетании с телесной красотой в столь высокой степени, будто природа получала удовольствие, создавая в ее лице безупречно завершенное произведение. Но эти прекрасные качества казались менее блистательными из-за изъяна, редко встречающегося у столь одаренной особы: вместо того чтобы диктовать свою волю тем, кто испытывал к ней особое восхищение, она до такой степени растворялась в их чувствах, что переставала узнавать собственные».

Однако Ларошфуко должен был меньше всех жаловаться на этот изъян, поскольку именно он первым поощрял его в герцогине. В ее груди любовь пробудила честолюбие, но пробуждение это оказалось столь внезапным, что какая-либо разница между этими двумя страстями так и не стала заметной.

Удивительное противоречие! Чем больше мы созерцаем политический уклон мадам де Лонгвиль, тем сильнее он переплетается с ее любовным капризом; но когда мы анализируем ее любовь более пристально (и позже, в зрелые годы, она сама в этом признавалась), она предстает не чем иным, как переодетым честолюбием — желанием сиять лишь еще более ослепительным блеском.

Таким образом, ее характеру начисто недоставало последовательности, воли; и ее ум, заметьте, сколь бы блестящим и проницательным он ни был, не содержал ничего такого, что могло бы уравновесить этот дефект характера. Можно обладать способностью к правильному восприятию без силы ума поступать правильно. Можно быть разумным в мыслях и противоположным в поступках — когда между ними страдает характер. Но здесь дело обстояло иначе. Ум мадам де Лонгвиль не был прежде всего разумным; он был проницательным, быстрым, изощренным, остроумным по очереди и легко отзывался на переменчивое настроение момента. Он охотно блистал в противоречиях и уловках, прежде чем окончательно исчерпать себя в угрызениях совести. В таком уме, как у нее, было много от отеля де Рамбуйе.

«Ум у большинства женщин служит скорее подтверждением их глупости, чем их разума». Так говорит автор «Максим»; и мадам де Лонгвиль со всеми ее метаморфозами несомненно стояла перед его взором, когда он выводил эту фразу. Ибо она, будучи самой женственной представительницей своего пола, являла ему полнейшее воплощение всех остальных. Словом, сколь очевидно он проводил свои наблюдения на ее примере, столь же очевидно и она делала выводы на основе его трудов. Так их согласие оказывается безупречным.

СНОСКИ:

[2] Лене.

[3] Возведен на эшафот Ришельё в 1632 году.

[4] Катрмер де Кенси. Диссертация об античной статуе Венеры, обнаруженной на острове Милос. 1836.

[5] Миллинген: Древние неизданные памятники. Фолио. 1826.

ГЛАВА II.

МАДАМ ДЕ ЛОНГВИЛЬ.

Можно было подумать, что юная принцесса крови, столь прелестная, обаятельная и остроумная, как Анна де Bourbon, неизменно обречена заключить ранний и вполне подходящий брачный союз. Поэтому было несколько удивительно обнаружить, сколько трудностей возникло с ее замужеством. Первым среди тех, кто добивался ее руки, был этот безрассудный, красивый, грубоватый герцог де Бофор — младший сын Сезара де Вандомов, являвшегося бастардом жизнерадостного беарнца от Прекрасной Габриэль [6]. Бофор унаследовал красоту своей несчастной бабки: обладал головой в стиле Феба-Аполлона, украшенной каскадом длинных курчавых золотистых локонов; был молодым, храбрым, процветающим галантником, а несколько позже (во время Фронды) благодаря своим прямолинейным речам и панибратским манерам с парижской толпой сделался кумиром рыночных торговок, за что был прозван Королем Алле (Roi des Halles). Но этот непутевый поклонник отказался от своих претензий, как говорят, в угоду прекрасной, хотя и ославленной герцогине де Монбазон, которая опутала его своими цветистыми сетями в качестве послушного кавалера. По достижении девятнадцати лет мадмуазель де Бурбон была обещана в жены принцу де Жуанвилю, сыну Карла Лотарингского (герцога де Гиза), но поскольку этот молодой дворянин преждевременно скончался в Италии, никаких других серьезных матримониальных проектов, по-видимому, не рассматривалось до достижения принцессой двадцати трех лет. Счастливым соперником оказался один из ревнивцев Бофора — или, скорее, коллег, поскольку так точнее было бы назвать их взаимные отношения с беспринципной герцогиней де Монбазон. Вдовец Генрих Орлеанский (герцог де Лонгвиль) по рождению, достоинству и богатству считался самой завидной партией во Франции. К сожалению, в его случае эти ослепительные достоинства существенно омрачались разницей в возрасте, ибо он достиг зрелого возраста сорока семи лет, в то время как невеста его выбора не видела еще и половины этого жизненного цикла. Быть старше ее на двадцать четыре года для мужа юной принцессы, столь преуспевающей в остроумии и красоте, — это, безусловно, грозное неравенство, и мадмуазель де Бурбон, судя по всему, придерживалась того же мнения. Однако по повелению отца, заявившего о непоколебимости своего решения распорядиться рукой дочери, Анна Женевьева смиренно подчинилась и в июне 1642 года вышла замуж за Анри де Бурбона, герцога де Лонгвиля [7].

Юная герцогиня вскоре оказалась окружена роем придворных, привлеченных ее живым и утонченным умом, величественной красотой, небрежной и томной границей. О какой более восхитительной возлюбленной мог мечтать дерзкий соискатель? Не было недостатка в смелых искателях приключений, жаждавших любви такой дамы; разве многие не ободрились бы мыслью, что подобный приз мог защищать лишь муж, уже клонящийся к закату жизни и чье сердце, к тому же, как полагали, принадлежало другой? Вздохи поклонников, сколь бы авантюрными и расчетливыми они ни казались, пропадали втуне, их надежды были совершенно обманчивы. На протяжении долгих шести лет толпе часто сменявших друг друга обожателей не доставалось ничего, кроме улыбок невинного кокетства. Тот, кто в этот период честной галантности, приблизившись к Ларошфуко, судя по всему, произвел самое живое впечатление, был Колиньи; и лишь сплетники шептались, будто молодой граф был счастливее, чем подобало обожателю героини салона де Рамбуйе.

Тем не менее, мадам де Лонгвиль обладала чертами своего пола: ей были свойственны как его привлекательные качества, так и общеизвестные несовершенства. В обстановке, где галантность была в порядке вещей, эта юная и пленительная особа, вышедшая замуж за человека уже в летах, к тому же отдавшего свое сердце другой, просто следовала всеобщему примеру. По своей природе нежная, чувства — как она сама говорит в своих исповедях, самых смиренных из всех, что когда-либо писались, — играли далеко не последнюю роль в ее сердечных делах. Но, непрестанно окруженная знаками внимания, она находила удовольствие в их принятии. Будучи весьма обаятельной, она видела свое счастье в том, чтобы быть любимой. Будучи сестрой Великого Конде, она не была чужда мысли сыграть роль, которая привлекла бы внимание общественности; однако, дабы не сказать о стремлении к доминированию, в ней было столько чисто женского, что она позволяла вести себя тому, кого любила. В то время как вокруг нее интерес и честолюбие столь часто принимали оттенки любви, она прислушивалась лишь к велению своего сердца и предавалась интересам и честолюбию другого. Все современники единодушны в этом вопросе. Ее враги сурово упрекают ее как в отсутствии подходящей цели в ее политических интригах, так и в пренебрежении собственными интересами. Но они, похоже, не осознают, что, думая омрачить ее память подобным обвинением, они скорее возвышают ее, и усердно затушевывают ее ошибки и проступки — ошибки, которые, в конце концов, сводятся к одной-единственной. Короче говоря, некоторые писатели возлагают большую часть вины, заслуживаемой поведением юной герцогини, на ее мужа, который, по их мнению, не умел компенсировать собственное несовыпадение в возрасте тревожной и снисходительной нежностью.

Еще до того, как их брак был заключен, было оговорено, что герцог де Лонгвиль порвет свою связь с герцогиней де Монбазон, которая тогда славилась как одна из самых разнузданных модниц при дворе регентши. Однако сделать это герцог, к несчастью, не сумел.

Заявив о своей поддержке Мазарини в начале регентства, дом Конде навлек на себя ненависть партии «Важных», хотя эта враждебность почти не отразилась на мадам де Лонгвиль. Ее приветливость во всем, что не затрагивало ее сердце глубоко, полная ее безучастность к политике в этот период жизни, а также прелесть ее ума и внешности делали ее всеобщей любимицей и ограждали от несправедливости партийной злобы. Но за пределами политики у нее был враг, и весьма грозный, в лице герцогини де Монбазон. Та смелая и опасная женщина, очаровав Бофора, бывшего поклонника мадам де Лонгвиль, сделала молодого герцога благодаря своим интригам излюбленным вождем «Важных». Среди первых, кто пополнил ряды этой фракции, оказались еще две персоны, сыгравшие весьма заметную роль во время правления Людовика XIII. Первой из них, падчерицей мадам де Монбазон, была остроумная, прекрасная и скитающаяся герцогиня де Шеврез, которую Людовик счел столь опасной, что незадолго до смерти прямо запретил в своем завещании возвращать ее ко двору из изгнания. Под тот же запрет подпал бывший хранитель печати маркиз де Шатонеф, проявивший немалый талант при Ришельє, но в конце концов ставший неугодным этому великому министру после того, как дал множество кровавых доказательств своей преданности ему. Теперь потребуется бросить взгляд на прошлое этой замечательной женщины, мадам де Шеврез, ранней любимицы Анны Австрийской, чтобы ясно понять ее положение по отношению к королеве и Мазарини в начале регентства, а также к тем зарождающимся фрондерам, «Важным», в момент, когда она вовлекла принца де Марсийяка (впоследствии герцога де Ларошфуко) в эту партию.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[6] Возведен в достоинство герцога де Бофора Генрихом IV.

[7] Герцог происходил от «храброго Дюнуа», бастарда Орлеанского.

ГЛАВА III.

ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ШЕВРЕЗ.

Благодаря долгой, бурной и весьма выдающейся роли, которую Мари де Роган сыграла в противостоянии репрессивной системе двух великих кардиналов-министров, ее имя принадлежит в равной степени и политической истории, и истории общества и нравов первой половины семнадцатого века.

Она происходила из того старинного и прославленного рода, ведущего начало от первых герцогов Бретани, и была дочерью Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона, ревностного слуги Генриха IV, от его первой жены Мадлен де Ленонкур, сестры Юрбена де Лаваля, маршала де Буа-Дофен. Родившись в декабре 1600 года, она очень рано лишилась матери, а в 1617 году вышла замуж за того дерзкого любимца Людовика XIII, де Люина, который из скромного звания «птицелова» при юном короле возвысился до гордого сана коннетабля Франции и, уповая на капризную дружбу короля, осмелился предпринять низложение авторитета королевы-матери Марии Медичи; низвергнуть в пропасть ее великого любимца маршала д’Анкра; одновременно вести борьбу с принцами и протестантами и положить начало системе Ришельє, направленной против самого Ришельє. Рано овдовев, Мари в 1622 году вошла в дом Лотарингийцев, выйдя замуж за Клода, герцога де Шеврез, одного из сыновей Генриха де Гиза, великого камергера Франции, чьим главным достоинством было носимье им имя, сопровождаемое приятной внешностью и той храбростью, которой никогда не недоставало принцу из рода Лотарингии; в остальном же он отличался беспорядком в делах и не слишком назидательным образом жизни, что во многом может объяснить и оправдать ошибки его молодой жены. Новая герцогиня де Шеврез во время правления своего первого мужа была назначена суперинтенданткой (распорядительницей) королевского двора и вскоре стала такой же любимицей Анны Австрийской, каким коннетабль де Люин был для Людовика Справедливого. Французский двор в то время был весьма блистателен, и галантность царила повсюду. Мари де Роган от природы была живой и стремительной, и, поддавшись соблазнам молодости и удовольствий, она завела любовников, а ее поклонники втянули ее в политику. Ее красота и чарующие манеры были таковы, что очаровывали и покоряли даже самых бесчувственных из тех, кто встречался ей на пути, и эта их опасная сила широко использовалась для влияния на политику Европы и, следовательно, сыграла огромную роль в определении ее собственной судьбы. Портрет, находившийся у покойного герцога де Люина [8], изображает ее обладательницей великолепной фигуры, очаровательного выражения лица, больших и широко раскрытых голубых глаз, каштановых светлых волос в великом изобилии, хорошо сформированной шеи с прекраснейшим из возможных бюстов и пикантного соединения изящества, грации, живости и страсти во всем ее облике. Следующее резюме ее характера, принадлежащее умушенному, язвительному, но малосовестному де Рецу, сколь бы живописным оно ни было и на какой бы доле правды ни основывалось, не следует принимать безоговорочно, поскольку оно преувеличено намеренным сгущением красок: — «Я никогда не видел никого другого, — говорит он, — в ком живость до такой степени заменяла бы рассудительность. Она очень часто вдохновляла ее на столь блистательные изречения, что они сверкали, как молния, и притом были столь разумны, что от них не отказались бы величайшие мужи любой эпохи. Проявление этой способности не ограничивалось частными случаями. Живи она в эпохи, когда политика не существовала, она не удовольствовалась бы одной лишь мыслью о том, что она должна была бы кипеть. Если бы приор картезианцев пришелся ей по вкусу, она стала бы искренней затворницей. Месье де Люин приобщил ее к политике, герцог Бекингем и граф Холланд переписывались с ней по ее поводу, а Шатонеф развлекал ее ею. Она предавалась ей потому, что безраздельно предавалась всему, что нравилось человеку, которого она любила, и просто потому, что ей было необходимо кого-то любить. Было даже не трудно подарить ей любовника, заставив подходящего соискателя ухаживать за ней под благовидным политическим предлогом; но как только она принимала его, она любила его преданно и исключительно, и она признавалась мадам де Родз и мне, что из каприза, как она выражалась, никогда по-настоящему не любила тех, кого ценила больше всего, за исключением несчастного Джорджа Вильерса, герцога Бекингема. Преданность страсти, которую в ней можно было бы назвать вечной, хотя она и могла менять ее предмет, не мешала даже мухе вызывать у нее рассеянность; но она всегда выходила из этого состояния с возобновленным избытком энергии, делавшим подобные фазы скорее приятными, чем наоборот. Никто никогда не обращал меньше внимания на опасность, и ни у одной женщины не было большего презрения к предрассудкам и обязанностям: она не признавала иных обязательств, кроме обязанности ублажать своего любовника».

Этот афористичный набросок почти достоин автора преувеличенных «Историетт» [9], и читателю рекомендуется принимать во внимание лишь его наиболее яркие и правдивые черты — острый и точный взгляд мадам де Шеврез на преобладающий облик политического горизона, ее бесстрашную храбрость, верность и преданность ее любви. Рец, кроме того, совершенно путает порядок ее приключений; он забывает, а затем выдумывает. Стремясь к афористичной меткости, он приносит правду в жертву изяществу стиля и пишет так, будто смотрит на события, в которых страсти герцогини заставляли ее участвовать, как на простые пустяки, тогда как среди них были такие, важнее и даже трагичнее которых не было никогда.

Мадам де Шеврез, по сути, обладала почти всеми качествами, подобающими великому политику. Не хватало лишь одного, и именно того, без которого все остальные вели ее к гибели. Она не сумела выбрать для себя законную цель или, вернее, не выбрала ее сама, а предоставила другому выбирать за нее. Мадам де Шеврез была женщиной в наивысшей возможной степени; это качество было одновременно ее силой и ее слабостью. Ее тайным двигателем была любовь или, скорее, галантность [10], и интерес того, кого она любила, становился ее главной целью. Именно этим объясняется удивительная проницательность, утонченность и энергия, проявленные ею в тщетной погоне за химерой, которая вечно ускользала от нее и казалась манящей силой самой трудности и опасности. Ларошфуко обвиняет ее в том, что она принесла несчастье всем тем, кого любила [11]; точно так же справедливо будет добавить, что все те, кого она любила, впоследствии вовлекали ее в безумные предприятия. Очевидно, не она сделала из Бекингема некоего паладина без гения; из Карла IV Лотарингского — блестящего авантюриста; из Шале — безрассудного промаха, достаточно опрометчивого, чтобы ввязаться в заговор против Ришельє на честном слове вероломного герцога Орлеанского; из Шатонефа — честолюбивого государственного деятеля, нетерпеливого занимать вторую ступень в правительстве, будучи неспособным занять первую. Пусть никто не думает, что он знаком с мадам де Шеврез, просто изучив приведенный выше портрет, набросанный де Рецем, ибо этот очерк преувеличен и перегружен, как и все выходившие из-под его пера, и был предназначен для развлечения злобного любопытства мадам де Комартен — ибо, не будучи полностью лживым, он являет собой строгость, доведенную до грани несправедливости. Пристало ли, можно спросить, беспокойному и распутному Коадъютору выступать в роли безжалостного цензора женщины, чьи ошибки он разделял? Разве он не заблуждался столь же сильно и гораздо дольше, чем она? Проявил ли он больше сноровки в политической стратегии или мужества в опасной борьбе, больше неустрашимости и постоянства в поражении? Но мадам де Шеврез не писала мемуаров в том легком и пикантном стиле, постоянной целью которого является собственное возвышение за счет всех остальных. Есть два судья ее характера, чьим показаниям нельзя не доверять — это Ришельє и Мазарини. Ришельє сделал все от него зависящее, чтобы привлечь ее на свою сторону, а не сумев преуспеть, стал относиться к ней как к врагу, достойному себя.

Возвращаясь к ее долгой борьбе с Ришельє, нельзя забывать, что на протяжении двадцати лет она была личным другом и любимицей Анны Австрийской, и в течение десяти лет претерпевала из-за этого гонения и лишения. Изгнанная, проклятая и подвергаемая угрозам заключения, она чудом избежала рук Ришельє, переодевшись в мужское платье и в таком виде верхом пересекла Францию и Испанию, сумев ускользнуть от преследования и после многих приключений благополучно добраться до Мадрида. Филипп IV не только осыпал мужественную любимицу своей сестры всяческими почестями, но даже, как говорят, пополнил число ее побед. Находясь в испанской столице, она политически сблизилась с министром Оливаресом и приобрела огромное влияние на мадридский кабинет. Война между Францией и Испанией неизбежно делала ее положение в последней стране щекотливым и затруднительным, и в начале 1638 года она нашла приют в Англии. Карл I и Генриетта Мария оказали ей самый теплый прием в Сент-Джеймсе; последняя же, вновь увидев выдающуюся соотечественницу, которая несколько лет назад сопровождала ее невестой из Парижа к английским берегам в объятия принца Карла, тепло обняла ее, вникла во все ее беды, и оба английских монарха написали письма с ходатайствами в ее пользу к Людовику XIII, Анне Австрийской и Ришельє относительно возвращения ее имущества и разрешения воссоединиться с детьми в Дампьере. Сама она возобновила нити переговоров с кардиналом, которые никогда не прерывались полностью и успех которых казался вполне возможным, поскольку в равной степени желался обеими сторонами. Эти переговоры велись более года, и когда узел за узлом часто рвались и завязывались вновь лишь для того, чтобы снова быть разрубленными, Ришельє наконец дал честное слово, что она может с полнейшей безопасностью вернуться в Дампьер.

Накануне ее отъезда из английского двора, когда корабль уже был готов отвезти ее в Дьеп, где ее высадки ожидала карета, герцогиня получила анонимное письмо с предупреждением, что ее ждет неминуемая гибель, если она ступит на французскую землю, за которым последовало еще одно, куда более откровенное относительно замыслов Ришельє предать ее уничтожению, исходившее отнюдь не от кого иного, как от Карла Лотарингского. Это второе предупреждение из столь надежного источника, за которым вскоре последовали другие советы — расцениваемые ею как приказание, — приковало ее к чужой земле. Та, ради которой на протяжении десяти долгих лет герцогиня вытерпела все испытания, превозмогла все опасности, ее августейшая подруга Анна Австрийская предостерегла ее не доверять видимости. Так растаяла последняя надежда на искреннее примирение между двумя людьми, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы отбросить недоверие и положиться на слова, которыми обе стороны не скупились обмениваться, не требуя торжественных гарантий, дать которые они не могли или не желали.

Поэтому, стоически избрав продолжение мук изразния, предпочтя сжигать цвет дней своей привлекательной женственности в лишениях и смутах, нежели рисковать свободой, мадам де Шеврез со своей стороны не сидела сложа руки. С той минуты, как она убедилась, что Ришельє обманывает ее, заманивая во Францию лишь для того, чтобы держать в состоянии зависимости и, если понадобится, заточить в тюрьму, — порвав с ним, она сочла себя свободной от всяких предрассудков и думала лишь о том, чтобы платить ему ударом на удар. Возобновив таким образом свою старую дуэль с кардиналом, она сформировала в Лондоне при содействии герцога де Вандома, Ла Вюивиля и Ла Валетта фракцию активных и ловких эмигрантов, которые, опираясь на графа Холланда, бывшего тогда одним из лидеров роялистской партии и генералом в армии английского короля Карла; на лорда Монтагу, страстного паписта и близкого советника королевы Генриетты Марии; на Дигби и других влиятельных при дворе лиц, поддерживали в то же время теснейшие разведывательные связи с римским двором через его посланника в Англии Розетти и особенно с мадридским кабинетом; поощряя и разжигая надежды всех опальных и недовольных, расставляя препятствия на каждом шагу пути Ришельє и громоздя грозные опасности вокруг его головы.

С началом гражданской войны в Англии мадам де Шеврез направилась в Брюссель, где в 1641 году мы застаем ее в роли связующего звена между Англией, Испанией и Лотарингией. Не приписывая герцогине никаких особых мотивов, кроме поддержки предприятия, направленного против общего врага, она тем не менее сыграла важную роль в деле графа де Суассона — самом грозном заговоре из всех, что до сих пор замышлялись против Ришельє. Анна Австрийская определенно была посвящена в этот заговор и оказывала ему содействие. Она могла не знать о секретном договоре с Испанией; но во всем остальном, и поскольку это угрожало кардиналу, у нее было полное взаимопонимание с заговорщиками. Тот властный министр, натягивая пружины правления до предела, затягивая войну, увеличивая государственные расходы и угнетая все классы общества, в то время как некоторые сокрушал в особенности, возбудил столь горькую и всеобщую ненависть, что в конце концов стал управлять государством почти исключительно посредством страха. В то время как величие его замыслов вызывало уважение и почтение у избранного меньшинства, его гений возвышался над массой соотечественников. Но это суровое правление, не ослабевавшее ни на йоту, и бесчисленные непрекращающиеся жертвы в конце концов утомили большинство, не исключая и самого короля. Правящий фаворит Людовика, великий конюший Синк-Мар, подрывал авторитет кардинала и чернил его в глазах его королевского господина как только мог. Он знал о заговоре графа де Суассона и, не принимая в нем участия, благоволил ему. Следовательно, на него можно было рассчитывать и в следующем предприятии. Королева, все еще пребывавшая в немилости вопреки двум наследникам, которых она даровала короне, естественным образом возносила молитвы о прекращении правления, столь ее угнетавшего. Гастон, брат короля, дал свое слово, пусть и мало надежное; но герцог де Буйон, опытный военачальник и выдающийся политик, открыто заявил о себе; а его цитадель Седан, расположенная на границе Франции и Бельгии, предлагала убежище, откуда долгое время можно было бросать вызов всей мощи кардинала. По всему королевству, среди духовенства и в парламенте установилось всеобщее взаимопонимание. Заговорщики находились в самой Бастилии, где маршал де Витри и граф де Крамай, будучи узниками, подготовили государственный переворот (coup de main) с поразительно соблюдаемой секретностью. Аббат де Рец, которому тогда было двадцать пять лет, предвосхитил свою авантюрную карьеру этой попыткой гражданской войны. Герцог де Гиз, совершив побег из Реймса и найдя убежище в Нидерландах, собирался разделить опасности заговора в Седане. Но самая большая — самая твердая — надежда графа де Суассона возлагалась на Испанию: одна лишь эта держава могла позволить ему выступить из Седана, двинуться на Париж и сокрушить могущество Ришельє. Поэтому он отправил Александрана де Кампиона, одного из своих храбрейших и умнейших дворян, в Брюссель для переговоров с испанскими министрами с целью получения от них войск и денег. Там он обратился к мадам де Шеврез и доверил ей возложенную на него миссию, которую она поспешила поддержать со всем своим влиянием. Уговорив Оливареса решительно поддержать те требования, с которыми граф де Суассон и герцог де Буйон обращались к нему, она отправила письма с тайным агентом на испанской службе герцогу Лотарингскому, умоляя его не подвести ее в эту высшую минуту для искупления ее прошлых неудач и нанесения смертельного удара их безжалостному врагу. Герцог Карл, к которому одновременно обратились мадам де Шеврез, его сородич герцог де Гиз, испанский министр и, более всего, его собственное неугомонное и авантюрное честолюбие, нарушил только что заключенный им с Францией союзный договор, вступил в союз с Испанией и графом де Суассоном и со всей поспешностью приготовился выступить на помощь Седану. И пока мадам де Шеврез и эмигранты пускали в ход все рычаги, до которых могли дотянуться, Ламбуа и Меттерних двинулись во Фландрию во главе шести тысяч имперцев. Франция — все нации Европы — затаили дыхание в ожидании. Ришельє никогда еще не угрожала столь страшная опасность, и поражение в битве при Марфе обернулось бы роковым событием, если бы граф де Суассон не погиб одновременно со своим триумфом.

Если мадам де Шеврез и не участвовала в 1642 году в новом заговоре Гастона, герцога Орлеанского, Синк-Мара и герцога де Буйона против своего безжалостного врага, то это был бы единственный заговор, в котором она не играла ведущей роли. Более того, весьма вероятно, что она была в курсе дела наряду с королевой Анной, чье взаимопонимание с Гастоном и Синк-Маром не подлежит сомнению. Ларошфуко неоднократно замечает по поводу дела, в которое он, судя по всему, был вовлечен: «Ослепительная репутация месье де Гранда (Синк-Мара) возродила надежды недовольных; королева и герцог Орлеанский объединились с ним; герцог де Буйон и несколько знатных лиц поступили так же». Де Буйон также заявляет, что королева тесно сблизилась с Гастоном и великим конюшим и сама пригласила его присоединиться. «Королева, которую кардинал преследовал самыми разными способами, не сомневалась, что в случае смерти короля этот министр постарается лишить ее детей, чтобы самому присвоить регентство. Она тайком подбила де Ту с настойчивыми уговорами обратиться к герцогу де Буйону. Она спрашивала последнего, пообещает ли он в случае смерти короля принять ее и двух ее детей в своей цитадели Седан, ибо была так твердо убеждена в дурных замыслах кардинала и в его силе, что не видела для них иного безопасного места на всей территории Франции». Де Ту также сообщил герцогу де Буйону, что со времени болезни короля королева и герцог Орлеанский установили теснейший союз и что именно через Синк-Мара этот союз был заключен. Теперь же, когда королева была столь глубоко замешана, мадам де Шеврез вряд ли осталась бы в стороне. Друг Ришельє, чье имя до нас не дошло, но который был прекрасно осведомлен, не колеблется назвать мадам де Шеврез наряду с королевой в числе тех, кто тогда пытался свергнуть Ришельє. «Месье де Гранда, — пишет он кардиналу [12], — подтолкнули к его злым замыслам королева-мать, ее дочь (Генриетта Мария), королева Франции, мадам де Шеврез, Монтагу и другие английские паписты». Наконец, в первых числах июня 1642 года кардинал удалился в Тараскон, якобы для поправки здоровья, но несомненно и ради собственной безопасности, в сопровождении двух своих ближайших друзей, Мазарини и Шавиньи, и верных полков своей гвардии. Обнаружив себя окруженным опасностями со всех сторон и обрисовывая Людовику XIII всю серьезность ситуации, он сослался на то, что утверждалось относительно мадам де Шеврез, как на одно из самых поразительных свидетельств истинности сказанного им [13].

Но какой же в действительности была партия, замышлявшая заговор против Ришельє? Не была ли это партия прежних коалиций — Лиги, Австрии и Испании? И мадам де Шеврез в Брюсселе через свои связи с герцогами Лотарингским, королевой Англии, шевалье де Жарсом в Риме, министром Оливаресом в Мадриде — не являлась ли она одним из главных двигателей этой партии? Когда же выяснялось, что подобный механизм вновь пришел в движение, было вполне разумно заподозрить руку мадам де Шеврез во всех его маневрах.

Сгущавшаяся туча, нависшая столь густо и угрожающе над головой Ришельє, казалась чреватой неминуемой гибелью для его власти и жизни. Но вскоре его орлиный взор пронзил нависающий мрак, и цель темной интриги Синк-Мара отчетливо раскрылась его дальновидному уму. Предательство, тайна которого оставалась непроницаемой для всех изысканий последних двух веков, привела к тому, что договор, заключенный с Испанией при посредничестве Фонтрая и снабженный подписями Гастона, Синк-Мара и герцога де Буйона, попал в его руки. С этого мгновения кардинал почувствовал себя победителем. Он досконально знал Людовика XIII; он предполагал, что тот в каком-нибудь припадке своего меланхолического и изменчивого нрава мог произнести упрекающие слова против своего министра в присутствии фаворита — даже высказать желание избавиться от него, подобно тому как поступил наш первый Плантагенет, устав от деспотизма Томаса Бекета, — и, возможно, прислушался к странным предложениям по осуществлению такой цели. Но кардинал прекрасно знал и то, в какой степени Людовик был королем и французом, преданным по собственной выгоде их общей системе. Поэтому он со всей поспешностью отправил Шавиньи из Нарбонна с неопровержимыми доказательствами договора, заключенного с Испанией. Пораженный громом Людовик едва верил собственным глазам. Он погрузился в мрачную задумчивость, из которой вышел лишь для того, чтобы предаться вспышкам гнева против фаворита, столь вероломно злоупотребившего его доверием и составившего заговор с чужеземцем. Не было нужды разжигать его гнев, он первый потребовал примерного наказания. Ни на день, ни на час его сердце не смягчилось по отношению к юному преступнику, который был ему столь дорог. Он думал лишь о его преступлении и без малейшего колебания подписал его смертный приговор. Если Людовик Справедливий и пощадил герцога де Буйона, то лишь ради того, чтобы заполучить Седан. Если он простил своего брата Гастона, то одновременно обесчестил его, лишив всякой власти в государстве. На основании слуха, распущенного слугой Фонтрая и полностью подтверждаемого мемуарами Фонтрая, его подозрения пали на королеву; и никто впоследствии не мог изгнать из его сознания убеждение, что в данном случае, как и в истории с Шале, Анна Австрийская имела соглашение с его братом, герцогом Орлеанским. Что бы он сделал, если бы прочел записки Фонтрая, мемуары герцога де Буйона, письмо Тюренна и признание Ларошфуко? Их совместные свидетельства настолько согласованы, что выглядят абсолютно неопровержимыми. Королева ломала голову, как изгнать эту новую бурю и убедить короля и Ришельє в своей невиновности. Анна пошла много дальше; она не ограничилась ложью и симуляцией. Угрожаемая неминуемой опасностью, она дошла до того, что отреклась от той мужественной подруги, которая так долго и неизменно была ей предана. Если бы фортуна склонилась на ее сторону, она обняла бы герцогиню как избавительницу. Побежденная и разоруженная, она бросила ее. Подобно тому как она с ужасом протестовала против провалившегося заговора, ее два юных, неопрометчивых и злополучных сообщника, Синк-Мар и де Ту, взошли на эшафот, не произнеся ее имени. Обнаружив также крайнюю озлобленность как короля, так и Ришельє против мадам де Шеврез и их твердую решимость отвергнуть возобновленные мольбы ее семьи о ее возвращении, Анна Австрийская, далеко не ходатайствуя за свою верную сподвижницу, горячо встала на сторону ее врагов; более того, чтобы продемонстрировать перемену в собственных чувствах и словно бы одобрить то, чему она не могла помешать, она попросила об особой милости — удалить герцогиню от ее особы и даже из Франции. «Королева, — писал Шавиньи, министр иностранных дел Ришельє, — прямо спросила меня, правда ли, что мадам де Шеврез вернется; и, не дожидаясь ответа, дала мне понять, что будет огорчена, если увидит ее сейчас во Франции; что теперь она видит герцогиню в ее истинном свете; и она приказала мне просить Его Высокопреосвященство от ее имени, если он имеет намерение благоволить мадам де Шеврез, сделать это без предоставления ей разрешения возвращаться во Франции. Я заверил ее Величество, что в этом пункте она получит удовлетворение» [14].

Бедная Мари де Роган! Ее сердце уже кровоточило от многих ран, но эта последняя оказалась «самым жестоким ударом». Ее положение поистине стало ужасным и способным погрузить ее в пучину отчаяния. Никакой надежды снова увидеть родную землю, свой княжеский замок, детей, любимую дочь Шарлотту! Получая из Франции сущие гроши, по уши в долгах и с исчерпанным кредитом, она обнаружила, что ее ресурсы подошли к полному концу. Как остро изгнанница осознала тогда горести изгнания — как трудно подниматься и спускаться по чужим лестницам, испытывать лживость чужих обещаний и высокомерие чуждой жалости. И наконец, словно по роковому принуждению испить чашу горечи до последней капли, узнать, что она, ее давняя задушевная подруга и королевская госпожа, заслуживавшая с ее стороны по меньшей мере молчаливой верности, открыто встала на сторону фортуны и Ришельє!

В состоянии тягчайших душевных мук, порожденных столь накопившимися несчастьями, мадам де Шеврез оставалась несколько месяцев, не имея иной опоры, кроме присущего ей высокого мужества. Наконец, к концу этого памятного года золотые ритмы перемен возвестили радостным пеаном, радующим сердце многострадальной изгнанницы. Внезапно Мари — вся Европа — услышала с трепетом, что загадочный, железной волей наделенный человек, которого из всех смертных больше всего боялись как государства, так и отдельные лица, уступил высшей силе и закрыл глаза в смерти (4 декабря 1642 года). Спустя всего несколько коротких месяцев за великим государственным деятелем последовал в могилу и король, чью королевскую власть он укрепил ценой стольких кровопролитий и страданий; регентство было вверено королеве, вопреки ее воле, но под контролем совета, во главе которого в качестве первого министра встал человек, преданный системе Ришельє более всех прочих — его ближайший друг, наперсник и креатура Джулио Мазарини.

Отрывок из надгробной речи Людовику XIII кратко, но выразительно резюмировал итог титанических усилий Ришельє по укреплению королевской власти. «Шестьдесят три короля, — гласила она, — предшествовали ему в управлении королевством, но лишь он один сделал его абсолютным, и то, что все они вместе взятые были бессильны совершить за двенадцать веков ради величия Франции, он выполнил в короткий срок тридцать три года». Именно с этой абсолютной властью, воплощенной в Ришельє, которая карала людей ударами молний с подножия трона, нежели управляла ими, Мазарини предстояло столкнуться позже в ответной реакции Фронды.

Опасаясь оставлять Анну Австрийскую безраздельно владеющей королевской властью, Людовик своим последним завещанием поставил монархию, включая его брата Гастона в качестве генерал-лейтенанта королевства, в некое подобие комиссионного управления. Кроме того, Людовик не верил, что сможет обеспечить покой государству после своей смерти, если не подтвердит и не увековечит, насколько это было в его силах, пожизненное изгнание мадам де Шеврез.

Как ученик и доверенный друг Ришельє, Мазарини впитал мнения и настроения как самого государственного деятеля, так и покойного короля относительно влияния этой чрезвычайно опасной женщины. Хотя он никогда раньше ее не видел, он был не менее хорошо знаком с ней по молве: смертельно боясь ее и питая такую же антипатию к ее другу Шатонефу. Он знал, что герцогиня столь же соблазнительна, сколь и талантлива, опытна и мужественна в партийной борьбе — примером чему служило то, что она могла полностью подчинить себе человека столь высокого честолюбия и способностей, как бывший хранитель печати. Преданная к тому же втайне Лотарингии, Австрии и Испании, все это было столь же абсолютно несовместимо с исключительной благосклонностью, к которой он стремился со стороны своей королевской госпожи, сколь и со всеми его дипломатическими и военными планами. Торжественные предписания завещания покойного короля, клеймящие мадам де Шеврез и Шатонефа как двух самых знаменитых жертв конца его правления, заключали в себе также основы политики, которую этот монарх желал бы видеть продолженной преемником Ришельє. «Поскольку, — гласило завещание, — по веским причинам, важным для благополучия нашего государства, мы сочли себя вынужденными лишить сира де Шатонефа поста хранителя печати Франции и отправить его в Ангулемский замок, в котором он по нашему приказанию оставался до сего дня, мы желаем и намереваемся, чтобы оный сир де Шатонеф оставался в том же положении, в каком он находится ныне, в оном Ангулемском замке до тех пор, пока мир не будет заключен и ратифицирован; под условием тем не менее, что он не будет освобожден иначе как по приказу королевы-регентши с одобрения ее Совета, который укажет место для его удаления, в пределах королевства или за его пределами, как будет сочтено лучшим. И поскольку наш замысел состоит в том, чтобы предусмотреть все те субъекты, которые могут тем или иным способом нарушить принятые нами меры предосторожности для сохранения мира и безопасности нашего королевства, сведения, коими мы располагаем о дурном поведении госпожи герцогини де Шеврез, об уловках, кои она применяла до сего момента за пределами королевства с нашими врагами, побудили нас счесть уместным запретить ей, как мы сие и делаем, въезд в наше королевство на время войны: желая даже, чтобы по заключении и исполнении мира она не возвращалась в наше королевство иначе как по приказанию оной госпожи королевы-регентши с согласия оного Совета, под условием тем не менее, чтобы она не селилась и не находилась ни в каком месте вблизи двора или оной королевы-регентши».

Спустя всего несколько дней после кончины Людовика XIII тот самый парламент, который зарегистрировал его завещание, пересмотрел его. Королева-регентша была освобождена от всяких оков и ограничений и наделена почти абсолютным суверенитетом; опала с проклятой четы, столь торжественно заклейменной, была снята, двери тюрьмы Шатонефа распахнулись, и мадам де Шеврез триумфально покинула Брюссель в сопровождении кортежа из двадцати карет, наполненных лордами и дамами самого высокого ранга того двора, чтобы вновь вернуться во Францию к своей королевской подруге и госпоже.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[8] Этот вельможа скончался в Риме в декабре 1867 года в возрасте шестидесяти пяти лет, прибыв туда на помощь Папе против гарибальдийцев.

[9] Таллеман де Рео.

[10] Мадам де Мотвиль.

[11] Мемуары, собрание Петито, 2-я серия, т. LI, стр. 339.

[12] Архивы иностранных дел; Франция, т. CI.

[13] Архивы иностранных дел; Франция, т. CII. Неизданные мемуары Ришельє.

[14] Архивы иностранных дел, Франция, т. CI.

ГЛАВА IV.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МАДАМ ДЕ ШЕВРЕЗ КО ДВОРУ.

После десятилетнего отсутствия на сцене своих прежних триумфов, светских и политических, блестящая герцогиня вновь оказалась в безопасности и на свободе во Франции. «Газет де Ренодо» — тогдашний «Монитёр» — сообщая о возвращении мадам де Шеврез 14 июня 1643 года, отмечает [15]: — «За столь долгое изгнание эта принцесса продемонстрировала, на что способен столь возвышенный ум, как ее, несмотря на все те превратности судьбы, которые ее стойкость преодолела. Герцогиня отправилась засвидетельствовать свое почтение Их Величествам, во время какового визита она получила столь много знаков привязанности от королевы-регентши и дала ей в ответ столько доказательств своего усердия во всем, что касалось ее службы, и столько покорности ее воле, что действительно кажется, будто время, расстояние или тернистые препятствия способны одолеть лишь заурядные умы. Отсюда и огромный поток посетителей к ней ко двору ежедневно, для которого ее просторный особняк едва вмещает, вызывает не столько удивление, сколько тот факт, отмеченный молвой, что усталость от долгих путешествий и суровость враждебной судьбы не произвели никаких изменений ни в ее великодушии, ни — что еще более удивительно — в ее красоте».

Делая скидку на напыщенный слог услужливого придворного летописца, постараемся подойти несколько ближе к истине.

Мадам де Шеврез вступила тогда в свой сорок третий год. Хотя она все еще удивительно хорошо сохранила себя, ее красота, испытанная невзгодами, заметно увядала. Склонность к галантности все еще существовала, но поутихла, уступив первенство политике. Она завязала знакомства и поддерживала политические отношения с самыми знаменитыми государственными деятелями Европы. Она побывала почти при всех ее дворах, сильные и слабые стороны различных правительств были ей ведомы, и в своих странствиях, увидев «людей и города», она приобрела огромный опыт. Испытанная любимица надеялась найти Анну Австрийскую такой же, какой оставила ее — противящейся делам и весьма склонной позволять вести себя тем, к кому она питала особую привязанность; и поскольку мадам де Шеврез в дни своей юности занимала первое место в привязанности королевы, она вполне рассчитывала exercer над ней то двоякое влияние, которое любовь и способности давали в совокупности. Более честолюбивая ради своих друзей, нежели ради себя самой, она видела их уже вознагражденными за их долгие жертвы, повсюду заменяющими креатур Ришельє, а во главе их, на высшем посту первого министра, того, кто ради нее порвал с торжествующим кардиналом и перенес десятилетнее томительное заключение. Ее мало заботил Мазарини, с которым она была не знакома, которого никогда не видела и который казался ей неподдерживаемым ни двором, ни французской нацией, в то время как она чувствовала себя поддержанной всем тем, что было в них выдающегося, могущественного и авторитетного. Она верила, что может заручиться поддержкой герцога Орлеанского через его жену, прекрасную Маргариту, сестру Карла Лотарингского. Она могла распоряжаться почти по своему усмотрению домами Роганов и Лотарингийцев, в особенности герцогом де Гизом и герцогом д’Эльбёфом, точно так же только что вернувшимися из Фландрии. Она рассчитывала на Вандомов, на герцога д’Эпернона, на Ла Вюивиля, своих старых товарищей по изгнанию в Англии; на обиженных Буйонов, на Ларошфуко, чьи нрав и претензии были ей столь хорошо известны; на лорда Монтагу, бывшего ее рабом и в тот момент обладавшего полным доверием Анны Австрийской; на Ла Шатра, друга Вандомов и генерал-полковника швейцарской гвардии; на Тревиля, на Берингена, на Жарса, на Ла Порта, которые все выходили из изгнания, тюрьмы и немилости. Среди женщин ее молодая мачеха и ее невестка казались надежными — мадам де Монбазон и мадам де Гюемене, две величайшие красавицы того времени, увлекавшие за собой многочисленную толпу старых и молодых обожателей. Она также знала, что среди первых шагов регентши был отзыв к ее стороне двух благородных жертв Ришельє — мадам де Сенесе и мадам де Отефор, чья добродетель и благочестие столь благотворно сочетались с другими влияниями и придали им неоценимый вес в доме Анны Австрийской. Все эти расчеты казались точными, все эти надежды — обоснованными; и мадам де Шеврез покинула Брюссель в твердой уверенности, что возвращается в Лувр победительницей. Она обманулась: королева уже изменилась, или почти изменилась.

Однако, чтобы оказать должные почести своей прежней любимице, Анна Австрийская отправила Ларошфуко встретить ее и сопровождать домой; но перед его отъездом она поручила ему известить герцогиню об изменившемся настроении, в котором та найдет свою королевскую госпожу. Во время этой аудиенции Ларошфуко сделал все возможное, чтобы восстановить свою очаровательную подругу и близкую союзницу в милости королевы. «Я говорил с ней, — рассказывает он, — пожалуй, с большей свободой, чем подобало. Я представил ей верность мадам де Шеврез, ее долгую службу и суровость постигших ее несчастий. Я умолял ее поразмыслить о том, в какой непостоянстве ее сочтут способной и какое толкование могут придать такому легкомыслию, если она предпочтет кардинала Мазарини мадам де Шеврез. Наш разговор был долгим и бурным, и я ясно видел, что разъярил ее». Затем он отправился навстречу герцогине по дороге из Брюсселя и застал ее в Руа, куда Монтагу уже опередил его. Монтагу приехал в Руа, чтобы положить дань уважения Мазарини к ногам мадам де Шеврез с целью любой ценой достичь союза и тождества политики старой и новой фавориток. Он был уже не тем веселым и живым Уолтером Монтагу, другом Холланда и Бекингема, влюбленным рыцарем, вечно готовым сломать копье против любого противника за один взгляд ярких глаз мадам де Шеврез. Время изменило его, как и других: он превратился в фанатика и ханжу и уже помышлял о принятии сана в Римской церкви. Тем не менее он оставался преданным предмету своего прежнего обожания, но прежде всего принадлежал королеве и, следовательно, покорялся Мазарини. Ларошфуко — всегда готовый приписать себе главную роль в любом предприятии, в котором он участвовал, равно как и образ великого политика — утверждает, будто он умолял мадам де Шеврез не пытаться поначалу управлять королевой, но стремиться исключительно к тому, чтобы вернуть себе в уме и сердце Анны то место, лишить которого ее пытались, и поставить себя в положение, в котором она сможет защитить или погубить кардинала в зависимости от поведения или обстоятельств, исходящих от него самого.

Герцогиня внимательно выслушала советы обоих старых друзей, пообещала следовать им и действительно последовала, но на свой собственный манер и в интересах партии, которой она служила столь долго и которую не желала покидать. Поскольку Анна Австрийская казалась весьма рада вновь увидеть благородную скиталицу и оказала ей теплый прием, Мари не заметила никаких изменений в настроении Королевы и тешила себя надеждой, что благодаря неизменной услужливости она в скором времени вернет себе ту власть над умом регентши, которой обладала прежде.

Противодействуя столь не лишенному оснований ожиданию мадам де Шеврез, Мазарини имел молчаливого, но могущественного союзника в лице вновь пробудившейся у Анны склонности к покою и безмятежной жизни. Первые глотки почти верховной власти, отведанные долго угнетавшейся Королевой, еще не были отравлены смутой и анархией. В минувшие дни оскорбления, пренебрежение и гонения время от времени пробуждали в ней душевную активность и толкали на опасные пути; но теперь, добившись всего, к чему стремилась, счастливая и начавшая привязываться к людям, она питала страх перед хлопотливыми приключениями и рискованными предприятиями. Поэтому она боялась мадам де Шеврез ровно настолько же, насколько любила ее. Проницательный Кардинал ревностно старался подпитывать это недоверие. Он рассчитывал на поддержку принцессы де Конде, пользовавшейся тогда большим расположением Королевы как благодаря собственным достоинствам, так и заслугам принца, ее мужа, но более всего — благодаря блестящим подвигам ее сына, герцога д’Энгье; а также благодаря заслугам ее зятя, герцога де Лонгвиля, с честью командовавшего армиями в Италии и Германии, и ее недавно выдворенной замуж дочери, мадам де Лонгвиль, уже ставшей любимицей салонов и двора. Принцесса, подобно королеве Анне, в пору расцвета своей красоты любила почести и галантность, но теперь сделалась серьезной и проявляла несколько живую набожность. Она испытывала отвращение к мадам де Шеврез и ненавидела Шатенефа, который в 1632 году в Тулузе председательствовал на суде и при вынесении приговора ее брату, Анри де Монморанси. Поэтому она старалась в согласии с Мазарини сокрушить или по крайней мере ослабить влияние мадам де Шеврез на Королеву. Вооружившись последней волей Людовика XIII, они сделали так, что в глазах Королевы стало выглядеть почти проступком пренебречь ею столь быстро и всецело. Они дали ей понять, что прежние дни и связи никогда не вернутся; что развлечения и страсти ранней юности — лишь «дурные спутники» более зрелого периода жизни; что теперь она прежде всего мать и королева; что мадам де Шеврез, расточительная, увлекаемая страстями и лелеющая прежнюю склонность к галантности и праздной суете, более не заслуживает ее доверия; что она никому не принесла удары судьбы и что, расточая богатства и почести в адрес герцогини, долг благодарности перед ней будет исчерпывающе погашен.

ПРИМЕЧАНИЯ:

№ lxxvii, стр. 579.

Мадам де Мотвиль, т. I, стр. 162. — «Mauvais accompagnements».

КНИГА II.

ГЛАВА I.

ПЕРВЫЙ МИНИСТР АННЫ АВСТРИЙСКОЙ И ЕГО ПОЛИТИКА.

И каково же было истинное положение Мазарини при вступлении во власть в 1643 году?

Ришельє скончался окруженный восхищением и проклятиями. Народ, рад избавиться от столь тяжелого ига, с радостью подчинялся зарождающемуся правлению королевы-регентши. Придворные поначалу были очарованы правительством, которое ничего не отказывало из того, о чем его просили. Казалось, как выразился один из них, во французском языке осталось всего пять коротких слов: «La reine est si bonne!» Государственные тюрьмы распахнули свои ворота; права парламентов уважались; принцы крови и великие вельможи были восстановлены в своих губернаторствах. Какое-то время царил всеобщий единодушный концерт хвалы и благодарения. Но когда принцы и парламенты пожелали, как и до правления Ришельє, участвовать в общем управлении государством и особенно в распределении должностей и милостей, великим было удивление обоих сословий при встрече со стойким сопротивлением со стороны королевы-регентши. Видеть, как она проявляет склонность править без них, расценивалось как нечто возмутительное. Каждая ее попытка отныне удержать власть, от которой они уклонялись, или вернуть себе то, что она по неосторожности позволила ускользнуть из своих рук, казалась им не чем иным, как продолжением одиозной системы Ришельє. Их раздражение достигло высочайшей степени, когда они увидели, что она вручает все свое доверие иностранцу, кардиналу, креатуре Ришельє. Под этим тройным титулом Мазарини был одинаково ненавистен великим вельможам, членам парламента и среднему классу. Тирания Ришельє в конце концов приобрела нечто благородное благодаря властному пренебрежению всеми его поступками. Если уж народу суждено было быть растоптанным, утешением служило то, что их угнетателя боялись и другие, а не только они сами. Но то, что угнетение обреченной французской нации должно было продолжаться из более подлой руки, было совершенно невыносимо. Французы начали спрашивать друг друга: кто этот Мазарини, который пришел править ими? Он не мог — подобно Ришельє — похвастаться своим высоким рождением, происхождением из длинного ряда знатных предков-французов. Поэты и романисты, вы, чье воображение любит задерживаться на внезапных падениях и стремительных взлетах, хорошо присмотритесь к тому мальчику, играющему на сицилийском берегу близ города Мадзара! Происходя из низин простонародья, его семья не имеет даже фамилии. Он сын некоего Пьера, рыбака, чей скромный дом стоит вон там под утесом. Но настанет день, когда этот мальчик низкого происхождения, соединив свое крестильное имя с названием города, приютившего его колыбель, станет Жюлем де Мазарини, облаченным в римский пурпур, украшающим свой щит консульскими фасциями Юлия Цезаря, управляющим Францией и через нее подготавливающим судьбы всей Европы и влияющим на них.

Однако не легкими шагами ученик и преемник Ришельє добился прочного овладения той полнотой власти, которую мастерский ум первого некогда сплотил и столь грандиозно и грозно держал в своих руках. Сама Королева в начале регентства еще не отреклась от своих прежних привязанностей. Значительную часть своей замужней жизни Анна с нетерпением переносила пренебрежение и унижения, которым столь долго подвергалась как со стороны мужа, так и его министра. Участвуя в различных опасных и безуспешных предприятиях, она лишилась всякого влияния и была королевой лишь по имени. Но, будучи женщиной и испанкой, она опустилась до притворства и в этой «безобразной, но необходимой добродетели» добилась быстрых успехов. До самой смерти Ришельє она вела двойную игру — втайне создавала сторонников с целью подорвать власть кардинала, одновременно изображая видимость дружбы к нему, и не стеснялась порой унижаться, чтобы добиться своего. После кончины этого великого человека благодаря редчайшему терпению, великой осторожности и упорной линии поведения она в конце концов добилась того, ради чего была готова пойти на любые жертвы, — регентства. Во время последней болезни короля не пользующаяся доверием королева и жена воспользовалась неожиданной услугой Мазарини в качестве первого министра, преодолев нежелание умирающего короля назначить ее опекуном своего сына и регентшей на время его малолетства. Поэтому она расценивала это как первую и важнейшую услугу со стороны Мазарини по отношению к ней, за что чувствовала соответственную благодарность. Таков был первый шаг кардинала к благосклонности Анны Австрийской, и его двоякий талант трудолюбивого и неутомимого государственного деятеля и искусного царедворца быстро помог ему обеспечить себе ее полное доверие. Стройное личное сходство, которое он имел с тем отчаянным влюбленным ее юности, блистательным Бэкингемом, вероятно, также послужило ему благоприятным предзнаменованием. При вступлении во власть Анна не проявила большой твердости характера. Будучи от природы ленивой, она не любила рутину, связанную с деталями управления, и потому из соображений удобства продолжала пользоваться услугами человека, который, взяв на себя утомительную рутину государственных дел, позволял ей царствовать в свое удовольствие.

Более того, Мазарини никогда не был ей неприятен. Он начал втираться в доверие в месяц, предшествовавший смерти Людовика XIII, и она назначила его первым министром примерно в середине мая — отчасти из личной симпатии, но в большей степени по политической необходимости. Дальняя от сходства с бесстрастным и властным Ришельє, Анна, возможно, вспоминала с приятным волнением слова своего покойного супруга, когда он впервые представил ей Мазарини (в 1639 или 1640 году): «Он понравится вам, мадам, потому что поразительно похож на Бэкингема». Постепенно симпатия крепла и росла достаточно сильно, чтобы противостоять любым нападкам его врагов. В то же время министр, которому Королева была столь многим обязана, вместо того чтобы диктовать ей свои условия и дерзать править ею, всегда находился у ее ног, расточая внимание, уважение и нежность, доселе ей незнакомые.

Вопрос о том, с помощью каких именно средств Мазарини завоевал полную власть над королевой-регентшей, весьма деликатен и едва затронут Ларошфуко; однако он слишком интересен в истории, чтобы оставлять его в темноте и тем самым полностью пренебрегать тем, что сначала составило силу министра, а вскоре после стало центром и ключом ситуации. После долгой поры угнетения королевская власть и великолепие золотили часы Анны Австрийской, а ее испанская гордость требовала дани уважения и поклонения. Мазарини не скупился на то и другое. Он бросался к ее ногам, чтобы добраться до ее сердца. В глубине души ее не могли не тронуть серьезные обвинения в том, что он иностранец, ведь разве она сама не была иностранкой? Быть может, уже одно это служило источником таинственного влечения для нее, и она находила своеобразное удовольствие в том, чтобы беседовать со своим первым министром на родном языке как соотечественница и друг. Ко всему этому следует добавить ум и манеры Мазарини — гибкие и вкрадчивые, всегда владеющие собой, неизменно безмятежные среди самых серьезных обстоятельств, преисполненные уверенности в своей счастливой звезде и излучающие эту уверенность вокруг себя. Следует также помнить, что, несмотря на то что он был кардиналом, Мазарини не был священником; что, будучи пропитана максимами кодекса галантности своей родины, Анна Австрийская всегда любила нравиться противоположному полу; что в то время ей был сорок один год и она все еще оставалась прекрасна, что ее первый министр был того же возраста, что он был чрезвычайно хорош собой и обладал приятнейшей наружностью, в которой тонкость переплеталась с определенным налетом величия. Он быстро осознал, что без предков, положения или поддержки во Франции, окруженный соперниками и врагами, вся его сила сосредоточена в Королеве. Прежде всего он постарался завоевать ее сердце, как до него пытался Ришельє; и поскольку он счастливо обладал совсем иными средствами для достижения успеха в этом отношении, красивый и мягкий в обращении кардинал в конце концов преуспел. Став хозяином ее сердца, он легко направлял ум Анны Австрийской и учил ее трудному искусству следовать неизменно одной и той же цели с помощью самого разного поведения в зависимости от обстоятельств.

Но сколь бы благосклонной и даже любезной ни показала себя его королевская госпожа по отношению к нему лично и независимо от какой-либо определенной политической линии, в начале своего премьерства Мазарини тем не менее пришлось бороться против грозной толпы врагов; и не последней среди них можно было считать ту бесстрашную политическую героиню, недавно изгнанную герцогиню де Шеврез. Как только неутомимая Мари снова оказалась рядом с Анной Австрийской, она принялась за работу со всем своим характерным задором, духом и энергией, чтобы атаковать систему Ришельє и ее приверженцев, которыми теперь руководил Мазарини.

Первым делом она попыталась добиться возвращения Шатенефа к власти. «Здравый смысл и многолетний опыт господина де Шатенефа, — говорит Ларошфуко, — были известны Королеве. Он претерпел суровое тюремное заключение за преданность ее делу; он был тверд, решителен, любил государство и как никто другой был способен восстановить прежнюю форму правления, которую Ришельє начал разрушать первым. Будучи твердо привязана к мадам де Шеврез, она отлично знала, как им управлять. Поэтому она с большим теплом настаивала на его возвращении». Шатенеф уже добился в качестве королевской милости того, что «суровое и жалкое состояние» строгого заключения, в котором он томилось десять лет, было заменено на обязательное проживание в одном из его загородных домов. Мадам де Шеврез потребовала прекращения этого смягченного изгнания, чтобы снова увидеть свободным того, кто перенес такие крайности ради Королевы и нее самой. Мазарини понял, что должен уступить, но сделал это лишь медленно, никогда не выступая сам против Шатенефа, а постоянно ссылаясь на первейшую необходимость примирить семейство Конде и особенно принцессу, которая, как уже говорилось, питала горькую вражду к нему как к судье ее брата, Анри де Монморанси. Поэтому Шатенеф был возвращен, но с тем оговоренным последним пунктом королевской воли условием, что он не будет появляться при дворе, а станет проживать в собственном доме в Монруже под Парижем, где его могли навещать друзья.

Следующим шагом было перевести его оттуда на какую-либо министерскую должность. Шатенеф уже не был молодым человеком, но ни его энергия, ни амбиции не покинули его, и мадам де Шеврез сочла вопросом чести восстановить его в посту хранителя печати, который он некогда занимал и потерял из-за нее, и который теперь все старые друзья королевы Анны с возмущением видели занятым одним из самых ненавистных ставленников Ришельє — Пьером Сегье. Последний, однако, был человеком способным, трудолюбивым, знающим и полным ресурсов. К этим качествам он добавлял замечательную гибкость, делавшую его очень полезным и услужливым для первого министра. Более того, он пользовался поддержкой друзей, занимавших высокое положение при дворе Королевы, и был дополнительно усилен противодействием Конде и епископа Бовеского по отношению к Шатенефу. Герцогиня, заметив, что преодолеть столь мощное сопротивление почти невозможно, избрала иной путь для достижения той же цели. Она ограничилась просьбой о самом скромном месте в кабинете министров для своего друга, прекрасно зная, что, однажды водворившись там, Шатенеф вскоре уладит все остальное и возвысит свое положение.

В то же время, когда она старалась вызволить из опалы человека, на которого возлагала все свои политические надежды, мадам де Шеврез, не смея открыто нападать на Мазарини, незаметно подкапывала почву под его ногами и шаг за шагом готовила его крушение. Ее опытный глаз позволил ей быстро заметить наиболее уязвимую точку, с которой следовало атаковать Королеву, и поданным ею сигналом стало раздувание и поддержание всеми силами всеобщего чувства неодобрения, которое все изгнанники по возвращении во Францию возбудили и распространили против памяти Ришельє. Это чувство было всеобщим: среди знатных семей, которые он проредил или разорил; в Церкви, слишком подавленной, чтобы не помнить своего унижения; в Парламенте, строго ограниченном рамками своих судебных функций и стремящемся прорваться сквозь столь узкие пределы. То же чувство все еще жило в груди Королевы, которая не могла забыть глубокое унижение, которому ее подверг Ришельє, и ту участь, для которой он ее, вероятно, готовил. Эта тактика увенчалась успехом, и со всех сторон против былого насилия и тирании, а по рикошету — и против креатур Ришельє поднялась столь яростная буря, что Мазарини пришлось приложить все свое мастерство, чтобы ее унять.

Мадам де Шеврез также умоляла Анну Австрийскую загладить давние несчастья принцев Вандомских, пожаловав им либо адмиралтейство, с которым была связана огромная власть, либо губернаторство Бретани, которым глава семьи, Сезар де Вандом, некогда владел, получая его как из рук своего отца Генриха IV, так и в качестве наследства своего тестя, герцога де Меркёра. Это было не чем иным, как требованием возвышения недружественного дома и одновременно разорения двух семей, служивших Ришельє с предельнейшей преданностью и способных лучше всех поддержать Мазарини. Министр отразил направленный против него удар герцогини с помощью ловкости и терпения, никогда не отказывая, вечно уклоняясь и призывая на помощь своего великого союзника, как он его называл, — Время. До возвращения мадам де Шеврез он уже счел себя вынужденным привлечь на свою сторону Вандомов и заручиться их поддержкой. После смерти Ришельє он энергично способствовал их возвращению и с тех пор делал им всевозможные шаги навстречу; однако он вскоре понял, что не сможет удовлетворить их, не вызвав собственной гибели. Герцог Сезар де Вандом, сын Генриха IV и Прекрасной Габриэли, рано проявил высокие претензии и показал себя беспокойным и мятежным законным принцем. Он провел жизнь в бунтах и заговорах и в 1641 году был вынужден бежать в Англию по подозрению в причастности к покушению на убийство Ришельє. Он не смел вернуться во Францию до самой смерти кардинала; и, как легко вообразить, он вернулся, пылая жаждой жесточайшей мести. Против амбиций Вандомов Мазарини искусно противопоставил амбиции Конде, которые были враждебны усилению слишком близкого к их собственному дому соперника. Но удержать Бретань в руках ее новоназначенного губернатора, маршала Ла Меллере, перед лицом требований сына Великого Короля, который некогда владел ею и требовал ее назад вроде как фамильную реликвию, было весьма трудно. Поэтому Мазарини смирился с пожертвованием Ла Меллере, но облегчил ее насколько возможно. Он убедил Королеву принять на себя управление Бретанью, имея над ней лишь генерал-лейтенанта — должность, разумеется, ниже достоинства Вандомов и которая поэтому останется в руках Ла Меллере. Последний не мог обидеться на то, что оказался вторым по силе там после Королевы; а чтобы устроить все к полному удовлетворению столь важной персоны, Мазарини вскоре испросил для него титул герцога, который покойный король действительно обещал маршалу, и реверсию должности великого мастера артиллерии для его сына — того самого сына, которому впоследствии Мазарини даровал вместе со своим именем руку своей племянницы, прекрасной Гортензии.

Мазарини был тем менее склонен благоволить дому Вандомов, что встретил опасного соперника в милости Королевы в лице младшего сына Вандома, Бофора, — молодого, дерзкого и цветущего галантного кавалера, который напоказ демонстрировал все внешние признаки верности и рыцарственности и выказывал по отношению к Анне Австрийской стражную преданность, способную не показаться неприятной. «Он был высок, хорош собой, методик и неутомим во всех воинских упражнениях, — говорит Ларошфуко, — но при этом искусственен и лишен правдивости характера. Умом он был тяжел и неразвит; тем не менее он добивался своих целей довольно ловко благодаря грубоватой прямоте своих манер. Он обладал высокой, но непостоянной храбростью и был не чужд зависти и злобы». Де Рец, в отличие от Ларошфуко, не обвиняет Бофора в искусственности, но представляет его самонадеянным и совершенно неспособным. Его портрет, хотя и сгущенный красками, как и большинство других из-под пера коадъютора, достаточно верен, но в начале регентства недостатки герцога де Бофора проявились не полностью и были менее заметны, чем его достоинства. За несколько дней до смерти мужа Анна Австрийская передала своих детей под его опеку — знак доверия, который настолько окрылил его, что молодой герцог зачал надежды, которые его импульсивность помешала ему в достаточной мере замаскировать. Поистине, в этом зашли так далеко, что оскорбили Королеву; и, в довершение непоследовательности, он совершил в то же время вопиющую глупость, публично разыгрывая роль ручного капитана в розовых цепях прекрасной, но скомпрометированной герцогини де Монбазон. Впрочем, лишь постепенно симпатия Королевы к нему ослабевала. Сначала она намеревалась пожаловать ему должность главного конюшего, вакантную со смерти несчастного Синг-Марса, что удерживало бы его в тесном приближении к ней и было бы вполне подходящим назначением — ибо в Бофоре не было ничего от государственного деятеля; обладая слабым интеллектом и не имея выдержки, он также чуждался упорного применения к делам и был способен лишь на какой-нибудь смелый и насильственный ход. Герцог имел глупость отказаться от этого поста главного конюшего, надеясь на лучший; а затем, передумав, когда было уже поздно, испросил его лишь для того, чтобы потерпеть неудачу. Чем больше убывала его милость, тем сильнее росло его раздражение, и вскоре он встал во главе злейших врагов кардинала.

Мадам де Шеврез надеялась на большую удачу в обеспечении губернаторства Гавра для совершенно иного рода человека — для человека испытанной преданности и редкого, тонкого ума, Ларошфуко. Тем самым она вознаградила бы услуги, оказанные Королеве и ей самой, укрепила и возвеличила одного из вождей «Важных» и ослабила бы Мазарини, лишив важного губернаторства человека, на которого тот всецело полагался, — племянницу Ришельє, герцогиню д’Эгийон. Кардиналу удалось сделать этот маневр безрезультатным, не показывая, что он приложил к нему руку. И в этом, как и во многих других делах, искусство Мазарини состояло в том, чтобы выглядеть так, будто он лишь утверждает Королеву в решениях, которые он ей внушал.

Приписывая таким образом эти различные замыслы, эту связанную и последовательную линию поведения мадам де Шеврез, мы выдвигаем ее не как собственное мнение, а как мнение Ларошфуко, который должен был быть превосходно осведомлен. Он приписывает их ей как в ее собственных делах, так и в делах Вандомов. Не был слеп к этому и Мазарини, ибо не раз в его личных записях мы читаем следующие слова: «Мои величайшие враги — это Вандомы и мадам де Шеврез, которая подстрекает их». Он также сообщает нам, что она вынашивала проект выдать свою очаровательную дочь Шарлотту, которой тогда было шестнадцать лет, за старшего сына Вандома, герцога де Меркёра, в то время как его брат Бофор должен был жениться на богатой мадемуазель д’Эпернон, которая разрушила эти планы и даже еще более грандиозные тем, что в двадцать четыре года ушла в кармелитский монастырь. Эти браки, которые примирили бы, объединили и укрепили столько великих семейств, умеренно привязанных к Королеве и ее министру, привели в ужас преемника Ришельє. Поэтому он стремился разрушить их всеми имеющимися в его распоряжении средствами и сумел убедить Королеву сорвать их окольным путем, обнаружив, что союз мадемуазель де Вандом с блестящим, но беспокойным герцогом де Немуром причинил ему больше беспокойства, чем обычно.

Если внимательно проследить запутанные детали этих контринтриг Мазарини и мадам де Шеврез, мы затруднимся сказать, кому из двух противников следует отдать пальму первенства в искусстве, проницательности и сноровке. Пока Мазарини был достаточно ухищрен, чтобы пойти на определенные жертвы ради сохранения за собой права не делать больших — относясь к каждому с видимым вниманием, не доводя никого до отчаяния, много обещая, сдерживая по собственной воле как можно меньше и окружая саму мадам де Шеврез вниманием и почестями, не позволяя никакой иллюзии увлечь себя относительно природы ее чувств, — она со своей стороны платила ему той же монетой. Ларошфуко говорит, что в эти мягкие времена мадам де Шеврез и Мазарини фактически флиртовали друг с другом. Герцогиня, которая всегда смешивала галантность с политикой, испытала, по-видимому, силу своих чар на кардинале. Последний со своей стороны не преминул расточать медовые слова и «пытался даже иногда заставить ее поверить, будто она внушает ему любовь». Были, кажется, и другие дамы, которые не прочь были бы немного понравиться красивому первому министру. Среди них можно назвать принцессу де Гемене, одну из величайших красавиц французского двора, которая, безусловно, если верить хотя бы половине рассказов о ней, вовсе не отличалась свирепым нравом в амурных делах. Эта дама, как и ее муж, оба благоволили к Мазарини, несмотря на все усилия мадам де Монбазон и мадам де Шеврез, ее невестки. Легко вообразить, что Мазарини уделял большое внимание мадам де Гемене и не преминул расточить ей массу комплиментов, как и мадам де Шеврез; но поскольку он не шел дальше, две веселые дамы терялись в догадках, что означают столько комплиментов в сочетании с такой сдержанностью. Они иногда спрашивали, кто из них двоих на самом деле является объектом его восхищения; и поскольку он по-прежнему не делал дальнейших шагов, продолжая свои галантные излияния, «эти дамы, — говорит Мазарини, — изучают мою жизнь и приходят к выводу, что я импотент».

Политическая интрига стала среди придворных дам того времени настолько модным делом, что знатнейшие из них не стеснялись пускать в ход всю артиллерию своего ума и красоты всякий раз, когда это могло способствовать успеху их начинаний. Все еще наделенная этими двумя мощными дарами в выдающейся степени, мадам де Шеврез объединила все свои различные влияния в идеальное сочетание и настолько страстно привязалась к ожесточенному азарту заговоров, что любовь стала для нее теперь лишь средством, а политическая победа — целью. Она буквально посвятила этому всю свою жизнь, живя в доверии и близости с Вандомами и другими знатными возмутителями спокойствия того часа. Ее активность, проницательность и энергия снискали ей среди партии «Важных» то значение, которого она жаждала. Поэтому вскоре она стала давать Мазарини повод для серьезного беспокойства. Во время столкновений, происходивших в результате этого ожесточенного противостояния, время от времени случались примирения, в которых даже холодность кардинала, осторожность и его кропотливый труд не могли, как говорят, оградить его от непреодолимого очарования герцогини. Но последняя, прекрасно понимая, что роль любовницы Мазарини не отдаст в ее руки штурвал государства, который он оставлял исключительно за собой, предпочитала оставаться его врагом и фигурировать во главе фракции, враждебной его правлению.

Этот флирт и стычки продолжались некоторое время, но в конце концов естественное чувство возобладало над политической сдержанностью. Мадам де Шеврез начала уставать от получения одних лишь слов и почти ничего серьезного или действенного. Она действительно получила немного денег для собственного использования — либо в уплату того, что ранее одолжила Королеве, либо на погашение долгов, накопленных в изгнании и в интересах Анны Австрийской. Вернувшись ко двору, одним из ее первых шагов было удаление своего друга и протеже Александра де Кампиона со службы у Вандомов и помещение его на подходящую должность в хозяйстве Королевы. Шатенеф был восстановлен в своем прежнем посту канцлера орденов короля, а позднее ему вернули губернаторство в Турени после смерти маркиза де Жевра, павшего при осаде Тьонвиля; но герцогиня сочла, что это делается очень мало для человека заслуг Шатенефа — для того, кто поставил на карту состояние и жизнь и перенес десятилетнее заключение. Поэтому она легко поняла, что бесконечные задержки милостей, вечно обещанных и вечно откладываемых в случаях с Вандомами и Ларошфуко, были всего лишь уловками кардинала и что она его дура. Это убеждение заставило энергичную партизанку показать характер. Она начала поочередно хихикать, насмехаться и препираться, а порой подкалывала министра дерзкими и насмешливыми словами. Однако это выдавало нехватку ее обычной осмотрительности и лишь служило к наполнению колчана Мазарини стрелами против нее самой. Он заставил Королеву поверить, что мадам де Шеврез стремится править ею железной рукой; что она сменила маску, но не характер; что она все та же импульсивная и беспокойная особа, которая со всем своим талантом и преданностью никогда не сеяла вокруг себя ничего, кроме зла, и способна лишь губить других наряду с собой. Постепенно, как бы исподволь и скрытно ни велась война между герцогиней и кардиналом, она объявилась несомненно. Начало и ход этой странной борьбы за преобладание превосходно описаны Ларошфуко; и в то время как автографы-меморандумы Мазарини проливают на нее новый свет, они бесконечно возвышают способности мадам де Шеврез, раскрывая, до какой степени этот министр боялся ее.

На каждой странице этих бесценных записных книжек он указывает на нее как на главу и главную пружину «Важных». «Это мадам де Шеврез, — пишет он неоднократно, — которая всех их подстрекает. Она старается укрепить позиции Вандомов; она пытается привлечь на свою сторону каждого члена дома Лотарингии; она уже склонила герцога де Гиза и через него стремится отнять у меня герцога д’Эльбефа». «Она видит насквозь все; она очень точно угадала, что это я втайне уговорил Королеву помешать возвращению губернаторства Бретани герцогу де Вандому. Она так и сказала своему отцу, герцогу де Монбазону, и Монтегю. Она действительно поссорилась с Монтегю, потому что тот создает препятствия Шатенефу, поддерживая Сегье». «Ничто не обескураживает мадам де Шеврез; она умоляет Вандомов набраться терпения и поддерживает их, обещая скорую смену декораций». «Мадам де Шеврез никогда не оставляет надежды сместить меня. Причина, которую она приводит, заключается в том, что, когда Королева отказалась поставить Шатенеф во главе правительства, она заявила, что не может сделать это немедленно, так как должна считаться со мной, откуда мадам де Шеврез заключает, что Королева питает большое уважение и симпатию к Шатенефу и что, когда меня не станет на моем месте, этот пост гарантирован ее другу. Отсюда надежды и иллюзии, которыми их пичкают». «Герцогиня и ее друзья утверждают, что Королева вскоре призовет Шатенефа; и тем самым они дурачат всех и побуждают тех, кто рассчитывает на свои будущие интересы, ко двору и искать ее дружбы. Оправдывая задержку Королевы с передачей ей моего места, они говорят, что она еще нуждается во мне некоторое время». «Мне говорят, что мадам де Шеврез втайне руководит мадам де Вандом (благочестивой особой, имеющей большое влияние на епископов и монастыри) и дает ей указания, чтобы та не совершила ошибок и чтобы вся машина, используемая против меня, полностью достигла своей цели». Из этой последней записи ясно, что мадам де Шеврез, не будучи в малейшей степени набожной, прекрасно знала, как использовать благочестивую партию, которая тогда имела большое влияние на ум Анны Австрийской и доставляла серьезное беспокойство Мазарини.

Главной трудностью первого министра было заставить королеву Анну — сестру короля Испании и саму по себе обладательницу истовой испанской набожности — понять, что необходимо, вопреки обязательствам, которые она столь часто брала на себя, вопреки настояниям римского двора и глав епископата, продолжать союз с протестантами Германии и Голландии и упорствовать в согласии лишь на общий мир, в котором союзники Франции найдут свою выгоду наравне с самой этой страной. С другой стороны, королеве непрестанно твердили, что вполне осуществимо заключить отдельный мирный договор и вести переговоры с Испанией в одиночку на весьма подходящих условиях, что благодаря таким средствам прекратится скандал нечестивой войны между «христианнейшим» и «католичайшим» королями и Франции будет оказано столь необходимое облегчение. Такова была политика старых друзей Королевы. Она выглядела по меньшей мере благовидно и насчитывала множество сторонников среди наиболее умных людей, преданных интересам своей страны. Мазарини, ученик и преемник Ришельє, имел более высокие виды, заставить Анну Австрийскую осознать которые поначалу было нелегко. Однако постепенно ему это удалось благодаря его благоразумным усилиям, возобновляемым непрестанно и с бесконечным искусством; благодаря главным образом победам герцога д’Энгье — ибо во всех мирских делах успех является очень красноречивым и правым убедительным адвокатом. Тем не менее Королева долго оставалась в нерешительности, и по собственным записям Мазарини видно, что на протяжении второй половины мая, а также всего июня и июля главнейшим усилием кардинала было побудить регентшу не бросать своих союзников, а твердо продолжать войну. Мадам де Шеврез вместе с Шатенефом защищала старую партийную политику и старалась склонить к ней Анну Австрийскую. «Мадам де Шеврез, — писал Мазарини, — велела передать Королеве со всех сторон, что я не желаю мира, что я придерживаюсь в этом вопросе тех же максим, что и кардинал Ришельє, — что заключить отдельный мирный договор и легко, и необходимо». Несколько раз он гневно протестовал против подобного соглашения, указывая на таящуюся в нем опасность и на то, что оно сделает недействующими жертвы, которые Франция приносила столько лет. «Мадам де Шеврез, — восклицал он, — разорит Францию!» Он хорошо знал, что, тесно связанная с Гастоном, своим старым сообщником по всем заговорам против Ришельє, она склонила его к идее сепаратного мира, суля надежду на брак его дочери мадемуазель де Монпансье с эрцгерцогом, что принесло бы ему управление Нидерландами. Он знал, что она сохранила все свое влияние на герцога Лотарингского; он знал, наконец, что она хвасталась способностью быстро договориться о мире через посредство королевы Испании, которая была в ее распоряжении. Получив такие сведения, он умолял свою августейшую госпожу отвергнуть все предложения мадам де Шеврез и прямо сказать ей, что она не желает слушать ни о каком сепаратном договоре, что она решила не отделяться от своих союзников, что она желает общего мира, что с этой целью она отправила своих министров в Мюнстер, которые в ту пору вели переговоры о том важном деле, и что говорить с ней на эту тему дальше излишне.

Хотя мадам де Шеврез и потерпела неудачу в этих различных пунктах, она не сочла себя побежденной. Она сплотила и воодушевила своих сторонников своим высоким духом и твердой решимостью. Партийная вражда продолжалась, интриги множились, но к концу августа 1643 года никаких изменений не произошло, хотя ожесточение партийных страстей значительно возросло. Обнаружив, что она безрезультатно применяла вкрадчивость, лесть, хитрость и все разновидности придворных маневров, ее дерзкий ум не содрогнулся перед мыслью прибегнуть к другим средствам успеха. Она поддерживала оживленную агитацию среди епископов и ханжей, продолжала плести свои политические интриги с вождями «Важных» и в то же время сблизилась с той небольшой кабалой, которая составляла нечто вроде передового отряда этой партии, состоявшей из людей, воспитанных посреди старых заговоров, привыкших к внезапным ударам и всегда готовых к ним, некогда пускавшихся в не одно отчаянное предприятие против Ришельє и в крайнем случае способных обрушиться и на Мазарини. Мемуары того времени, и особенно мемуары де Реца и Ларошфуко, достаточно хорошо знакомят нас с их именами и характерами. Бывшая любовница Шале испытывала мало трудностей в обретении безраздельного влияния над фракцией, состоявшей из талантов второго сорта. Она умело ласкала ее; и с искусством опытного заговорщика она разжигала каждый заросток ложной чести, квинтэссенциальной преданности и экстравагантной опрометчивости. Мазарини, обладавниший, подобно Ришельє, прекрасной полицией, предупрежденный о махинациях мадам де Шеврез, отлично осознавал грозившую ему опасность. Никто не мог быть осведомлен о своем точном положении лучше кардинала: планы герцогини и вождей «Важных» отчетливо проступали сквозь прозорливость Мазарини — либо посредством их непрерывных и тщательно подготовленных интриг с Королевой принудить ее бросить министра, чью политику она еще открыто не поддержала, либо, если это окажется необходимым, обойтись с этим министром так, как де Люин обошелся с фаворитом последней королевы-матери д’АнКром, а Монтрезор, Барриер и Сент-Ибар намеревались поступить с Ришельє. Первый план не удался, поэтому они всерьез задумались об осуществлении второго, и мадам де Шеврез, самый сильный ум партии, с некоторым основанием предложила действовать до возвращения молодого героя Рокруа, герцога д’Энгье; ибо этот победоносный воин в Париже несомненно защитил бы Мазарини. Следовательно, необходимо было воспользоваться его отсутствием для нанесения решающего удара. Успех казался верным и даже легким. Они были уверены, что народ на их стороне, который, изнуренный долгой войной и стонущий под бременем налогов, естественно, встретит с восторгом надежду на мир и покой. Они могли рассчитывать на объявленную поддержку парламента, жаждущего вернуть себе то значение в государстве, которого он был лишен Ришельє и которое оспаривалось тогда с Мазарини. Они обладали тайной, даже открытой симпатией епископата, который вместе с Римом ненавидел протестантский союз и требовал восстановления испанского. Нельзя было ни на минуту сомневаться в страстном согласии аристократии, которая вечно сожалела о своей старой и бурной независимости и чьи самые прославленные представители — Вандомы, Гизы, Бульоны и Ларошфуко — решительно противились засилью иностранного фаворита без состояния, без роду и пока без славы. Принцы крови скорее смирялись с Мазарини, чем питали к нему симпатию. Герцог Орлеанский не отличался великой верностью своим друзьям, а политичный принц де Конде дважды подумал бы, прежде чем ссориться с преуспевающими. Он заигрывал со всеми партиями, пока цеплялся за собственные интересы. Его сын, несомненно, последовал бы по стопам отца, и его можно было бы завоевать, завалив почестями. На следующий день после того, как удар будет нанесен, сопротивление их господству отсутствовало бы, а в самый день не встретилось бы почти никаких препятствий. Итальянские полки Мазарини находились в армии; в Париже почти не было других войск, кроме гвардейских полков, командиры которых почти все были преданы «Важным». Сама Королева еще не отреклась от прежних привязанностей. Даже ее благоразумная сдержанность истолковывалась неверно. Поскольку она желала умиротворить всех и ладить со всеми, она говорила любезности каждому, и эти любезности принимались за молчаливое поощрение. Анна до сих пор не проявляла особой твердости характера; ей не без оснований приписывали определенную долю симпатии к кардиналу, а на неуклонно растущую привязанность нескольких коротких месяцев уже возлагали чрезмерное значение.

Мазарини со своей стороны не предавался никаким иллюзиям. Он определенно еще не был хозяином сердца Анны Австрийской; ибо в тот момент — то есть в июле 1643 года — в своих самых секретных записках он выказывает глубокую тревогу и уныние. Притворство, в котором все обвиняли Королеву, очевидно ужасало его, и мы видим, как он проходит через все смены надежды и страха. Очень любопытно прослеживать и преследовать разнообразные колебания его ума. В официальных письмах к послам и генералам он напускает на себя уверенность, которой не чувствует. С близкими друзьями он позволяет проскользнуть намеку на свои затруднения, но в личных меморандумах они обнажены полностью. В них мы читаем о его затаенных заботах и страстных мольбах к королеве-регентше открыться ему. Он симулирует предельную бескорыстность по отношению к ней; он просит лишь уступить место Шатенефу, если у нее есть тайное предпочтение к этому министру. Двусмысленное поведение регентши мучает и терзает его, и он заклинает ее либо позволить ему удалиться, либо открыто объявить себя в пользу его политики.

Это волнующее состязание продолжалось с наибольшей активностью, но до конца июля и даже первых чисел августа 1643 года никаких перемен не произошло, хотя это критическое положение дел значительно усугубилось. Ярость «Важных» возрастала ежедневно; Королева защищала своего министра, но она также выказывала внимание к его врагам. Она колебалась занять ту решительную позицию, которой требовал от нее Мазарини не только в личных интересах, но и в интересах его правительства. Внезапно инцидент, казавшийся на вид весьма незначительным, но принявший большие масштабы, вызвал неизбежный кризис — заставил Королеву определиться, а мадам де Шеврез погрузиться глубже в пагубное предприятие, идея которого уже завладела ее воображением. Произошел громкий скандал. Мы имеем в виду ссору между двумя герцогинями — де Лонгвиль и де Монбазон.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[17] Мемуары де Реца, собрание Петито.

[18] Мадам де Мотвиль.

[19] Людовик умер 14 мая 1643 года.

[20] Ларошфуко.

[21] Сам Мазарини сообщил этот факт, в остальном неизвестный, в одном из своих дневников (Carnet, стр. 72, 73). Кардинал-министр имел привычку записывать главные события каждого дня в эти небольшие памятные книжки (Carnets), которые он носил в кармане своей сутаны.

[22] Ларошфуко, Мемуары, стр. 383.

[23] Анна де Роган, жена господина де Гемене, старшего сына герцога де Монбазона и брата мадам де Шеврез.

[24] Carnet, iii, p. 39.

ГЛАВА II.

ГЕРЦОГИНЯ ДЕ МОНБАЗОН. — ИСТОРИЯ С ПОТЕРЯННЫМИ ПИСЬМАМИ. — ССОРА ДВУХ ГЕРЦОГИНЬ.

Примкнув к партии Мазарини, дом Конде навлек на себя ненависть «Важных», хотя их неприязнь почти не затронула мадам де Лонгвиль. Ее мягкость во всем, что не затрагивало ее сердце всерьез, полная политическая индифферентность в этот период жизни, а также прелесть ее ума и внешности делали ее приятной для всех и ограждали от партийных дрязг. Но помимо государственных дел у нее была недоброжелательница, причем грозная — герцогиня де Монбазон. Мы уже упоминали, что мадам де Монбазон была любовницей герцога де Лонгвиля, и, поскольку она является одним из главных персонажей драмы, которую мы намереваемся описать, ее следует представить несколько ближе.

Мы обойдем молчанием многие ее слабости, не пытаясь оправдать ни одну из них. Прежде чем обрисовать ее жизнь, по крайней мере ту ее часть, необходимо, дабы оградить ее память от чрезмерной строгости, напомнить о некоторых традициях и примерах, которыми, к несчастью, славилось ее семейство.

Будучи дочерью Клода де Бретани, барона д’Авангура, она приходилась по материнской линии внучкой тому самому услужливому маркизу де Ла Варенну Фуке, который, побывав поочередно поваренком, поваром и метрдотелем Генриха IV, «выгадал больше на доставке любовных пуле [любовных записок] государя, чем на стряпне в своей кухне». Его дочь Катрин Фуке, графиня де Вертю, мать мадам де Монбазон, отличалась красотой, умом, известной легкомысленностью и крайней галантностью. Тяготясь любыми преградами, она подговорила одного из своих любовников убить ее мужа, однако муж сам убил любовника. Трагический исход этой стычки, по-видимому, не омрачил жизнь графини де Вертю, ибо в семьдесят лет она начала учиться танцевать, а в семьдесят три вышла замуж за молодого человека, по уши увязшего в долгах.

В 1628 году Мари д’Авангур покинула монастырь, чтобы выйти замуж за Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона, который от своего первого брака имел мадам де Шеврез и принца де Гемене. Ей было шестнадцать лет, а ему — шестьдесят один. Будучи круглым дураком, герцог, как говорят, прекрасно понимал, что подобный союз чрествет для него известной опасностью; однако мы рискнем утверждать, что предусмотреть все его опасности он не мог. Исполненный уважения к добродетелям Марии Медичи, он поставил ее в пример своей жене; затем, преисполненный доверия к будущему, он привел ее ко двору.

Красотой дочь стоила матери, но по части пороков оставила ее далеко позади. Таллеман пишет, что она была одной из прекраснейших женщин, каких только можно вообразить. Ум не был ее сильнейшей стороной, а то немногое, что имелось в наличии, было обращено на интриги и вероломство. «Ум ее, — отмечает снисходительная мадам де Мотвиль, — уступал ее внешности; ее блеск ограничивался глазами, которые повелевали любовью. Она жаждала всеобщего восхищения». Что касается ее характера, здесь все единодушны. Де Рец, хорошо ее знавший, отзывается о ней следующим образом: «Мадам де Монбазон обладала поистине великой красотой. В ее манерах отсутствовало скромно-достойное начало. Ее жаргон мог в часы скуки восполнить недостатки ее ума. Она выказывала мало верности в галантных делах и вовсе никакой — в государственных. Она любила лишь собственные удовольствия, а превыше удовольствий — свою выгоду. Я никогда не встречал человека, который бы в пороке сохранял столь мало уважения к добродетели». Предельно тщеславная и страстно любящая деньги, она добивалась влияния и состояния при помощи своей красоты. Поэтому она берегла ее как идола, как свой источник благосостояния, свое сокровище. Она поддерживала ее, подкрепляла всевозможными хитростями и сохранила почти нетронутой до самой смерти. Мадам де Мотвиль уверяет, что на склоне лет она была так же тщеславна, будто ей исполнилось всего двадцать пять; у нее сохранялось то же желание нравиться, и она носила траур столь очаровательным образом, что «казалось, будто самый порядок природы изменился, раз возраст и красота могут пребывать в союзе». Десятью годами ранее, в 1647 году, в возрасте тридцати пяти лет, когда Мазарини давал итальянскую комедию, то есть оперу, вечером состоялся грандиозный бал, на котором присутствовала герцогиня де Монбазон, украшенная жемчугами, с красным пером на голове и столь ослепительная на вид, что все общество было совершенно очаровано. Можно представить, каковой она была в 1643 году, в возрасте тридцати одного года.

Из двух составляющих совершенной красоты — силы и изящества — мадам де Монбазон в высшей степени обладала первой. Она была высока ростом, величественна и обладала всеми прелестями дородности. Формы ее груди напоминали пышность античных статуй, пожалуй, даже превосходя их в некотором отношении. Больше всего в ней поражали глаза и волосы иссиня-черного цвета на коже ослепительной белизны. Ее изъяном был несколько чересчур выдающийся нос и рот столь широкий, что лицо ее приобретало суровый вид. Как мы увидим, она являлась полной противоположностью мадам де Лонгвиль. Последняя была высока ростом, но в меру. Роскошь ее сложения не умаляла ее утонченности. Умеренная полнота являла в полной и изысканной мере красоту женского тела. Глаза ее были нежнейшего голубого цвета; волосы — прекраснейшего белокурого оттенка. Осанка ее отличалась величавостью, и все же главной ее чертой была граница изящества. К этому добавлялась огромная разница в манерах и тоне. Мадам де Лонгвиль являла собой в поведении, достоинстве, вежливости, скромности самое нежность, соединенную с той истомой и непринужденностью, что составляли далеко не последнее ее очарование. Слова ее были немногочисленны, как и жесты; переливы ее голоса звучали совершенной музыкой. Крайность, в которую она никогда не впадала, могла бы показаться своего рода привередливостью. Все в ней дышало умом, чувством, очарованием. Мадам де Монбазон, напротив, отличалась свободой речи, смелым и непринужденным тоном, преисполненным важности и гордыни.

Герцогиня представляла собой весьма привлекательное создание, когда сама того желала, и именно такой мы должны ее представлять, если хотим отдать должное вызываемому ею восхищению, а вовсе не такой, какой рисует ее Кузен, когда в возрасте почти сорока лет она превратилась, по выражению Таллемана, в «колосс». В то же время верно и то, что даже в молодости в ней было меньше изящества, чем силы, меньше утонченности, чем величественности. Верно и то, что она отличалась свободой речи, а тон ее был смелым и развязным; но именно эти бросавшиеся в глаза недостатки лишь надежнее обеспечивали ей власть над той частью двора, которую на современный лад можно было бы назвать «светской» или «бесшабашной», а те суждения, которые она изрекала, обнаруживали самую причудливую экстравагантность. Однако ни единый голос не протестовал, когда герцог д’Оккур провозгласил ее la belle des belles [красавицей из красавиц]. В глазах иностранцев она была тем чудом, о котором мечтали генералы, помышлявшие о взятии Парижа; иными словами, она была par excellence [в высшем смысле] столь желанной «добычей», по поводу которой герцог Веймарский отпустил сугубо немецкую шутку, которую мы просим извинить нас за то, что не приводим: Анна Австрийская могла бы улыбнуться ей, не покраснев, но шутка эта слишком груба, чтобы рисковать вызывать ею смех в наши дни.

У нее было великое множество поклонников, причем поклонников удачливых — начиная с Гастона, герцога Орлеанского, и графа де Суассона, павшего при Марфе, до Рансе, молодого и галантного издателя Анакреонта и будущего основателя траппистов. Господин де Лонгвиль какое-то время официально состоял ее любовником, что давало ей немалые преимущества. Когда же он женился на мадемуазель де Бурбон, госпожа принцесса потребовала — впрочем, не слишком ревностно исполняемого — прекращения всяких сношений со старой любовницей. Отсюда в этой корыстной душе возникло раздражение, которое уязвленное тщеславие лишь удесятерило, когда она увидела, как эта юная невеста с ее громким именем, изумительным умом и неуловимым очарованием вступает в мир галантности и без малейших усилий увлекает за собой все сердца, завладевая империей красоты, которой та так гордилась и которая была ей столь дорога, или по крайней мере разделяя ее. С другой стороны, герцог де Бофор не смог сдержать страстного восхищения мадам де Лонгвиль, каковое было встречено весьма холодно. Он был уязвлен, и рана эта кровоточила еще долгое время, как сообщает нам его друг де Ла Шатр, даже после того, как он перенес свои поклонения на мадам де Монбазон. Последняя, как легко вообразить, вновь пришла в ярость. Наконец, недавно прибывший в Париж герцог де Гиз примкнул к партии «Важных» и предложил свои услуги мадам де Монбазон, которая приняла его весьма благосклонно, одновременно стараясь удержать или вернуть герцога де Лонгвиля и управляя Бофором, чья роль при ней в некотором роде походила на роль cavalier servente [кавалера-слуги]. Таким образом, мадам де Монбазон через Бофора и Гиза, как и через свою невестку мадам де Шеврез, распоряжалась домом Вандомов и домом Лотарингиментов и все это влияние направляла на подпитку своей ненависти к мадам де Лонгвиль. Она жаждала навредить ей и вскоре нашла к тому удобный случай.

Однажды, когда в ее салоне собралось многочисленное общество, одна из ее молодых подруг подобрала с пола пару оброненных писем без подписей, написанных женской рукой и выдержанных в несколько двусмысленном тоне. Письма были прочитаны, вокруг них отпустили тысячу шуток и предприняли попытки отыскать автора. Автором была женщина, писавшая нежно кому-то, кого она не ненавидела. Мадам де Монбазон заявила, что они выпали из кармана Мориса де Колиньи, только что покинувшего комнату, и что написаны они рукой мадам де Лонгвиль. Едва прозвучал этот командный глас, как герцог де Бофор оказался в числе первых, кто распространил намечку, являвшуюся клеветой; все отголоски партии «Важных» подхватили ее, и сама мадам де Монбазон с удовольствием повторяла ее в течение нескольких последующих дней, так что сей инцидент сделался развлечением всего двора. Праздное любопытство весьма точно сохранило текст двух писем, найденных в доме герцогини.

I.

«Я бы куда сильнее сожалела об изменении в твоем поведении, если бы считала себя менее достойной продолжения твоей привязанности. Признаюсь тебе, до тех пор пока я верила, что она искренна и горяча, моя любовь предоставляла тебе все преимущества, каких ты мог желать. Отныне же не жди от меня ничего, кроме уважения, коего я обязана твоей рассудительности. У меня слишком много гордости, чтобы разделять страсть, в которой ты мне так часто клялся, и я желаю наказать твою небрежность в посещениях меня не иначе как полным лишением моего общества. Я прошу тебя больше не навещать меня, коль скоро я больше не властна повелевать твоим присутствием».

II.

«К какому выводу ты пришел после столь долгого молчания? Разве ты не знаешь, что та самая гордость, которая заставила меня откликнуться на твою прошлую привязанность, запрещает мне мириться с фальшивыми видимостями ее продолжения! Ты говоришь, что мои подозрения и мои перепады настроения делают тебя несчастнейшим человеком на свете. Уверяю тебя, что я вовсе так не считаю, хотя и не могу отрицать, что ты любил меня преданно, как должен признать и то, что мое уважение достойно вознаградило тебя. До сих пор мы воздавали друг другу должное, и я полна решимости проявить в конце концов не меньшую доброту, если твое поведение будет соответствовать моим намерениям. Ты нашел бы их менее неразумными, если бы питал больше страсти, а трудности свиданий со мной только усиливали бы ее, вместо того чтобы уменьшать. Я страдаю оттого, что люблю слишком сильно, а ты — оттого, что любишь недостаточно. Если верить тебе, давай обменяемся нравами. Я обрету покой, исполняя свой долг, а ты — свой; и тебе придется поступиться исполнением долга, чтобы обрести свободу. Я не замечаю, чтобы я забыла то, как провела с тобой зиму, и чтобы говорила с тобой менее откровенно, чем прежде. Надеюсь, что ты воспользуешься этим столь же хорошо и что я не пожалею о преодолении собственного решения больше не возвращаться к прежнему. Я буду оставаться дома три-четыре дня подряд и принимать буду только по вечерам: ты знаешь причину».

Письма эти не были подложными. Их и впрямь написала мадам де Фукероль красавцу и элегантному маркизу де Молеврие, который имел глупость обронить их в салоне мадам де Монбазон. Молеврие, дрожа от страха перед разоблачением и тем, что скомпрометировал мадам де Фукероль, побежал к Ларошфуко, приходившемуся ему другом, поведал ему свой секрет и умолил взять на себя труд замять это дело. Ларошфуко растолковал мадам де Монбазон, что в ее же интересах проявить великодушие в данном случае, ибо ошибка или обман легко откроются, как только почерк будет сопоставлен с почерком мадам де Лонгвиль. Мадам де Монбазон передала подлинники писем в руки Ларошфуко, который показал их господину принцу и госпоже принцессе, мадам де Рамбуйе и мадам Сабле — близким друзьям мадам де Лонгвиль, — и, когда истина была с очевидностью установлена, сжег их в присутствии королевы, избавив Молеврие и мадам де Фукероль от страшной тревоги, в которую те быливергнуты на некоторое время.

Дом Конде ощутил живое негодование из-за нанесенного ему оскорбления. Герцог и герцогиня де Лонгвиль, правда, желали — один из соображений корыстной осмотрительности, другая из чувства истинного достоинства — не давать делу дальнейшего хода. Но принцесса, движимая своим высоким духом и все еще упоенная успехом сына, потребовала сатисфакции, равной оскорблению, и громко заявляла, что, если королева и правительство не защитят честь ее дома, она и вся ее семья удалятся от двора. Она приходила в ярость от одной мысли о том, что ее дочь поставят на одну чашу весов с внучкой повара. Напрасно суетилась и грозила вся партия «Важных» во главе с Бофором и Гизом; напрасно мадам де Шеврез, еще не потерявшая всего своего влияния при королеве, усердно хлопотала за свою свекровь. Невиновность мадам де Лонгвиль была признана полностью, однако негодованию принцессы и герцога д’Энгиена этого было недостаточно; они требовали публичного извинения. Мадам де Мотвиль оставила нам забавное описание тех «церемоний», как она их называет, свидетелем которых ей довелось быть.

Королева находилась в своем парадном кабинете, а принцесса — подле нее, сильно взволнованная и с грозным видом заявлявшая, что случившееся есть не что иное, как преступление государственной измены. Мадам де Шеврез, по тысяче причин заинтересованная в ссоре свекрови, была занята с кардиналом Мазарини выработкой текста приличествующих извинений. Каждое слово сопровождалось получасовыми препирательствами [pour-parler]. Кардинал метался из стороны в сторону, улаживая разногласия так, будто подобный мир был необходим для блага Франции и для его собственного в особенности. Было условлено, что преступница явится в отель принцессы на следующий день.

Извинение было записано на небольшом клочке бумаги и прикреплено к ее вееру, дабы она могла повторить его перед принцессой слово в слово. Она исполнила это с максимально возможной надменностью, приняв вид, казавшийся говорящим: «Я шучу в каждом произносимом мною слове».

Мадемуазель де Монпансье приводит обе речи, произнесенные по этому случаю. «Государыня, я прихожу сюда, чтобы заверить вас в своей невиновности в том злодеянии, в коем меня обвинили: ни один человек чести не мог бы произнести подобную клевету. Соверши я подобный проступок, я покорилась бы любому наказанию, какое благоугодно было бы наложить на меня королеве; я никогда более не показалась бы в свете и испросила бы вашего прощения. Прошу вас верить, что я никогда не поступлюсь уважением, коего я вам должна, и тем мнением, какое я питаю о добродетели и достоинствах мадам де Лонгвиль». Сама она не присутствовала на этой церемонии, и ее мать, к которой обратилась герцогиня, ответила весьма кратко и сухо. Это примирение никого из присутствовавших не обмануло; фактически оно являлось лишь новым объявлением войны.

Помимо только что полученного удовлетворения, принцесса испросила и получила привилегию никогда не общаться с герцогиней де Монбазон. Некоторое время спустя мадам де Шеврез пригласила королеву на званый обед в общественный сад Реня. Сие место служило тогда излюбленным местом свиданий высшего света. Оно располагалось в конце Тюильри, возле ворот Порт-де-Конференс, выходивших к аллее Кур-де-Рен. Летом, возвращаясь с Кур — тогдашнего лондонского «Роттен-Роу» и излюбленного уголка, где блистали столичные красавицы, — было принято останавливаться в саду Реня, чтобы освежиться прохладительными напитками и послушать серенады, исполняемые на испанский лад. Королева любила посещать это место тихими летними вечерами. Она предложила мадам принцессе разделить с ней угощение, предложенное мадам де Шеврез, заверив ее при том, что мадам де Монбазон не будет присутствовать; однако последняя действительно находилась там и даже делала вид, будто принимает гостей в качестве хозяйки вечера как свекровь устроительницы празднества. Принцесса пожелала удалиться, дабы не нарушать веселья: королева не имела ни малейшего права удерживать ее. Поэтому она попросила мадам де Монбазон прикинуться больной и, покинув общество, избавить ее от неловкости. Гордая герцогиня не пожелала бежать перед своим врагом и осталась на своем месте. Оскорбленная королева отказалась от угощения и покинула гуляние. На следующий день королевским указом мадам де Монбазон предписывалось покинуть Париж. Эта опала раздражала «Важных». Они сочли себя униженными и ослабленными, и не было таких насильственных или крайних мер, о которых они бы не помышляли. Герцог де Бофор, уязвленный одновременно в своем влиянии и в любви, разразился громкими проклятиями, и пошли слухи, будто против жизни Мазарини созрел заговор.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[25] Вильфор, стр. 32.

[26] Мемуары Ла Шатра. Собрание Петито, т. li, стр. 230.

[27] Мемуары мадемуазель де Монпансье, т. i, стр. 62, 63.

[28] Мемуары, т. i, стр. 65.

ГЛАВА III.

«ВАЖНЫЕ».

В данный момент необходимо иметь четкое представление об общем положении политических дел во Франции, а также об устремлениях фракции, известной как «Важные», которая в ту пору активнее всего противостояла правительству Мазарини, дабы ясно уразуметь всю серьезность инцидента, который сам по себе в ином случае мог бы показаться маловажным.

Ларошфуко, историк этой партии, довольно подробно познакомил нас с людьми, ее составлявшими. То была банда эксцентричных и буйных голов, смелых сердцем, скорых на руку и беззаветно преданных друг другу. Провозглашая самые возмутительные максимы, беспрестанно призывая Брута и древний Рим и переплетая галантные интриги с политическими, они под влиянием доходящей до безумия рыцарской прихоти всегда угождать дамам позволяли увлекать себя за пределы здравого смысла. Все они в большей или меньшей степени разделяли страдания Анны Австрийской в период ее скорби и преследований со стороны Ришельє, и с самого начала ее регентства эти возвращавшиеся из изгнания и освобожденные узники стали собираться вокруг нее, пока наконец, сплотившись во фракцию, не объявили себя партией королевы. Приняв высокопарный, напыщенный и таинственный стиль выражений, усвоив напускные и хвастливые манеры властности вкупе с показной значимостью и многозначительностью, они заслужили у остроумцев при двора и в городе прозвище «Важных», под каковой вывеской и фигурировали, пока несколько лет спустя не растворились в более общем и популярном наименовании фрондеров. Их излюбленным главарем был герцог де Бофор, о котором мы уже упоминали как об обладателе практически тех же черт, что и остальные: одновременно деланных и экстравагантных, с большими претензиями на верность долгу и патриотизм, провозглашавшего себя человеком независимых действий, но на деле всецело управляемого мадам де Монбазон, которою, в свою очередь, помыкала мадам де Шеврез.

При внезапном исчезновении из Парижа одной из самых видных дам-предводительниц «Важных» — подобно упавшей с их небосклона звезде первой величины — вся партия пришла в смятение, в то время как ближайшие друзья и поклонники изгнанной красавицы подняли яростный крик. Столь явная опала молодой и прекрасной герцогини больно задела ее неугомонных сторонников. Они сочли себя униженными и ослабленными, и не было такого насилия или крайности, к которым они не были бы готовы прибегнуть. Ее раб и поклонник, герцог де Бофор, уязвленный разом и в своих политических интересах, и в личной галантности, бушевал и метался. Мысли о мести, которые, подобно раскатам приближающейся грозы, начали глухо зреть под крышей отеля Вандом, теперь сосредоточились в заговоре с целью избавиться от Мазарини любыми средствами, честными или нечестными, причем различные способы его осуществления горячо обсуждались.

В подобных обстоятельствах кардинал поднялся до уровня Ришельє. В то же время безопасность и успех ему приходилось обеспечивать главным образом собственным мужеством и терпением. Но он отлично знал, как вести свою игру. Коварный министр уже пользовался расположением королевы — начал казаться ей необходимым или по крайней мере весьма полезным, хотя Анна Австрийская еще официально не заявила об одобрении его политики. Мазарини напомнил ей о том, чем она обязана государству и королевской власти, над которыми нависла серьезная угроза; о том, что интересы ее сына и его короны она должна ставить выше дружеских связей — вполне сносных в иное время, но ныне ставших опасными. Он представил ее взору самые неопровержимые доказательства заговора с целью лишить его жизни и умолял ее сделать выбор между его врагами и им самим. Анна Австрийская не колебалась, и гибель «Важных» была решена.

Трудно было бы отыскать более зыбкую почву для размещения «Важных». Герцогиня де Монбазон, столь же дурная нравом и характером, сколь выдающаяся красотой, напала на молодую женщину, которая, едва появившись при дворе регентши, уже стала предметом всеобщего восхищения. К столь грациозной и ослепительной красоте, что ее называли ангельской, мадам де Лонгвиль примешивала выдающийся ум, благороднейшее сердце, и она была именно тем человеком, которого «Важным» следовало всячески ублажать; ибо ее природная великодушность располагала ее не вставать на сторону партии репрессий, чем она даже вызывала известное неудовольствие первого министра. В тот момент она была занята лишь интеллектуальными поисками, невинной галантностью и прежде всего славой своего брата, герцога д’Энгиена; но, надо признаться, в ее уме уже пробивались некие зародыши «важности», которые впоследствии Ларошфуко сумел развить столь блистательно. Однако клеветническое нападение на нее, постыдный мотив которого был более чем очевиден, возмутило каждое честное сердце. Безудержная вспыльчивость Бофора в этом случае была — как того и заслуживала — сурово заклеймена. Поскольку некогда он ухаживал за мадемуазель де Бурбон и получил отказ, его поведение выглядело как очевидная месть. К тому же все усилия мадам де Шеврез были направлены на то, чтобы лишить Мазарини сторонников, и она подстрекала действовать против него всех религиозных фанатиков обоего пола, находившихся при королеве, а мадам де Лонгвиль была кумиром кармелиток и партии «святош» в не меньшей степени, чем салона мадам де Рамбуйе. Кроме того, герцог д’Энгиен, уже увенчанный лаврами Рокруа и собиравшийся сплести с ними лавры Тьонвиля, столь явно являлся арбитром ситуации, что мадам де Шеврез с большим жаром настаивала на том, чтобы избавиться от Мазарини, пока молодой герцог занят противником на дальних рубежах и до его возвращения из армии. Ранить его через столь уязвимую сторону, как обожаемая сестра, безо всякой нужды ополчить его против себя и ускорить его возвращение — это было бы глупым безумием. По этой причине все здравомыслящие люди среди «Важных» — Ларошфуко, Ла Шатр и Каньон — тревожно стремились замять и прекратить это прискорбное дело; а мадам де Шеврез, стараясь выказать усердие ко двору королевы и одновременно плетя тонкую интригу против ее министра, устроила для нее тот маленький праздник в саду Реня с намерением рассеять последние тучки недавно отшутившейся бури. Но политическому замыслу герцогини, как мы видели, суждено было потерпеть крах из-за безумного высокомерия женщины столь же безрассудной, сколь и бессердечной.

Как надлежало поступить мадам де Шеврез в этих критических обстоятельствах? Она была вынуждена сдерживать мадам де Монбазон, но не могла ни бросить ее, ни изменить себе. Поэтому она решила энергично продолжить тот грозный замысел, который стал последней надеждой и высшим ресурсом ее партии. Через мадам де Монбазон в него оказался втянут Бофор. Последний собрал упомянутых людей действия, которые были преданы ему всецело. Был замышлен заговор и приняты все меры для того, чтобы застичь врасплох и, возможно, убить кардинала.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[29] Александр де Каньон в вышеупомянутом «Сборнике» пишет мадам де Монбазон: «Если бы мой совет послушали у Реня, вы бы удалились, повинуясь королеве, вы не жили бы в доме Рошфор, и мы не оказались бы перед лицом той опасности, которою нам грозят».

ГЛАВА IV.

ЗАГОВОР ГЕРЦОГИНИ ДЕ ШЕВРЕЗ И ГЕРЦОГА ДЕ БОФОРА С ЦЕЛЬЮ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МАЗАРИНИ.

Едва ли стоит сильно удивляться подобному предприятию со стороны двух дам знатного происхождения и внука Генриха Великого. В ту бурную эпоху французской истории — в промежуток между Лигой и Фрондой — энергия и сила составляли отличительные черты французской аристократии. Ни придворная жизнь, ни разлагающее изобилие еще не изнежили ее. Все тогда доходило до крайностей, как в пороке, так и в добродетели. Люди нападали друг на друга и защищались одними и теми же средствами. Маршал д’Анкр был растерзан толпой; было предпринято не одно покушение на жизнь Ришельє; в то же время и он сам не колеблясь прибегал к мечу и плахе. Корнель верно рисует дух той эпохи. Его Эмилия тоже замешана в убийстве, и тем не менее она предстает совершенной героиней. Мадам де Шеврез давно привыкла к заговорам; она была смела и беспринципна. Она собирала вокруг себя таких людей, как Бопюи, Сент-Ибар, де Варикаривиль и де Каньон, вовсе не для того, чтобы коротать время за праздными беседами. Она не оставалась в стороне от замыслов, которые они некогда вынашивали против Ришельє, ибо в 1643 году она, как мы видели, разжигала их пыл и преданность; и было бы поистине неудивительно, если бы Мазарини приписал ей саму первоначальную идею проекта, который предстояло воплотить Бофору.

В то же время следует помнить, что «Важные» и их преемники фрондеры отрицали этот проект и объявляли его выдумкой кардинала. Это момент высочайшей исторической важности, заслуживающий серьезного рассмотрения, поскольку от того, будет ли этот заговор признан реальным или мнимым после тщательного расследования, зависит ответ на вопрос: обязался ли Мазарини всей своей карьерой и тем великим будущим, что открывалось перед ним тогда, искусно выдуманной и дерзко поддерживаемой фальшивке; или же мадам де Шеврез и «Важные», исчерпав все возможности в борьбе против него и решив покончить с ним вооруженной рукой, сами потерпели поражение и стали орудием его триумфа. Имеющиеся в наличии свидетельства неумолимо склоняют к последнему выводу, и мы полагаем, что сможем доказать: заговор, приписываемый «Важным», далек от химеры и представлял собой почти неизбежное разрешение описанного выше острого кризиса.

Ларошфуко, не разделявший безумных надежд своих друзей и не приложивший руку к их безрассудному предприятию, счел вопросом чести защищать их после разгрома и взялся прикрывать отступление. Он делает вид, будто сомневается, был ли заговор, наделавший столько шума, реальным или вымышленным. По его мнению, наиболее вероятным представляется то, что герцог де Бофор с помощью фальшивой уловки пытался запугать кардинала, полагая, будто достаточно внушить ему ужас, чтобы заставить покинуть Францию, и что именно с этой целью он устраивал тайные встречи, придавая им видимость заговора. Ларошфуко выступает главным защитником невиновности мадам де Шеврез и заявляет о своей полной убежденности в том, что она ничего не знала о замыслах Бофора.

Вслед за историком «Важных» хронист фронеров придерживается практически тех же аргументов. Подобно Ларошфуко, де Рец преследует в своих «Мемуарах» лишь одну цель — окружить себя ореолом значимости и предстать в выгодном свете во всем, что касается как дурного, так и хорошего. Он зачастую правдивее, поскольку меньше заботится об остальных людях и склонен пожертвовать всем миром, кроме самого себя. В данном вопросе трудно постичь мотивы его сдержанности и недоверия. Он прекрасно знал, что большинство лиц, обвиненных в участии в заговоре, уже были замешаны не в одном подобном деле. Он сам рассказывает нам, что замышлял заговор с графом де Соссоном, что упрекал его за то, что тот не разил Ришельє в Амьене, и что вместе с Ларошпо он, аббат де Рец, вынашивал план убийства кардинала в Тюильри во время церемонии крещения мадемуазель (де Монпансье). Коадъюторство Парижского архиепископства, дарованное ему регентшей в знак признания его собственных заслуг и добродетелей его отца, правда, смягчило его; но его старые сообщники, не столь обласканные судьбой, остались верны своему делу, своим замыслам, своим привычкам. Был ли искренен де Рец, когда отказывался верить в то, что они покушались на Мазарини так же, как он сам видел их замышляющими и сам замышлял против Ришельє? В своей слепой ненависти он всю вину возлагает на Мазарини: он уверяет, будто тот был напуган или притворялся испуганным. Это аббат де Ла Ривьер, сообщает он нам, дабы избавиться от соперничества графа де Монтрезора при дворе герцога Орлеанского, должен был уверить Мазарини в существовании заговора против него, в который оказался замешан Монтрезор. Это также принц де Конде должен был попытаться погубить Бофора из страха, как бы его сын, герцог д’Энгиен, не сошелся с ним в какой-нибудь дуэли, чего тот жаждал, дабы отомстить за сестру во время своего краткого визита в Париж после взятия Тьонвиля.

Мнениям де Реца и Ларошфуко, проникнутым подозрительностью, противопоставим свидетельства более беспристрастные и прежде всего молчание Монтрезора, который, протестуя против того, будто он сам или его друг граф де Бетюн были причастны к заговору, приписываемому герцогу де Бофору, не произносит ни единого слова против реальности этого заговора — чего он непременно преминул бы сделать, если бы считал его вымышленным. Мадам де Мотвиль, не имевшая привычки добивать несчастных, изложив с беспристрастием различные циркулировавшие при дворе слухи, сообщает о некоторых фактах, представляющихся ей подлинными и решительными. Один из самых информированных и правдивых современников-историков не выражает на этот счет ни малейшего сомнения. «Важные», — пишет Монгла, — видя, что не могут изгнать кардинала из Франции, решили покончить с ним при помощи кинжалов и провели на этот счет несколько совещаний в отеле Вандом». Это мнение подтверждается новыми и многочисленными подробностями, которыми снабжают нас записные книжки [carnets] и конфиденциальные письма Мазарини.

Лицо, выделяемое Мазарини в его записных книжках и письмах как доверенное лицо Бофора и главный обвиняемый после него, граф де Бопюи, сын графа де Майе, сумел укрыться от первых розысков министра; ему удалось бежать из Франции и найти прибежище в Риме под явным покровительством Испании. Мазарини приложил все усилия, чтобы добиться от римского двора выдачи Бопюи для предания его законному суду. Папа поначалу не мог отказаться, по крайней мере ради приличия, заключить Бопюи в Замок Святого Ангела. Но вскоре он был освобожден и обеспечен государственной квартирой, где ему дозволялось принимать практически каждого приходившего. Мазарини громко возмущался подобным снисхождением. «Все устроено так, — говорил он, — чтобы в случае необходимости он мог бежать, или по крайней мере герцогу де Вандому предоставлены все возможности отравить его, дабы вместе с Бопюи погибло главное доказательство измены его сына. Если бы все это происходило в Варварии, люди пришли бы в крайнее возмущение. И это терпят в Риме, в столице христианства, на глазах и по приказанию Папы!»

Лишившись возможности заполучить Бопюи, Мазарини пожелал бы схватить кого-нибудь из братьев Каньон, тесно связанных с Бофором и мадам де Шеврез и посвященных во все их секреты. Он сам, как мы видели, жаловался, что ему изрядно не помогают. К тому же ему приходилось иметь дело с закаленными конспираторами, мастерами скрываться и не оставлять никаких следов своего пребывания — с деятельной и неутомимой герцогиней де Шеврез и с герцогами де Вандомом, который ради спасения сына способствовал бегству всех тех, чьи показания могли помочь его обличить, либо прятал их у себя на замке в Ане. Таким образом, Мазарини удалось арестовать лишь нескольких малоизвестных лиц, которые ничего не знали о заговоре и не могли пролить на него свет.

Но нет нужды истощать существующие доказательства ради демонстрации того, что Мазарини не разыгрывал фарс, затевая судебное преследование заговорщиков, что он преследовал их искренне и энергично и что был абсолютно убежден в существовании заговора против его жизни, когда само существование этого проекта утверждается в других источниках; когда в отсутствие приговора парламента, коего нельзя было вынести перед лицом недостаточных улик — ведь ни Бопюи, ни Каньоны, ни Лие, ни Брилле арестованы не были, — наличествует лучшая улика в виде полного и всецело чистосердечного признания одного из главных заговорщиков, с планом и всеми деталями дела, изложенными в сравнительно недавно опубликованных мемуарах, подлинность коих не может быть оспорена. Мы подразумеваем драгоценные мемуары Анри де Каньона, брата друга мадам де Шеврез, которого эта дама также ввела на службу к герцогу де Вандому и более конкретно к герцогу де Бофору. Анри сопровождал герцога в его бегстве в Англию после заговора Сен-Мара и вернулся вместе с ним; он пользовался его полным доверием, и он не описывает ничего такого, в чем сам не принимал бы заметного участия. Характер Анри сильно отличался от характера его брата Александра. Это был прекрасно образованный человек, полный чести и мужества, ничуть не склонный к хвастовству, чуждый всяких интриг и рожденный для того, чтобы прокладывать себе путь через жизнь прямыми путями на поприще оружия. Он написал эти мемуары в уединении, куда после потери дочери и жены удалился, чтобы ожидать смерти в упражнениях благочестия. В подобном душевном складе человек не склонен выдумывать басни, и здесь нет среднего пути. То, о чем он говорит, мы должны принимать на веру безусловно, либо, если у нас есть сомнения в его правдивости, его следует счесть последним негодяем. Никакие корыстные побуждения не могли руководить его пером, ибо свои мемуары он составил, по крайней мере завершил их, вскоре после смерти Мазарини — следовательно, без мысли угодить ему запоздалыми откровениями, — и едва за два года до собственной смерти в 1663 году. Таким образом, можно с полным основанием заключить, что Анри де Каньон писал исключительно по велению своей совести. Стоит лишь раскрыть его мемуары, чтобы обнаружить подтверждение, точка в точку, всех подробностей, которыми заполнены записные книжки Мазарини. Ничего не упущено, все совпадает, все удивительным образом гармонирует. Кажется, поистине, будто Мазарини, делая свои заметки, держал перед глазами мемуары де Каньона, или будто последний при их создании имел перед глазами блокноты Мазарини: он тут же подхватывает нить и дополняет их.

Его брат Александр в своих письмах от августа 1643 года уже обронил не одно таинственное предложение. Он писал находившейся в изгнании мадам де Монбазон: «Вы не должны отчаиваться, мадам, есть еще с полдюжины честных людей, которые не сдаются... Ваш прославленный друг не оставит вас. Если для благоразумия требуется отречься от вашего знакомства, найдутся те, кто предпочтет прослыть глупцами на все времена». Подобно Монтрезору, он ни разу не говорит, что никакого заговора против Мазарини не плелось, что является своего рода молчаливым признанием; а когда разразилась буря, он позаботился скрыться, посоветовал то же самое Бопюи и завершает письмо многозначительными словами: «Ввязываясь в придворные дела, нельзя быть уверенным в том, что владеешь событиями, и, извлекая пользу из счастливых из них, должно быть готовым мириться с несчастливыми». Анри де Каньон приподнимает эту уже ставшую столь прозрачной завесу.

Он прямо заявляет, что существовал проект избавиться от Мазарини и что этот проект был задуман не Бофором, а мадам де Шеврез в согласии с мадам де Монбазон. «Я полагаю, — пишет он, — что замысел герцога проистекал не из его собственных побуждений, но из внушения герцогинь де Шеврез и де Монбазон, которые имели над ним полную власть и питали непримиримую ненависть к кардиналу. Что заставляет меня так говорить, так это то, что, пока он вынашивал это решение, я всегда замечал в нем внутреннее отвращение, которое, если не ошибаюсь, было преодолено неким залогом, данном им сим дамам». Следовательно, заговор существовал, и его подлинным автором, как справедливо утверждал Мазарини и повторяет Каньон, являлась мадам де Шеврез; коль скоро так, мадам де Монбазон выступала лишь орудием в ее руках.

Бофор, будучи однажды увлечен, втянул в это дело и своего близкого друга, сына графа де Майе, графа де Бопюи, корнета королевской конной гвардии. К ним мадам де Шеврез присоединила Александра де Каньона, старшего брата Анри. «Она любила его сильно», — замечает последний, и это обстоятельство в сочетании с некими двусмысленными словами самого Александра заставляет подозревать, не был ли старший Каньон одним из многочисленных последователей Шале. Ему тогда исполнилось тридцать три года, и его брат признается, что он перенял у графа де Соссона вкус к фракционной борьбе и привычку к ней. Бопюи и Александр де Каньон одобрили заговор, когда тот был им раскрыт: «причем первый, — говорит Анри, — полагал, что это станет для него средством достичь более возвышенного положения, а мой брат видел в этом выгоду мадам де Шеврез и, как следствие, свою собственную».

Таковы были два первых сообщника Бофора. Чуть позже он открыл свои мысли на сей счет Анри де Каньону, одному из своих главных дворян; Лие, капитану своей гвардии; и Брилле, своему шталмейстеру. На этом секрет и остановился. Многим другим дворянам и слугам дома Вандомов предстояло действовать в этом деле, но в тайну они посвящены не были. Проект был задуман отлично и вполне достоин мадам де Шеврез. Заговорщиков насчитывалось от силы пять или шесть человек — трое способных хранить тайну и хранивших ее. Ниже располагались люди действия, не ведавшие, что именно их попросят сделать; а на заднем плане — люди грядущего дня, на поддержку которых можно было рассчитывать, когда удар будет нанесен, без необходимости посвящать их в сам заговор. По крайней мере, Анри де Каньон даже не упоминает Монтрезора, Бетюна, Фонтрая, Варикаривиля, Сент-Ибара, что объясняет, почему Мазарини, не спуская с них глаз, не подверг их аресту. Каньон также не говорит ни о Шанденье, ни о Ла Шатре, ни о де Тревиле, ни о герцоге де Буйоне, ни о герцоге де Гизе, ни о де Реце, ни о Ларошфуко, чьи настроения не вызывали сомнений, но которые не были склонны заходить столь далеко, чтобы пачкать руки убийством. И это еще раз объясняет молчание Мазарини в отношении них во всем, что касалось заговора Бофора, хотя он не питал ни малейших иллюзий относительно их склонностей и той роли, которую они сыграли бы в случае успеха заговора или даже если бы разразилась серьезная схватка.

Заговор некоторое время обсуждался между мадам де Шеврез, мадам де Монбазон, Бофором, Бопюи и Александром де Кампионом. Окончательное решение было принято лишь в конце июля или в первые дни августа, то есть как раз в разгар ссоры между мадам де Монбазон и мадам де Лонгвиль, которая предзнаменовала кризис и открыла путь ко всем последующим событиям. Лишь тогда Бофор заговорил об этом с Анри де Кампионом в присутствии Бопюи. Преступление Мазарини заключалось в продолжении системы Ришельє. «Герцог де Бофор сказал мне, что, как он полагал, я заметил, что кардинал Мазарини восстанавливает при дворе и во всем королевстве тиранию кардинала де Ришельє с еще большей властностью и насилием, чем проявлялись при правлении последнего; что, полностью завладев умом Королевы и расположив к себе всех министров, остановить его злые замыслы невозможно иначе, как лишив его жизни; что общественное благо заставило его решиться на этот шаг и он сообщает мне об этом, дабы я помог ему своими советами и лично содействовал его исполнению. Бопюи затем взял слово и горячо обрисовал те бедствия, которые излишняя власть Ришельє принесла Франции, и заключил, что мы должны предотвратить подобное зло, прежде чем его преемник сделает положение неисцелимым». Подобный вывод почти дословно повторял взгляды и язык «Важных» и фрондеров, Ларошфуко и де Реца. Анри де Кампион утверждает, что поначалу столь решительно боролся с замыслом герцога, что тот не раз колебался; однако две герцогини очень быстро вновь завели его, а Бопюи и Александр де Кампион вместо того, чтобы удерживать его, поощряли. Вскоре после этого, когда Бофор объявил, что принял окончательное решение, Анри де Кампион уступил на двух условиях: «Первое, — говорит он нам, — не поднимать руку на кардинала, поскольку я скорее лишу себя жизни, чем совершу деяние подобного рода. Второе, — что если герцог устроит так, чтобы проект был приведен в исполнение во время его отсутствия, я никогда не стану в этом замешан; если же он будет присутствовать сам, я без колебаний останусь рядом с его персоной, чтобы защитить его от любой случайности, которая может случиться, к чему в равной степени обязывают меня мой долг и привязанность к нему. Он даровал мне эти два условия, выказав при этом уважение за то, что я их поставил, и добавил, что будет присутствовать при исполнении замысла, дабы санкционировать его своим присутствием».

План состоял в том, чтобы напасть на кардинала на улице, когда он наносил визиты в своей карете, в которой обычно сопровождавших лиц было лишь несколько духовных лиц да пять-шесть лакеев. Было необходимо появиться значительными силами и неожиданно, остановить экипаж и поразить Мазарини. Для этого требовалось, чтобы некоторое количество слуг Вандомов, не посвященных в тайну, ежедневно с раннего утра расставлялись по кабачкам вокруг резиденции кардинала, находившейся тогда в отели де Клев, близ Лувра. Среди слуг, посвященных в тайну, Анри де Кампион определенно называет Гозевиля. Над ними были поставлены «синьоры д’Аванкур и де Брасси, пикардийцы, весьма решительные люди и близкие друзья Лие». В качестве предлога выдвигалось то, что, поскольку Конде замышляют оскорбить мадам де Монбазон, герцог де Бофор ради противодействия этому желает иметь при себе отряд хорошо укомплектованных и вооруженных дворян. Их роли были распределены заранее. Определенная часть должна была наброситься на кучера кардинала в тот самый момент, когда другие распахнут обе дверцы и нанесут удар, в то время как герцог будет находиться поблизости верхом с Бопюи, Анри де Кампионом и другими, чтобы рубить или обращать в бегство тех, кто вздумает оказать сопротивление. Александр де Кампион должен был держаться возле герцогини де Шеврез и выполнять ее приказания; а она сама должна была как никогда ревностно ухаживать за Королевой, чтобы сгладить путь для своих друзей и в случае успеха склонить регентшу на сторону победителей.

Несколько случаев, благоприятных для осуществления этого плана, представились сами собой. Сначала Анри де Кампион со своим отрядом находился на улице Шам-Флери — один конец которой примыкает к улице Сент-Оноре, а другой подходит к Лувру, — и увидел, как кардинал выезжает из отеля де Клев в своей карете с аббатом де Бентивольо, племянником знаменитого кардинала с таким же именем, с несколькими духовными лицами и камердинерами. Кампион спросил одного из них, куда направляется кардинал, и получил ответ — с визитом к маршалу д’Эстре. «Я видел, — говорит Кампион, — что если бы я воспользовался этой информацией, его смерть была бы неизбежна. Но я подумал, что в глазах Бога и людей стану столь виновен, что противился искушению сделать это».

На следующий день стало известно, что кардинал будет присутствовать на званом обеде, который давала мадам ду Вижан в своей очаровательной резиденции Ла-Барр у входа в долину Монморанси, где гостила мадам де Лонгвиль и которую Королева пообещала удостоить визитом, уже отправившись в путь. Кардинал направлялся туда, имея в своей карете лишь графа д’Аркура. Бофор приказал Кампиону собрать свой отряд и следовать за ним верхом, однако Кампион возразил герцогу, что если они нападут на кардинала в обществе графа д’Аркура, им придется решиться на убийство обоих, так как Аркур слишком благороден, чтобы смотреть на то, как Мазарини закалывают у него на глазах, не защитив его, а убийство Аркура поднимет против них весь дом Лотарингии.

Несколько дней спустя было сообщено, что кардинал приглашен обедать в Мезон к маршалу д’Эстре на встречу с герцогом Орлеанским. «Я заставил герцога согласиться, — говорит Кампион, — что если министр окажется в одной карете с его Королевским Высочеством, замысел исполнен не должен; но он сказал, что если тот будет один, его необходимо убить. Рано утром он велел вывести лошадей и оставался в готовности у капуцинов с Бопюи близ отеля де Вандом, выставив пешего лакея на улице, чтобы тот сообщил ему, когда проедет кардинал, и поручив мне находиться с теми, кого я привык собирать в кабачке л’Анж на улице Сент-Оноре, совсем рядом с отелем де Вандом, и если кардинал поедет без герцога Орлеанского, я должен немедленно сесть верхом со всеми своими людьми и перехватить его при проезде мимо капуцинов. Я пребывал, — добавляет Кампион, — в состоянии тревоги, которую легко вообразить, до тех пор, пока не увидел карету герцога Орлеанского и не разглядел внутри кардинала вместе с ним».

Наконец, раздражение Бофора достигло наивысшей точки из-за изгнания из двора мадам де Монбазон (которое определенно произошло 22 августа); подгоняемый мадам де Шеврез, страстью и ложным пониманием чести, он сам стал нетерпелив к действиям. Видя, что в течение дня он сталкивается с непрерывными трудностями, причину которых был далек от разгадки, он решил нанести удар ночью и подготовил засаду, успех которой казался несомненным и подробности которой известны нам от Кампиона. Кардинал каждый вечер ездил с визитом к Королеве и возвращался довольно поздно. Было решено напасть на него между Лувром и отелем де Клев. Лошади должны были быть наготове на каком-нибудь постоялом дворе. Сам герцог должен был нести дозор с Бопюи и Кампионом в то время, пока министр находился у Королевы, и как только тот выйдет, все трое должны были выдвинуться и подать знак остальным, которые тем временем оставались бы верхом на набережной у берега реки близ Лувра. Все это можно было отлично проделать ночью, не вызвав ничьих подозрений.

Следует помнить, что лицо, сообщающее столь точные подробности, было одним из главных заговорщиков, что он писал на довольно большом расстоянии по времени от события, находясь в безопасности, и, повторим еще раз, без какого-либо интереса, не опасаясь ничего более со стороны Мазарини, который недавно умер, и ничего от него не ожидая. Следует также помнить, что, говоря так, как он говорит, он обвиняет собственного брата; что, без сомнения, он приписывает себе похвальные намерения и даже некоторые добрые поступки, но что он признается во вступлении в заговор и в том, что если бы его осуществление состоялось, он принял бы в нем участие, сражаясь бок о бок с Бофором. Поскольку судебный процесс, переданный в парламент, ни к чему не привел из-за нехватки улик, Кампион не предполагал, что Мазарини когда-либо знал «обстоятельства заговора, равно как и тех, кто был с ним знаком до самого конца и в нем участвовал». Он также добавляет, «что теперь, когда кардинал мертв, нет больше никаких оснований опасаться причинить кому-либо вред, излагая дела так, как они есть». Поэтому он не защищает себя; он считает себя укрытым от любых преследований, он пишет лишь для того, чтобы облегчить свою совесть.

Из этих любопытных откровений мы далее узнаем, какое значение Мазарини придавал аресту Анри Кампиона; и утверждения этого автора не только по существу подтверждаются различными записями в карнетах, но читаются как перевод на французский язык тех страниц из записей кардинала на итальянском. «Они бросили, — говорит он, — в Бастилию Аванкура и Брасси, где те показали, что я несколько раз собирал их по поручению герцога де Бофора в интересах мадам де Монбазон, как я им и говорил. Это не давало никакого повода для допроса герцога, поскольку они признавали, что он с ними не разговаривал; таким образом, он не преминул бы отрицать, что давал те приказы, которые я передавал им от его имени. Тогда стало очевидно, что судебный процесс против него не может быть продолжен до тех пор, пока не будет арестован я, дабы обрести материал для его допроса после моих собственных показаний и тем самым так основательно запутать нас обоих, чтобы были обнаружены все следы этого дела. Доказательство этого заговора имело важнейшее значение для кардинала, который, направляя все свои усилия на утверждение своего правления и делая вид, что достигает этого мягкими средствами, имел несчастье оказаться вынужденным с самого начала применить насилие против одного из величайших людей королевства в личных интересах, не имея на руках улик, доказывающих, что он был вынужден обойтись с герцогом сурово. Кардинал, отчаявшись убедить других в том, в чем был совершенно уверен сам, страстно желал заполучить меня в свои руки. Тем не менее он полагал, что должен дать мне время, чтобы обрести уверенность в собственной безопасности, дабы схватить меня с тем большим удобством».

Мы можем добавить ко всему этому, что Анри де Кампион, коего усердно разыскивали и который надежно затворился в своем уединении в Ане под защитой герцога де Вандома, бежав из Франции и присоединившись к своему другу графу де Бопюи в Риме, дает отчет об упорных попытках Мазарини добиться выдачи последнего, о сопротивлении Папы Иннокентия X, об уважении, оказанном Бопюи, когда того были вынуждены заключить в Замок Святого Ангела; все это, в равной степени встречающееся в карнетах и письмах Мазарини и в мемуарах Анри де Кампиона, вне всяких сомнений доказывает безупречную искренность действий кардинала и точность его информации.

Не являются ли все это, позволим себе спросить, доказательствами, достаточными для сведения на нет корыстных сомнений Ларошфуко и страстных отрицаний главы Фронды, весьма умного, но крайне малоправдивого кардинала де Реца, самого ярого и упорного из врагов Мазарини? Поистине, кажется, либо в истории нет никакой достоверности, либо отныне следует считать абсолютно доказанным фактом, что существовал твердый замысел убить Мазарини; что этот замысел был задуман мадам де Шеврез и в некотором роде навязан ею Бофору с помощью мадам де Монбазон; что главными сообщниками Бофора были граф де Бопюи и Александр де Кампион; что Анри де Кампион вступил в дело позднее по настоятельной просьбе герцога, равно как и два других офицера второстепенного ранга; что в течение месяца августа было предпринято несколько серьезных попыток привести его в исполнение, в особенности последняя — после изгнания мадам де Монбазон, в самом конце августа или скорее 1 сентября; и что эта попытка сорвалась лишь по обстоятельствам, совершенно не зависящим от воли заговорщиков.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[30] Mémoires, Petitot Collection, t. lix.

[31] Mémoires, t. i., p. 184.

[32] “Mémoires de Henri de Campion, &c.,” 1807. Treuttel and Würtz. Paris.

ГЛАВА V.

ПРОВАЛ ЗАГОВОРА С ЦЕЛЬЮ УБИЙСТВА МАЗАРИНИ. АРЕСТ БОФОРА, ИЗГНАНИЕ МАДАМ ДЕ ШЕВРЕЗ И РАССЕЯНИЕ «ВАЖНЫХ».

Зададимся теперь вопросом, почему последняя попытка покушения на жизнь Мазарини — та ночная засада, столь хорошо спланированная и столь преднамеренно подготовленная 1 сентября 1643 года, — провалилась и каковы были последствия этого провала. Не останавливаясь на обсуждении догадок Кампиона по этому поводу, достаточно констатировать, что Мазарини, бывший начеку, уклонился от предназначенного ему удара, не нанеся визита Королеве в тот вечер, когда было решено убить его по возвращении из Лувра. На следующий день картина изменилась. Быстро распространился слух, что первый министр ожидал убийства со стороны Бофора и его друзей, что ему удалось спастись, поскольку удача оказалась на его стороне. Заговор с целью убийства, особенно когда он терпит неудачу, неизменно вызывает сильнейшее возмущение, и человек, избежавший великой опасности и кажущийся призванным смести со своего пути всех таковых, легко находит сторонников и защитников. Множество людей, которые, возможно, поддержали бы победоносного Бофора, теперь стекались предложить кардиналу свои шпаги и услуги, и тем утром он отправился в Лувр в сопровождении трехсот дворян.

Уже несколько дней Мазарини ясно видел, что во что бы то ни стало должен разрубить узел сложнейшей ситуации и что настал момент принудить Аннy Австрийскую сделать выбор. Этот случай был решающим. Если опасность, которую он только что пережил и которая лишь зависла над его головой, не смогла вывести Королеву из состояния нерешительности, это докажет, что она не любит его; а Мазарини прекрасно знал, что среди множества окружавших его опасностей вся его сила заключалась в привязанности Королевы и что от этого зависели его нынешняя безопасность и будущая судьба. Поэтому, будь то из политических соображений или по искренней привязанности, он всегда обращался к сердцу Анны Австрийской и в начале кризиса говорил себе: «Если бы я считал, что Королева лишь пользуется мной по необходимости, не имея ко мне никакой личной склонности, я бы не остался здесь и на три дня дольше» [33]. Но было сказано достаточно, чтобы ясно показать: Анна Австрийская любила Мазарини. Сравнивая его с соперниками, она ценила его день ото дня все больше и больше. Она восхищалась точностью и ясностью его ума, его тонкостью и проницательностью, той необычайной энергией, которая позволяла ему выносить бремя правления с удивительной легкостью, — его быстрым и точным самоанализом, глубокой осмотрительностью и в то же время рассудительной твердостью его решений. Она видела, как дела во Франции процветают со всех сторон под его твердой и искусной рукой. Кардинал, правда, не был совсем уж нулем в той яростной войне, которая так ослепительно открыла новое царствование; но в успехах, последовавших за его вступлением в должность и доказавших изумленной Европе, что победа при Рокруа не была счастливой случайностью, проявилась сила немалого веса. Когда каждый член Совета выступал против осады Тьонвиля и когда сам Тюренн, будучи вопрошаем, не осмеливался высказать своего мнения на этот счет, именно Мазарини с непоколебимым упорством настаивал на том, чтобы воспользоваться победой при Рокруа и раздвинуть границы Франции до Рейна. Это предложение, несомненно, исходило от юного победителя, но Мазарини принадлежала заслуга понять его, поддержать и привести к триумфу. Если еще ни один первый министр никогда прежде не был так служил подобным генералом, то и никакой генерал никогда не был так поддержан подобным министром; и благодаря обоим 11 августа, в то время как рыцарственные «Важные» истощали свои соединенные таланты на нанесение позорного оскорбления благородной сестре героя, который только что столь славно послужил Франции и собирался возвеличить ее еще больше, — в то время как они выказывали свое пустое и напыщенное красноречие в салонах или оттачивали кинжалы в мрачных залах совещаний, Тьонвиль, бывший тогда одной из главных крепостей Империи, капитулировал после упорной обороны. Таким образом, регентство Анны Австрийской началось под самыми блестящими предзнаменованиями.

Но в разгар этой национальной славы и знаменательного триумфа Королева Анна поистине должна была содрогнуться, когда Мазарини положил перед ней все доказательства гнусного заговора, составленного против него. Последовавшие между ними самые подробные и доверительные объяснения. Теперь ей было более чем когда-либо обязательно «сбросить маску» [34], принести в жертву явной необходимости ту осмотрительность, которую она старалась сохранять, — еще несколько бросить вызов сплетням нескольких богомольцев обоего пола и во всяком случае позволить своему первому министру защитить свою жизнь. До этого момента Анна Австрийская колебалась по причинам, которые легко понять. Но дерзость мадам де Монбазон сильно раздражила ее; обретенное ею убеждение в том, что многочисленные покушения с целью убийства Мазарини лишь случайно сорвались и могут повториться, склонило ее чашу весов; и именно к концу августа 1643 года следует определенно отнести дату этого явного, открытого и не имеющего соперников преобладания министра Королевы-регентши. Эти заговорщики, пойдя на крайние меры и заставив тем самым ее трепетать за жизнь Мазарини, ускорили торжество счастливого кардинала; и назавтра после последней ночной засады, в которой он был намечен к уничтожению, Джулио Мазарини стал абсолютным господином сердца Королевы и более могущественным, чем Ришельє когда-либо был после Дня одураченных.

В карнетах министра тщетно будут отыскиваться какие-либо следы объяснений, которые Мазарини должен был иметь с Королевой во время этой серьезной конъюнктуры. Подобные объяснения не таковы по своей природе, чтобы их можно было забыть и чтобы возникала какая-либо необходимость делать о них записи. Однако встречается одна темная фраза, написанная по-испански, слова которой имеют достаточно ясный смысл, чтобы быть понятыми: «Я больше не должен сомневаться, раз Королева в избытке доброты сказала мне, что ничто не может лишить меня того поста, который она оказала мне честь дать возле нее; тем не менее, поскольку страх — неразлучный спутник привязанности и т. д.» [35]. В этот тревожный момент Мазарини заболел легким недугом, вызванным непрестанной работой и изнуряющими тревогами, а когда к этому присоединился приступ желтухи, кардинал набросал следующую краткую, но весьма многозначительную памятку: «La giallezza cagionata dà soverchio amore» [36].

Мадам де Мотвиль дежурила при Анне Австрийской, когда слух о неудавшемся покушении привел в Лувр толпу придворных, в страшной спешке спешивших заявить о своей преданности Короне. Королева с большим волнением шепнула своей верной статс-даме: «Не пройдет и сорока восьми часов, как вы увидите, как я отомщу за те злые шутки, которые сыграли со мной эти фальшивые друзья». «Никогда, — добавляет мадам де Мотвиль, — воспоминание об этих нескольких коротких словах не изгладится из моего разума. Я видела в тот момент по огню, сверкавшему в глазах Королевы, и фактически по тому, что произошло в тот самый вечер и на следующий день, что значит быть особой женского пола, когда она разгневана и обладает властью делать всё, что ей угодно» [37]. Будь осмотрительная статс-дама менее сдержанной, она могла бы добавить: «особенно когда эта державная особа — влюбленная женщина».

Поскольку разгром и рассеяние «Важных» были решены, первым шагом было арестовать Бофора и предать его суду. На это Королева дала свое согласие. Это было поразительным свидетельством той власти, которую приобрел Мазарини, и показывало, сколь далеко Анна Австрийская может однажды зайти в защите дорогого ей министра. До смерти своего мужа герцог де Бофор был человеком, к которому Королева питала наибольшее доверие, и некоторое время считалось, что ему суждено сыграть блестящую роль королевского фаворита. В короткий срок он эффективно растратил свой шанс своим самонадеянным поведением, очевидной неспособностью и еще более — публичной связью с мадам де Монбазон. И все же Королева проявила в его пользу некую странную слабость, и подписать ордер на его арест по истечении трех коротких месяцев было большим шагом — необходимым, правда, но крайним, и это служило явным знаком полной перемены в сердце и интимных отношениях Анны Австрийской. Даже то диссимуляционное лукавство, с которым она действовала в этом деле, подчеркивает взвешенную твердость ее решения.

2 сентября 1643 года было поистине памятным днем в карьере Мазарини и, можно сказать, в анналах Франции, ибо оно стало свидетелем подтверждения королевской власти, потрясенной до самого основания смертями Ришельє и Людовика XIII, и крушения партии «Важных».

Утром 2-го числа весь Париж и его двор гудели от слухов о засаде, устроенной на Мазарини минувшей ночью между Лувром и отелем де Клев. Пятеро заговорщиков, объединивших в этом деле свои усилия с Бофором, бежали и укрылись в безопасности. Бофор и мадам де Шеврез не могли им подражать: бегство для них стало бы самообвинением. Поэтому неустрашимая герцогиня не колеблясь появилась при дворе и находилась подле регентши в вечер 2-го числа вместе с другим лицом, чуждым этим темным интригам и даже неспособным верить в них — совершенно иной противницей Мазарини, благочестивой и благородной мадам де Отфор. Что же до герцога, беззаботный и отважный, он с утра отправился на охоту, а по возвращении пошел, по своему обычаю, засвидетельствовать свое почтение Королеве. При входе в Лувр он встретил свою мать, мадам де Вандом, и сестру, герцогиню де Немур, которые сопровождали Королеву весь день и заметили ее волнение. Они сделали все возможное, чтобы помешать ему подняться наверх, и умоляли его ненадолго удалиться. Он же, ничуть не беспокоясь, ответил им словами обреченного герцога де Гиза: «Они не посмеют!» — и вошел в большой кабинет Королевы, которая приняла его с самым любезным видом и задавала всякого рода вопросы о его охоте, «будто, — говорит мадам де Мотвиль, — у нее не было никакой другой мысли на уме». Когда среди этой милой беседы вошел кардинал, Королева встала и велела ему следовать за ней. Казалось, она желала посовещаться с ним в своей спальне. Она вошла туда, ведомая своим министром. В то же время собирающийся уходить герцог де Бофор встретил капитана гвардии Гитана, который арестовал его и приказал герцогу следовать за ним именем Короля и Королевы. Принц, не выказав никакого удивления, пристально посмотрев на него, сказал: «Да, я пойду; но это, должен признаться, довольно странно». Затем, повернувшись к мадам де Шеврез и де Отфор, которые разговаривали между собой, он сказал им: «Дамы, вы видите, что Королева велела меня арестовать». Молодой вельможа затем подчинился королевскому повелению, не оказав ни малейшего сопротивления; проспал ту ночь в Лувре, а на следующее утро был отвезен в донжон Венсена, в то время как против всех главных членов этой фракции был вынесен общий декрет об изгнании.

Вандомам было приказано удалиться в Ане; и поскольку замок Ане вскоре стал тем же, чем был отель де Вандом в Париже — прибежищем заговорщиков, Мазарини потребовал их выдачи от герцога Цезаря, который остерегся их выдавать. Кардинал был почти доведен до необходимости начать правильную осаду замка. Он грозил ворваться в это место главной силой и наложить руку на сообщников Бофора; не будучи в силах вынести скандал, когда принц пусть даже крови безнаказанно бросает вызов закону и правосудию, он решил довести дело до крайности и собирался предпринять энергичные меры, когда сам герцог де Вандом решился покинуть Францию и отправился в Италию ожидать падения Мазарини, как некогда он ожидал в Англии падения Ришельє.

Арест Бофора, рассеяние его сообщников, его друзей и его семьи были первой неотложной мерой, навязанной Мазарини необходимостью противостоять опасности, которая казалась наиболее неминуемой. Но какая была бы польза отсекать руку, если оставить нетронутой голову, если мадам де Шеврез осталась бы при дворе, всегда готовая окружать Королеву вниманием и почтением, усердно удерживая и оберегая последние остатки своего бывшего влияния, дабы поддерживать и втайне ободрять недовольных, вселять в них свою дерзость и подстрекать к новым заговорам? Она все еще держала в руках едва оборванные нити заговора; и по правую руку от нее находился человек, слишком осмотрительный, чтобы позволить снова скомпрометировать себя столь темными делами, но вполне готовый извлечь из них выгоду, и которого мадам де Шеврез усердно представляла не только Анне Австрийской, но и Франции и всей Европе как человека, необычайно способного к ведению государственных дел. Поэтому Мазарини не колебался; и на следующий день после ареста Бофора Шатонеф, Монтрезор и Сент-Ибар были изгнаны. Первому из них было предложено явиться ко двору, поцеловать руку Королевы, а затем отправиться в свое губернаторство в Турень. Бывший хранитель печати при Ришельє счел за благо то, что избег открытой опалу, возобновил тот выдающийся пост, который некогда занимал при Короне, и получил управление крупной провинцией. Тем не менее его амбиции взлетали гораздо выше; но он держал их в узде и лишь отложил их полет до менее штормового часа — подчинился Королеве, искусно сохранив с ней дружбу, а также поддерживая весьма хорошие отношения с ее первым министром, ожидая своего часа, пока он не сможет сместить его. Ждать ему пришлось, однако, долго; но в конце концов он не расстался с жизнью, не завладев вновь хотя бы на мгновение той властью, которую потерял из-за потворства безумной страсти, но которую в итоге вернула ему непреклонная и непоколебимая дружба [38].

Мадам де Шеврез, к несчастью, не хватило той мудрости, которую выказал во время этого огненного испытания Шатонеф. Она позабыла хоть раз взглянуть с улыбающимся лицом на проходящую бурю, в которую попала слишком внезапно, чтобы отделаться совсем без потерь. Ла Шатр — один из ее друзей, видевший ее почти каждый день, — рассказывает, что в тот самый вечер, когда Бофор был арестован в Лувре, «Ее Величество сказала герцогине, что считает ее невиновной в замыслах узника, но что тем не менее во избежание скандала она считает уместным, чтобы мадам де Шеврез тихонько удалилась в Дампьер и чтобы, пробыв там некоторое время, она удалилась в Турень» [39]. Герцогиня, следовательно, ясно видела, что ей не остается ничего иного, как немедленно отправиться в Дампьер; но едва она прибыла в свой излюбленный замок, как вместо того, чтобы оставаться в покое, принялась переворачивать небо и землю, чтобы спасти тех, кто скомпрометировал себя ради нее. Она принялась, поистине, сплетать узлы новой паутины интриг и даже нашла средство вложить письмо в собственные руки Королевы. Одно за другим, однако, отправлялись послания с требованием ускорить ее отъезд — к ней с тем же поручением был отправлен Монтегю, как и Ла Порт. Она приняла их высокомерно и откладывала свое путешествие под различными предлогами. Напомним, что, отправляясь встречать герцогиню на ее дороге из Брюсселя, Монтегю предлагал ей от имени Королевы, как и от имени Мазарини, выплатить за нее долги, накопленные ею за столько лет изгнания. Герцогиня уже получила крупные суммы, но не желала отправляться в Турень до тех пор, пока Королева не выполнит все свои обещания. Мари де Роган покинула Лувр и Париж с грудью, переполненной горечью и яростью, подобно тому как Ганнибал покинул Италию. Она чувствовала, что двор, столица и ближний круг Королевы составляют истинное поле битвы и что удалиться оттуда — значит уступить победу врагу. Ее отступление, поистине, стало поводом для траура всей католической партии, а также друзей мира и испанского союза, но, напротив, народной радости для приверженцев протестантского союза. Граф д’Эстрад фактически явился в Лувр от имени принца Оранского, у которого он был аккредитован, чтобы официально поблагодарить за это регентшу.

Таким образом, мадам де Шеврез направилась в свое имение Дюверже между Туром и Анжером. Царившее там глубокое одиночество еще сильнее отягощало чувство поражения. Тем не менее она поддерживала оживленную переписку со своей мачехой мадам де Монбазон, сосланной в Рошфор; и две изгнанные герцогини взаимно увещевали друг друга не упускать ни единой возможности добиться свержения их общего врага. Побежденная на родине, мадам де Шеврез сосредоточила все свои надежды на чужеземных землях. Она возобновила дружеские отношения, которые никогда не переставала поддерживать с Англией, Испанией и Нидерландами. Ее главной опорой, центром и посредником ее интриг был лорд Горинг, наш посол при французском дворе; который, подобно своему злосчастному господину и особенно своей царственной госпоже, принадлежал к испанской партии. Крофт, английский дворянин, фигурировавший в свирте герцогини несколько лет назад, деятельно и открыто хлопотал в ее пользу, в то время как шевалье де Жар осторожно и тайно интриговал в пользу Шатонефа велась обширная переписка.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[33] Запись в Карнете, т. III, стр. 10, по-испански: «Sy yo creyera lo que dicen que S.M. se sierve di mi per necessidad, sin tener alguna inclination, no pararia aqui tres dias».

[34] «Quitarse la maschera». Карнет, т. II, стр. 65.

[35] Карнет, т. III, стр. 45. — «Mas contodo esto siendo el temor un compagnero inseparabile dell’affection» и т. д.

[36] Карнет, т. IV, стр. 3.

[37] Mémoires, vol. i. p. 185.

[38] Шатонеф занимал посты хранителя печати с марта 1650 года, когда Мазарини удалился в добровольное изгнание, до апреля 1651 года. Он умер в 1653 году в возрасте семидесяти трех лет.

[39] «Allontanar Cheverosa che fà mille cabelle». Карнет Мазарини, т. III, стр. 81, 82.

ГЛАВА VI.

ПОСЛЕДСТВИЯ ССОРЫ МЕЖДУ ДУХОВНЫМИ... [ПОПРАВКА: ГЕРЦОГИНЯМИ] ДЕ ЛОНГВИЛЬ И ДЕ МОНБАЗОН. — РОКОВАЯ ДУЭЛЬ МЕЖДУ ГЕРЦОГОМ ДЕ ГИЗОМ И КОНТОМ МУРИСОМ ДЕ КОЛИНИ.

Как уже было сказано, 2 сентября 1643 года было поистине памятным днем в карьере Мазарини и, без сомнения, в анналах Франции, ибо оно стало свидетелем подтверждения королевской власти, потрясенной до самого основания смертями Ришельє и Людовика XIII, и крушения той опасной фракции «Важных». Междоусобные раздоры, угрожавшие новому царствованию, были таким образом вынуждены дожидаться более благоприятной возможности для своего развития. Они не поднимали головы вплоть до вспышки Фронды пять лет спустя, в которой они показали себя точно такими же людьми, как прежде, с теми же замыслами, той же политикой, внешней и внутренней; и после поднятия кровопролитных и бесплодных смут появились вновь лишь для того, чтобы еще раз разбиться о гений Мазарини и непобедимую твердость Анны Австрийской.

Мазарини же, вскоре оказавшийся без соперников в милости у Королевы, неуклонно продолжал проводить внутри страны и за ее пределами систему своего предшественника, и королевская власть, равно как и Франция, рассчитывали на череду благополучных лет благодаря воссоединению принцев крови с Короной, тактике и личному поведению первого министра, а также его политической проницательности, подкрепленной военным гением герцога д’Энгиена. Опрометчивость мадам де Монбазон и ее любовника Бофора в деле с оброненными письмами привела к неисчислимому возрастанию власти Мазарини, причем в тот самый момент, когда блестящая победа, одержанная юным герцогом д’Энгиенеом, возвысила его и его сестру при дворе — возвысила благодаря столь всеобщей популярности, что она почти превратила Королеву и ее министра в их протеже, а не наоборот.

Герцог д’Энгиен вернулся в Париж после Рокруа и в конце кампании, в которой он взял весьма важную крепость, форсировал Рейн с французской армией и перенес войну в Германию. Королева приняла его как освободителя Франции. Мазарини, больше заботившийся о реальности власти, нежели о ее видимости, дал понять юному победителю, что его единственная амбиция — быть его капелланом и делопроизводителем при Королеве. Издалека герцог д’Энгиен хвалил все, что было сделано, и прибыл из лагеря по уши влюбленным в мадмуазель ду Вижан и в ярости от того, что кто-то осмелился оскорбить члена его дома. Он обожал свою сестру и питавшую теплую дружбу к Колини [40]. Он знал о его страсти к этой сестре и благоприятствовал ей. Сам будучи вовлечен в столь же страстный, сколь и целомудренный роман, он легко понимал, что его прекрасная сестра вполне могла быть небезразлична к страстным ухаживаниям храброго Мориса, но он восставал против мысли о том, что излияния амурного характера какой-то мадам де Фукероль приписываются ей, и принял в этом деле такой тон, который эффективно пресек любые дальнейшие инсинуации со стороны даже самых дерзких и наглых.

Среди особых друзей Бофора и мадам де Монбазон на первом месте стоял герцог де Гиз [41]. Они маневрировали, чтобы привлечь его, равно как и остальных членов его семьи, на свою сторону через Гастона, герцога Орлеанского, который взял вторым браком принцессу из дома Лотарингии — прекрасную Маргариту, сестру Карла IV и вторую дочь герцога Франсуа. Герцог де Гиз уже сыграл немало странных шуток и совершил более чем одну глупость, но он пока еще громко не оплошал ни в одном серьезном предприятии. Его неспособность не была очевидной. Он обладал престижем своего имени, молодости, привлекательной внешности и храбрости, доходившей до безрассудства. Будучи явным рабом мадам де Монбазон, он принял ее сторону в ссоре и ради угождения ей участвовал в распространении тех клеветнических слухов, однако без проявления ярости Бофора, и остался стоять с высоко поднятой головой, бросая вызов победоносным Конде.

Колини хватило благоразумия держаться в стороне во время бури, опасаясь еще больше скомпрометировать мадам де Лонгвиль открытым выступлением в качестве ее защитника: однако, когда прошло несколько месяцев, он счел, что может наконец показаться, и, как сообщает некий авторитетный источник [42], «тюремное заключение герцога де Боفopa лишило этого вельможу возможности скрестить с ним шпаги, и он обратился к герцогу де Гизу». Ларошфуко говорит: «Герцог д’Энгиен, не имея возможности выразить герцогу де Бофору, находившемуся в заключении, свое негодование по поводу того, что произошло между мадам де Лонгвиль и мадам де Монбазон, предоставил Колини свободу сразиться с герцогом де Гизом, который примешался к этому делу». Следовательно, герцог д’Энгиен знал о поступке Колини и одобрял его. На самом деле в этом деле он оказался без противника, чей ранг оправдывал бы принца крови в обнажении против него шпаги. Что касается мадам де Лонгвиль, то абсурдно предполагать, будто она, желая мести, подстрекала Колини, ибо все приписывали ей линию поведения, отличавшуюся большой умеренностью в контрасте с позицией принцессы де Конде. Далеко не разжигая ссору, она желала замять ее, и мадам де Мотвиль следующим образом многозначительно намекает на этот факт: «Враждебность, которую она питала к мадам де Монбазон, будучи соразмерной любви к мужу, все же не зашла так далеко, чтобы она не сочла более уместным замять это оскорбление, нежели поступать иначе».

Ларошфуко приводит некоторые подробности, объясняющие дальнейшее. Колини, только что оправившийся от долгой болезни, был все еще сильно ослаблен и к тому же не слишком «искусен в фехтовании». Таково было его состояние, когда в качестве защитника мадам де Лонгвиль он сошелся в смертельной дуэли с герцогом де Гизом, в то время как последний, подобно большинству героев плаца, обладал редким искусством в парировании и выпадах. Что касается выбранных секундантов, то они во всех отношениях заслуживали внимания. В те дни секунданты были свидетелями поединка, в котором сражались сами. Колини выбрал своим секундантом для объявления вызова, как это было тогда принято, Годфруа, графа д’Эстрада, человека хладнокровного и испытанного мужества. Секундантом герцога де Гиза был его конюший, маркиз де Бридье, лимузенский дворянин и храбрый офицер, преданно привязанный к дому Лотарингии, который в 1650 году превосходно защищал Гиз против испанской армии и против Тюренна и за эту храбрую оборону, в ходе которой двадцать четыре дня открывались траншеи, был произведен в генерал-лейтенанты.

Было решено, что дело состоится на Королевской площади — обычной арене для подобного рода столкновений, сотни раз обагренной лучшей кровью Франции. Особняки вокруг Королевской площади населяли тогда дамы высшего света и моды, среди прочих — Маргарита, герцогиня де Роган, мадам де Гемене, мадам де Шольн, мадам де Сен-Жеран, мадам де Сабле, графиня де Сен-Мор и многие другие, под влиянием чьих сияющих глаз эти непостоянные и доблестные французские дворяне обожали скрещивать шпаги. И там немало благородных фигур было повержено никогда не поднимающимися вновь, и немало благородных сердец испустило последний вздох. В течение первой четверти XVII века дуэль была обычаем одновременно полезным и губительным, поскольку поддерживала воинский дух дворянства, но выкашивала его так же быстро, как сама война, и слишком часто по фривольным причинам. Обнажать шпаги по пустякам стало обязательным дополнением хороших манер; и подобно тому как в галантности были свои законченные франты, в дуэли были свои утонченные бретеры. За сравнительно короткий период в несколько лет девятьсот дворян погибли в этих поединках. Чтобы остановить эту напасть, Ришельє издал королевский эдикт, наказывавший смертью за смерть и отправлявший нарушителей с Королевской площади на Гревскую площадь. В этом отношении Ришельє показал себя непреклонным, и примеры Монморанси-Бутвиля, обезглавленного со своим секундантом графом Дешаппелем за вызов Беврону и бой с ним на Королевской площади среди бела дня, внушили спасительный ужас и сделали нарушение эдикта крайне редким. Колини, однако, бросил вызов всему; он вызвал Гиза, и в назначенный день два благородных противника в сопровождении своих секундантов, д’Эстрада и Бридье, сошлись на Королевской площади.

Благодаря современным мемуарам, а также рукописям различного рода, об этой памятной дуэли сохранились мельчайшие подробности.

12 декабря 1643 года д’Эстрад отправился утром вызвать на бой герцога де Гиза от имени Колини. Свидание было назначено на тот же день, на три часа пополудни, на Королевской площади. Оба противника не показывались на людях в течение всего утра, а в три часа были на месте. Гиз приписано изречение, которое придает сцене необычайное величие и в последний раз выстраивает в жгучей вражде и смертельном антагонизме двух наиболее прославленных представителей войн Лиги в лице их потомков. Обнажая шпагу, Гиз сказал Колини: «Мы собираемся решить старую распрю двух наших домов и посмотреть, какова разница между кровью Гизов и кровью Колини».

Единственным ответом Колини был длинный выпад в сторону противника; но, слабый, как он был, его задняя нога подвела его, и он опустился на колено. Гиз двинулся на него и наступил ногой на его шпагу так, словно хотел сказать: «Я не желаю убивать тебя, а хочу обойтись с тобой так, как ты заслуживаешь за дерзость обращаться к принцу столь высокого происхождения без получения от него справедливого повода», — и ударил его плашмя клинком своей шпаги. Колини, разъяренный, собрал силы, откинулся назад, высвободил шпагу и возобновил схватку. Во втором сходе Гиз был легко ранен в плечо, а Колини — в руку. Наконец, Гиз, делая еще один выпад противнику, схватился за его клинок, отчего его рука была слегка порезана, но, вырвав шпагу из рук Колини, нанес ему отчаянный удар в руку, выведший его из строя (hors de combat). Тем временем д’Эстрад и Бридье тяжело ранили друг друга.

Таков был исход этой памятной дуэли — последней, судя по всему, из знаменитых поединков на Королевской площади. Из этого мы видим, что, хотя французское дворянство и было запугано, оно не сломилось под воздействием сурового эдикта Ришельє. Эта последняя дуэль не сделала чести Колиньи, и почти все приняли сторону герцога де Гиза. Королева выразила живейшее неудовольствие по поводу нарушения эдикта, а герцог Орлеанский, подстрекаемый к тому своей женой и лотарингским семейством, поднял громкий крик. Принц и принцесса Конде также сочли себя обязанными выступить против Колиньи, который был дважды неправ: и как зачинщик, и в силу неудачного для себя исхода. Доказательством того, что между Колиньи и герцогом д’Энгиенском существовало взаимопонимание, служит то, что последний не бросил несчастного защитника своей сестры, принял раненого у себя в доме в Париже, а впоследствии в Сен-Мауре, и не переставал окружать его своей защитой и заботой вопреки воле своего отца, принца Конде. Когда дело было передано в парламент в соответствии с эдиктом и оба противника получили вызов явиться в суд, герцог де Гиза объявил о своем намерении явиться в палату в сопровождении свиты принцев и знатных вельмож; со своей же стороны герцог д’Энгиенский пригрозил препроводить своего друга точно таким же образом. Однако предварительные процессуальные действия были приостановлены из-за плачевного состояния, в котором, как было известно, оказался бедняга Колиньи.

Этот несчастный молодой человек чахнул в течение нескольких месяцев и скончался в конце мая 1644 года как от полученных ран, так и от отчаяния из-за того, что столь дурно отстоял дело как собственного рода, так и мадам де Лонгвиль.

Это происшествие со всеми его драматическими чертами и трагическим финалом произвело огромное и тяжелое впечатление не только в Париже, но и по всей Франции. Оно на мгновение пробудило дремавшие некоторое время партийные страсти и приостановило празднества зимы 1644 года. Оно не только взволновало непосредственно затронутые семьи и двор, но и глубоко потрясло все высшее общество, надолго оставаясь главной темой разговоров в каждом салоне. Легко представить себе, что эта история, распространяясь столь широко, обрастала вымышленными подробностями одна за другой. Сначала предполагалось, что мадам де Лонгвиль была влюблена в Колиньи. Это было необходимо для того, чтобы придать рассказу больший интерес. Отсюда возникла следующая выдумка: будто бы она сама вооружила руку Колиньи, и что д’Эстрад, которому было поручено вызвать герцога де Гиза, заметив Колиньи, что герцог, возможно, отречется от приписываемых ему оскорбительных слов и что честь тем самым будет удовлетворена, Колиньи на это ответил: «Речь не об этом. Я дал честное слово мадам де Лонгвиль драться с ним на Королевской площади, и я не могу нарушить это обещание». [43] Кавалера на таком рыцарском пути невозможно было остановить, и мадам де Лонгвиль не была бы сестрой победителя при Рокруа — героиней, достойной выдержать сравнение с испанками, которые видели, как их возлюбленные умирают у их ног на турнире, — если бы она не присутствовала при дуэли между Гизом и Колиньи. Утверждают поэтому, что 12 декабря она находилась в особняке на Королевской площади, принадлежавшем герцогине де Роган, и там, скрывшись за оконной занавеской, наблюдала за поражением своего прекрасного рыцаря.

Тогда, как и теперь, именно стихи — то есть баллада — ставили печать на популярном происшествии момента. Если событие было злосчастным, песня представляла собой бурлескно-патетическую жалобу, всегда пронизанную струей насмешки. Именно такое сочинение распевалось во всех альковных комнатах, и оно действительно было положено на музыку, поскольку нотная запись до сих пор хранится в «Сборнике нотных песен», находящемся в Арсенале в Париже. Она звучала так:

«Утри прекрасные глаза, мадам де Лонгвиль, Колиньи чувствует себя лучше. Если он и попросил о жизни, не вини его ничуть; ибо он хочет жить вечно лишь затем, чтобы быть твоим возлюбленным».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[40] Внук знаменитого адмирала де Колиньи, погибшего во время Варфоломеевской ночи.

[41] Генрих, сын Шарля де Гиза и внук Меченого.

[42] Неизданные мемуары о регентстве.

[43] Мадам де Мотвиль.

КНИГА III.

ГЛАВА I.

ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ЛОНГВИЛЬ И ГЕРЦОГ ДЕ ЛАРОШФУКО.

То, что мадам де Лонгвиль была свиденицей дуэли на Королевской площади, по-видимому, не опирается ни на какие надежные источники. Такая черта столь разительно расходится с ее характером, что приписывание ее ей означало бы наделение манерами полуитальянизированной принцессы из рода Валуа. Кроме того, нет достаточных оснований полагать, что ее чувства хотя бы на мгновение принадлежали Колиньи, хотя ее врожденная мягкость, несомненно, была тронута его рыцарской любовью и преданностью. Мьоссен, впоследствии более известный как маршал д’Альбре, позднее безуспешно пытался завоевать сердце, которое до тех пор казалось нечувствительным к великой страсти, но после упорного постоянства был в конце концов вынужден отказаться от всякой надежды. Когда в 1645 году месье де Лонгвиль отправился в качестве полномочного министра на Мюнстерский конгресс, молодая герцогиня осталась в Париже, поскольку ее стихией по-прежнему оставалась исключительно светская сфера двора — склонность к политической жизни еще не пробудилась в ней под влиянием чувств. Добавим здесь, что, несмотря на почти единодушные утверждения современников того периода, будто даже женщины не могли смотреть на мадам де Лонгвиль без восхищения, сердце этого выдающегося во всех отношениях существа, судя по всему, среди всеобщего поклонения оказалось неуязвимым для любых и всех повторяющихся атак. Анна Австрийская любила ее мало, отчасти из-за ревности, порожденной ее исключительной красотой, отчасти из-за ее великой репутации остроумной женщины, а также из-за ее постоянных споров о первенстве с другими принцессами крови. Фактически, чтобы не потерять ни йоты прерогатив, проистекавших из ее происхождения, мадам де Лонгвиль добилась от короля королевского патента, который сохранял за ней ранг, в противном случае утраченный ею из-за замужества. Столь требовательная гордость, казалось бы, не вяжется с той особой беспечностью, которая была одной из ее ярких характеристик; но позже, в зрелые годы, когда она стала благочестивой и набожной, она позаботилась о том, чтобы объяснить это кажущееся противоречие. «Меня описывали, — говорила она, — обладающей словно двумя различными по своей природе сущностями во мне, и что я могла менять их местами в любой момент; но это происходило от различных ситуаций, в которых я оказывалась, ибо я была мертва, подобно мертвецам, ко всему, что касалось меня лишь поверхностно, и живо откликалась на мельчайшие вещи, которые меня интересовали». Чтение и учеба никогда не входили в число того, что приводило ее в оживление. Полностью поглощенная своим очарованием и личными чувствами, ни в один из периодов своей жизни она никогда не думала о том, чтобы восполнить пробелы своего раннего образования. В этом отношении она уступала, по признанию даже ее апологетов, многим дамам при дворе и в городе. Опьяненная фимиамом лести, которую расточали вокруг нее в кругу особняка Рамбуйе, она, вероятно, не замечала своих недостатков в этом существенном отношении. Спонтанность ее ума, ее природная способность постигать любые вопросы и принимать по ним решения восполняли нехватку у нее того багажа знаний, который приобретается из книг и других способов обучения, и часто сослужили ей добрую службу как перед лицом ее недоброжелателей, так и сторонников, снискав ей высокие характеристики «великого гения». Господин Кузен, который вовсе не строг к ошибкам или недостаткам герцогини, говорит, что «она не умела писать». Однако мадемуазель де Монпансье и мадам де Мотвиль высказывают совершенно противоположное мнение. Первая замечает, говоря о графине де Мор: «Точность и изящество ее стиля были бы несравненными, если бы мадам де Лонгвиль никогда не бралась за перо». Вторая заявляет, что «эта дама всегда писала так же хорошо, как кто-либо из ныне живущих». Факт заключается в том, судя по дошедшим до нас ее письмам, что стиль мадам де Лонгвиль являлся отражением ее беседы: в нем есть пассажи, замечательные по своей силе, и фразы совершенно банальные и незначительные. Это мнение не имеет отношения к оценке ее слога с точки зрения грамматики. Как в письменной, так и в устной речи она казалась бесстрастной или воспламенялась в зависимости от того, были ли ее мысли «мертвыми или живыми», если воспользоваться ее собственным выражением. Однако говорить и писать — две очень разные вещи, обе требующие специального развития; и поскольку мадам де Лонгвиль была лишена чего-либо похожего на то, что называют «регулярным образованием» или «основательным обучением», этот факт становился очевидным, как только она брала в руки перо. Ее выдающиеся природные способности с трудом проявлялись на бумаге из-за погрешностей самого разного рода, ускользавших от ее внимания. Поистине, это немалый дар — уметь выражать свои чувства и мысли в их естественном порядке, со всеми их истинными и разнообразными оттенками, в выражениях ни слишком простых, ни вычурных, которые не ослабляют и не преувеличивают их. В обществе отнюдь не редкость встретить людей, замечательных своим умом, энергией и грацией, когда они говорят, но становящихся непонятными, когда они излагают свои мысли письменно. Дело в том, что письмо — это искусство, искусство весьма трудное, которому необходимо тщательно учиться. Мадам де Лонгвиль не ведала этого, как и некоторые из самых выдающихся женщин ее времени. Существуют неоспоримые доказательства, доказывающие, что принцесса Палатинская была человеком большого ума, способным на равных противостоять людям величайших способностей. Об этом говорят нам де Рец и Босюэ. Однако до нас дошли некоторые письма Палатинской, в которых наряду с отсутствием недостатка в солидности, утонченности и остроте мысли можно видеть, что они часто изобилуют ошибками, туманной фразеологией и нередко вопиющим образом нарушают даже самые элементарные правила орфографии. Из этого, однако, никоим образом не следует делать вывод, что у Палатинской не было ума первого порядка, а лишь то, что ее не учили ясно и подобающим образом излагать свои мысли и чувства на письме. Мадам де Лонгвиль учили не лучше. Поэтому все, что говорилось о ней в этом отношении, должно быть ограничено как недостатками ее образования, так и блеском ее гения. С француженками, писавшими одновременно много и небрежно, приятно контрастируют их современницы, мадам де Севинье и мадам де Лафайет, обе из которых всегда писали хорошо.

Во-первых, эти две восхитительные дамы получили совсем иное образование, нежели мадам де Лонгвиль. Они имели преимущество воспитываться у литераторов, искушенных в искусстве преподавания. Менаж был главным наставником как мадемуазель де Рабютен, так и мадемуазель де Лавернь — если называть этих искусных мастериц эпистолярного жанра по их девичьим фамилиям. Менаж тщательно обучал их композиции, сурово исправляя их темы, указывая на ошибки, взращивая их счастливые инстинкты, а также формируя и полируя их слог и стиль. Этот талантливый наставник, по-видимому, также был их платоническим поклонником — более платоническим, чем ему самому хотелось бы. В своих стихах он воспевал поочередно la formosissima Laverna и la bellissima Marchesa di Sevigni, и его уроки, несомненно, давались con amore.

Природа поистине не пожапила никаких даров для последней, наделив ее точностью и солидностью в сочетании с неиссякаемой игривостью и искрящейся живостью. Искусство в ней, соединившись с гением, привело к появлению того несравненного эпистолярного стиля, который оставил Бальзака и Вуатюра далеко позади и который не превзошел даже сам Вольтер.

Теперь мы должны рассказать о том, кому суждено было оказать влияние, подчинить себе и в конечном счете определить дальнейший ход жизни мадам де Лонгвиль посредством завоевания ее сердца и ума, — о Ларошфуко, человеке, который заставил ее ступить вместе с ним на бурное море политики, чье непреодолимое течение пронесло ее мимо ориентиров верности и репутации, чтобы разбить о рифы и мели гражданской войны славу, состояние и семейное счастье.

До того момента, как она появилась на арене партийной борьбы в связи с Ларошфуко, мадам де Лонгвиль не добилась большой политической известности. Ее доброе имя не было скомпрометировано ни незначительным кокетством со стороны длинной череды придворных поклонников, ни ее невольным участием в истории с письмами вместе с мадам де Монбазон. Она едва ли могла не тронуться преданностью Колиньи, пролившего свою кровь, чтобы отомстить за оскорбление со стороны этой мстительной женщины. На мгновение, правда, она рассеянно и без вреда для себя прислушалась к ухаживаниям храброго и умного Мьоссена. Еще позже она в некоторой степени скомпрометировала себя с герцогом де Немуром; но единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила сердцем и душой, был Ларошфуко. Ему она предалась всецело; ради него она пожертвовала всем — долгом, интересами, покоем, репутацией. Ради него она поставила на карту свое состояние и свою жизнь. Через него она демонстрировала самое двусмысленное и самое противоречивое поведение. Именно Ларошфуко заставил ее принять участие в Фронде; именно он по своему волеизъявлению заставлял ее наступать или отступать; он объединял ее с семьей или разлучал с ней; он правил ею абсолютно. Одним словом, она согласилась быть в его руках лишь героическим орудием. Гордость и страсть, несомненно, имели отношение к этой жизни полной приключений и к этому презрению к опасности. Но каков же должен был быть масштаб той души, которая могла находить во всем этом утешение? И, как это часто случается, человек, которому она так предавалась, не был до конца достоин ее. Он обладал бесконечным остроумием; но он был холодно расчетлив, глубоко эгоистичен, мелочно амбициозен. Он мерил других по себе. Он был от природы столь же искушен в зле, сколь она была склонна спонтанно к добродетели. Полный лукавства в своем самолюбии и в погоне за собственной выгодой, он на самом деле был наименее рыцарственным из своего пола, хотя и создавал видимость высочайшего рыцарства. В своей связи с мадам де Лонгвиль он сделал любовь рабыней честолюбия.

Необходимо лишь вкратце коснуться его жизненного пути, предшествовавшего этому периоду. Франсуа, шестой сеньор и второй герцог де ла Рошфуко, родился 15 декабря 1613 года. О его ранних годах сохранилось мало сведений, поскольку он сам не оставил о них никаких подробностей. Нам лишь известно, что он получил весьма несовершенное образование, так как его отец желал, чтобы он рано посвятил себя военному ремеслу. Сам отец пользовался высочайшей королевской милостью, и его старший сын, молодой принц де Марсийяк, с выгодой ощущал ее влияние; ибо уже в 1626 году он командовал в качестве мestre-de-camp Овернским кавалерийским полком при осаде Казаля. Он принял активное участие в «Дне одураченных», когда начинаются его мемуары. Двумя годами ранее, в 1628 году, он женился в Миребо на богатой и красивой бургундской наследнице Андре де Вивонн, единственной дочери Андре де Вивонн, барона де Берандьер и Шастегнере, главного сокольничего Франции, капитана гвардии королевы-матери Марии Медичи, государственного советника и одного из самых преданных сторонников Генриха IV. Принц де Марсийяк поначалу пользовался большой милостью при дворе, несмотря на дурное поведение своего отца, но внезапно крайне неосмотрительно скомпрометировал себя. Будучи близко знаком с той добродетельной фрейлиной Мари де Отфор, которую сатурнинец Людовик XIII любил столь страстно, насколько позволял его своеобразный темперамент, а также с мадемуазель де Шемро, столь же прекрасной, сколь и остроумной, он был увлечен ими в слепую преданность делу их несчастной госпожи и королевы, Анны Австрийской, — «единственной партии, — говорит он с необычной откровенностью, — которую я когда-либо искренне поддерживал». И очень скоро его доверительные отношения с преследуемой принцессой стали столь заметными, что неизбежно вызвали подозрения Ришельє, тем более что он осмелился говорить об администрации кардинала в самых дерзких выражениях. Друзья посоветовали ему удалиться от двора, по крайней мере временно; но, желая употребить свое время с пользой, он добровольцем присоединился к армии маршала де Шастийона, который вместе с маршалом де Ламейллере победил принца Томаса Савойского при Авеене. Проявив там себя с самой лучшей стороны, он по окончании кампании вернулся к двору, продемонстрировав еще более независимое поведение, которое привело к тому, что его заставили воссоединиться с отцом в Блуа.

Именно благодаря близости отцовского шато Вертёй к Пуатье, где герцогиня де Шеврез жила тогда в изгнании от двора, принц де Марсийяк впервые сблизился со знаменитой политической авантюристкой. В то время, когда Ларошфуко приобрел политическую известность, во Франции произошел кризис в национальных нравах, настроениях и чувствах. Дворянство, долгое время подавляемое твердой рукой Ришельє, вновь поднимало голову в междоусобицах, и дух интриги овладел каждым.

Хотя Рошфуко все еще был молод, он уже отказался от предприятий, в которых задействовано лишь сердце. Более не поглощенный любовью, он целиком предался честолюбию; и чтобы отомстить королеве и Мазарини, которые, по его мнению, не проявили по отношению к нему достаточной щедрости, способной удовлетворить эту новую страсть, он без колебаний бросился очертя голову в интриги и распри сторон, приведшие к гражданской войне. Чтобы сделать себя еще более грозным, он прежде всего желал обеспечить своей партии гениальный ум Конде; а поскольку мадам де Лонгвиль пользовалась полным доверием своего любимого брата и имела на него огромное влияние, естественным результатом стало то, что со временем Ларошфуко стал настойчиво ухаживать за прекрасной герцогиней. Соблазненная рыцарскими манерами и романтическим прошлым его юности, уступая отчасти стечению обстоятельств, отчасти упорным ухаживаниям и, возможно, в некоторой малой степени материнской крови в своих венах, мадам де Лонгвиль в конце концов сдала свое сердце дерзкому претенденту. Она больше не могла ссылаться на юный возраст как на оправдание, ибо ей уже исполнилось двадцать девять лет и ее отделял лишь самый незначительный промежуток от той грозной эпохи в жизни женщины, которую проницательный писатель наших дней удачно назвал «кризисом». Этому поворотному моменту в карьере герцогини суждено было стать для нее фатальным, и кризис этот был точь-в-точь таким же, какой в случае с другой знаменитой женщиной подвергся ясному анализу господина Фейе, — кризисом, вызванным непреодолимой страстью. Остережемся же поспешно применять к мадам де Лонгвиль ту максиму ее циничного возлюбленного: «Женщины часто думают, что они все еще любят того, кого на самом деле уже не любят. Удобный случай для интриги, душевное волнение, рождаемое галантностью, природная склонность к удовольствию быть любимой и мучительность отказа возлюбленному — все это вместе убеждает их, что они питают подлинную страсть, в то время как это не более чем обычное кокетство». Лучше было бы и для нее самой, и для нас верить, что она любила лишь так.

Красота и ум герцогини де Лонгвиль, безусловно, составляли поначалу значительную долю в решении расчетливого любовника добиваться связи с сестрой герцога д’Энгиена. Толпа поклонников вокруг нее была велика, и одно это зрелище служило разжиганию честолюбия месье де Марсийяка: дальнейшие размышления, несомненно, должны были удвоить его пыл в достижении двойной победы — в любви и в партии. Граф де Мьоссен тогда усерднейшим образом ухаживал за мадам де Лонгвиль; он был очень близок с Марсийяком, которому приходился даже близким родственником и которого держал в курсе своих любовных дел. Поскольку его ухаживания за прекрасной герцогиней, как уже говорилось, не увенчались абсолютно никаким успехом, Мьоссен в конце концов уступил поле боя Марсийяку, причем храбрый и простодушный солдат уступил место расчетливому светскому человеку.

ГЛАВА II.

ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ЛОНГВИЛЬ, ВТЯНУТАЯ В ВОРОНКУ ПОЛИТИКИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ СВОЕЙ ЛЮБЬЮ К ЛАРОШФУКО.

Мы бегло коснулись прекраснейшей поры юности мадам де Лонгвиль, тех лет, когда блеск ее успеха в рядах модного света не достигался ценой ее добродетели. Приближается время, когда она вот-вот поддастся нравам своего века и долго боровшимся в ней зовам сердца. Любовь, которую она внушала другим, ей самой предстоит теперь познать, и в возрасте двадцати восьми или двадцати девяти лет она втянется в пагубную связь, которая заставит ее забыть о всех супружеских обязанностях и обратит ее самые блестящие качества против нее самой, против ее семьи и против Франции.

Давайте теперь вкратце расскажем о том, что нам известно о мадам де Лонгвиль с момента нашего последнего упоминания о ней вплоть до начала 1648 года. Не зафиксировано ничего, что могло бы позволить предположить, будто до конца 1647 года мадам де Лонгвиль когда-либо переступала границы той благородной и изящной галантности, которую она повсюду видела в чести и хвалы которой слышала как в особняке Рамбуйе, так и в особняке Конде, в великих стихах Корнеля и в напыщенных излияниях Вуатюра. Во время дуэли между Гизом и Колиньи в 1644 году ей шел двадцать шестой год. Каждый последующий год, казалось, лишь усиливал власть ее чар, и этой властью она наслаждалась, демонстрируя ее. Тысяча поклонников толпилась вокруг нее. Колиньи был, пожалуй, ближе всех к ее сердцу, но все же не затронул его. Однако с любовью нельзя играть безнаказанно. То трагическое приключение со старшим из Шатильонов, погибшим в цветущем возрасте от руки старшего из Гизов, быстро отзвалось песнями и романами по каждому салону, омрачило судьбу мадам де Лонгвиль и рано принесло ей славу, одновременно аристократическую и народную, которая удивительным образом подготовила ее к исполнению великой роли в другой трагикомедии — героической и галантной, именуемой Фрондой. Слава ее брата отражалась на ней, и она отчасти отвечала на нее собственным успехом при дворе и в салонах. Она все больше и больше усваивала нравы эпохи. Кокетство и остроумные беседы составляли ее единственное занятие. Поскольку ее деликатное состояние не позволяло ей сопровождать месье де Лонгвиля в Мюнстер в июне 1645 года, она осталась в Париже. Это было место, которое она любила больше всего на свете, и независимо от того, получила ли ее душа легкую рану или осталась совершенно невредимой, ясно, что она была не очень рада и не слишком очарована тем, что после родов весной 1646 года оказалась под холодным серым небом Вестфалии рядом с мужем, который, по словам Реца, не был для нее самым приятным человеком на свете. Нетрудно догадаться, с какими чувствами эта избалованная красавица из особняка Рамбуйе должна была покинуть Корнеля, Вуатюра и все изящество и утонченность жизни, чтобы поселиться в Мюнстере среди сонма иностранных дипломатов, говоривших только по-немецки или по-латыни. Для нее это было двойным изгнанием, ибо ее родной почвой была не просто Франция — то были Париж, двор, особняк Конде, Шантильи, Королевская площадь, улица Сен-Тома-дю-Лувр. [44] Тем не менее, оставалось лишь подчиниться призыву мужа и отправиться в путь с падчерицей, мадемуазель де Лонгвиль, которой уже исполнилось более двадцати лет. Герцогиня покинула Париж 20 июня 1646 года в сопровождении многочисленной свиты под командованием Монтиньи, лейтенанта гвардии месье де Лонгвиля. Весь путь от Парижа до Мюнстера представлял собой непрекращающуюся овацию. Герцог выехал ей навстречу до самого Везеля. Тюренн, командовавший тогда на Рейне, устроил ей зрелище выстроенной в боевой порядок армии, которой он маневрировал для ее развлечения. Было ли это по тому случаю, когда великий полководец, как известно, всегда восприимчивый к женской красоте, получил тот страстный импульс, который возобновился в Стене в 1650 году и который, милостиво, но благоразумно признаваемый мадам де Лонгвиль, всегда оставался для них тесной и нежной связью? 22 июля она триумфально въехала в Мюнстер. На протяжении всей осени 1646 года и зимы 1647 года она поистине была королевой Конгресса. Ее красота и грация манер одинаково вызывали дань уважения как у суровых дипломатов, так и у великих полководцев, собравшихся там.

Хотя герцогиня скрывала свою тоску с присущими ей вежливостью и мягкостью, по прошествии нескольких месяцев с нее было уже достаточно ее блестящего изгнания. Зимой 1647 года существовали две причины для ее возвращения во Францию. Ее отец, принц Конде, скончался в конце декабря 1646 года, к великой утрате для своей семьи и Франции, последствия которой несколько позже ощущались весьма остро. Более того, мадам де Лонгвиль забеременела в Мюнстере в третий раз, и поскольку мать желала, чтобы роды происходили рядом с ней, месье де Лонгвиль был вынужден дать согласие на отъезд жены в Париж.

Ее возвращение во Францию — сначала в Шантильи, а затем в Париж в мае 1647 года — представляло собой совсем иной род триумфа по сравнению с ее поездкой на Рейн и в Голландию и пребыванием в Мюнстере. Она обнаружила, что толпа ее поклонников стала еще многочисленнее и внимательнее, чем прежде, и в самом первом ряду ее младший брат, принц де Конти, только что вышедший из стен коллежа, усваивал свои первые жизненные уроки на широком просторе большого мира.

Вскоре после родов герцогиня, которая за время своего пребывания среди полномочных представителей, ведавших переговорами по Вестфальскому договору, несомненно, приобрела вкус к политическим дискуссиям и спекуляциям, впервые начала проявлять склонность к вмешательству в государственные дела. Ей было несложно это сделать. Миссия, которую герцог де Лонгвиль продолжал выполнять в Германии, неизменная благосклонность, которой пользовалась принцесса Конде, все возрастающее влияние, которое герцог д’Энгиен — недавно ставший принцем Конде в результате смерти отца — приобрел благодаря своим неоднократным победам, — все эти преимущества в сочетании с престижем личных чар мадам де Лонгвиль ставили последнюю в положение, позволяющее играть первенствующую роль в гражданской войне, которая вот-вот должна была разразиться.

Двор и Париж были тогда заняты празднествами и развлечениями, в которых все стремились участвовать вместе с мадам де Лонгвиль. Чтобы угодить королеве, Мазарини множил балы и оперы. За огромные деньги он выписал из Италии артистов и певцов — мужчин и женщин, — которые представили оперу «Орфей», чьи механизмы и декорации, как говорят, стоили более 400 000 ливров. Королева восхищалась этими зрелищами. Франция также, словно вдохновленная своим растущим величием, находила удовольствие в пышности своего правительства и подкрепляла ее удвоением собственного роскошества и великолепия. Удовольствия ума занимали первое место. Особняк Рамбуйе, близкий к своему закату, испускал свои последние лучи. Мадам де Лонгвиль царила там, равно как и во всех лучших кругах Парижа; и следует признать, что наряду со своими достоинствами она обладала и некоторыми изъянами лучших прециозниц. Ниже приводится портрет, который мадам де Мотвиль набросала с ее внешности, склада ума, рода занятий, ее репутации и репутации всего дома Конде в этот период, который можно считать самым счастливым в ее жизни: «Эта принцесса, которая во время своего отсутствия царствовала в своей семье и чье одобрение искали так, словно она была настоящей суверенной правительницей, по возвращении в Париж предстала в еще большем блеске, чем когда покидала его. Дружба, питаемая к ней принцем, ее братом, узаконивавшая ее поступки и манеры, величие ее красоты и ума настолько увеличили клику ее семьи, что она провела при дворе совсем немного времени, прежде чем почти полностью завладела им. Она стала предметом всех желаний: ее клика была центром всех интриг, а те, кого она любила, становились также любимцами фортуны... Ее ум, проницательность и высокое мнение о ее проницательности снискали ей восхищение всех достойных людей, которые были убеждены, что одного ее уважения достаточно, чтобы составить им репутацию. Если таким образом она правила умами людей, то не меньшим успехом она пользовалась и благодаря своей красоте; ибо хотя она и пострадала от оспы со времен Регентства и несколько утратила совершенство цвета лица, великолепие ее чар оказывало мощное влияние на тех, кто ее видел; и она особенно, в высшей степени обладала тем, что на испанском языке выражается словами donayre, brio, y bizarrie (галантный вид). У нее была удивительная фигура, и ее облик обладал обаянием, чья власть распространялась и на наш собственный пол. Невозможно было увидеть ее и не полюбить, и не пожелать угодить ей». Некоторый сумрак, однако, слегка смягчает этот в остальном блестящий портрет. «Она была тогда слишком поглощена собственными чувствами, которые выдавала за непогрешимые правила, хотя они не всегда были таковыми, и в ее манере говорить и действовать было слишком много манерности, наибольшая красота которой объяснялась утонченностью мысли и правильностью рассуждений. Она казалась скованной, и едкие насмешки, отпускаемые ею самой и ее придворными, часто падали на тех, кто, воздавая ей должное, с огорчением чувствовали, что искренняя сердечность, которую следует соблюдать в порядочном обществе, по-видимому, изгнана из ее окружения. Добродетели и качества самых превосходных созданий смешаны с противоположными им вещами: все люди причастны к той глине, от которой берут свое начало, и один лишь Бог совершен... Короче говоря, можно сказать, что в то время все величие, вся слава и вся галантность были сосредоточены в семье Бурбонов, чьей прославленной главой являлся принц Конде, и что удача не считалась желанной вещью, если она исходила не из их рук».

Но, к несчастью, легкомысленные забавы, по своей природе одновременно невинные и опасные, теперь целиком поглотили мадам де Лонгвиль. Ее окружали все виды процветания и все земные блаженства. Все заговоровлось в ее пользу, точнее — против нее: торжества ума наряду с торжествами красоты, неуклонно возрастающая слава ее отцовского дома, упоение собственной тщеславностью, тайные побуждения ее сердца. Испытание оказалось слишком тяжелым для нее, и она поддалась ему. В зачарованном кругу, в котором она вращалась, не один поклонник привлекал ее внимание; и один из них преуспел в завоевании ее привязанностей, судя по всему, в конце 1647 или в начале 1648 года. Тогда ей было около двадцати девяти лет.

Франсуа, принц де Марсийяк, не будучи красавцем, был хорошо сложен и весьма приятен собой. Как говорит де Рец, он не был полководцем, хотя и являлся очень хорошим солдатом. Что отличало его особенно, так это ум. Последним он обладал в бесконечной степени, причем умом тончайшим и изысканнейшим. Его беседа была мягкой, непринужденной, вкрадчивой; а манеры — одновременно самыми естественными и самыми утонченными. У него был величественный вид. Тщеславие заменяло ему честолюбие в раннем возрасте. В юные годы он выказал склонность к отличиям и интригам. Будучи глубоко эгоистичным и преуспев в познании самого себя и введении в теорию своей природы, своего характера и своих вкусов, он начал с совершенно противоположных внешних проявлений и тех рыцарских манер, которым подражали «Важные». Одной из его первых связей, как мы видели, была связь с мадемуазель де Шеврез, которая привлекла его на сторону королевы Анны. Когда смерть Людовика XIII сосредоточила верховную власть в ее руках, он вообразил, что его судьба устроена. Он последовательно добивался различных важных постов, которые королева не могла ему пожаловать, какую бы симпатию ни питала к нему. Испытав несколько планов и потерпев неудачу во всех, королева принялась утишать его разочарования столь нежным поведением, что удерживала его, как сказали бы теперь, в умеренной оппозиции и не давала принимать участие в бесчинствах Бофора. Он не был тогда запятнан позором «Важных», хотя и разделял его до определенной степени; и он не переставал быть или казаться очень привязанным не к правительству, а к персоне королевы. Он непрестанно ждал от нее какой-нибудь великой милости. Поскольку эти милости не приходили, он решил заполучить путем запугивания то, чего не смогла обеспечить ему его корыстная верность.

Именно в таком душевном состоянии он встретил мадам де Лонгвиль по ее возвращении из Мюнстера, окруженную самыми ревностными поклонниками. Граф де Мьоссен, впоследствии маршал д’Альбре — красивый, храбрый, полный ума и талантов, столь же предприимчивый в любви, сколь и в войне, — усерднейшим образом ухаживал за ней. Ларошфуко убедил Мьоссена, который был одним из его друзей, что в конце концов, если тот и преодолеет сопротивление мадам де Лонгвиль, это будет лишь победой, льстящей его тщеславию, тогда как он, Ларошфуко, сумеет извлечь из этого весьма значительную пользу. Это была, безусловно, весьма убедительная и героическая причина для того, чтобы влюбиться! Мы, однако, не более чем с малейшей точностью воспроизводим утверждение самого Ларошфуко, которое процитируем теперь слово в слово: «Столь бесплодный труд и столь сильная скука навели меня в конце концов на иные мысли и подтолкнули к попыткам встать на опасный путь, дабы засвидетельствовать свою враждебность к королеве и кардиналу Мазарини. Красота мадам де Лонгвиль, ее ум и прелесть ее особы привязывали к ней всех, кто мог надеяться на ее расположение. Множество знатных мужчин и женщин стремились угодить ей; кроме того, мадам де Лонгвиль пребывала тогда в столь прекрасных отношениях со всем своим родом и так нежно любима герцогом д’Энгиемом, ее братом, что на уважение и дружбу этого принца мог рассчитывать всякий, кто пользовался благосклонностью его сестры. Многие люди тщетно пытались преуспеть в этой игре, примешивая к честолюбивым помыслам иные чувства. Мьоссен, впоследствии ставший маршалом Франции, упорствовал в этом дольше всех, но с равным успехом. Я был одним из его близких друзей, и он поведал мне о своих замыслах. Они вскоре сами собой сошли на нет. Он видел это и несколько раз говорил мне, что собирается отказаться от них; но тщеславие, бывшее сильнейшей из его страстей, мешало ему сказать мне правду, и он притворялся, будто питает надежды, которых у него не было и которые, как я знал, он иметь не мог. Какое-то время прошло таким образом, и в конце концов у меня появились основания полагать, что я сумею воспользоваться дружбой и доверием мадам де Лонгвиль с гораздо большим толком, чем Мьоссен. Я внушил ему эту мысль. Он знал мое положение при дворе; я открыл ему свои виды, заявив, что уважение к нему всегда будет меня сдерживать и что я не стану пытаться завязать связь с мадам де Лонгвиль без его разрешения. Признаюсь даже, что я натравил его на нее, дабы получить это разрешение, не говоря при этом ничего неправдивого. Он уступил ее мне полностью, но раскаялся, когда увидел результат этой связи». [45]

Когда, сломленная наконец страстью, проявленной к ней Ларошфуко, мадам де Лонгвиль решила ответить на нее, она отдалась ему всецело, во всем посвятив себя человеку, которого осмелилась полюбить. Она поставила себе за честь, как, несомненно, это было и ее тайным счастьем, разделить его судьбу и следовать за ним, не оглядываясь назад, принеся в жертву все свои личные интересы, очевидные интересы своей семьи и самое сильное чувство своей души — нежность к своему брату Конде.

Правдивая мадам де Мотвиль, отметив главный мотив, побудивший Ларошфуко в его преследовании мадам де Лонгвиль, добавляет: «Во всем том, что она совершила впоследствии, со всей очевидностью видно, что честолюбие не было единственным, что занимало ее душу, и что интересы принца де Марсийяка занимали там видное место. Ради него она стала честолюбивой, ради него перестала любить покой; и дабы показать себя открытой для этой страсти, она сделалась слишком нечувствительной к собственной славе... Заявления принца де Марсийяка, как я уже говорила, были ей не неприятны, и этот дворянин, возможно, более эгоистичный, нежели нежный, желая через нее продвинуть собственные интересы, полагал, что внушит ей стремление править принцами, ее братьями». [46]

Принимая во внимание столь корыстные мотивы ее ухажера, неоднократно повторяемые строки, которые он написал собственной рукой на обратной стороне портрета герцогини, следует воспринимать со значительным уменьшением их поэтического пыла:

«Pour meriter son cœur, pour plaire à ses beaux yeux, J’ai fait la guerre aux rois, Je l’aurais faite aux dieux.» [47]

Такого рода лицемером был этот холодно честолюбивый, эгоистичный, умный герцог де ла Рошфуко — человек, способный пожертвовать кем угодно ради собственной выгоды. Мадам де Лонгвиль, такою, какою мы ее обрисовали, не могла не стать орудием человека подобного склада. Господин Кузен, судя по всему, пришел к такому же выводу, поскольку, именуя эту принцессу душой Фронды, он признает, «что она взбудоражила государство и собственное семейство из-за безумной страсти к одному из вождей «Важных», ставшему одним из вождей Фронды». Но господин Кузен почти ничего не говорит о принце де Конти, для которого герцогиня во всех случаях служила единственной движущей силой, и лишь упоминает, что этот молодой принц позволил вести себя сестре, дабы держаться наравне со старшим братом в ожидании кардинальской шляпы.

Арман де Бурбон, принц де Конти, родившийся в 1629 году, в 1647 году достиг восемнадцатилетнего возраста. Он обладал хорошим интеллектом и вполне приятной внешностью; однако легкий физический недостаток и некоторая слабость здоровья делали его непригодным для военной службы, и его рано предназначили для духовной карьеры. Он учился у иезуитов в коллеже Клермон вместе с Мольером, и его отец добился для него богатейших бенефициев и испрашивал кардинальскую шляпу. В ожидании этого достоинства Арман де Бурбон жил в особняке Конде, отчасти оставаясь духовным лицом, отчасти человеком света, проводя дни в обществе остроумцев и светских денди и жаждая всякого рода успехов. Слава его брата вызывала в нем соревновательный дух, и он сам грезил о воинских подвигах. Когда его сестра вернулась из Германии, он выехал ей навстречу и, ослепленный ее красотой, грацией и славой, начал любить ее скорее как галантный кавалер, нежели как брат. Он слепо следовал за ней во всех ее приключениях, проявляя при этом столько же храбрости, сколько и непостоянства. Когда он примирился с двором благодаря женитьбе на племяннице Мазарини — прекрасной и добродетельной Анне-Марии Мартинокци, — он получил главнокомандование каталонской армией, в каковой должности проявил себя с самой лучшей стороны. Гораздо менее успешным он был в Италии. В целом же он далеко не посрамил своего имени и подарил Франции в лице своего юного сына истинного воина, одного из лучших учеников Конде, одного из последних выдающихся генералов XVII столетия. Вынужденный из-за слабого здоровья вновь обратиться к религии, принц де Конти закончил тем же, с чего начал, — теологией. Он написал несколько заслуживающих внимания и ученых трудов на различные религиозные темы.

В 1647 году он был всецело предан тщеславию и наслаждениям. Он боготворил сестру, и она обладала над ним некоторой нелепой властью, которая продолжалась в течение нескольких лет.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[44] На которой располагался особняк Рамбуйе.

[45] Собрание Петито, т. LI, стр. 393.

[46] Мад. де Мотвиль, т. II, стр. 17.

[47] Позднее, после того как он ослеп от пулевого ранения, полученного в бою у ворот Сент-Антуан во время Фронды, и поссорился с герцогиней, он перефразировал собственное двустишие:

«Pour ce cœur inconstant, qu’enfin Je connais mieux, J’ai fait la guerre au roi; J’en ai perdu les yeux.»

ГЛАВА III.

ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ШЕВРЕЗ В ТРЕТИЙ РАЗ ИЗГНАНА ИЗ СТРАНЫ.

Когда летом 1644 года королева Англии, беглая супруга Карла I, искала во Франции убежища от ярости английских парламентариев и отправилась пить воды в Бурбоне, мадам де Шеврез страстно пожелала еще раз повидать ту знаменитую принцессу, которая столь тепло приветствовала ее саму, когда она находилась в изгнании при дворе Сент-Джеймса. Королева Генриетта тоже, будучи подобно своей матери, Марии Медичи, а также герцогине сторонницей испанской и католической партии, была бы счастлива смешать свои слезы со слезами столь давней и верной подруги. Но королевская изгнанница не сочла для себя правильным поддаваться этому побуждению без разрешения королевы Анны, которая в тот момент оказывала ей столь благородное гостеприимство. Анна Австрийская вежливо ответила, что королева, ее сестра, абсолютно вольна поступать так, как сочтет нужным; однако через шевалье де Жарса ей дали понять, что принимать визит особы, которая поведением своим утратила благосклонность Ее Величества, нецелесообразно. Эта новая опала в добавление ко многим другим усилила раздражение герцогини до предела. Она удвоила усилия, чтобы сбросить тяготившее ее ярмо. Мазарини следил за всеми ее маневрами и был о них осведомлен. Он велел арестовать в Париже управителя ее дома, а вскоре даже и ее лекаря, сопровождавшего дочь мадам де Шеврез на прогулке в карете. Герцогиня горько жаловалась на этот последний поступок в письме, которое ей удалось передать королеве. Она утверждала, что мадемуазель де Шеврез заставили выйти из экипажа, причем двое конных стражников наставили пистолеты ей на грудь и все время кричали: «Огонь! Огонь!», — и точно так же они угрожали находившимся с ней служанкам. Заявляя о собственной невиновности, она не преминула воззвать к чувству справедливости Анны с целью нейтрализовать враждебность Мазарини. Но врач, арестованный им и брошенный в Бастилию, сделал признания, которые позволили обнаружить следы весьма серьезных дел; и к мадам де Шеврез был отправлен королевский гвардейский экзот с предписанием удалиться в Ангулем, причем офицеру было поручено даже препроводить ее туда. В Ангулеме находилась та мощная крепость, использовавшаяся в качестве государственной тюрьмы, в которой ее друг Шатонеф томился из-за нее целых десять лет. Это воспоминание, неизменно стоявшее перед воображением герцогини, ужасно ее испугало. Она страшилась, как бы то ни оказалось такого же рода убежищем, какое теперь уготавливали ей; и эта деятельная женщина, предпочитая любые крайности тюремному заключению, решилась возобновить карьеру скиталицы и авантюристки, как в 1637 году, и в третий раз ступить на утомительные тропы изгнания.

Но сколь же сильно изменились тогда вокруг нее обстоятельства, и сколь изменилась она сама! Ее первое изгнание из Франции в 1626 году обернулось сплошным триумфом. Молодая, прекрасная и всеми обожаемая, она покинула Нанси, оставив герцога де Лотарингию рабом ее чар, лишь для того, чтобы вернуться в Париж и волновать разум каменного, бесстрастного Ришельє. В 1637 году ее бегство в Испанию, напротив, стало для нее тяжелейшим испытанием. Ей пришлось пересечь всю Францию в мужском костюме, претерпеть не одну опасность, перенести немало страданий и лишений лишь ради того, чтобы впоследствии вести пятилетнюю бесплодную борьбу. Но по крайней мере тогда за ее спиной стояла молодость и осознание силы того непреодолимого очарования, которое привлекало к ней поклонников и просителей везде, где бы она ни странствовала, даже среди обитателей тронов. Она также верила в дружбу Королевы и питала твердую надежду на то, что настанет час, когда эта дружба отблагодарит ее за всю ее преданность. Теперь же она чувствовала, как к ней подкрадывается старость; ее красота, склоняющаяся к закату, сулила ей отныне лишь редкие и немногочисленные победы. Она понимала, что, утратив власть над сердцем Анны Австрийской, она потеряла большую часть своего престижа как во Франции, так и в Европе. Бегство герцога де Вандома, за которым вскоре должно было последовать бегство герцога де Буйона, лишило «Важных» каких-либо видных предводителей. Герцогиня убедилась, что Мазарини оказался столь же искусным и грозным врагом, как и Ришельє. Казалось, победа заключила с ним союз. Родной брат Буйона, Тюренн, испросил чести служить ему, а молодой герцог д’Энгьен выиграл для него одно сражение за другим. Она также знала, что у кардинала есть средства осудить ее и приговорить к заключению до конца дней. Однако, когда от нее отвернулись почти все, эта необыкновенная женщина не предалась отчаянию. Как только судебный пристав Рикетти объявил ей о принесенном им приказе, она с присущей ей быстротой приняла меры и в сопровождении своей дочери Шарлотты, которая поспешила к матери и отказалась ее покинуть, сумела добраться проселочными дорогами до чащоб Вандеи и уединенных мест Бретани; пока, приблизившись на несколько лье к Сен-Мало, она не попросила убежища у маркиза де Кёткена. Этот благородный и великодушный бретонец оказал ей гостеприимство, подобающее такой женщине, борющейся с таким бедствием. Мари де Роган не злоупотребила им; и, передав свои драгоценности на хранение в его руки, как некогда поступала с драгоценностями Ларошфуко, она отплыла с дочерью в разгар зимы из Сен-Мало на небольшом судне, направлявшемся в Дартмут, откуда намеревалась переправиться в Дюнкерк и вступить во Фландрию. Но в проливе крейсировали военные корабли английского парламента. Они настигли и захватили жалкое суденышко и отвели его на остров Уайт. Там мадам де Шеврез была опознана; и поскольку было известно, что она является подругой Королевы Англии, круглоголовые не преминули подвергнуть ее довольно суровому обращению, а затем выдать Мазарини. К счастью, в лице губернатора острова Уайт она встретила графа Пембрука, которого знала прежде. Герцогиня воззвала к его учтивости, и благодаря его содействию она получила — хотя и с немалым трудом — паспорта, позволившие ей добраться до Дюнкерка, а оттуда — до Испанских Нидерландов.

Предприимчивая изгнанница на короткое время обосновалась в Лиеге и приложила все возможные усилия для поддержания и укрепления союза между Испанией, Австрией и герцогом де Лотарингией, который служил последним средством для «Важных» и последней основой ее собственной политической репутации и высокого положения. Мазарини же, взяв верх, возобновил все замыслы Ришельє и, подобно ему, прилагал упорные усилия к тому, чтобы оторвать Лотарингию от двух ее союзников. Веселый герцог был тогда безумно влюблен в прекрасную Беатрису де Кузанс, принцессу де Кантруа. Мазарини старался расположить к себе эту даму и предложил честолюбивому и предприимчивому Карлу IV порвать с Испанией и при поддержке Франции вторгнуться во Франш-Конте, пообещав оставить за ним все, что он сможет завоевать. Кардиналу удалось привлечь на свою сторону родную сестру герцога Карла (бывшую фаворитку Пюлорана), принцессу де Фальзбур, к тому времени сильно павшую с прежних «высоких высот», которая давала ему тайный и верный отчет обо всем, что происходило в ближайшем окружении ее брата. Мазарини требовал от нее прежде всего держать его в курсе малейших движений мадам де Шеврез. Он знал, что она состоит в переписке с герцогом де Буйоном, что через свою подругу мадам де Строцци она располагает имперским генералом Пикколомини и что она даже сохранила в неприкосновенности свое влияние на герцога де Лотарингию, несмотря на чары прекрасной Беатрисы. С помощью принцессы де Фальзбур он следил за каждым ее шагом и оспаривал у нее шаг за шагом обладание непостоянным Карлом IV, то одерживая победу, то весьма часто терпя поражение в этой таинственной борьбе.

Преимущество осталось за мадам де Шеврез. Ее влияние на Карла IV — порождение любви, пережившее эту страсть, но более сильное, чем все последующие увлечения этого непостоянного принца, — удерживало его в союзе с Испанией и срывало планы Мазарини. Постепенно она вновь стала душой каждой интриги, замышлявшейся против французского правительства. Она не всегда нападала на него извне, но подпитывала внутренние трудности, которые, подобно головам гидры, возникали вновь и вновь. Окруженная кружком пылких и упорных эмигрантов, среди которых выделялся граф де Сент-Ибар, один из самых решительных людей этой партии, она поддерживала боевой дух остатков «Важных», оставшихся во Франции, и повсюду разжигала огонь мятежа. Побуждаемая сильной страстью, но владея собой, она сохраняла спокойное чело посреди бушующей бури, проявляя при этом неутомимую активность в обнаружении слабых мест врага. Поочередно используя католическую и протестантскую партии, она временами замышляла восстание в Лангедоке или десант в Бретань; в другие же моменты при малейшем симптоме недовольства, проявляемом кем-либо из влиятельных лиц, она трудилась над тем, чтобы изгнать Мазарини.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[48] Впоследствии она попросила маркиза де Кёткена передать ее драгоценности Монтрезору, который переслал их курьеру герцогини. Но Мазарини был осведомлен обо всем от начала и до конца. Ей были известны малейшие подробности переписки герцогини, и он пытался силой захватить те знаменитые драгоценности, которые некогда принадлежали любимой молочной сестре Мари де Медичи — Леоноре Галигаи, пожалованной в маркизы д’Анкра. После убийства маршала д’Анкра эти бриллианты и парюры стоимостью в двести тысяч экру вместе с огромным количеством другого имущества, конфискованного по эдикту Людовика XIII, были пожалованы королем его удачливому фавориту де Люину, первому мужу Мари де Роган. Потерпев неудачу в попытке завладеть этими дорогими драгоценностями, Мазарини арестовал Монтрезора и продержал его в тюрьме более года. См. «Мемуары Монтрезора».

[49] См. ее письмо к графу Пембруку от 29 апреля 1645 года в «Archives des Affaires Étrangères, France», t. cvi. p. 162.

ГЛАВА IV.

ГУБИТЕЛЬНОЕ ВЛИЯНИЕ СТРАСТИ МАДАМ ДЕ ЛОНГВИЛЬ К ЛАРОШФУКО. — ФРОНДА.

Мы не собираемся погружаться в лабиринт интриг, предшествовавших вспышке Фронды, но ограничимся попыткой проследить побудительные мотивы, которые заставили мадам де Лонгвиль броситься в самый центр недовольных и выступить главной героиней в пестрых сценах этой трагикомедии гражданской войны.

Первая Фронда сформировалась из обломков «Важных». Она состояла из всех недовольных, которые объединились с теми членами парламента, что были раздражены частыми финансовыми эдиктами, в особенности тем, который в 1648 году учредил двенадцать новых должностей маэтров прошений.

И что же породило Фронду или поддерживало ее? Что пробудило старую партию «Важных», казалось бы, на несколько лет заглушенную лаврами Рокруа? Что отделило принцев крови от Короны? Что обратило против трона тот прославленный дом Конде, который до тех пор был его мечом и щитом? Для всего этого, вне сомнений, существовало множество общих причин; но мы не можем умолчать об одной — частной, правда, но оказавшей мощное и плачевное влияние: о неожиданной любви мадам де Лонгвиль к одному из вождей «Важных», ставшему одним из вождей Фронды. Да, как ни печально это говорить, именно мадам де Лонгвиль, присоединившись к партии недовольных, привлекла в нее сначала часть своей семьи, а затем и всю семью целиком, низвергнув ее с вершины чести и славы, на которую ее вознесло столько заслуг.

Едва Мюнстерский договор приостановил для Франции бедствия внешней войны, как внутренние раздоры начали волновать королевство. Ненависть, которую парламент питавший к Мазарини из-за подавления им его полномочий, в первую очередь породила гражданскую войну. Герцогиня де Лонгвиль стала в партии Фронды тем же, чем герцогиня де Монпансье была в партии Лиги. Однако первая поначалу не придавала столь большого значения делу, за которое взялась. По своему легкомысленному характеру она от природы была мало склонна к волнениям и интригам. Мы уже показывали, что до своей связи с Ларошфуко мадам де Лонгвиль была чужда политике. Занимаясь исключительно невинным кокетством и поклонением изысканнейшего общества того времени во всем остальном она позволяла вести себя своему отцу и старшему брату. Но стоило Ларошфуко стать хозяином ее сердца, как она полностью отдалась ему и превратилась в простую игрушку в его руках. Вдохновленная им честолюбием, она сочла за дело чести и, несомненно, за тайное счастье делить его судьбу.

Представляется вполне вероятным, что герцогиня могла пристраститься к политике и переговорам во время Мюнстерского конгресса. Несомненно лишь то, что, оказавшись вовлеченной в водоворот Фронды, она громко заявляла о намерении исправить всеобщее расстройство дел. Но больше всего она желала использовать для этого средства, приносящие известность, и трудно отрицать, что честолюбие, хотя и без определенной цели, а также стремление создать высокое мнение о своем уме могли сыграть свою роль в тех причинах, которые побудили ее примкнуть к партии, выступавшей против Мазарини. За собой она увлекла в нее мужа, а также принца Конти, своего младшего брата. Что же касается старшего, победоносного Конде, то он поначалу объявил себя сторонником Короля и Королевы-регентши, что сильно разозлило его сестру и заставило ее заключить тесный союз, в частности, с Коадъютором, впоследствии кардиналом де Рецем, — тем пагубным человеком, который столь заметно проявил себя в качестве злого гения Фронды.

Гонди, бывшие главными советниками Варфоломеевской ночи, были обязаны этому страшному подвигу тем, что едва не стали наследственными обладателями Парижского архиепископства. Но этот последний Гонди — Жан Франсуа Поль — получил нечто большее: возможность быть одновременно губернатором Парижа и соединить в своих руках обе власти. С этой целью он искусно воздействовал на город через кюре, которые, раздавая хлеб, суп и всякую иную милостыню, увлекали за собой голодающие массы. Этот молодой духовник из рода де Рецев приобрел огромную популярность среди серьезных и религиозных слоев парижского общества. Он был племянником парижского архиепископа и сам являлся архиепископом Коринфским; но поскольку его паства в этом митрополичем городе была схимнической (за исключением тех, кто обратился в турок), у него оставалось время помогать своему дяде в его высокой должности, и он был назначен его Коадъютором и преемником. Он проповедовал во всех церквах, проводил инспекции в монастырях, наставлял молодежь в катехизисе и советовался со старшим духовенством об управлении епархией. Когда он проезжал верхом по улицам, его приветствовали криками и благословениями, а ораторы Фронды превозносили его как образец всех христианских добродетелей. По ночам он сбрасывал епископские одежды, переодевался в костюм солдата или торговца и посещал собрания недовольных. За короткое время он раздал семь или восемь тысяч фунтов на разжигание народных страстей и ежедневно ожидал, что покровительница его, Королева, призовет его применить свое влияние для их усмирения. Толпа, во главе которой стоял архиепископ-губернатор Парижа, воображала, что собирается править там, как во времена Лиги. Это делало ее и слепой, и глухой к нравам и поведению маленького прелата. Хвастун, дуэлянт и больший чем просто волокита, обладавший при этом смуглыми, некрасивыми чертами лица, вздернутым носом и короткими кривыми ногами, — он тем не менее искупал любой изъян своими выразительными глазами, искрившимися умом, дерзостью и вольнодумством. Мало кто мог устоять перед этим утонченным плутом, ибо он имел обыкновение пренебрегать всяким этикетом и избавлять всех от предисловий. Светские дамы — особенно те, чьим любовником он был — являлись его неутоimimыми политическими агентами. Королева, наконец заподозрив, что достопочтенный архиепископ вовсе не столь прост и бескорыстен, каким казался, велела установить за ним слежку. В то время как он тешил себя надеждой, что его помощь будет востребована в Пале-Рояле, Королева насмехалась над ним, а Мазарини был полон решимости нанести удар.

27 августа 1648 года огромная толпа заполнила просторные своды собора Нотр-Дам для празднования Te Deum по случаю великой победы при Лансе, весть о которой только что прислал юный Конде. Когда толпа рассеивалась, было совершено нападение на двух или трех неугодных советников, подогревавших дебаты Фронды, — ибо эта гражданская война вовсю разгорелась еще до того, как Анна Австрийская и Мазарини узнали о ее существовании. Двое из намеченных пленников ускользнули, но угрюмого, дородного демагога по имени Бруссель выследили до его дома в ремесленном квартале Парижа и арестовали вооруженным отрядом. После этого народ восстал и вооружился против Двора. Горожане оказали необычное сопротивление на улицах, возведя двенадцать сотен баррикад за двенадцать часов. В де Реце они больше не нуждались. Тем не менее одна из его любовниц, сестра председателя и жена городского капитана, в доме которой хранился барабан гражданской гвардии этого квартала, дала первый толчок, велев его забить. Так искра упала в пороховой погреб, и зажеглось пламя гражданской войны. Этот день вошел в историю как День баррикад.

Таким образом, королевская власть, которая при Ришельє почиталась абсолютной, подверглась одновременному нападению со стороны трех сил: знати, парламентариев и буржуазии. Однако, несмотря на страх перед общим врагом, объединявший их, эти партии имели различное происхождение и условия существования и, следовательно, преследовали разные интересы. Великая знать желала осуществлять власть, поставив себя выше закона; парламент — приумножить свою власть посредством закона; горожане — утвердить собственную власть за счет закона, ибо в их глазах закон был полон злоупотреблений, а королевская власть — жестоко деспотичной. Все три стороны для достижения своих целей прибегали к насилию или черпали в нем поддержку.

К возвращению мадам де Лонгвиль из Мюнстера в умах парижан уже зрело брожение, на которое регентша обращала мало внимания. В тени тогда вызревала клика Фронды. Когда созданное Гонди восстание наконец разразилось при только что описанных обстоятельствах, мадам де Лонгвиль единственная из всех принцесс крови не последовала за Анной Австрийской в ее бегстве в Рюэй. Герцогиня изо всех сил старалась укрепить поддержкой всей своей семьи ту фракцию, чью судьбу она избрала из преданности Марсийаку. Однако ей тогда не удалось оторвать Конде от партии регентши. Битва на баррикадах последовала сразу за битвой при Лансе, последней победой Конде. Вернувшись, этот победоносный молодой военачальник застал униженную королевскую власть; торжествующий парламент, диктующий законы Короне; герцога де Бофора, с которым он некогда помышлял скрестить мечи в защиту чести своей сестры, освобожденного из Венсенской тюрьмы и ставшего хозяином Парижа благодаря боготворившей его толпе; тщеславного и непостоянного аббата де Реца, превратившегося в трибуна народа; принца Конти в роли генералиссимуса; месье де Лонгвиля под началом его жены и Ларошфуко; а также слабого герцога Орлеанского, мнящего себя почти Королем оттого, что он видел унижение Королевы, и оттого, что фрондеры, искусно льстя его самолюбию, обращались с ним как с сувереном. Одним взглядом оценив положение дел и свой долг, Конде без всяких колебаний предложил Королеве свой меч.

Таким образом, брат и сестра должны были сойтись друг против друга в схватке гражданской войны, и между ними произошел бурный объяснительный разговор. Утверждают, что их взаимная нежность уже не раз прерывалась; что в 1645 году мадам де Лонгвиль помешала любви своего брата к мадемуазель ду Вижан; что в 1646 году Конде, сочтя ее слишком близкой с Ларошфуко, велел ее мужу вызвать ее в Мюнстер. Но в подтверждение этого у нас есть лишь авторитет герцогини де Немур, ее падчерицы и нещадной цензорши, и ничто не выглядит менее вероятным. Страсть Конде к мадемуазель де Вижан угасла сама собой, как утверждают все современники. Знаки внимания Ларошфуко к мадам де Лонгвиль могли предшествовать мюнстерскому посольству, но замечены они были только в 1647 году, и мадам де Мотвиль относит их к концу этого года, объясняя их прежде всего стремлением Ларошфуко разделить доверие сестры с братом. Но совершенно точно известно, что, как только последний заметил эту связь, он решительно ее не одобрил; а не преуспев в попытке вывести сестру из опьянения первой страстью, он перешел от пламенной привязанности к горькому недовольству. Осенью 1648 года, по возвращении из Ланса, эта связь набрала наибольшую силу и стала почти всеобщим достоянием. Мадам де Лонгвиль, направляемая Ларошфуко, делала тогда все возможное, чтобы привлечь на свою сторону брата. Она пустила в ход все свое очарование, всю свою нежность. Она задействовала все, что, как ей казалось, могло повлиять на его непостоянный и страстный нрав, — но потерпела неудачу. Не удалось ему добиться над ней и своего привычного влияния. Они поссорились и открыто разошлись. Мадам де Лонгвиль еще глубже погрузилась во Фронду, а Конде задался целью преподать новым «Важным» суровый урок.

Королева удалилась в Сен-Жермен с юным Королем и всем правительством. Париж находился под абсолютным контролем Фронды. Она подстрекала парламент с помощью нескольких амбициозных советников и посредством мятежных и пагубных следствий. Она распоряжалась значительной частью парижского духовенства через коадъютора архиепископа де Реца, который сосредоточил в своих руках и осуществлял всю власть своего дяди. Во главе ее неизменно стояли два великих дома — Вандомский и Лотарингский, вместе с двумя принцами крови, принцем Конти и герцогом де Лонгвилем, за которыми следовало огромное число прославленных семейств, включая герцогов д’Эльбёфа, де Буйона и де Бофора, а также других могущественных вельмож. Она диктовала законы в салонах благодаря блестящей стайке прелестных женщин, увлекавших за собой цвет молодой знати. Короче говоря, сама армия раскололась. Тюренн со своими войсками, располагавшимися близ Рейна до окончательного заключения Вестфальского мира, повинуясь внушениям своего старшего брата, герцога де Буйона, желавшего вернуть свое княжество Седан, поднял знамя мятежа и грозил взять Двор в тиски между собственной армией и армией Парижа. Парламент столицы направил депутатов во все парламенты королевства, формируя таким образом нечто вроде грозной парламентской лиги перед лицом монархии. Конде принял командование над всеми оставшимися верными войсками и повсюду противостал мятежу. Он лично написал Рейнской армии, которая хорошо знала его и которую после разгрома, понесенного Тюренном при Мариендале, он привел обратно к победе: эти письма, подкрепленные действиями правительства, возымели успех и остановили мятеж, а Тюренн, покинутый собственными солдатами, был вынужден бежать в Голландию. Избавившись от этой заботы, Конде двинулся на Париж и взял его в осаду. Вместо того чтобы оспаривать у мятежа каждый шаг, как он мог бы сделать, он предоставил ему полную свободу действий, будучи уверен, что зрелище неизбежно проявляющегося распутства мало-помалу вернет роялизму тех, кто на мгновение сбился с пути. Он начал с того, что от имени Королевы и через свою мать призвал всю семью в Сен-Жермен. Принц Конти и месье де Лонгвиль не осмелились ослушаться; но Ларошфуко, видя, что Фронда находится в величайшей опасности, поспешил вслед за этими двумя принцами. Вернув их в Париж, он сделал принца Конти генералиссимусом, подчинив ему герцогов д’Эльбёфа и де Буйона, которые разделяли власть с маршалом де Ла Мот-Оданкуром, губернатором Парижа. Мадам де Лонгвиль извинилась перед Королевой и матерью своим деликатным положением, не позволявшим ей переносить малейшую усталость. Стоит отметить, что мадам де Лонгвиль действительно ждала ребенка в последний раз в 1648 году, когда, нужно признаться, ее связь с Ларошфуко была общеизвестной. Находясь в таком положении, желая разделить опасности своих друзей, гордясь тем, что играет роль и гремит во всех трубах славы, она изо всех сил изображала Палладу. Во всяком случае, несомненно то, что она разделяла все тяготы осады, присутствовала на смотрах войск, на парадах гражданского ополчения, и что все гражданские и военные планы обсуждались в ее присутствии. В этом беспорядке и сумятице, среди грохота оружия и воплей мятежа она словно оказалась в своей стихии. Она воодушевляла, давала советы, действовала, и самые энергичные решения исходили от нее. Мемуары того времени полны на этот счет самыми любопытными подробностями. Отель де Лонгвиль был непрерывно заполнен офицерами и генералами; там только и было видно, что перья, шлемы и шпаги.

Несмотря на все это, демократический дух, породивший Фронду, остался неудовлетворенным. Он с неудовольствием взирал на то, что все силы Парижа сосредоточены в руках брата, зятя и сестры того, кто командовал осадой. Мало веря — и не без оснований — в патриотизм принцев, горожане требовали гарантий от вождей, которые в любой момент могли предать их и заключить мир за их счет с Сен-Жерменом. Никто, казалось, не знал, как успокоить эту шумную толпу, без которой нельзя было сделать ни шагу. Именно тогда мадам де Лонгвиль показала, что, если она и забыла свой истинный долг, она сохранила энергию своей расы и неустрашимость Конде. По совету де Реца она уговорила мужа явиться в парламент и объявить, что он пришел предложить свои услуги, а также города Руан, Кан, Дьеп и всю Нормандию, губернатором которой он являлся; при этом он просил парламент дать согласие на то, чтобы его жена и двое детей разместились в Отель-де-виль в качестве гарантии выполнения его слова. Его речь была встречена возгласами одобрения; и пока еще шли дебаты, де Рец отправился за герцогиней де Лонгвиль и герцогиней де Буйон, обеими готовыми сыграть отведенную им роль в задуманном им спектакле. Он уже распорядился распространить предложение герцога де Лонгвиля среди простого народа; и, усадив двух принцесс в карету, одетых с продуманной и искусной небрежностью, но окруженных блестящей свитой и сопровождаемых огромной толпой в главный квартал мятежа — Отель-де-виль, — этих прекрасных и пленительных женщин передали в руки народа в качестве заложниц вместе со всем самым дорогим, что у них было. «Представьте sobie», — говорит де Рец, — «этих двух прекрасных особ на балконе Отель-де-виль; еще более прекрасных оттого, что они казались заброшенными, хотя таковыми не были. Каждая держала на руках по ребенку, которые были так же прекрасны, как их матери». Гревская площадь была заполнена людьми до самых крыш домов; мужчины оглашали воздух криками радости, а женщины плакали от умиления. Де Рец тем временем бросал из окон Отель-де-виль горсти денег в толпу, а затем, оставив принцесс под защитой города, вернулся во Дворец правосудия в сопровождении бесчисленного множества людей, чьи возгласы разрывали небеса.

В ночь на 28 января 1649 года мадам де Лонгвиль родила своего младшего ребенка, сына, крещенного де Рецем, восприемниками которого стали прево и герцогиня де Буйон и который получил имя Шарль де Пари; дитя Фронды, красивое, талантливое и храброе, которое всю жизнь было беспокойной надеждой, печальной радостью своей матери и причиной ее величайшего горя в 1672 году, когда он погиб при переправе через Рейн рядом со своим дядей Конде.

Когда принц Конти был объявлен генералиссимусом королевской армии при парламенте, а герцоги де Буйон и дель Эльбеф вместе с маршалом де Ла Мотом — генералами под его началом, де Рец узрел полное торжество своих интриг. Гражданская война теперь была неизбежна. Великие и малые, мудрые и глупые, безрассудные и благоразумные, трусливые и храбрые — все впутались и перемешались в кучу-малу по обе стороны; и эта смесь была настолько странной, столь разнородной и непостижимой, что чувство смешного неудержимо брало верх, и война началась под всеобщий смех. В тот же день кавалеристы Конде прискакали в пригороды палить из пистолетов в парижан, в то время как маркиз де Нуармутье выехал с кавалерией Фронды им наперерез и, вернувшись в Отель-де-виль, вошел в круг мадам де Лонгвиль в сопровождении своих офицеров, все еще в кирасах, прямо с поля боя. Зал был полон дам, готовившихся танцевать, войска выстроились на площади, и эта смесь синих перевязей и дам, кирас, скрипok и труб представляла собой, по словам де Реца, зрелище, гораздо более привычное по романам, нежели где-либо еще.

Так было положено начало серио-гротескной драме Фронды.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[50] «История Тюренна» Рамзи, т. ii.

ГЛАВА V.

МАДАМ ДЕ ЛОНГВИЛЬ ПРИВЛЕКАЕТ СВОЕГО БРАТА КОНДЕ НА СТОРОНУ ФРОНДЫ.

Это первое поднятие щитов фрондерами было недолгим. По заключении мира между Мазарини и парламентом во всех членах семьи Конде воцарилось полное согласие. Однако гражданские смуты затянулись настолько, чтобы явить ошибки всех сторон, — даже те, кто вступил в них с добродетельными склонностями и намерениями, устыдившись пятен, омрачивших их в борьбе, почти неизменно заканчивали тем, что замыкались в узком кругу личных интересов и завершали свое падение тем, что не признавали за собой иных мотивов, кроме грязного эгоизма. Всякая забота об общественном благе угасла; сердца людей онемели к любому благородному сочувствию, а умы омертвели ко всякому возвышающему импульсу, подобно тем ароматическим веществам, которые, испустив жар и благоухание из пылающей жаровни, теряют от горения всякую способность к дальнейшему воспламенению и представляют собой лишь мерзкий пепел, лишенный тепла, света и запаха.

Мир, заключенный между министром и Фрондой, сулил быть недолгим. Строго говоря, это было лишь перемирие, а отнюдь не прекращение интриг и кабал. Впрочем, это перемирие сопровождалось амнистией, распространявшейся на всех, кроме коадъютора. Другие главные действующие лица парижского восстания, отправившиеся навестить Двор, были приняты Королевой вовсе не тепло, хотя сам Мазарини выказывал лишь мягкость и смирение. Герцог Орлеанский и принц Конде посетили город; причем первого восторженно встретила толпа, приписывавшая его советам перемирие, в котором все стороны испытывали столь острую необходимость. Принц Конде, чей воинственный дух не только способствовал разжиганию распри поначалу, но и затянул бы ее еще дальше, прислушайся к его советам, не пользовался у парижан столь же благоприятным расположением; однако парламент при прибытии обоих в город направил к ним депутации с поздравлениями по поводу их усилий к восстановлению мира.

Во время визита Конде в Париж произошло примирение между ним и его прекрасной сестрой, герцогиней де Лонгвиль. Резкие слова, брошенные им ей в различных обстоятельствах, обвинения, возведенные им на ее репутацию, и суровый характер советов, данных им ее мужу в отношении нее, — все было забыто, и она вернула себе власть над его умом настолько полно, что в очень короткий срок полностью оторвала его от лагеря Мазарини и заставила еще до отъезда из Парижа открыто отзываться о министре в том пренебрежительном и презрительном тоне, в каком обычно выражались лидеры Фронды.

Сама герцогиня де Лонгвиль оставалась столь же враждебна кардиналу, как и прежде. Но хотя она по-прежнему питала к Анне Австрийской неприязнь, которую испытывала всегда и которую сознание меньшего положения сильно усиливало в женщине гордого и честолюбивого нрава, приличия требовали от нее появиться при Дворе по окончании осады Парижа. Первые визиты ее мужа и ее самой после восстания запомнились исключительной степенью смущения и робости, проявленной столь смелыми и бесстрашными особами. Герцог де Лонгвиль прибыл первым из Нормандии в сопровождении многочисленной и блестящей свиты, словно ища душевной опоры в количестве своих приверженцев. Королева приняла его посреди своего Двора, рядом с ней стоял Мазарини; все толпились вокруг, желая услышать, какие оправдания принесет герцог за оставление королевской семьи в момент их наивысшей нужды. Однако Лонгвиль приблизился к регентше с озабоченным и смущенным видом, попытался заговорить, сделался сперва мертвенно-бледным, затем покраснел как маков цвет, но не смог вымолвить ни слова. Тогда он повернулся и поклонился Мазарини, который вышел вперед, заговорил с ним и отвел к окну, где они некоторое время беседовали с глазу на глаз; после чего они часто навещали друг друга и стали явными друзьями.

Прием гордой и прекрасной герцогини в Сен-Жермене, хотя и не столь публичный, оказался не менее смущающим. Когда было объявлено о прибытии герцогини, Королева прилегла на кровать и, как было принято в те дни, принимала ее в таком положении. Мадам де Лонгвиль от природы легко краснела, и частая смена оттенков ее лица, как нам говорят, лишь добавляла ослепительного сияния ее красоте. Однако ее румянец при приближении к Королеве стал болезненным; все, что она смогла произнести, — это несколько сбивчивых фраз, из которых Королева не поняла ни слова, причем произнесены они были столь тихим голосом, что мадам де Мотвиль, внимательно прислушивавшаяся, не смогла разобрать ничего, кроме слова «Мадам».

Поскольку в этих примирениях не было искренности, неудивительно, что вскоре поведение принца Конде стало доставлять Мазарини немалое беспокойство. Правда, принц вернул Двор в Париж; но с самого этого дня его поведение претерпело резкую перемену, и приписать ее следует влиянию Ларошфуко. В тот момент, по сути, синьор Конде примирился со всеми членами своей семьи и даже с любовником своей сестры. Он также укрепил связи с герцогом Орлеанским, к которому, по словам современников, выказывал глубокое почтение, и начал относиться к Мазарини с крайним равнодушием, публично подтрунивая над ним и громогласно заявляя, что сожалеет о поддержании его на посту, которого он столь мало стоил. Обладая громкой военной репутацией, будучи устрашаем и уважаем большинством соотечественников, он тяготился тем, что оказывается скомпрометирован непопулярностью кардинала. Ему казалось, что, сблизившись с фрондерами, он избавит себя от угнетавшего чувствa. Поначалу он и помыслить не мог об активном присоединении к этой фракции, но сестра довершила дело и подтолкнула его стать врагом той партии, спасителем которой он только что выступал.

Правда, за памятную услугу, которую он недавно оказал, Конде почти ничего не выручил; но его благородный поступок увеличил блеск его последней кампании 1648 года. Он прибавил к его военным титулам звания защитника и спасителя трона, умиротворителя королевства, арбитра и просвещенного примирителя сторон. Это увенчало его авторитет и славу. Тем не менее он не упускал из виду чувство ревности, порожденное такими притязаниями как со стороны герцога Орлеанского, так и со стороны первого министра; и он прекрасно знал, что подвергает себя одному из тех государственных переворотов, необходимость которых отстаивали в Рюэй и канцлер, и он сам. Он считал себя главой дворянства, а это важное сословие, казалось, составляло всю военную мощь государства. Но французское дворянство как раз начинало терять прежнюю независимость характера, превращаясь во все более придворное. Вместо того чтобы черпать чувство силы и равенства в своих твердынях и вассалах, оно выказывало амбициозное стремление к отличиям, коими жаловал монарх. Предаваясь тщеславию, оно теряло должное самоуважение; и если это новое соревнование, возбужденное Бурбонами, было легче удовлетворить суверену, то лидеру партии руководить им было куда труднее. К тому же Конде, как замечает герцогиня де Немур, лучше умел выигрывать сражения, чем сердца. Он находил опасное удовольствие — как и его сестра, герцогиня де Лонгвиль, — в том, чтобы бросать вызов зложелательству. «В важных делах они обожали идти наперекор людям, а в обычной жизни были настолько невыносимы, что с ними невозможно было ужиться. У них вошло в такую привычку высмеивать каждого и говорить обидные вещи, что стерпеть это не мог никто. Когда к ним наносили визиты, они позволяли себе являть столь презрительную скуку и столь открыто показывали, что посетители им наскучили, что нетрудно было понять: они делают всё возможное, чтобы отделаться от их общества. Каким бы ни был ранг или звание визитеров, людей заставляли ждать сколько угодно в предбаннике принца; и очень часто, прождав долгое время, все уходили ни с чем, так и не добившись даже краткой аудиенции. Если они бывали недовольны, то доводили людей до крайности и были неспособны выказать хоть какую-то благодарность за оказанные им услуги. Таким образом, их одинаково ненавидели и Двор, и Фронда, и простой народ, и никто не мог выжить рядом с ними долго. Вся Франция с нетерпением терпела их раздражающее поведение и особенно их надменность, которая переходила все границы».

Глядя на порочную сторону характера Конде, нельзя забывать о бескорыстной твердости, с которой он доселе действовал в интересах Короля, не считаясь ни с семьей, ни с друзьями. Счастливым было бы то мгновение, если бы, завершив таким образом эту печальную гражданскую войну, он оставил Двор и его интриги ради поиска иных полей сражений и окончания другой войны, куда более полезной и славной для Франции, — той, что все еще продолжалась с Испанией! Счастливым было бы и для мадам де Лонгвиль, если бы, наученная собственной совестью в ее последней беседе с Королевой и позорным финалом жалких интриг, тайну которых она знала, вместо того чтобы по-прежнему служить их орудием, она проявила мужество в противостоянии им. Счастливым было бы и то, если бы после всех доказательств преданности, только что оказанных Ларошфуко, она твердо внушила ему, что даже ради его собственной выгоды необходим иной путь; что лучше искать удачи и почестей, добиваясь уважения, а не пытаясь внушить страх; что честолюбие вкупе с долгом указывают его место рядом с Конде на службе государству и Королю; что ему ничего не стоило получить в армии пост, где от него требовалось бы лишь идти вперед и исполнять свой долг, полагаясь на свое мужество и прочие достоинства!

Но даже если бы Анна де Бурбон обладала достаточной мудростью, чтобы так говорить с Ларошфуко, она не преуспела бы в том, чтобы быть услышанной. Его беспокойный дух, его вечно недовольное тщеславие, гонявшееся поочередно за самыми несозвучными целями по той причине, что оно не выбирало ни одной из доступных, — нечто неопределимое, что, по словам де Реца, таилось в Ларошфуко, — заставляло его покидать высокие и прямые дороги и заводило на окольные тропы, полные ловушек и обрывов. Мы увидим, как ослепленная женщина следует за ним по столь опасным путям, пособничая его безумным и преступным замыслам. Принимая законы вместо того, чтобы диктовать их, она старается разжечь чужую страсть, посвящая его служению все свое кокетство, равно как и величие души, проницательность и неустрашимость, притягательную мягкость и несгибаемую энергию. Она берется ввести в заблуждение Конде, похитить у Франции победителя при Рокруа и при Лансе и отдать его Испании.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[51] Герцогиня де Немур, т. xxxiv, стр. 437.

[52] Герцогиня де Немур была дочерью герцога де Лонгвиля от его первой жены, и поскольку с мачехой, герцогиней де Лонгвиль, она жила в весьма прохладных отношениях, к ее нещадной цензуре ни в коем случае нельзя относиться как к истине в последней инстанции.

ГЛАВА VI.

ПРИЧИНЫ, ПРИВЕДШИЕ К ГОСУДАРСТВЕННОМУ ПЕРЕВОРОТУ, — АРЕСТ ПРИНЦЕВ.

В первых сценах меняющейся драмы Двор поддерживал Конде в стремлении сокрушить фрондеров; и Мазарини с тонким расчетом подталкивал принца к любому шагу, способному углубить раскол между ним и фракцией. Кто бы ни одержал победу, проигравшая сторона стала бы врагом министра; в их разногласиях заключалась его сила. Но гордыня и неистовство Конде к тому времени разгорелись из-за противодействия и раздражения до такой степени, что граничили с безумием, и, не будучи в силах разом одолеть лидеров Фронды, пыл его натуры обрушился на тех, кто в действительности его поддерживал. Он продолжал высмеивать и открыто оскорблять Мазарини; он обвинял правительство в том, что оно не оказывает ему искренней помощи против Фронды. Своим властным поведением и безрассудными, зачастую противозаконными поступками он ежедневно наживал врагов среди знати, и в конце концов отвращение и негодование всего Двора дошли до того, что положили конец тирании, которую больше нельзя было терпеть.

Анна Австрийская долго колеблемости насчет того, как избавиться от владычества человека, которого она боялась, не любя; но наконец усиленное оскорбление в ее адрес и советы женщины смелого и дерзкого нрава рассеяли ее нерешительность. Мадам де Шеврез, как мы видели, была изгнана из Франции на большую часть того периода, в течение которого Конде главным образом отличался, и она не разделяла трепета, внушаемого им парижанам. Она по-прежнему поддерживала то, что де Рец называет непостижимым союзом с Королевой, несмотря на все свои интриги; она также не стеснялась сулить Анне Австрийской прямую перспективу заручиться поддержкой самой Фронды в пользу ее правительства, если это правительство поможет отомстить Фронде за принца Конде.

Анна Австрийская не желала делать шаг, граничащий с неблагодарностью, хотя недавнее поведение принца вполне могло искупить обязательства за его прежние услуги. Здесь представляется необходимым сказать несколько слов о связи череды внезапных политических перемен, дабы читатель понял, каким образом свершились столь поразительные результаты, о которых мы собираемся повествовать.

Едва был подписан зыбкий мирный договор от 11 марта 1649 года, как принц Конде день ото дня все сильнее привязывался к противостоявшей Двору фракции. Осознавая собственную значимость, будучи полон решимости властвовать, быстрый, резкий и неистовый в манерах, он находил удовольствие в оскорблении министра и смущении Королевы. К этому имелись и личные основания в виде сильной неприязни, выказываемой к его сестре Анной Австрийской. Это чувство ярко проявилось по случаю достижения Людовиком XIV одиннадцатилетнего возраста, когда в Отель-де-виль был дан грандиозный бал, на котором присутствовали юный Король со всеми главными членами королевской семьи и Двора. Распоряжения Королевы касались всех приготовлений, причем все персоны знатного происхождения приглашались по ее повелению, за исключением герцогини де Лонгвиль. Эта принцесса, движимая недовольством, как предполагается, приемом королевской семьи в Париже, осталась в Шантийи под предлогом лечения минеральными водами в окрестностях. Королева воспользовалась этим же предлогом, чтобы не приглашать ее, отвечая настаивавшим на этом лицам, что не станет отрывать ее от забот о здоровье; но в конце концов сам принц Конде потребовал, чтобы ей была направлена повестка; и его поддержка имела слишком большой вес, а нити, связывавшие его с Двором, были слишком тонкими, чтобы Королева могла легкомысленно отнестись к его просьбе.

Однако, к удивлению и неудовольствию большинства, Анна Австрийская распорядилась, чтобы бал состоялся при дневном свете, признавшись в своем ближайшем кругу, что делает это с целью уязвить дам, примкнувших к Фронде, большинство из которых прибегали к ухищрениям для улучшения своей красоты и цвета лица, чему суровый дневной свет был крайне враждебен. Человеческая злоба, разумеется, позаботилась о том, чтобы мотив королевы стал известен во всех высших кругах Парижа; а поскольку тщеславие — страсть не только более воинственная, но и гораздо более упорная, чем любая другая, слова Анны Австрийской сделали непримиримыми многих оппонентов, которые при иных обстоятельствах могли бы перейти на ее сторону, причем семейство принца де Конде вполне естественно оказалось в их числе.

Тогда Франции довелось сполна познать цену создания героя — expendere Hannibalem, — принца à la Corneille, чей взор устремлялся к звездам и который говорил со смертными лишь с вершины своих трофеев. Его сестра, герцогиня де Лонгвиль, точно так же вознеслась в сферу божества. И тот, и другая в эмпиреях уже не отличали с такой высоты простых смертных иначе как с презрительной улыбкой. Знатные особы, как сообщает нам современник, часами простаивали в их передних, а когда удостаивались аудиенции, их принимали со зевками и разинутыми ртами.

Примирение, достигнутое в предыдущем году, было скорее, как уже отмечалось, перемирием между сторонами, нежели прочным миром. Парламент сохранил право собираться и обсуждать государственные дела, чему двор пытался помешать; а Мазарини оставался министром, хотя парламент, народ и даже принцы желали, чтобы он оставил этот пост. Государствам в подобных несчастливых обстоятельствах редко доводится находить среди людей, проявивших наибольшую активность и сноровку в свержении правительства, тех, кто способен им управлять; а когда таковые все же появляются, почти всегда случается так, что обстоятельства мешают им занять передний край. Гастону, дяде короля, генеральному лейтенанту королевства, в согласии с регентшей принадлежало главное руководство делами; однако Гастон чувствовал себя слишком слабым и неспособным, чтобы претендовать на такое бремя. Он никогда ни в чем не мог принять решение и обижался, когда какое-либо дело решалось без него. Ревнивый к влиянию Мазарини, еще более ревнивый к влиянию Конде, он не мог попытаться править наряду с ними; и тем не менее Гастон был достаточно силен, чтобы возглавлять партию и мешать кому бы то ни было править без него: готовый противостоять всему, но бессильный что-либо претворить в жизнь. Если бы Анна Австрийская даже согласилась отправить в отставку своего любимого министра и преодолеть отвращение к Фронде и фрондёрам, она не смогла бы сформировать правительство с вождями этой партии. Герцогу де Бофору, ее номинальному главному лицу, недоставало и образования, и ума. Де Рец, ее истинный вождь — красноречивый, остроумный и смелый человек, искусный в ведении дел, в искусстве создавать сторонников; храбрый, великодушный, даже верный, когда он следовал импульсам собственного ума и естественной склонности — был лишен веры, скрупулезности, сдержанности и дальновидности, когда предавался своим страстям, которые непрестанно толкали его к неумеренному и иррациональному распутству. Такой человек не мог заменить того, кто столь долгое время был в курсе дел Франции при таком господине, как Ришельє; кто, глубоко сведущий в искусстве притворства, был недоступен ни единому чувству, которое могло бы нарушить расчеты его амбиций. К тому же он, как и Мазарини, имел бы против себя принцев и не смог бы успешно противостоять их многочисленным сторонникам. Де Рец благодаря силе своих талантов имел большое влияние в парижском парламенте, но тот не доверял ему; и этот орган в своем разнородном составе предлагал скорее средство для оппозиции, нежели силу для правительства. Конде, которому государство было обязано своей славой, а суверен — своей безопасностью, оставался поэтому единственной опорой, на которую могла бы опереться Анна Австрийская; однако этот молодой герой не обладал способностями к государственным делам. Следовательно, он не мог восполнить тот вакуум, который создал бы уход Мазарини. Конде, чья природная гордость еще более возвеличивалась лестью молодой знати, составлявшей его свиту и заслужившей прозвище petits maîtres, использовал влияние, даваемое его положением, лишь для того, чтобы вырвать у Мазарини должности и милости, находившиеся в его распоряжении, и в этом они со своими приверженцами выказывали ненасытность. Таким образом, Конде делал себя грозным и отвратительным для Мазарини, а также навлекал на себя ненависть народа как сторонник Мазарини, в то время как своим высокомерием шокировал парламент, и без того неблагоприятно настроенный к нему из-за его алчности и честолюбия.[53]

Таково было положение дел, когда странные обстоятельства, сопровождавшие убийство одного из слуг Конде, заставили этого принца поверить, будто вожди Фронд сговорились убить его. Он рассчитывал благодаря столь чудовищному преступлению найти возможность сокрушить эту фракцию в лице ее вождей и возбудил в парламенте судебный процесс против организаторов этого убийства. Общественная молва указывала главным образом на двух лиц: де Реца и Бофора; и Конде своим обвинением надеялся принудить их покинуть Париж, где они находили главную опору своего влияния в простонародье. Но нападая таким образом, лицом к лицу, на двух самых популярных людей того момента, Конде проявил не больше такта, чем в обращении с первым министром. Он вел себя с таким высокомерием и надменностью, что молодые дворяне, окружавшие принца-воина, желая польстить ему, говорили о Мазарини как о его рабе.[54]

Судебный процесс тем не менее продолжался. Почти все судьи были убеждены в невиновности обвиняемых, но Конде делал вид, будто их нельзя оправдать без нанесения ему смертельного оскорбления. Он требовал, чтобы по меньшей мере Коадъютор и Бофор под каким-нибудь благовидным предлогом были удалены из Парижа, а вдовствующая принцесса де Конде заявляла, что оставаться в столице, когда ее сын желает их отъезда, — это верх наглости. Королева, которая одинаково ненавидела принца де Конде и фрондёров, едва могла скрыть свою радость при виде того, как они сцепились друг с другом не на жизнь, а на смерть, будучи уверенной, что близок момент, когда их раздоры вернут ей верховную власть.

В подобных обстоятельствах Конде нуждался во всех своих друзьях, однако он считал, что ему бросили вызов, и еще больше предавался своей привычной гордыне и деспотичному упрямству. Казалось, он находил удовольствие в оскорблении Анны Австрийской и Мазарини. Молодой герцог де Ришельє был объявлен наследником огромного состояния, хранителем которого являлась его тетка и опекунша, герцогиня д’Айгильон. Крепость Гавр-де-Грас, которую кардинал де Ришельє некогда удерживал как убежище, по этому праву находилась во владении герцогини д’Айгильон. Конде желал завладеть ею — либо для себя, либо для своего зятя, герцога де Лонгвиля. Молодой герцог де Ришельє был помолвлен с мадмуазель де Шеврез, но принц, заметив, что тот питает некоторое расположение к мадам де Понс, сестре его собственной первой любви, сумел тайком женить его на ней в замке Трие, ссудил ему две тысячи пистолей до тех пор, пока он не достигнет возраста вступления во владение своим имуществом, и велел ему овладеть Гавр-де-Грасом. Королева была смертельно оскорблена подобным поступком Конде, который к тому же угрожал бросить в море тех, кого она направит в Гавр для захвата крепости; однако негодование герцогини д’Айгильон оказалось еще более глубоким и деятельным. Она первой заявила Анне Австрийской, что та не вернет себе власть королевы до тех пор, пока не прикажет арестовать принца де Конде, заверив ее, что все фрондёры протянут ей руку помощи в осуществлении такого решения.

Почти в это же время дворянин по имени Жарзе, приближенный Конде, по глупости вообразил, будто королева питает к нему расположение, и до слухов Ее Величества дошло, что Конде и его друзья за столом за вином предавались забавам над откровениями Жарзе о его романе с ней, и что он начал чувствовать себя уверенным в избавлении от Мазарини этим путем. Сам Мазарини, вероятно, несколько встревожился, поскольку прямо заговорил с королевой на сей счет, она же сделала вид, будто усмотрела лишь смешную сторону в ухаживаниях своего нового поклонника. Но когда Жарзе в следующий раз появился в ее кабинете, она набросилась на него со строгим выговором перед всем двором за его нелепое самодовольство и запретила ему когда-либо впредь появляться на ее глазах. Принц де Конде, сделав вид, что задет оскорблением, нанесенным Жарзе, рано на следующее утро нанес визит первому министру и дерзко потребовал, чтобы Жарзе был принят королевой тем же вечером. Анна Австрийская подчинилась его диктату, но не могла снести подобное унижение без стремления отомстить. В женском сердце любой другой вид обиды уступает уязвленной гордости. Несколько строк, адресованных Коадъютору собственной рукой королевы и доставленных мадам де Шеврез, привели к ней этого изворотливого священника и грозного трибуна, переодетого en cavalier. Однако определенные переговоры, предшествовавшие этой встрече, дошли до ушей Конде, который отправился к Мазарини, чтобы донести на измену. Кардинал, пылая ненавистью, перед удовлетворением которой ничто не остановилось бы, смеялся и шутил либо льстил и успокаивал предмет своего тайного гнева. Он предал осмеянию архиепископа Коринфского, когда Конде упрекал того в двуличности. «Если я поймаю его, — сказал кардинал, — в том наряде, о котором вы говорите — в его шляпе с перьями, в плаще и военных сапогах, — я устрою так, чтобы ваше Высочество увидели его»; и они хохотали над идеей обнаружить интригана в столь неподобающем облачении. Но вскоре после этого в зимнем мраке январской полуночи (1650), замаскированный до неузнаваемости и защищенный пропуском самого кардинала, де Рец был проведен в полночь через потайную дверь в покои регентши в Пале-Рояле, и между ними состоялась долгая беседа. Условия соглашения были с легкостью обговорены. Коадъютор с невообразимым искусством и необычайнейшим успехом управлял нитями интриг, последовавших за этим соглашением. Ему удалось стать доверенным лицом Гастона; он заставил его отречься от своего любимца, аббата де Ла Ривьера; он вовлек его в коалицию, только что образованную между двором и Фрондой, и добился его согласия на арест принцев. Все задуманное удалось. Королева-регентша в момент проведения совета в Пале-Рояле отдал роковой приказ, а затем удалилась в свою молельню. Там она заставила молодого короля опуститься на колени рядом с ней, чтобы призвать Небеса в согласии с ней для достижения счастливого завершения акта тирании, которому суждено было породить новые беды для королевства и вновь разжечь в нем пламя гражданской войны.

На другой день после 18 января 1650 года весь Париж был потрясен новостью об аресте трех принцев — Конде, Конти и Лонгвиля. Этот дерзкий coup d’état был осуществлен весьма легко и без лишних церемоний. Принцы добровольно, так сказать, угодили в мышеловку, явившись на большой совет в Пале-Рояль. Анна получила от Конде приказ о задержании и аресте трех или четырех лиц, чьи имена были оставлены незаполненными; и на основании его собственной подписи герой Рокруа и два других принца были тихонько проведены по задней лестнице, переданы под стражу небольшого эскорта из двадцати человек под командованием Гитана и Комминжа и препровождены ими ночью в Венсен.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[53] Talon, mém. t. lxii. pp. 65-105.—Montpensier.

[54] Motteville, mém. t. xxxix. p. 4.—Guy-Joly.

ГЛАВА VII.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАДАМ ДЕ ЛОНГВИЛЬ В НОРМАНДИИ. ВОЙНА ДАМ.

Герои таким образом внезапно исчезли с арены, и политическая сцена осталась свободной для выступления героинь. Теперь нам предстоит увидеть, как женщины, почти в одиночку, ведут гражданскую войну, правят, интригуют, сражаются. Великолепный опыт для человеческой природы, прекрасная историческая возможность наблюдать эту галантную передачу всей власти от одного пола к другому — когда мужчины плетутся позади, ведомые, направляемые, находясь во втором или третьем рядах. Но те знатные женщины, молодые, красивые, блестящие и по большей части ветреные, были, без сомнения, более опасны для министра в этот момент, чем мужчины. Обе прекрасные герцогини, де Лонгвиль и де Буйон, в течение предыдущего года показали, на что они способны; поэтому королева отдала приказ об их аресте. Осторожный возлюбленный очаровательной политикессы, которая недавно начала расточать свои прелести направо и налево, — Ларошфуко, — будучи предупрежден капитаном своего квартала о том, что Мазарини замышляет какой-то удар, дважды посылал предупредить принцев через маркиза де Ла Муссэ, однако тот, судя по всему, не сумел справиться с этой важной миссией. Но если предупреждение Ларошфуко не достигло ушей принцев, то в деле организации побега мадам де Лонгвиль он оказался более удачливым. Пока они пытались арестовать его самого, а также Ла Муссэ, королева отправила герцогине записку через государственного секретаря Ла Врилье, умоляя ее прибыть в Пале-Рояль. Вместо этого она отправилась прямо отель принцессы Палатинской — столь же прекрасной, ветреной и интригующей, но одаренной превосходящим интеллектом. Эта дама быстро стала главой и главной движущей силой партии принцев — или второй Фронды, и Коадъютор, руководивший Старой Фрондой, был вынужден признать в ней достойную соперницу и свою равную по политической проницательности. Опасаясь быть обнаруженной, если она останется под крышей принцессы, раздобыли карету, и герцогиня была отвезена в ней самим Ларошфуко в заброшенный дом в Фобур Сен-Жермен, где они оставались в подвале до наступления темноты. Оттуда герцогиня и ее возлюбленный отправились в Нормандию верхом под эскортом сорока решительных людей, предоставленных принцессой Палатинской. Храбрые и решительные, как ее брат, сестра Конде скакала на север всю ту зимнюю ночь и следующий день и не искала убежища, пока, изнуренная чрезмерной усталостью, не достигла Руана. Но комендант, маркиз де Беврон, хотя и старый друг герцога, заявил, что не может служить ей, и отказался поднять знамя бунта в этом оплоте правления ее мужа. Поскольку ее попытка в Руане потерпела полную неудачу, она питала некоторую надежду быть принятой в цитадель Гавра, однако герцогиня де Ришельє, хоть и будучи ее подругой, не обладала там такой властью, как герцогиня д’Айгильон, которая, напротив, была преисполнена негодования против нее. Обескураженная и отвергнутая со всех сторон, беглая герцогиня направилась затем в Дьеп, где сочла себя в достаточной безопасности, чтобы расстаться с Ларошфуко, который покинул ее, чтобы помочь герцогу де Буйону набирать войска в Ангумуа. В крепости Дьеп, которой командовал верный офицер ее мужа, мадам де Лонгвиль нашла столь необходимый ей отдых. В короткий срок, с воспрянувшим духом, она решила до конца сопротивляться королеве и Мазарини и, заменив королевский штандарт на знамя Конде, принялась приводить цитадель в состояние обороны для противостояния осаде. Однако королева, решив не давать герцогине времени поднять бунт в норманнских владениях ее мужа, 1 февраля покинула Париж и направилась в Руан. Сплотившаяся вокруг прекрасной фрондёрки горстка дворян после этого рассеялась, а мадмуазель де Лонгвиль, ее падчерица, впоследствии герцогиня де Немур, покинула ее, чтобы найти убежище в монастыре. Поскольку Монтиньи, комендант в Дьепе, заявил, что удерживать крепость невозможно, герцогиня покинула это место через потайную калитку, сопровождаемая своими женщинами и несколькими дворянами. Она проследовала два часа ходьбы пешком вдоль побережья до маленького порта Турвиль, чтобы добраться до небольшого судна, которое она благоразумно наняла на случай необходимости. По достижении точки посадки море так яростно разбивалось о берег прибоем, прилив был столь силен, а ветер так высок, что спутники мадам де Лонгвиль умоляли ее не пытаться добраться до судна. Но герцогиня, страшась бушующих волн меньше, чем возможности попасть во власть регентши, упорствовала в своем решении выйти в море. Поскольку состояние прилива и погоды делало невозможным подход лодки близко к берегу, матрос взял ее на руки, чтобы перенести на борт, но не успел пройти и двадцати шагов, как гигантская волна сбила его с ног, и он упал вместе со своей прекрасной ношей. На мгновение несчастная дама решила, что погибла, так как при падении матрос выпустил ее из рук, и она погрузилась в глубокую воду. Однако после спасения она выразила решимость добраться до судна, но матросы отказались предпринять еще одну попытку, и она была вынуждена прибегнуть к какому-то другому способу побега. К счастью, раздобыв лошадей, герцогиня села en croupe позади одного из дворян своей свиты, и, проскакав всю ночь и часть следующего дня, беглецы встретили гостеприимный прием у некоего нобиля из Ко, в чьем маленьком помещичьем доме они нашли отдых, трапезу и укрытие сроком на неделю.

Падение герцогини в море, хотя и неприятное, оказалось счастливой случайностью, ибо теперь она узнала, что капитан судна, до которого она так стремилась добраться, находился на стороне Мазарини, и ступи она на борт, она была бы арестована. Наконец мадам де Лонгвиль вновь оказалась в Гавре и, склонив на свою сторону капитана английского судна, которому она представилась — подобно мадам де Шеврез — в мужском костюме, как дворянин, только что участвовавший в дуэли и вынужденный покинуть Францию, она преуспела в получении прохода до Роттердама. Оттуда через Фландрию она достигла оплота Стенай,[55] где виконт де Тюренн, уже скомпрометировавший себя перед двором открытым переходом на сторону партии Конде, незадолго до прибытия герцогини также нашел убежище.

Именно тогда герцогиня, которая под влиянием Ларошфуко была одним из орудий первой войны Фронды, превратилась в движущую силу второй и гораздо более серьезной — метко названной остроумными парижанами «войной дам». Из цитадели Стенай, командование над которой она приняла, она направляла волю и действия мужчин своей партии, в которой всецело склонила на свою сторону Тюренна. Ее настойчивость, подкрепленная ее чарами, столь мощно подействовала на его доблестное, хотя и заблуждающееся сердце, что прославленный полководец, после того как некоторое время мучительно боролся со своей совестью, заключил союз с испанцами посредством договора, который ставил его, равно как и сестру великого Конде, на жалованье у врагов его короля и родины. Договор прямо предусматривал, «что произойдет соединение двух армий и что война будет вестись при содействии короля Испании вплоть до заключения мира между двумя королями и освобождения принцев. Что король Испании обязуется передать мадам де Лонгвиль и господину де Тюренну двести тысяч крон на набор и экипировку войск; что он должен снабжать их сорока тысячами крон ежемесячно на содержание этих войск и шестьюдесятью тысячами крон ежегодно тремя выплатами на стол и экипажи мадам де Лонгвиль и господина де Тюренна». По подписании этого договора мадам де Лонгвиль выпустила в форме письма к Его Величеству королю Франции весьма искусно составленный манифест, наполненный искусными жалобами и обвинениями против Мазарини, с целью испросить тем и другим оправдание собственного поведения, как будто можно было оправдать вступление в союз с врагами своей страны.

Именно во время пребывания в Стенае она потеряла мать (2 декабря 1650 года). «Моя дорогая подруга, — сказала принцесса де Конде мадам де Бриенн, находившейся с ней в ее последние мгновения, — передай этой pauvre misérable, что сейчас находится в Стенае, в каком состоянии ты меня видела, чтобы она научилась умирать».

На протяжении всего этого периода герцог де Ларошфуко неизменно выказывал редкую верность. Господин Кузен высказывается на этот счет весьма определенно: «В то время как мадам де Лонгвиль закладывала свои бриллианты в Голландии ради обороны Стеная, Ларошфуко тратил свое состояние в Гиени. Это был самый скорбный и в то же время самый трогательный момент их жизни и их приключений. Они находились далеко друг от друга, но продолжали горячо любить; они служили с одинаковым пылом одному делу, они сражались и страдали в равной мере и в одно и то же время». Можно было бы привести изобилие доказательств этой их любви и преданности. Ларошфуко беспрестанно писал в Стенай и отчитывался обо всем, что делал. «Единственной целью всех усилий герцога, — говорит Лене, — было угодить этой прекрасной принцессе, и он находил бесконечную заботу и удовольствие в том, чтобы сообщать ей обо всем, что он совершал ради нее, и освободить принцессу, ее невестку (жену Конде), отправляя ей по этому поводу курьеров». Более того, он сообщает нам, что «при всяком удобном случае он отправлял экспрессов, чтобы отчитываться перед герцогиней во всем, что заставляло его предпринимать уважение к ней». В этот момент, фактически, только что унаследовав свои родовые поместья благодаря смерти отца, Ларошфуко не видел никаких препятствий на своем пути, но храбро шел вперед в избранном им деле и великодушно жертвовал своим имуществом в Ангумуа и Сентонже. Его родовой замок Вертёй был даже срыт до основания по приказанию Мазарини, и когда до него дошла эта весть, он встретил ее с такой великой стойкостью, — говорит Лене, — что казалось, будто он в восторге от этого, движимый чувством, что это внушит уверенность умам бордосцев. Далее говорилось, что наибольшее удовольствие ему доставляло дать увидеть герцогине де Лонгвиль, что он рискует всем ради ее службы». Нельзя отрицать, в конце концов, что герцог в то время предавался чувству столь же глубокому, сколь и искреннему, что самым счастливым образом и без всякого малейшего сомнения опровергает столь часто высказываемое утверждение, будто он никогда не любил женщину, которую соблазнил и втянул в водоворот политики. Мадам де Лонгвиль и он обожали друг друга в этот период, говорит господин Кузен, и отрадно иметь возможность сослаться на мнение этого выдающегося историка по столь факту; несмотря на то что их разделяла вся длина Франции, они страдали и боролись друг за друга: у них были одна цель, одна вера, одна надежда. Они неустанно писали друг другу, чтобы делиться своими мыслями и планами, и таким образом стремились в воображении уменьшить колоссальное расстояние, лежащее между Стенаем и Бордо.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[55] Стенай, отбитый у испанцев в 1641 году, был пожалован принцу де Конде в 1646 году.

КНИГА IV.

ГЛАВА I.

ПРИНЦЕССА ПАЛАТИНСКАЯ.

Арест принцев странным образом осложнил события на политической арене. Он перекроил все интересы и вместо того, чтобы воссоединить партии и укрепить их, возымел следствием увеличение их числа. Можно было насчитать не менее пяти, представленных столь же многочисленными главными лидерами, вокруг которых группировались всевозможные интересы и любые оттенки честолюбия.

Прежде всего существовала партия Мазарини, противостоявшая всем остальным. Опорой этой партии служили способности ее главы, непреклонная склонность, неколебимая твердость Анны Австрийской и имя короля. В этом заключалась вся ее сила, но сила эта была огромной. Именно она обеспечивала повиновение просвещенных и совестливых людей, обладавших большим влиянием в армии и магистратуре. Эти люди примыкали к первому министру из чувства чести и вследствие своих монархических принципов. Посреди распада партий они не признавали никакой иной законной власти, кроме власти королевы-регентши; однако они желали, пожалуй, столь же страстно, как и члены противоположных партий, чтобы от Мазарини избавились. Этот ненавистный иностранец подвергал их всех общественной ненависти, преследовавшей его самого. Анна Австрийская часто прибегала к хитростям своего пола, чтобы предотвратить их оппозицию в совете и успокоить их недовольство.

Партия принцев, которая в силу успехов врагов Франции в период их заключения становилась день ото дня популярнее и привлекательнее, состояла из всей молодой знати. Из ее видимых вождей единственным человеком, способным ею руководить, был герцог де Буйон. Но чтобы возглавить партию, необходимо отождествить себя с ней и преисполниться ею всецело; а у герцога де Буйона были свои собственные взгляды, чуждые и даже враждебные интересам его партии; выше этих интересов он ставил интересы сохранения или, скорее, возвышения собственного дома. Герцогиня де Лонгвиль, принцесса де Конде, Ларошфуко и Тюренн не обладали достаточной тонкостью или искусством интриги, чтобы руководить этой партией и успешно бороться против Мазарини; но их поддерживали три человека, которые, хотя и оставаясь в тени, проявили в этих обстоятельствах исключительный талант. Лене,[56] который ни на шаг не покидал принцессу де Конде на протяжении всех этих смут, верно служил ей своим пером и советами. Монтёй, который, хотя никогда ничего не публиковал, являлся членом Французской академии и секретарем принца де Конде. С бесконечным искусством, постоянно измышляя новые средства, он ухитрялся вести переписку с принцами и обходить бдительность их стражи. И особенно Гурвиль, который, поносив ливрею герцога де Ларошфуко в качестве его камердинера, сделался его доверенным лицом по делам, конфидентом и другом. Именно Гурвиль под тяжелым выражением лица скрывал тончайший, острейший и богатый выдумкой ум. Убедительный, энергичный, быстрый, рассудительный; умевший добиваться цели прямой дорогой либо, на глазах противников, достигать ее незаметно тайными и окольными путями. Человек, который никогда не оказывался ни в какой ситуации, сколь бы отчаянной она ни была, без уверенности в том, что сумеет из нее выпутаться. Считал ли умнейший человек положение потерянным? Гурвиль вмешивался, вселял надежду, обещал приложить руку, и успех немедленно становился неизбежным, а поражение невозможным.

И все же Гурвиль, даже с точки зрения способностей, не являлся первейшим умом своей партии. Человеком, заслуживавшим этого звания, была женщина — знаменитая Анна Гонзага, вдова Эдуарда, принца Пфальцского. Из-за своей склонности к амурным похождениям она не избежала слабостей своего пола; но благодаря своему невозмутимому спокойствию посреди самых бурных волнений, возвышенным взглядам, глубине своих замыслов, точности и быстроте принимаемых решений и искусству подчинять всё заданной цели, она сочетала во всей силе специфический склад государственного деятеля с душой заговорщика. Она всю жизнь была близким другом матери Конде и теперь трудилась с искусством, мудростью и упорством ради освобождения принцев. И таков был авторитет, завоеванный талантом, опирающимся на энергичную волю, что все сторонники принцев подчинялись ее советам; ее рука держала нити их разнообразных интриг. С ней де Рец вел дела напрямую, и на протяжении всех переговоров она выказывала такую степень проницательности, которая сокрушала всю изощренность Коадъютора; и в то время как она пресекала его козни против нее самой, она направляла их в нужное русло против их общих противников. Благодаря ее активности и энергии было составлено и подписано пять или шесть отдельных договоров между различными лицами, чьи интересы были затронуты, причем каждый из них в целом не ведал об участии своего товарища.

Было бы самонадеянно пытаться каким-либо образом, после Боссюэ, создать идеальный портрет этой дамы, однако может быть любопытно бросить взгляд на предысторию ее жизни до этого периода.

Карл Гонзага-Клевский, герцог Мантуанский и Неверский, имел от брака с Екатериной Лотарингской трех дочерей: старшую, Марию, которую он предпочитал остальным, или, вернее, чью высокую судьбу его гордость стремилась возвысить превыше всего остального, выдав последовательно замуж за двух королей Польши, Владислава Сигизмунда и Яна Казимира. Вторую, Анну, которая в качестве принцессы Палатинской стала политическим противником Мазарини; и третью, Бенедикту, принявшую вуаль и умершую совсем юной у ступеней алтаря. Нас занимает романтическая, полная потрясений и перемен жизнь второй из них: прошедшая в бурях и завершившаяся в тишине. В ней можно обнаружить бесценный урок того удивительного контраста, который являют собой заблуждение и раскаяние. Боссюэ в своей красноречивой, пламенной речи о жизни этой принцессы сумел извлечь из ее созерцания высшее поучение. Он воссоздал в ней с внушительным авторитетом заблуждения женщины, всецело поглощенной в течение многих лет мирскими интересами и земной суетой, а также выразил категорическое отрицание того, будто в свой смертный час столь пробужденные умы лишь редко предаются без глубоких терзаний, вспышек эмоций и смертной борьбы созерцанию непреходящих радостей. Анна Гонзага испытала эти крайности. Она перешла от неверия и беспорядочной жизни к живейшей вере и образцовому поведению. Очарованная поочередно землей и небесами, мирская и презирающая мир, скептичная и истовая, она долгое время сосредотачивала свою гордость и счастье на политических делах своей эпохи, пока не настал день, когда, уставши от эфемерных удовольствий и тронутая благодатью, она окончательно отреклась от вещей этой жизни и целиком предалась небесному созерцанию.

В самом раннем детстве она была помещена в монастырь Фаремустье, где не упускали ничего, что могло бы зародить в ней стремление к монашеской жизни. Ее отец, герцог Мантуанский, решил, что две его младшие дочери, Анна и Бенедикта, должны принятием пострига помочь приумножить состояние их старшей сестры. Бенедикта подчинилась своей участи, но Анна вскоре поняла замысел отца и в своем негодовании решила сорвать его. В отличие от младшей сестры, она обладала авантюрным духом, пылким воображением, сильным стремлением играть активную роль в жизни. Даже для того чтобы вырваться из ненавистного ей уклада существования, она бежала из Фаремустье и отправилась излить в лоно своей сестры в монастыре Авенай свой гнев, скуку и надежды. На какое-то время казалось, будто монастырская жизнь вознамерилась оказать на нее странное очарование. Речи и пример сестры глубоко тронули юное сердце, которое оказалось бунтарским по отношению к воле родителя. Казалось вполне вероятным, что она уступит убеждениям в том, в чем отказала принуждению. Но ее судьба распорядилась иначе. События увлекли ее на иную стезю; ее несовершенное призвание быстро поддалось их влиянию. В уединении обители ее захватило то таинственное стремление столкнуться с теми схватками, которые влекут за собой человеческие страсти, чей опыт способен лишь один погасить подобную жажду в некоторых душах. Ей необходимо было увидеть мир, изведать его обманы и пресытиться им, чтобы возжелать покоя и оказаться способной оценить бесценные блага мира, тишины и безмятежности.

Герцог Мантуанский скончался в 1637 году, и Анна была вынуждена покинуть обитель по делам, связанным с отцовским наследством, и появилась при дворе вместе с Марией, своей старшей сестрой. Водоворот света и его чувственные наслаждения быстро захватили юную и прекрасную принцессу, затянули ее в свои сети и вернули к безмятежности и уединению лишь по прошествии многих лет; ибо в это время она потеряла и свою сестру, юную аббатису Авенай, и этой смертью была оборвана последняя нить, связывавшая Анну с монастырской жизнью. Поглощающая страсть также была призвана утвердить ее отказ от подобного призвания. Юный Анри де Гиз был тогда одним из самых блестящих кавалеров при французском дворе. Будучи внуком Балафре, он привлекал к себе всеобщее взоры своим высоким происхождением, в то время как его буйное воображение, звание, все аристократические безумства того дня — выдающиеся дуэли, романтические увлечения, эксцентричность, приключения и элегантные привычки grand seigneur — сделали его оракулом моды и героем любого празднества. Он был очарован грацией и красотой Анны Гонзага, и она сама, посреди этого галантного двора, маскировавшего под тонким лаком искусной утонченности выражения подлинную испорченность, — она сама, ученица отеля Рамбуйе, где вопросы чувств обсуждались, изучались и непрестанно анализировались, не сумела устоять перед золочеными речами молодого, красивого и страстного возлюбленного. Она дала ему понять, что любит его. Он дал ей обещание брака, скрепленное, как говорят, его кровью; и дело казалось сулящим счастливое разрешение. Однако их взаимная склонность встретила противодействие со стороны мадам де Гиз. Герцогиня полагала, что высокие церковные должности принесут ее сыну больше богатства, почестей и власти, чем он мог бы обрести на любом другом поприще: Анри был тогда архиепископом Реймским. Тем не менее он упорствовал в своей любви к мадмуазель де Гонзага и в намерении жениться на ней. Шаги, предпринятые им в Ватикане, не остались тщетными. Он получил от Папы Римского вместе с разрешением вновь стать мирянином диспенсацию, необходимую в силу его родства с Анной для совершения их бракосочетания. Но влюбленные не спешили воспользоваться этим преимуществом, по-видимому, из страха перед Ришельє, который также выступал против их союза. Быть может, этот министр, от которого не укрывалось ничего тайного — даже несозревшие замыслы честолюбцев, — уже подозревал Анри де Гиза в благосклонности к интересам Испании, а также во враждебности к интересам Франции. Поэтому Анна и Анри ограничились возможностью, предоставленной им снисхождением Святейшего Отца, заключить нерасторжимый узы и клятвой, которою они взаимно покрялись друг другу в верности. Полагаясь на честь принца, которого она столь страстно любила, Анна согласилась следовать за ним, когда он покидал Францию, дабы избежать шпионажа Ришельє. Переодевшись в мужское платье, Анна воссоединилась со своим возлюбленным в Безансоне, согласно мадмуазель де Монпансье, или в Кельне, по утверждению других авторов; где, как и везде, она велела называть себя «мадам де Гиз» — письменно и устно именуя себя замужней женщиной и отвергая постоянно распространявшиеся уверения в незаконности брака, тайно совершенного каноником из Реймса в домашней капелле отеля Невер. Но что стоят обещания, супружеские обеты или даже скрепленные кровью узы?

Вскоре после этого Анри изменил доверявшей ему Анне, похитив прекрасную вдову, графиню де Боссю, которую увез в Брюссель и в конце концов на ней женился. Будучи замешан в заговор графа де Суассона, мятежный церковник присутствовал при битве при Марфее и в результате был признан виновным в государственной измене. Поэтому он поселился в Испанских Нидерландах, где тихо ожидал смерти Людовика XIII и его министра, находившихся тогда при смерти, чтобы возобновленить свою карьеру при французском дворе.

Таким образом покинутая непостоянным возлюбленным и крайне скомпрометированная, мадмуазель де Гонзага вернулась в Париж, где вновь приняла титул принцессы Анны. Ее горе по поводу этого оставления было поначалу велико, однако, к счастью для Анны Гонзага, она обладала молодостью и, как сообщает нам мадам де Мотвиль, «красотой и великими умственными достоинствами». Более того, она обладала достаточной ловкостью, чтобы снискать к себе глубокое уважение вопреки совершенным ошибкам. Спустя несколько лет, в течение которых она старалась избегать новых скандалов, чего бы она ни творила исподтишка, она заключила довольно удачный брак. Ее муж, старший ее всего на два года, был принц Эдуард, пфальцграф Рейнский, сын короля без королевства — курфюрста Фридриха,[57] избранного королем Богемии в 1619 году, но потерявшего свою корону в 1620-м в битве при Белой Горе. Принц Эдуард, не имея собственной территории, жил при французском дворе. Таким образом, в 1645 году Анна Гонзага окончательно обосновалась в Париже, и следует признать, что она не оставила Анри де Гизу поводов сильно сожалеть о своей неверности. Беспорядочная жизнь принцессы Палатинской приобрела скандальную известность, и несомненно Боссюэ в надгробной речи, произнесенной им много лет спустя в присутствии одной из ее дочерей и других родственников, выказав расточительное красноречие и мастерство владения всеми ораторскими приемами, прибегнул ко всяким словесным уловкам и всей пластичности туманных формулировок, говоря о том периоде ее жизни без нарушения приличий, не скрывая известных всем истин, не превышая ни в порицании, ни в похвале пределов, полагаемых хорошим вкусом почтенному оратору, когда тот произносит панегирик тем, кто нередко заслуживал его в весьма малой степени.

В те бурные годы гражданских войн благодаря своему дипломатическому таланту Анна Гонзага ярко блистала в первом ряду женщин-политиков. Легко вообразить, каким было влияние ума женщины столь изощренного и блестящего не в первой Фронде, носившей столь парламентский характер, а во второй, всецело аристократической, во Фронде принцев. Именно тогда мадам де Шеврез, мадам де Монбазон, мадам де Лонгвиль и мадмуазель де Монпансье демонстрировали на политической сцене арсенал своей изворотливости, притворства или мужества. Палатинская ни в чем не уступала этим авантюрным героиням. Посреди тех интриг, детского честолюбия, зигзагов, вероломства, соблазнения, манипулирования обещаниями, тех переговоров, в которые Мазарини вкладывал всю свою итальянскую хитрость, королева — свое женственное нетерпение и испанское лукавство, де Рец — гений художника-заговорщика, Конде — гордыню принца и победителя, Анна Гонзага управляла политическими делами с редкой гибкостью, лавируя между уязвленным самолюбием, нетерпеливыми амбициями, надменным соперничеством, выступая посредницей с изумляющим тактом примирения, являясь другом различных вождей партий и заслуживая доверие каждого.

Было бы утомительно описывать здесь ее разнообразные переговоры, пересказывать ее речи, беседы и многочисленные письма: это означало бы изложение истории Фронды, а таковая не входит в нашу задачу. Достаточно сказать, что она снискала уважение всех партий в эпоху, когда партии не только ненавидели, но и странным образом бросали вызов друг другу, и что она проявила такую искусность и такт, которые кардинал де Рец — знаток подобных материй — не колеблется превозносить с восторгом. «Я не думаю, — говорит он, — чтобы королева Англии Елизавета обладала большим умением управлять государством. Я видел ее в фракции, я видел ее в кабинете и я находил ее во всех отношениях одинаково искренней». Эта похвала, пожалуй, излишне приукрашена. Но мадам де Мотвиль, также глубоко восхищавшаяся Палатинской, вероятно, ближе подходит к истине. «Эта принцесса, — говорит она, — подобно многим другим дамам, не пренебрегала победами своих глаз, которые были поистине прекрасны; но, помимо этого достоинства, она обладала тем, что ценилось выше, я имею в виду ум, сметливость, способность вести интригу и исключительную легкость в нахождении средств для достижения успеха в том, за что она бралась». Так отзывались о ней Коадъютор и двор. Парламентская партия устами советника Жоли подтверждает этот панегирик: «Она обладала столь большим умом и столь специфическим талантом к делам, что никто на свете не преуспевал в них лучше нее». Политическую ловкость принцессы Палатинской невозможно поэтому оспаривать: свидетельства самых противоположных лагерей сходятся в этом, и несомненно, без малейшего преувеличения можно утверждать, что никто в ту эпоху, кроме Мазарини, лучше нее не постиг ресурсы дипломатии.

Именно после ареста принцев ее рвение и ум нашли повод проявиться в полной мере. Мадам де Лонгвиль, как уже говорилось, немедленно обратилась за помощью к Анне Гонзага, когда узнала, что оба ее брата и муж оказались узниками. Эта новость повергла ее в обморок, а ее отчаяние впоследствии было жалко видеть. Принцесса Палатинская была растрогана этим и пообещала содействовать освобождению принцев. С той минуты она сделалась, не вступая во фракции и в особенности не изменяя своим обязанностям по отношению к суверену, которого любила, одним из самых активных друзей узников. Под ее крышей собирались совещания для обсуждения этого важного дела, и для достижения своих целей она умудрялась задействовать самые разнообразные средства. Она начала с того, что привлекла к участию в судьбе принцев даже тех, кого можно было счесть их самыми непримиримыми врагами. Каким бы трудным ни было это дело в осуществлении, она объединила, подобно фасциям, единой волей персонажей, крайне далеких друг от друга в прочих вопросах, и те с удивлением обнаруживали, что преследуют одну и ту же цель, ибо никто из них не ведал о мотивах, определявших поступки остальных. На сей счет Боссюэ с несколько чрезмерным восхвалением замечает, что она объявляла вождям партий, докуда простираются ее обязательства, и ее почитали неспособной как обманывать, так и быть обманутой. Это утверждение несколько рискованно, ибо, даже если она действительно способствовала освобождению принцев, ни одно из данных ею обещаний — несомненно, со всей искренностью — не воплотилось в реальность. Но добавляет Боссюэ далее, и на сей раз с большей точностью: «ее отличительной чертой было примирять противоположные интересы и, возвышаясь над ними, находить ту самую скрытую точку соприкосновения и узел, так сказать, коего посредством они могли бы соединиться». Она решила склонить на свою сторону герцога Орлеанского, мадам де Шеврез, де Реца и хранителя печати Шатонефа. Поэтому она подписала с ними четыре разных договора. Дьюку Орлеанскому она пообещала руку молодого герцога Энгиенского в браке с одной из дочерей принца; мадам де Шеврез — руку мадмуазель де Шеврез принцу де Конти; де Рецу — кардинальскую шляпу; Шатонефу — пост первого министра. Все согласились благоприятствовать замыслам принцессы, и Мазарини, убедить которого она не смогла, очутился в окружении врагов, чей союз представлял грозную силу. Этот министр намекнул на страх, охвативший его, когда несколько лет спустя заметил дону Луи де Аро: «Даже самый буйный из мужчин не доставляет нам столько хлопот с укрощением, сколь интриги герцогини де Шеврез или принцессы Палатинской». Напрасно, по своему обыкновению, он снова пытался тянуть время. Анна Гонзага, готовая открыть огонь из всех батарей, стремилась устрашить его перспективой грозящего будущего. «Она велела передать ему, что он погиб, если не решится даровать принцам свободу, уверяя, что если он не сделает этого незамедлительно, то через несколько дней увидит против себя сплоченными весь двор и каждую кабалу, и что любая помощь изменит ему». Мазарини, упорствуя в своем решении и не желая верить, что она столь тщательно разыграла свою партию и держит в руках нити стольких интриг, просил ее отложить дело, испрашивал времени на раздумье и вел себя короче говоря так, что принцесса отчетливо поняла: он лишь хочет выиграть время. Поэтому она больше не колебалась и позволила тем, кто с нетерпением будоражил вокруг нее обстановку, перейти к действиям.

Партию Принцев окрестили «Новой Фрондой». Старая Фронда, хотя и утратила свою энергию в результате сближения со двором, тем не менее сохранила ненависть к первому министру. Де Рец не мог полностью нейтрализовать эти враждебные настроения, но был в силах помешать им вылиться в опасные действия. С этой целью Коадъютор сначала действовал искренно и в первые моменты соглашения, заключенного им с Королевой, оставался верен ему. Вероятно, тогда еще можно было окончательно привязать его к придворной партии; однако Мазарини не мог поверить, что Коадъютор, столь изощренный в интригах и полный хитрости, способен на что-либо вроде откровенности и великодушия. В жизненной практике недоверие таит в себе столько же опасностей, сколько и слепое доверие, и неудачи постигают нас столь же часто из-за нежелания верить в добродетель, сколь и из-за неспособности заподозрить порог. Мазарини судил по себе о человеке, во многом на него похожем, но все же не во всем. Более того, он опасался, как бы тот не попытался отнять у него расположение Королевы, и это опасение не было лишеным оснований. Де Рец видел, что стал объектом подозрений, а впоследствии и махинаций власти, которая трудилась над его уничтожением, в то время как ради этой власти он ставил под удар свое влияние и популярность. Поэтому, чтобы вернуть их, он поспешил со всеми своими приверженцами броситься на сторону Принцев и не видел иного спасения, кроме их освобождения. Этот союз двух столь долго враждовавших лагерей был заключен между Коадъютором и принцессой Палатинской и стал столь прочным и тайным благодаря доверию, которым эти два вождя партии прониклись друг к другу, что Мазарини, непрестанно страшившийся подобного союза и всегда подозревавший его, не знал о нем наверняка до тех пор, пока оно не проявило себя на деле.

Парламент образовал четвертую партию. Нельзя сказать, чтобы этот орган был единогласным, но в нем имелось почтенное большинство, одинаково враждебное и фрондерствующим, и бунтовщикам, и министру. Парламент поэтому был бы склонен объединиться с партией Принцев и оказать ей поддержку; но для этого было необходимо, чтобы вожди этой партии отказались от всяких союзов с иностранцами. Тюренн и герцогиня де Лонгвиль объединились с испанцами для борьбы против Франции. Юная принцесса де Конде вместе с герцогами де Буйоном и де Ларошфуко, запершимися в Бордо, заключили с ними союз и получили от них денежную помощь. Испанские посланники в Париже ежедневно вели переговоры с вождями как Старой, так и Новой Фронды.

Гастон, который мог бы стать примирителем всех этих партий, сам по себе составлял пятую из них. Его нерешительность мешала ему усилить какую-либо из других фракций, но он представлял собой грозное препятствие для всех остальных. Его склонность, равно как и интересы, никогда не должны были позволять ему отклоняться от придворной партии; тем не менее, он всегда выступал против нее. Побуждаемый ревностью к Конде и первому министру, он действовал вопреки собственным желаниям. Впрочем, ему не были чужды ни ума, ни хитрость, ни даже определенный род красноречия; и главным мастерским ходом ловкости Де Реца было суметь ради осуществления своих замыслов настроить Гастона с Фрондой против Принцев, а впоследствии — в пользу Принцев против Мазарини.

Сложность и многочисленность партий значили сущую малюсть по сравнению с переплетением частных интересов, которые пересекались столькими различными способами и менялись с такой подвижностью, что при царившем неведении относительно тайных мотивов главных участников этой столь яркой, пестрой и бурной драмы невозможно было предсказать ни один их шаг, и сторонний наблюдатель порой мог быть склонен объявить их безумцами, которые являлись скорее собственными врагами, нежели врагами своих противников.

Если верить пасквилям того времени и особенно сатире в стихах, за которую поэт Марле был приговорен к повешению, упорство, с которым Королева подвергала опасности корону своего сына, удерживая ненавистного всем министра, естественным образом объяснялось вовсе не соображениями государственной целесообразности. Генеральный адвокат Талон, мадам де Мотвиль и герцогиня де Немур оправдывают Анну Австрийскую в этом отношении. Они являются тремя почтенными и заслуживающими доверия свидетелями и, без сомнения, говорили то, что думали. Но герцогиня Орлеанская, Елизавета-Шарлотта, утверждает в своей переписке, что Анна Австрийская тайно обвенчалась с кардиналом Мазарини, который не был священником. Она говорит, что все подробности брака были известны и что в ее время в Пале-Рояле показывали черную лестницу, по которой Мазарини по ночам пробирался в покои Королевы. Она отмечает, что подобные тайные браки были обычным делом в ту эпоху, и приводит в пример вдову нашего Карла Первого, тайно сочетавшуюся браком со своим конюшим Джермином. Можно было бы склониться к мысли, что герцогиня Елизавета-Шарлотта опиралась лишь на какую-то традицию и что ее утверждения не могут перевесить свидетельства упомянутых выше современников. Но определенного рода факты часто бывают известны гораздо лучше долгое время спустя после смерти лиц, к которым они относятся, чем при их жизни или вскоре после их кончины; они обнажаются полностью лишь тогда, когда исчезают всякие мотивы хранить их в тайне. В чувствах Королевы к Мазарини не может быть сомнений после прочтения письма, адресованного ею ему от 30 июня 1660 года, которое сохранилось в автографе, признания, сделанного ею мадам де Бриенн в ее молельне, и откровений мадам де Шеврез кардиналу де Рецу. Более того, каковы бы ни были мотивы привязанности Анны Австрийской к Мазарини, несомненно то, что они обладали над ней всемогущей властью. Она шла навстречу любому проекту своего министра, направленному на умножение его власти и состояния. Война в Бордо разгорелась потому, что Мазарини пожелал, чтобы одна из его племянниц сочеталась браком с герцогом де Кандалем, сыном герцога д'Эпернона; а чтобы не отправлять швейцарских солдат в поход без жалованья, когда их помощь была наиболее необходима, Анна Австрийская заложила свои бриллианты и не позволила Мазарини нести ответственность за требуемую к выплате сумму.

ПРИМЕЧАНИЯ:

Его мемуары содержат достоверные подробности обо всем, что касается Конде в этот период.

Этот злосчастный принц в 1613 году женился на Елизавете, дочери Якова I Английского. Знаменитый принц Руперт и София, курфюрстина Ганноверская, были среди их других детей.

Мотвиль — Жоли — Лене.

Мемуары о дворе Людовика XIV и регентстве, Элизабет-Шарлотта, герцогиня Орлеанская, мать Регента. 1823, стр. 319.

Рукопись Национальной библиотеки.

Ломени де Бриенн, Мемуары, 1828.

Рец, Мемуары, издание 1836 г.

ГЛАВА II

ЮНАЯ ПРИНЦЕССА ДЕ КОНДЕ ВЕДЕТ ВОЙНУ НА ЮГЕ.

Для благородных и чутких сердец несчастье Конде представляло все черты подлинного романа. Поэтому большинство женщин, вмешивавшихся в политику, из чувства сочувствия оказались на его стороне. Слава Франции под замком! Юный герой арестован по обвинению в государственной измене, и кто его тюремщик? Иностранный кардинал Мазарини. Все трофеи Конде распределены между прихвостнями фаворита — Нормандия Аркуру, Шампань Л'Опиталю и т. д. Чудовищный союз между Королем и народом. Королева оставляет Бастилию в руках сына Брусселя — высшие посты жалуются магистратам — словом, полный переворот всего. Разве французское дворянство не восстало как один человек против подобного положения дел?

Нет, всё замерло. Ни военные клиенты Конде, ни его многочисленные сеньории, ни его губернаторства не приняли никакого активного участия. Более того, мадам де Лонгвиль, как мы видели, пытавшаяся поднять Нормандию, повсюду встретила отпор в этой провинции. Ни Тюренн, ни она ничего не могли поделать, кроме как приняв помощь от Испании, ради чего мадам де Буйон также изо всех сил старалась в Париже.

Но в то время как эта прекрасная амазонка, сестра Конде, была занята попытками завлечь героя Стене в партию мятежа, опьяняя его любовью и растрачивая время на переговоры и парады, более прямая и гораздо более энергичная помощь пришла к Конде из источника, от которого он меньше всего этого ожидал, — из его собственного замка Шантийи. Там он оставил свою престарелую мать, молодую жену и семилетнего сына. Мазарини колебался отдавать приказ об аресте этих дам, опасаясь силы общественного мнения. Мать отправилась прятаться в Париж и однажды утром предстала перед Парламентом — просящая, горько плачущая, опускавшаяся до мольбы, лести и даже лжи. Поскольку все было тщетно, она вернулась домой, чтобы умереть.

Но самым поразительным было неожиданное мужество юной жены Конде — Клер Клеманс де Майе, той презираемой племянницы Ришельє, на которой победоносный воин женился по принуждению и наследником которой был сын по воле абсолютной власти министра. После ареста мужа она была вверена попечению способного человека — Лене, из «Мемуаров» которого мы уже приводили цитаты. Сначала он благополучно провел ее с сыном из Шантийи в Монронд, оплот Конде, но, опасаясь быть осажденным там, немедленно направился в Бордо. Парламент Гиени находился в смертной вражде с Мазарини за навязывание им Эпернона — ненавистного им губернатора, с которым кардинал во что бы то ни стало стремился породниться через брак. Велик поэтому был трепет этого города и парламента при виде той двадцатидвухлетней молодой дамы в глубоком трауре с ее невинным мальчиком, который хватался своими маленькими ручонками за бородки храбрых бордосцев и умолял их о помощи в освобождении своего отца. Свита принцессы не мало способствовала этому благоприятному впечатлению, поскольку состояла из знатных дам, по большей части молодых и очаровательных.

Народный взрыв был бурным, как это всегда бывает среди южан. Но даже рассказ Лене ясно показывает, сколь зытким было основание, на котором покоилось это подобие народного восстания. Низы, жившие тогда в великой нищете, надеялись обрести благодаря принцессе выход для своей внешней торговли, что позволило бы им лучше сбывать свои вина и помогло бы выжить. Мазарини держал в повиновении местный парламент и добивался всего чистым террором. Буйон и Ларошфуко, советники принцессы, рекомендовали изрубить королевского посланца на куски. Лене страшился, как бы этот несколько чересчур энергичный поступок не сделал его госпожу менее популярной. Два или три раза простонародье едва не предало мечу парламент, большинство которого удерживалось в подчинении лишь из-за страха перед ножом. Испания обещала деньги, и у них хватило простодушия ей поверить. Она же едва дала им жалкую милостыню. Тем временем, однако, Мазарини, тихо заняв Нормандию и Бургундию, направился с королевской армией в Гиень. Бордосцы держались с бесстрашным видом, хотя были несколько встревожены тем, что солдаты собирались снять урожай винограда вместо них самих. Принцесса удерживалась в городе лишь с помощью черни ва-ну-пье, которая пировала и танцевала всю ночь за ее счет и выкрикивала ей в уши сотни непристойных шуток о Мазарини, заставляя и ее саму, и ее сына повторять их. Это падение, в которое она впала, заставило ее желать мира для себя и разрешения покинуть город, что и было ей даровано вместе с туманными обещаниями освободить Конде (3 октября 1650 года).

Герцогиня де Буйон была столь же пылкой в политике во время бурлескной деятельности Фронды, как и мадам де Лонгвиль; и хотя, пожалуй, столь же прекрасная, к счастью, она была полностью предана своим семейным обязанностям. Спасаясь бегством, ее муж был вынужден оставить ее в Париже, поскольку она была близка к родам, каковое обстоятельство, однако, не помешало Королеве отдать приказ об ее аресте. Хотя королевская гвардия уже находилась в доме, герцогине удалось организовать побег своих сыновей, а в тот же день она разрешилась от бремени ребенком. Вскоре после этого она нашла способ ускользнуть от приставленной к ней стражи и воссоединилась бы с мужем, если бы ее дочь не заболела оспой; вернувшись домой, чтобы ухаживать за ней, она была арестована у ее постели и препровождена в Бастилию. Герцогиня де Шеврез, всегда галантная, несмотря на увядающую красоту, взяла на себя роль посредницы между Королевой и фрондёрами; и хотя ее дочь открыто стала любовницей Коадъютора, уже рассматривалась возможность сделать ее женой принца де Конти как условие соглашения, по которому тот должен был обрести свободу. Бофор по-прежнему оставался услужливым возлюбленным мадам де Монбазон, и через нее Мазарини был прекрасно осведомлен обо всех его секретах.

Никакая иная сила, кроме женского влияния, не могла привязать французское дворянство к принцу де Конде и побудить его взяться за оружие ради его освобождения. Поистине, его высокомерие, резкость и даже грубость неоднократно оскорбляли это сословие, и Королева воображала, что основная масса французского дворянства встретит его арест с таким же удовольствием, как и горожане. Но женщины были очарованы блеском его четырех побед; они сговорились называть его защитником, героем Франции, и им казалось, что они разделяют его героизм, посвящая себя его делу. Что же касается высшей знати, то она не была связана никакими политическими принципами; она была весьма равнодушна к величию Франции, совершенно невежественна в отношении ее претензий во внешних делах или обязательств перед другими нациями. Они любили войну во-первых за ее опасности, а во-вторых за почести и богатства, добываемые в боях; но даже в армии, далеко не делая верность и повиновение правилом поведения, они лелеяли дух независимости и сопротивления Короне и позволяли руководствоваться собой лишь своими рыцарскими обычаями. Они гордились тем, что выказывают безрассудство по отношению к будущему, больше заботясь о внешнем блеске настоящего, нежели о неуклонном поступательном движении; одинаково расточительные и с состоянием, и с жизнью, они были склонны следовать скорее порыву, чем расчету; так что то, что мы, пожалуй, назвали бы безрассудной легкомысленностью, воспринималось ими как чувство, наделенное всей прелестью блестящей галантности. Даже те, кого ни привязанность, ни интересы не призывали под знамена пленных Принцев, радостно бросались из середина своего покоя и празднеств в гражданскую войну по первому мановению своих дам.

Гастон Орлеанский, дав согласие на тюремное заключение Принцев, решился вступить в проект их освобождения лишь под обещание брака своей дочери, герцогини д'Алансон, с малолетним герцогом д'Энгиенским, сыном Конде. Тюренн и Ларошфуко тоже часто думали не о своей славе или успехе своей партии, а о том, что могло бы быть приятно герцогине де Лонгвиль, чьей любовью они так завидовали. Более темные любовные связи, избежавшие даже анекдотического изобилия мемуаристов тех дней, по-видимому, также оказывали свое влияние на поведение высочайших особ. В письме, которое Де Рец написал Тюренну и которое он откровенно характеризует как поразительно глупое, Коадъютор не скрывает, что среди множества серьезных резонов, приводимых им этому великому полководцу для побуждения его решиться на мир, он не забывает внушить надежду вновь увидеть маленькую гризетку с улицы Пети-Шан, которую Тюренн любил всем сердцем. Славнейшие мотивы имели влияние на таких людей, молодых и пылких, какими они были — приверженцев различных фракций, хотя и без предрассудков, принципов, убеждений, без ненависти и без привязанности. Женщины поэтому естественным образом играли важные роли во всех этих событиях, будучи вполне знакомы с тем родом галантности и культом красоты, что почитались в отелях Рамбуе. Так, ничего нельзя было ожидать от герцога де Бофора даже в том, что касалось его ближе всего, если предварительно не было обеспечено согласие герцогини де Монбазон, обладавшей над ним полнотой власти. Немур, влюбленный в герцогиню де Шатийон и также любимый принцем де Конде, горячо принял дело этого принца, потому что к этому его побуждала возлюбленная; а герцогиня де Немур перевернула небо и землю, чтобы добиться освобождения Конде в надежде, что тот станет бдительно следить за герцогиней де Шатийон и положит конец неверности ее мужа.

Де Рец тоже, несмотря на превосходство своего ума, поддался из-за своей склонности к прекрасному полу совершению опрометчивостей и неосторожностей, которые часто подвергали его жизнь опасности и приводили к крушению его лучше всего спланированных мер. Чтобы утолить ревность мадемуазель де Шеврез, он позволил себе использовать пренебрежительное выражение в адрес Королевы, которое было повторено и стало причиной той яростной ненависти, которую она питала к нему всю оставшуюся жизнь. Принцесса де Гемене, разъяренная тем, что ее бросили, предложила Королеве, если та согласится, добиться исчезновения Коадъютора, заманив его приглашением, а затем заточив в подвале своего отеля. Де Рец узнал, что замышляется покушение на его убийство, и, отправляясь в отель де Шеврез, в качестве предосторожности расставлял часовых снаружи у ворот этого особняка, прямо возле королевских часовых, охранявших Пале-Рояль, не обращая внимания на тот эффект, который производил столь чрезмерный кураж и скандал. Обладая всеми видами талантов, подходящими для того, чтобы доминировать над партийным духом, он так и не сумел завоевать чьего-либо доверия. Он считал любой союз с иностранцем отвратительным и безрассудным; и тем не менее, когда его затруднения возрастали, он прислушивался к посланнику эрцгерцога и даже к посланнику Кромвеля. В то же время, преисполненный восхищения перед маркизом Монтрозом, которого он называл героем, достойным Плутарха, он завязал теснейшую дружбу с шотландским роялистом и изо всех сил помогал ему в усилиях, предпринимаемых им ради возвращения на трон законного короля Великобритании. Короче говоря, Де Рец казался стремящимся показать свое удовольствие от исчерпания всякого рода контрактов. Когда запутанный сюжет драмы, в которую он был вовлечен, настолько осложнился из-за его интриг, что он больше не видел возможности распутать его, он стал искать средства выйти из этого положения с наибольшей для себя и друзей выгодой и заполучить кардинальскую шляпу. Брак мадемуазель де Шеврез с принцем де Конти стал непременным условием всех переговоров, которые он вел как с Двором, так и с герцогиней де Шеврез. Воспоминание о давней и крепкой дружбе, привычка к фамильярности, обретенной в молодости, давали герцогине де Шеврез средство влияния на эту Королеву, столь непоколебимую в своей ненависти и столь непостоянную в привязанностях. Анна Австрийская, которая тогда к тому же чувствовала себя крайне несчастной из-за препятствий, чинимых столькими фракциями, частично вернула герцогиню в свое доверие. Мадам де Шеврез также казалось имеющей те же интересы, что и Де Рец, поскольку она, подобно ему, страстно желала союза своей дочери с принцем крови. Но у нее были крупные суммы денег, подлежащие взысканию с Правительства, и успех ее претензий зависел от решения первого министра. Поэтому она проявила максимум такта с Мазарини, ведя переговоры одновременно и с ним, и со Старой, и с Новой Фрондой. Она извлекала выгоду из влияния, которое давали ей ее связи при дворе, у Коадъютора и у Принцев во всех различных фракциях. В ее интригах ей помогал маркиз де Лаень, человек храбрый, но не слишком умный, который со времен ее изгнания в Брюсселе объявил себя ее любовником ради обретения веса во фракции Фронды, которую он примкнул. Поскольку от прелестей юности у мадам де Шеврез мало что осталось, кроме их былой славы, ей не всегда приходилось радоваться хорошему нраву и поведению Де Лаеня. Последний до тех пор был всецело предан Коадъютору; но Де Рец вскоре заметил, что Де Лаень затевает проекты, отличные от его собственных. В конце концов, чтобы иметь кого-то, кто мог бы отвечать перед ним за мадам де Шеврез, он попытался заменить Де Лаеня Аквивилем в качестве посредника. Аквивиль был близким другом Де Реца, а также мадам де Севинье; и при поддержке мадам де Шеврез и мадам де Род Де Рец мог бы преуспеть в изгнании Лаеня, если бы Аквивиль согласился на этот проект. Ни один человек не мог быть более услужливым, чем Аквивиль; но, несмотря на проявленную им готовность быть полезным своим друзьям, он страшился столь непрерывного самопожертвования. Вероятно также, что он был слишком честным человеком, чтобы ввязываться в подобную процедуру.

Мадам де Севинье, во всех отношениях способная сыграть выдающуюся роль в захватывающей политической игре, была столь полностью предана своему мужу и детям, что оставалась чужда всем этим интригам; однако она была в большей или меньшей степени связана с лицами, поддерживавшими проекты Коадъютора, а следовательно, и с герцогиней де Шеврез. Статья в «Исторической музе» Лоре свидетельствует о том, сколь близка была связь мадам де Севинье с этой герцогиней. В июле 1850 года, возвращаясь с прогулки по Кур — модному тогда месту катания высшего света, маркиз и маркиза де Севинье дали пышный ужин для герцогини де Шеврез. Шумная манера, с которой фрондёры выражали свой восторг, придала этой ночной трапезе почти характер оргии, и по этой причине она на какое-то время стала предметом разговоров всей столицы. Рифмованный газетир выражается по этому поводу следующим образом:

On fait ici grand’ mention D’une belle collation Qu’à la Duchesse de Chevreuse Sevigné, de race frondeuse, Donna depuis quatre ou cinq jours, Quand on faisait revenue du Cours. On y vit briller aux chandelles Des gorges passablement belles; On y vit nombre de galants; On y mangea des ortolans; On chanta des chansons à boire; On dit cent fois non—oui—non, voire. La Fronde, dit-on, y claqua; Un plat d’argent on escroqua; On repandit quelque potage, Et je n’en sais pas davantage.

Из этих подробностей видно, что нравы и обычаи высшего света уже отражали вольности гражданских войн и что они больше не походили на те, чистую модель которых все еще представлял отель Рамбуе. Возможно также, что в описании Лоре имело место некоторое преувеличение: он принадлежал к придворной партии, получал пенсию в двести экю от Мазарини и ненавидел Фронду. Его рифмованная газета была адресована его покровительнице, мадемуазель де Лонгвиль, тем более враждебной по отношению к Фронде, что ее мачеха была героиней этой фракции. Мадемуазель де Лонгвиль, суровые выпады которой против семьи Конде цитировались и которая впоследствии стала женой герцога де Немура, часто упоминается в сочинениях своего времени, хотя никогда не была замешана ни в каких политических интригах и не принимала участия ни в каких событиях. Ее огромное состояние, ясность суждений, возвышенность чувств, величественный вид, строгая достоинство манер и энергия характера делали ее во время регентства и долгого царствования Людовика XIV совершенно обособленной персоной; она не подчинялась никакому влиянию — ни социальному, ни политическому, и позволяла этому абсолютному монарху меняться в своих решениях не больше, чем менять фасон своей верхней одежды.

ПРИМЕЧАНИЯ:

Лоре, Историческая муза, кн. I, стр. 28, Письмо 10.

ГЛАВА III.

СОСТОЯНИЕ ПАРТИЙ ПО ОСВОБОЖДЕНИИ ПРИНЦЕВ — КАРТЫ СНОВА ПЕРЕТАСОВАНЫ, И ОБЛИК СИТУАЦИИ ИЗМЕНИЛСЯ.

В начале 1651 года вся Франция требовала освобождения Конде. Осенью Мазарини привел Королеву и юного Короля к Бордо, удерживаемому принцессой де Конде, неся — как водилось при необходимости использовать оба средства — шпагу в одной руке и свиток пергамента в другой. Не сумев взять город с помощью первого, кардинал начал переговоры о мирном договоре, главным пунктом которого было полное прощение горожанам, а другими — соглашение о том, что принцесса и ее сын удалятся в Монронд: на этих условиях город сдался своему суверену. Кардинал также одержал победу на поле боя над Тюренном, который поступил на службу к Испании и открыл огонь по белым лилиям. Но вместе с этим минутным успехом дела Мазарини возросли его претензии и требования; и Фронда, встревоженная его возвратившимся авторитетом, сменила тактику подобно тому, как ее гений-протей Де Рец часто менял одежду — сутану на пернатую шляпу и военный плащ. Она потребовала незамедлительного суда или освобождения узников, в отправке которых в Венсен она помогла, и Мазарини перевез их для надежного хранения в Гавр. Затем она вынесла приговор об изгнании ненавистного министра и приказала ему покинуть королевство в течение пятнадцати дней. Городская милиция по приказанию Коадъютора несла караул у дверей Королевы и препятствовала ее побегу к фавориту. Она не могла больше оказывать сопротивление тем, кто теперь называл себя друзьями Конде, но являлся теми самыми людьми, которые сражались с ним на поле боя несколькими месяцами ранее. Были отданы приказы освободить пленников. Сам Мазарини отправился в Гавр, чтобы сообщить новость об их свободе, и был встречен ими с презрением, которого мог ожидать. Конде распрощался с кардиналом под раскатистый смех и под радостные клики, с кострами и ружейной пальбой совершил свой триумфальный въезд в Париж.

Конде теперь был хозяином положения. Он обнаружил, что за его расположение одинаково борются две другие главные партии, на которые делилось государство: королевская, поддерживаемая герцогом де Буйоном и ныне раскаявшимся и прощенным Тюренном, и Фрондовая, перешедшая под руководство герцога Орлеанского, Коадъютора и герцогини де Шеврез. Его собственная партия именовалась «партией принца» и включала Ларошфуко и других личных друзей и военных поклонников. Герцог Орлеанский выехал вперед, чтобы встретить Конде вплоть до равнины Сен-Дени, в сопровождении двух самых видных представителей Фронды — герцога де Бофора и Реца, вместе с Коадъютором Парижским, и там они все сердечно обнялись. Герцог, посадив принца в свою карету, с великим пышно привез его в Пале-Рояль приветствовать Королеву-регентшу и юного короля, а оттуда — в Пале-Орлеан, где в его честь был дан великолепный пир. Несколько дней спустя (25 февраля) королевский ордонанс признал невиновность принцев Конде, Конти и герцога де Лонгвиля и восстановил их во всех должностях и губернаторствах. 27-го числа этот ордонанс был подтвержден в Парламенте под громкие возгласы одобрения. Конде таким образом оказался на вершине могущества, какого только мог достичь подданный. Несчастье возвысило его военную славу; долгое заточение, перенесенное с неизменной безмятежностью и великодушной жизнерадостностью, вознесло его популярность на высочайшую точку. Он был победителем и, так сказать, назначенным наследником Мазарини, который бежал перед ним и с трудом нашел убежище за пределами королевства, на берегах Рейна.

Таким образом, при Анне Австрийской, бывшей в некотором роде узницей, и преследуемом Мазарини, дворянство показало себя всецело преданным юному герою, в котором признало своего вождя. Некоторые из них тут же предложили заточить Королеву-мать в Валь-де-Грас, а самому Принцу взять на себя Регентство; другие поговаривали даже о возведении его на престол, однако Конде не преминул заметить, что его новообретенная власть не столь прочна, как его пытались уверить.

Между тем Мазарини, покинув Гавр и столкнувшись с тем, что жители Абвиля отказали ему в проезде через свой город, нашел приют на несколько дней в Дурлане; но вскоре был изгнан оттуда действиями Парламента против него. Затем он удалился в Седан, где совещался со своим другом Фабером, которого назначил там комендантом. После этого он направился в Кельн, причем во всех иностранных городах, через которые он проезжал, к нему относились с величайшим отличием и гостеприимством.

Однако даже в изгнании старое влияние начало сказываться. Кардинал из своего убежища управлял Королевой с прежней абсолютной властью и рекомендовал ей в качестве тонкого политического хода, который нейтрализует все партии, отвезти юного Короля на заседание королевского суда и заявить о его совершеннолетии. Курьеры ежедневно сновали между Парижем и Кельном; договоры между Фрондой и Мазарини перехватывались или фабриковались и публиковались в столице; пост первого министра оставался незанятым, а герцог де Меркёр вопреки всем громам Парламента отправился в Брюль с целью жениться на племяннице Мазарини. Всё возвещало о том, что изгнание этого ненавистного министра было лишь временным, и Конде, уразумев цель всех этих маневров, приготовился к войне и молча принял соответствующие меры.

Дворянство, которое с начала февраля начало собираться для участия в изгнании Мазарини, теперь проводило свои встречи в зале монастыря Кордельеров, где можно было видеть собравшимися до восьмисот принцев, герцогов и вельмож — глав самых значительных домов Франции, являвшихся сторонниками Конде. Поскольку эта численная сила дворянского сословия наряду с множеством титулов среди них несколько поражает молодого английского студента, уместно будет заметить, что во Франции за время ее летописей от Крестовых походов до царства Людовика XIV фактически существовало три аристократии. После времен Людовика XI представители первой, старой феодальной аристократии, потомки тех, кто в действительности был пэрами Короля, а не его подлинными подданными, встречались крайне редко. Это были владельцы обширных княжеств, которые поддерживали подобие королевского величия в собственных владениях и вершили высшие суды правосудия над жизнью и смертью на всем пространстве своих наследных феодов. В долгих английских войнах от Креси до Азенкура основная их масса исчезла, и лишь здесь и там можно было увидеть крупного вассала, ничем не отличавшегося от прочих дворян, кроме возвышенности своего титула и почтения, всё еще окружавшего звук его исторического имени. Вторая аристократия возникла среди потомков выживших в английских и итальянских войнах. Они претендовали на свое звание не как доставшееся им по праву владения почти независимыми графствами и герцодствами, а как собственники родовых земель, с которыми первоначально были связаны подчиненные права и обязанности. Наряду с ними мы видели дворянство Мантии, как именовали высших судебных чинов, составлявших параллельное, но не тождественное с их светскими соперниками дворянство. Третья аристократия только собиралась появиться на свет; она являлась порождением придворной милости и знаком личной или должностной службы — обладателями номинального ранга без каких-либо сопутствующих обязанностей; это был круг, созданный для красоты, а не для дела, и впитывавший в себя не только маркизов и виконтов, свежеотчеканенных министром или фаворитом, но и самые громкие имена Франции.

Аристократия шпаги и древнего происхождения сама была виновна в этом унижении. Великие изменения в нравах или управлении — такие, которые придают новый характер человеческим делам — всегда кажутся вызванными каким-то странным ослаблением морали или безобразием поведения, заставляющим общество жаждать перемен. Печальный обычай во Франции, дававший каждому члену мужского пола благородного семейства титул, эквивалентный титулу его главы, так что простой виконт с десятью дюжими и безгрошевыми сыновьями давал десять дюжих и безгрошевых виконтов аристократии своей страны, наполнил всю землю породой людей, гордившихся своим происхождением, преисполненных безрассудной храбрости, не дороживших жизнью и презиравших любые честные способы заработка, с помощью которых можно было бы улучшить свое состояние. Оседлав скверную клячу и опоясавшись клинком из хорошей стали, юный кавалер отправлялся из убогого замка на скале, где его благородный отец тщетно пытался поддерживать видимость ежедневных обедов и ломал голову над тем, как же, ради всего святого, одеть, накормить остальных своих сыновей и дочерей, и направлялся в Париж. Там он делал себе карьеру — сражаясь, задираясь, играя в азартные игры, и вероятно был заколот каким-нибудь пьяным собутыльником и брошен в Сену. Если же он был достаточно удачлив или ловок, то сам закалывал своего пьяного товарища и сбрасывал его в реку; и после нескольких месяцев тяжб и докучливых просьб получал место в королевской гвардии или пару сапог в мушкетерах. В то время выяснилось, что за двадцать лет правления Людовика XIII в разных частях королевства произошло восемь тысяч смертельных дуэлей. Из ежедневно происходивших дуэлей четыреста ежегодно заканчивались смертью одного из бойцов. Когда самые ожесточенные из английских войн потрясают каждое сердце в королевстве, в каждом доме раздавались бы плач и скорбь, если бы поступило сообщение о гибели четырехсот офицеров за год. И тем не менее все эти юные головорезы были офицерского звания, а ссора, в которой они падали, вероятно, была либо бесчестной, либо презренной. Люди сражались и убивали друг друга из-за слова, взгляда, фасона одежды или просто ради самого убийства. Там, где нравственность распущена до степени пренебрежения жизнью, можно не сомневаться, что общее поведение в остальном столь же прискорбно. В поведении верхов и низов царила великая и почти всеобщая испорченность. Порок и чувственность находили прибежище и защиту даже в присутствии принцесс и королев. Жители отдаленных мест слышали лишь о роскошной вольности, в которой жили великие и могущественные. Они знали их лишь по их визитам в родовые гнезда как изнуренных развратников из великого города, приносивших распутство окрестностей Лувра в мирные хижины крестьян в своих имениях. Поистине было столь модно быть порочным, что джентльмену мешали исполнять христианские или общественные обязанности страх перед насмешкой. Жизнь мужчины и честь женщины ценились одинаково дешево; и ослепленное, безрассудное и потворствовавшее своим прихотям дворянство закладывало в презрении к чувствам нижестоящих и пренебрежении их интересами фундамент для страшного возмездия, которое уже тогда то и дело готовилось свершиться.

ГЛАВА IV.

ГЕРЦОГИНИ ДЕ ЛОНГВИЛЬ, ДЕ ШЕВРЕЗ И ПРИНЦЕССА ПАЛАТИНСКАЯ В ПОСЛЕДНЕЙ ФРОНДЕ. — РЕЗУЛЬТАТЫ РАЗРЫВА БРАКА, ЗАДУМАННОГО МЕЖДУ ПРИНЦЕМ ДЕ КОНТИ И МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ШЕВРЕЗ.

Мы должны теперь вернуться к героической сестре Конде. Бросив беглый взгляд на блестящую роль, сыгранную мадам де Лонгвиль в первые две эпохи Фронды — войну в Париже и ту, что озарила заточение Конде, — мы теперь собираемся проследить за ней через третью и последнюю эпоху, которая начинается с освобождения Принцев в феврале 1651 года и завершается лишь войной в Гиени в августе 1653 года; это самая долгая, самая губительная и в то же время самая туманная пора гражданской войны. Необходимо будет сорвать маску с более чем одного прославленного ее участника, показать обратную сторону самых пышных медалей и тени, повсеместно примешивающиеся к славе, гению и даже к самой добродетели. Характер герцогини де Лонгвиль имеет свои очаровательные, свои возвышенные стороны; но, увы! он далек от безупречности. Останавливаясь на наименее благоприятной части ее жизни, мы часто будем поступать правильно, помня, что ошибки великих умов иногда способствуют их совершенствованию благодаря благотворной силе раскаяния, к которому они приводят, и что сестра Великого Конде, вероятно, ощутила во всей полноте суетность амбиций и ложного величия, всю горечь виновных страстей, преждевременно прощаясь с ними, чтобы возобновить суровый путь долга, возвратиться, в конце концов, в Кармель и взойти в Пор-Рояль.

Мадам де Лонгвиль оставалась в Стене с Тюренном некоторое время после освобождения ее брата и мужа, и оба были заняты тем, что освобождали себя от обязательств, заключенных с Испанией ради освобождения Принцев, и вели переговоры о перемирии, призванном расчистить путь к столь желанному всеобщему миру. Отозванная настоятельными требованиями своей семьи, она покинула Стене 7 марта, до завершения своего дела. По прибытии в Париж «всеобщие аплодисменты приветствовали ее героические деяния». Месье поспешил нанести ей визит с мадемуазель Монпансье и свитой дам самого высокого звания. В тот же день позже она отправилась засвидетельствовать свое почтение Их Величествам, от которых удостоилась самого милостивого приема. Этот момент был, бесспорно, самым ярким за всю ее карьеру. В 1647 году, после посольства в Мюнстер, ее возвращение во Францию и к ее Двору также стало подлинным триумфом, как мы пытались показать; но величие ее дома и слава ее брата составляли почти все его достоинства. Сама она привнесла в него лишь влияние своего ума и красоты. После Стене окружавший ее блеск был в некотором роде более личным. Она только что продемонстрировала выдающиеся качества, вознесшие ее почти до уровня Конде. В Нормандии она проявила себя как бесстрашная авантюристка, а в Нидерландах — как искусный политик. Когда во время заключения двух ее братьев и мужа ее невестке, принцессе де Конде, пришлось в Бордо признать королевскую власть, она обнаружила, что судьбы ее дома перешли на нее. Она стала вождем великой партии. Она вела переговоры на равных с Испанией; ее слово казалось достаточной гарантией эрцгерцогу Леопольду и графу Фуэнсальданье. В ее руках находились такие полководцы, как Тюренн, Ла Муссэй, Бутвиль; и когда после битвы при Ретеле она казалась стоящей на самом краю гибели, ей удалось вернуть преимущество и внести больший вклад в освобождение Принцев, чем кому-либо другому, благодаря глубоким переговорам, ведомым от ее имени принцессой Палатинской. В то время как государственные мужи оценивали ее способности, толпа восхищалась ее мужеством и стойкостью. Короче говоря, она обладала той политической ролью, которой Ларошфуко ослепил ее взор ради сокрытия собственных замыслов, — сверкающей химерой, которая, переплетаясь с химерой любви, обольстила ее страстную и гордую душу. Она была тогда кумиром Испании, ужасом Двора, одним из великóлепных достояний своей семьи. Мы скоро увидим, сможет ли она выдержать это новое испытание лучше, чем первое, в конце 1647 года.

Фронда пожинало плоды своего искусного поведения в течение января 1651 года. Именно эта фракция, заглушив старые неприязни и быстро протянув руку сторонникам Конде, вызволила его из тюрьмы, чтобы обрести и поставить во главе себя вместе с королевским дядей генерал-лейтенанта королевства, первого принца крови, победителя при Рокруа и Ленсе, героя эпохи. Она сметала всё на своем пути — при дворе, в парламенте, на публичных площадях; она предала анафеме и обратила в бегство Мазарини; она держала Анну Австрийскую пленницей в ее собственном дворце; уже даже проникла в кабинет в лице престарелого Шатонефа, в котором амбиция лелеяла под снегами зимы силу юности и чьи способности едва ли уступали его честолюбию. Настал момент завершить начатое дело и претворить в жизнь план, согласованный между принцессой Палатинской и мадам де Шеврез.

Эти две решительные женщины вынашивали идею создания великой аристократической лиги, которая должна была объединить Фронду на основе союза всех затрагиваемых ею интересов, закрыть для Мазарини доступ во Францию и ко Двору и под эгидой герцога д’Орлеана и принца Конде сформировать правительство, в которое вошли бы друзья обоих — самые авторитетные представители каждой партийной фракции. Кроме того, в основе этого плана лежало двойное бракосочетание: с одной стороны, между молодым герцогом д’Энгиенским и одной из дочерей герцога д’Орлеана, с другой — между принцем де Конти и дочерью мадам де Шеврез. [64] Последний брак мог быть заключен немедленно. Конде принял это предложение без всяких затруднений. Мадам де Лонгвиль, отнюдь не возражая против него в Стене, восприняла эту идею с таким пылом, что в письме к принцессе Палатинской от 26 ноября 1650 года, взвесив различные возможные решения, останавливается на последнем и заключает следующим образом: «Итак, вот на чем мы должны остановиться». Этот брак имел, короче говоря, важнейшее значение: он навсегда связывал дом Конде с Фрондой, а Фронду — с домом Конде, ибо Фрондой тогда была мадам де Шеврез. Через свою дочь она располагала Коадъютором, который, в свою очередь, распоряжался герцогом д’Орлеана, а через него — и парламентом. Именно мадам де Шеврез в 1650 году придала Мазарини смелости нанести удар по Конде, внушив ему, что этот дерзкий шаг можно совершить безнаказанно, поскольку она ручается за тайное попустительство герцога д’Орлеана и парламента, которые единственные были способны этому воспрепятствовать. Здесь Мазарини совершил колоссальный промах: вообразив, будто избавился от Конде с помощью Фронд и не имея больше перед собой столь враждебных сил, с которыми пришлось бы бороться, он решил повернуться к ней спиной и обошелся с мадам де Шеврез весьма высокомерно; она же, охладев к Кардиналу и больше не находя для себя выгоды в том, чтобы служить ему, прислушалась к предложениям друзей Конде и добилась его освобождения из тюрьмы, примирив с ним герцога д’Орлеана и парламент, которые сначала сама же против него и настроила. Более того, она привела в дом Конде самый политически мыслящий ум Фронды, дерзость, возвышавшуюся до масштабов его замыслов, безупречный опыт и поддержку трех своих мощных семейств — домов де Рохан, де Луинь и Лотарингии. Она обеспечила надежность союза герцога д’Орлеана и принца Конде и завершила крушение Мазарини, создав сильное правительство, которому, вероятно, в конечном итоге удалось бы одержать верх над привязанностью Королевы. В ее руках находился государственный деятель, воспитанный в школе Ришельє, которого она считала способным заменить Мазарини, — бывший хранитель печати Шатонеф, уже состоявший членом кабинета министров. Она была уверена, что заполучит де Реца с помощью кардинальской шляпы. Она не имела ни малейших возражений против возвышения друзей Конде и была готова потворствовать амбициям Ларошфуко, ради которого некогда, в 1643 году, так усердно хлопотала перед Королевой и Мазарини. Добавьте ко всему этому, что при выходе из Гаврского замка молодой принц де Конти был поражен красотой юной Шарлотты де Лотарингия и сам страстно желал этого брака. Кто же тогда помешал этому? Кто расторг заключенное обручение? Кто единым ударом поранил и Палатинскую, и мадам де Шеврез? Кто вернул их обеих навеки Королеве и Мазарини? Кто уничтожил Фронду, разделив ее? Мы узнаем об этом позже, но скажем лишь сейчас, что именно расторжение этого брака снова перетасовало карты и изменило положение дел. Настроив против себя тех, кто столь мощно помог ему в несчастье, Конде должен был по меньшей мере сблизиться со Двором и прийти к серьезному соглашению с Королевой; однако он вилял, и спустя несколько месяцев такой колеблющейся политики он оказался с сорванной маской между Двором и Фрондой, причем обе стороны были одинаково недовольны им, повторяя и преувеличивая ошибку, совершенную Мазарини. Величайшая ошибка во время революции — полагать, будто можно обойтись без поддержки любой из сталкивающихся в действительности сторон. В конце революции можно попытаться взять верх; во время кризиса необходимо сделать выбор. Мазарини пал из-за попытки доминировать над Фрондой и Конде одновременно; Конде погубил себя мыслью, что сможет доминировать над Фрондой и Двором.

Историческая проблема о том, кто именно был инициатором расторжения брака, планировавшегося между принцем де Конти и мадемуазель де Шеврез, разрешается с большим трудом. Мы склонны полагать, что главным виновником разрыва был тот, кому это принесло наибольшую выгоду. Королева и Мазарини, правивший ею из своего уединения с прежней абсолютной властью, с самого начала увидели опасность, исходившую от столь неожиданного для обоих союза. Переговоры между мадам де Шеврез (пока Конде находился в заключении) и мадам де Лонгвиль в Стене велись принцессой Палатинской с таким безупречным мастерством и такой идеальной секретностью, что ни Королева, ни Мазарини не имели о них ни малейшего подозрения. Когда слухи дошли до ушей Кардинала в его уединении в Брюле близ Кельна, он обрушился на мадам де Шеврез с яростью, грубость которой служила невольной данью глубокому искусству Мари де Роган. Королева высказалась категорически против этого брака, и министрам было приказано всевозможными способами препятствовать задуманному союзу. Тогда они начали переговоры с Конде. В результате этих переговоров он добился взамен своего губернаторства в Бургундии губернаторства в Гиени — гораздо более важного; ему даже внушили надежду, что Прованс будет отдан принцу де Конти вместо Шампани и Бри, а порт и крепость Блай — Ларошфуко в дополнение к его губернаторству в Пуату, хотя в планах не было и в помине выполнять это обещание. Так утверждает герцогиня де Немур, враг Фронды и Конде, которая, перейдя на сторону Двора, должна была прекрасно знать его намерения. Де Рец также не сомневался, что Королева боролась против союза, столь очевидно противоречившего ее интересам. Мадам де Мотвиль, близкая подруга Королевы, подтверждает это. Короче говоря, достоверно известно — и здесь мы имеем неопровержимое свидетельство мадам де Мотвиль, — что, когда Королеве удалось склонить на свою сторону Конде, она велела передать мадам де Шеврез, «что желает несостоятельности этого брака, поскольку он был затеян в целях, враждебных королевским интересам. Это повеление стало причиной крушения всех данных предложений, и о них больше не заикались».

Но как Королева склонила на свою сторону Конде и какую роль во всем этом деле сыграла мадам де Лонгвиль? Этого, конечно, не могли знать ни де Рец, осведомленный лишь о том, что происходило в парламенте, Пале-д’Орлеане и отеле де Шеврез, ни герцогиня де Немур с мадам де Мотвиль, не посвященные в тайны отеля де Конде: они могли лишь повторять то, что слышали в придворных кругах, и их следует рассматривать исключительно как эхо слухов, которые Королеве было выгодно распространять. Это кажется тем более вероятным, что обе они, при всей их огромной разнице в намерениях и чувствах, рассказывают совершенно одно и то же. Мадам де Мотвиль утверждает определенно, что мадам де Лонгвиль, едва вернувшись из Стена, посоветовала Конде порвать с Шеврезами, а Ларошфуко поддержал ее в этом намерении; вот какие мотивы она ей приписывает: «Мадам де Лонгвиль, давно завидовавшая красоте и грации мадемуазель де Шеврез, с трудом выносила мысль о вероятности ее возвышения до ранга, даже более высокого, чем ее собственный, и еще меньше — о том, что та обретет огромное влияние, какое подобная особа могла приобрести над ее обоими августейшими братьями. Поэтому она пустила в ход все свое влияние на Конде и полностью в этом преуспела. Но Конти все еще пылал страстью к прекрасной и очаровательной девушке, обещанной ему во время заточения; он ужинал каждый вечер в отеле де Шеврез, и его чувства, равно как и честь, были всецело затронуты». Герцогиня де Немур говорит то же самое теми же словами.

Будучи доверенным лицом и советником мадам де Лонгвиль и Конде, один лишь Ларошфуко знал всю правду и мог поведать ее потомкам; однако его мемуары писались вовсе не для того, чтобы говорить правду, — лишь слишком часто для того, чтобы скрывать ее, выставляя в ярком свете то, что было сделано хорошо, и затушевывая то, что было сделано дурно, либо перекладывая вину за это на других. Заботясь о соблюдении своей роли и о том, чтобы никогда не выглядеть в дурном свете, Ларошфуко справедливо замечает, что фрондеры, с нетерпением подгонявшие свадьбу принца де Конти с мадемуазель де Шеврез и видя ее затягивание, «подозревали мадам де Лонгвиль и герцога де Ларошфуко в намерении расстроить ее из опасения, как бы принц де Конти не ускользнул из их рук лишь для того, чтобы попасть в руки мадам де Шеврез и Коадъютора»; однако он пытается обосновать эти подозрения и сообщить нам, были ли они обоснованными или нет. Вместо того чтобы защищать себя и мадам де Лонгвиль, он обвиняет Конде в том, что тот «ловко усилил подозрения фрондеров в отношении своей сестры и Ларошфуко, твердо веря, что, пока они держатся этого мнения, они никогда не докопаются до истинной причины отсрочки брака». И в чем же заключалась эта истинная причина? Вот она, по словам Ларошфуко: в том, что принц де Конде, «еще не заключив и не расторгнув своего договора с Королевой и получив известие о предстоящей отставке хранителя печати Шатонефа, пожелал дождаться этого события, чтобы заключить брак, если кардинал Мазарини будет сокрушен господином де Шатонефом, либо расторгнуть его и тем самым засвидетельствовать свое усердие Двору, если господин де Шатонеф будет изгнан Кардиналом».

Такое толкование поведения Конде не делает ему большой чести, но оно весьма правдоподобно. Во-первых, если Ларошфуко и умел так искусно обходить все щекотливые моменты, в которых он не мог предстать в выгодном свете, он, строго говоря, не лгал; он скорее отступает, чем нападает, если только его не уносит поток страстей, а к Конде он никогда не испытывал страсти. Кроме того, поведение, которое он приписывает Конде, естественным образом вытекало из того ложного положения, в которое Конде постепенно позволил себя поставить.

В общем и целом мы убеждены, что Конде тогда был искренен. Его единственной ошибкой — и именно она определяла все его поведение во время Фронды — было отсутствие, как в этом случае, так и в любом другом, твердой и неизменной цели. 13 апреля Королева отобрала печати у друга мадам де Шеврез, Шатонефа, представлявшего Фронду в кабинете министров, чтобы передать их самому серьезному человеку того времени, первому президенту Матье Моле, достойному слуге государства, весьма прохладно относившемуся к Фронде и в ту пору достаточно благосклонно — к принцу де Конде. В тот же день она вернула в Совет в качестве государственного секретаря графа де Шавиньи, бывшего некогда министром иностранных дел при Ришельє. Сформированный в школе великого кардинала, а также Мазарини, отстраненный от должности, хитрый и решительный, чувствовавший себя способным вынести на своих плечах бремя министерского поста, Шавиньи со скорбным видом наблюдал после смерти их общего господина за внезапным возвышением коллеги, который даже начинал свою карьеру в качестве его подчиненного. С 1643 года тщеславие увело его с большой дороги честолюбия, и он запутался в дебрях сложнейших интриг. К 1651 году он считался сторонником Конде. Именно тогда, если верить Ларошфуко, Конде заявил о своем несогласии на брак своего юного брата с мадемуазель де Шеврез; и было уже время противиться этому, ибо брак этот находился на пороге заключения. Конти выказывал самую пылкую страсть к мадемуазель де Шеврез; он оказывал ей тысячу знаков внимания, которые скрывал от друзей и в особенности от сестры, перед которой неизменно заявлял о своем безраздельном поклонении. Он вел долгие беседы с маркизом де Лаигом и другими близкими друзьями мадемуазель де Шеврез; опасались даже, как бы он не женился на ней без необходимых диспенсаций и без участия главы своего семейства. Поэтому Конде решил действовать немедленно, и репутация прекрасной дамы предоставила ему средство для удара, которое он с успехом применил против брата. Похоже, достижение цели не составило для него большого труда. Принц де Конти вскоре получил доказательства того, что она вовсе не столь непорочна, как он полагал: ее едва ли сомнительная связь с Коадъютором предстала в истинном свете, и, убедившись, что предмет его страсти недостоин любви честного человека, он начал смотреть на нее с отвращением. Он даже упрекал мадам де Лонгвиль и герцога де Ларошфуко за то, что они не предупредили его раньше о том, что говорят о ней в свете. С этого момента стали искать способы расторгнуть дело без озлобления; но ставки были слишком велики, а обстоятельства — слишком пикантными, чтобы это не возобновило и не усилило еще больше давнюю ненависть мадам де Шеврез и фрондеров к принцу де Конде и к тем, кого они подозревали в причастности к только что совершенному поступку. [65]

Это свидетельство оправдало бы мадам де Лонгвиль и самого Ларошфуко в том, что они подталкивали Конде к этому вероломному и опрометчивому разрыву, если бы можно было считать его полностью искренним; однако весьма трудно допустить, чтобы мадам де Лонгвиль и ее всемогущий советник остались в стороне от столь важного решения, и над этим деликатным вопросом до сих пор висит множество сомнений и неясностей. Де Рец, чья проницательность была столь глубокой и который вовсе не отличался чрезмерной сдержанностью в оценках, не знал, какого мнения придерживаться, поскольку Конде, мадам де Лонгвиль и Ларошфуко впоследствии уверяли его, будто не имели никакого отношения к расторжению брака.

Но чья бы рука ни разрушила планировавшийся союз Конде с мадам де Шеврез, несомненно одно: этот шаг погубил Конде и спас Мазарини. Все последующие ошибки проистекали из этой кардинальной оплошности. Именно в ней следует видеть первое звено той цепи катастрофических событий, которые в конце концов втянули Конде в гражданскую войну.

Можно легко вообразить негодование мадам де Шеврез, когда она обнаружила, что ее провели, что она отделилась от Мазарини и Королевы и вызволила Конде из тюрьмы лишь для того, чтобы получить взамен столь непростительное оскорбление! Уже незадолго до этого, когда Королева сместила Шатонефа, не посоветовавшись с герцогом д’Орлеаном, гнев фрондеров был столь силен, что на совещании всей партии в Пале-д’Орлеане предлагалось от имени генерал-лейтенанта потребовать обратно печати у Матье Моле. Выдвигались самые бурные меры, а некоторые из наиболее горячих голов поговаривали о том, чтобы схватиться за оружие и выйти на улицы. Конде, еще не полностью порвавший с фрондерами и присутствовавший на этом совете вместе с несколькими друзьями, остужал любые предложения и решительно возражал против призыва к оружию, заявляя, будто не понимает, как вести «войну булыжников и ночных горшков», и чувствует себя слишком трусливым для подобной кампании.

После некоторого времени, проведенного в жарких спорах, герцог удалился в покои своей жены вместе с де Рецем, и там состоялся короткий совет, в ходе которого герцогиня д’Орлеан, мадам де Шеврез и Коадъютор пытались убедить его арестовать лидеров враждебной партии и поднять народ на восстание. Герцог д’Орлеан был отчасти растроган; Конде, Конти, герцог де Бофор и другие удалились в библиотеку, а мадемуазель де Шеврез, бросившись к двери, воскликнула: «Не хватает только поворота ключа! Было бы поистине прекрасным зрелищем, если бы девушка арестовала победителя в битвах!»

Однако порыв мадемуазель де Шеврез напугал робкого герцога д’Орлеана. Если бы к этому подводили постепенно, он, возможно, и согласился бы на такой шаг; но ее движение к двери встревожило его, и он принялся насвистывать — что, как отмечает де Рец, никогда не было добрым знаком. Затем, заявив, что обдумает это дело до следующего утра, он спокойно прошел в библиотеку и позволил мирно удалиться гостям, которых ему так сильно хотелось сделать пленниками.

В то же время в парламенте возобновились все жесткие меры против Мазарини: его изгоняли снова и снова, с конфискацией имущества, а его книги и картины даже было велено продать. Был уже принят декрет, объявляющий всех иностранных кардиналов неспособными служить во Франции и входить в состав правительства. На этом не остановились, и некоторые советники, не посвященные в секреты партии и повинующиеся лишь своему пылу, предложили исключить из состава правительства даже французских кардиналов на том основании, будто они все еще слишком зависимы от Рима. Это радикальное предложение было принято под громкие овации, раскатившиеся по всем углам зала. На что Конде с улыбкой заметил: «Какое прекрасное эхо». Это самое эхо погубило надежды де Реца, который так страстно желал стать кардиналом лишь затем, чтобы наследовать Мазарини. Вскоре после этого был официально объявлен раскол между Конде и Старой Фрондой, и Конде принялся создавать промежуточную партию — новую Фронду, которая стала достаточно мощной, чтобы встревожить мадам де Шеврез и Коадъютора. [66] «Вообразите, — говорит последний, — каковой была бы королевская власть, очищенная от мазаринизма, и партия принца Конде, очищенная от фракционности! Больше того, какая уверенность была в господине герцоге д’Орлеане!»

Но де Рец был не единственным политиком, которого пугала мысль о столь мрачно вырисовывающемся будущем Франции. Мазарини страшился его в той же мере. Его власть почти повсеместно считалась навсегда уничтоженной; однако небольшое число придворных, умевших читать в сердце Королевы, судило иначе и благодаря искусному курсу, которого они придерживались в этих обстоятельствах, обязаны тем высоким положением, которого они достигли впоследствии.

Едва ли приходится сомневаться в том, что вначале Конде мог отнять регентство у Королевы, лишенной своего первого министра и по собственному признанию неспособной править самостоятельно; но тогда руководство делами по праву принадлежало бы герцогу д’Орлеану, к которому Конде ревновал. Однако Конде предпочел оставить регентство в руках Королевы, сделавшись грозным для Правительства и вынуждая его считаться с собой. Если бы этот союз принцев между собой и фракцией Фронды сохранился, восстановление королевской власти оказалось бы невозможным: и начало царствования Людовика Четырнадцатого, который, хотя ему исполнилось лишь тринадцать лет, должен был в силу исключительного закона быть объявлен совершеннолетним, явило бы зрелище, столь часто встречающееся в французских анналах, [68] когда государство становится добычей распрей фракций и ужасов анархии.

Но на счастье Франции и Королевы-регентши, Конде был столь же искусен в политике, сколь велик на войне. Он не сдержал ни одного из обещаний, данных вождям Фронды — виновникам его освобождения. Брак принца де Конти и мадемуазель де Шеврез, составлявший основу договора и влекший за собой другие обязательства, был, как мы видели, безжалостно расторгнут. Королева-регентша, дабы добиться возвращения к власти своего любимого министра, обладала тактом скрывать его шаги и потому в первую очередь предпочла заменить его Шавиньи, приходившимся тому личным врагом. Затем она вела переговоры со всеми сторонами, искусно противопоставляя Фронду принцу Конде, последнего — герцогу д’Орлеану, парламент — собранию нотаблей, отвращение к Мазарини — страху, внушаемому Коадъютором. Ее министры, над которыми она глумилась, обладали лишь видимостью власти; вся реальная власть принадлежала Мазарини. Из Брюля, места своего изгнания, он управлял Францией; Королева не принимала ни единого решения без того, чтобы оно не было подсказано им или не встретило его одобрения. Укрытый таким образом за плащом Регентши, Кардинал бдительно следил за распрями принца Конде и фрондеров, разжигая и распаляя их всеми доступными средствами, щедро расточая Конде обещания, которые в высшей степени должны были встревожить Фронду, и ежедневно все глубже запутывая его в сети запутанных, извилистых переговоров, пока не увидел разделение, к которому маневрировал, неисцелимо свершившимся. Тогда он остановился и начал незаметно даже пятиться назад. Передача Прованса в руки принца де Конти откладывалась; по сути, он удерживался в резерве для герцога де Меркёра, старшего сына герцога де Вандома, добивавшегося руки одной из племянниц Мазарини; кроме того, было признано нецелесообразным лишать герцога де Сен-Симона Блая, чтобы отдать его Ларошфуко; и возникала тысяча других трудностей подобного рода, которые одновременно удивляли и раздражали Конде. Раз уж он порвал с Фрондой, то делал это, видимо, ради союза с Королевой, и чем выше взмывало его честолюбие, тем необходимее было прикрывать его уважением и почтением, чтобы ускорить и обеспечить готовящийся договор и сковать монархию собственной судьбой. Но вспыльчивый Конде был неспособен на такую линию поведения. Обнаружив неожиданные препятствия там, где прежде встречал легкость и обнадеживающие ожидания, он вышел из себя и вернулся к тому властному тону, который уже в 1649 году поссорил его с Королевой и Мазарини.

Похоже также, что мадам де Лонгвиль разделяла заоблачные иллюзии своего брата и довольно посредственно переносила свое внезапно расцветшее благополучие. Мадам де Мотвиль дает нам понять это с присущей ей умеренностью, а герцогиня де Немур с радостью заявляет об этом со всей желчностью и, без сомнения, преувеличением ненависти. [69] Следует действительно признать, что наряду с героическими инстинктами Конде мадам де Лонгвиль была наделена и его надменным нравом. Все современники приписывали ей врожденное величие, которое вовсе не проявлялось в обычных обстоятельствах; отнюдь нет — она была простой, любезной, добавляя к этому, когда желала понравиться, ласковую и неотразимую мягкость; однако с людьми, которые ей не нравились, она замыкалась в холодном достоинстве, и они с Анной Австрийской никогда не любили друг друга. Ей приписывали неуместную надменность по отношению к Королеве. Однажды, рассказывает герцогиня де Немур, она заставила ту прождать два или три часа. Весьма сомнительно, чтобы мадам де Лонгвиль могла так далеко зайти в своем забвении; но не исключено, что она, как и ее брат, воображала, будто судьба их дома, выйдя более блистательной, чем прежде, из столь суровой бури, больше не должна страшиться повторения зловещих потрясений.

Они заблуждались: над их головами нависла огромная опасность.

Едва мадам де Шеврез увидела, что Королева начинает охладевать к Конде и не проявляет склонности выполнять данные ему обещания, ее проницательная враждебность мгновенно определила порядок ее действий, и, навсегда отделившись от Конде, она вновь приблизилась к Королеве с предложением своих услуг и услуг всей своей партии против общего врага. Мазарини, осознав ошибку, допущенную им при приобретении двух врагов одновременно, и поняв, что в тот момент грозным лицом, человеком, которого любой ценой необходимо уничтожить, был Конде, очень быстро забыл свои обиды на мадам де Шеврез и посоветовал принять ее предложения. Королева, судя по всему, испытывала сильнейшее отвращение к сближению с де Рецем или к использованию его услуг; она ненавидела его почти так же сильно, как и Конде, прекрасно зная, что они являются двумя опаснейшими врагами того человека, без которого она не мыслила своего подлинного правления. Мазарини сам увещевал ее польстить честолюбию де Реца, и, удивительным образом понимая друг друга на расстоянии — почти так же хорошо, как при личной встрече, — они сочинили и разыграли наилучшим образом комедию, жертвой которой едва не стал сам де Рец, а Конде чуть было не оказался ее главным пострадавшим.

Мадам де Шеврез уже была охарактеризована как с хорошей, так и с дурной стороны — в ее природном уме, быстроте реакции, тонкой проницательности и политическом гении, в ее несгибаемом мужестве и дерзости, а также во всем том, на что она была способна ради достижения своих целей. Теперь необходимо основательно разобраться в характере де Реца, чтобы отчетливо увидеть ту опасность, которая нависла над Конде.

Будучи по натуре еще более беспокойным, чем честолюбивым, дурным священником, тяготившимся своим состоянием и долго боровшимся за то, чтобы освободиться от него, Поль де Гонди готовил себя к интригам, сочиняя или переводя жизнеописание знаменитого заговорщика. Затем, быстро перейдя от теории к практике, он ввязался в один из самых зловещих заговоров против Ришельє и в качестве своего первого опыта согласился на задачу — он, молодой аббат, — убить кардинала у алтаря во время церемонии крещения мадемуазель де Монпансье. В 1643 году он без колебаний бросился в объятия «Важных»; но титул коадъютора Парижа, только что пожалованный ему в награду за добродетели и заслуги его отца, остановил его. Фронда словно была создана специально для него. Он разделял ее отцовство наряду с Ларошфуко. Напрасно в своих «Мемуарах» он нарочито выдвигает на первый план общие соображения: подобно Ларошфуко, он работал лишь на себя и по крайней мере имел откровенность признаться в этом. Вынужденный оставаться в лоне Церкви, де Рец желал подняться в ней как можно выше. Он жаждал кардинальской шляпы и вскоре получил ее благодаря своим непостижимым маневрам; однако его высшей целью был пост первого министра, и ради его достижения он вел ту двойную игру, которую столь искусно спланировал и блестяще разыграл. Видя, что Мазарини и Конде не являются главами такого правительства, которое оставило бы другим действующим с ними лицам сколько-нибудь значительную долю влияния, он предпринял попытку сокрушить их друг о друга, проложить себе путь между ними с их же помощью и возвысить на их руинах герцога д’Орлеана, от имени которого он стал бы править. Для этого он неустанно подстрекал и герцога, и парламент, и народ требовать в качестве первого условия любого примирения со Двором отставки Мазарини, и в то же время под маской выступал благожелательным примирителем между королевской властью и Фрондой, обещая Королеве по совершении неизбежной жертвы сгладить все трудности и привлечь на ее сторону герцога д’Орлеана, отделив его от Конде. Таков был подлинный двигатель всех шагов де Реца — даже тех, которые казались наиболее противоречивыми: сначала кардинальство, затем пост премьер-министра под эгидой герцога д’Орлеана, в некотором роде ассоциированного с королевской властью, но без Мазарини и Конде. Ему приходилось скрывать свой секрет под личиной общественного блага, но этот секрет выдавали сами его усилия по его сокрытию, и он не ускользнул от проницательности Ларошфуко — его сообщника по началу Фронды, а впоследствии противника, который прекрасно знал его характер и обрисовал его мастерской рукой, подобно тому как и де Рец досконально постиг и восхитительно изобразил Ларошфуко. Де Рец поистине был злым гением Фронды. Он вечно мешал ей продвигаться вперед — будь то под началом Мазарини или Конде, поскольку желал лишь слабого правительства, которым мог бы помыкать. Чтобы прийти к этой цели, он был способен на все: извилистые интриги, анонимные памфлеты, лицемерные проповеди с амвона, тщательно подготовленные речи в парламенте, народные мятежи и отчаянные дерзкие вылазки. Таков был человек, который ближе к концу мая 1651 года был допущен, вопреки ее воле, в тайные советы Анны Австрийской.

Тем не менее следовало испробовать все, что могло избавить ее от притязаний Конде. Ей было абсолютно необходимо либо удовлетворить его требования, либо найти какую-то опору, которая позволила бы ей противостоять им. Соответственно она отправила маршала Дюплесси переговорить с де Рецем в архиепископстве около часу ночи — в то время, когда он обычно возвращался от своих ночных визитов к мадемуазель де Шеврез. Де Рец был готов воспользоваться случаем отомстить Конде и, вероятно, рассудил, что сможет сделать это без возвращения Мазарини. Поэтому он немедленно принял приглашение Королевы и бросил в огонь охранную грамоту, присланную ею, дабы продемонстрировать доверие к ее обещаниям. На следующую ночь, в двенадцать часов, его провели в молельню Королевы по черной лестнице, и между ними завязалась долгая беседа. Анна Австрийская выказывала крайнюю любезность по отношению к Коадъютору и, добившись его доверия, попыталась поссорить его с Шатонефом, сообщив ему, будто именно этот друг мадам де Шеврез больше всех выступал против его кардинальства, поскольку сам метил в кардиналы. Следует помнить, что в тот момент Франция располагала вакансией на звание кардинала, и она уже давно была обещана принцу де Конти. Теперь же Анна Австрийская предложила ее де Рецу, который в ответ на исходе длинной речи, в ходе которой Королева нетерпеливо перебивала его более одного раза, заверил ее, что явился сюда не за тем, чтобы принимать милости, а чтобы заслуживать их.

«Что же вы сделаете для меня тогда?» — спросила Королева. — «Что вы сделаете?»

«Государыня, — ответил он, — я заставлю принца де Конде покинуть Париж до истечения восьми дней и уведу от него герцога д’Орлеана еще до завтрашней ночи».

Королева, охваченная радостью, протянула ему руку со словами: «Дайте мне руку на это, и послезавтра вы станете кардиналом, к тому же вторым среди моих друзей».

Спустя несколько дней де Рец и мадам де Шеврез подняли всю Фронду против принца де Конде. Достойный архиепископ возвестил о своем приближении к атакованному врагу тучей пасквилей, сатир и эпиграмм — тех самых средств, которые он всегда находил столь эффективными для того, чтобы настроить жителей Парижа против любого, кого он считал нужным предать народному остракизму. В то же время по городу были разосланы толпы зазывал и разносчиков, которые за бесценок распространяли все те сарказмы, что были сочинены в архиепископстве поутру с целью выставить поведение Конде смешным, презренным и ненавистным в глазах толпы.

Наконец, когда Коадъютор счел все приготовления достаточными, он велел принцессе Палатинской известить Королеву о том, что он собирается отправиться в парламент. Мадемуазель де Шеврез находилась в тот момент у Регентши, когда та получила это известие; восторг, вызванный им, был столь велик, что добродетельная и благочестивая Анна Австрийская заключила любовницу архиепископа в объятия и поцеловала ее более одного раза, воскликнув без особого соблюдения приличий: «Ах ты плутовка! Ты приносишь мне сейчас столько же пользы, сколько вредила до сих пор».

Де Рец сдержал слово и отправился в парламент, однако наступление на Конде шло настолько медленно, что Мазарини, Королева и де Рец стали помышлять о более решительных мерах, и к исходу июня их обсуждения вылились в зловещий проект повторного ареста или убийства Конде.

Это темное дело, до сих пор раскрытое лишь частично и, вероятно, никогда не открытое до конца, не настолько все же мрачно и непроглядно, чтобы мы не разглядели в его тени ужасные и преступные замыслы, на фоне которых даже открытые пороки той эпохи выглядят сравнительно легко. Де Рец сообщает нам, что маршал де Окур с большей откровенностью, чем остальные, прямо предлагал убить Конде. Сам Коадъютор, однако, мадам де Шеврез и другие лидеры Фронды, а прежде всего Сантеред, завоевавший к тому времени огромное доверие Королевы, воспротивились не только дерзкому преступлению, изначально предложенному Окуром, но и всем тем планам, которые он и другие выдвигали впоследствии и которые, несмотря на внешнюю мягкость, неминуемо вели к тому же итогу.

Слухи о замышляемом вскоре дошли до ушей Принца, который тогда отчетливо осознал всю суть своего положения. Он понял, что окончательно и навсегда поссорился с фрондерами и с Королевой и что отныне оказался зажатым между тюрьмой и убийством. Он был уверен, что на сей раз, если он попадет в руки врагов, с ним обойдутся куда суровее, чем в 1650 году, и он, возможно, больше никогда не увидит света. Он презирал смерть, но мысль о пожизненном заключении была для него невыносима, и эта идея, постепенно укореняясь в его сознании, заставила заронить те проекты, которые до тех пор лишь на мгновение мелькали в нем.

Будучи слишком горд, чтобы покидать Париж с видом испуганного человека, Конде не изменил своего поведения, ограничившись лишь тем, что перестал посещать Пале-Рояль или Пале-д’Орлеан и никогда не выходил на улицу без многочисленного эскорта офицеров и слуг. Предчувствуя уже некоторое время сгущающуюся над ним бурю, он принял серьезные меры для отпора: укрепил все находившиеся в его руках крепости. Он отправил во Фландрию маркиза де Силлери, зятя Ларошфуко, под предлогом окончательного освобождения мадам де Лонгвиль и Тюренна от договоров, заключенных ими со спанцами в 1650 году, снабдив его тайными инструкциями возобновить их и выяснить, насколько он может рассчитывать на помощь Испании, обнажи он меч. Граф де Фуэнсальданья, следуя политике своего двора, не преминул пообещать гораздо больше, чем у него просили, и не упустил ничего, что могло подтолкнуть Конде к взятию за оружие.

Случай также сыграл свою роль в том, чтобы подтолкнуть Конде к дальнейшему и почти решительному шагу на открывавшемся перед ним опасном пути. Однажды вечером, когда он уже лег в постель и беседовал с Винейем, одним из своих верных друзей, последнему передали записку с требованием предупредить принца о приближении двух рот гвардии со стороны буржуазии Сен-Жермен. Полагали, что эти войска собираются осадить отель. Конде вскочил с постели, оделся, немедленно сел на коня и в сопровождении нескольких спутников направился через предместье Сен-Мишель. Выехав на большак, он услышал стук приближающегося довольно крупного отряда всадников и, решив, что это эскадрон, разыскивающий его, сначала отступил в направлении Медона; затем, не возвращаясь в Париж, на рассвете он нашел прибежище в своем замке Сен-Мор. Он прибыл туда утром 6 июля; нетрудно догадаться, каким было эхо этого отступления по стольким причинам в Париже и по всему королевству. Принцесса де Конде, принц де Конти, мадам де Лонгвиль, Ларошфуко, герцог де Немур, герцог де Ришельє, самые близкие друзья принца, а также не одно прославленное лицо, вроде герцога де Буйона и Тюренна, немедленно поспешили в Сен-Мор. За день-два Конде увидел себя окруженным двором, столь же блестящим и многочисленным, как королевский, и устроил там поистине королевские празднества. Спустя некоторое время он направил в Париж переодетыми значительное число офицеров, которые хлопотали в каждом квартале в его пользу; а когда счел себя способным противостоять одновременно и Королеве, и фрондерам, он покинул Сен-Мор и вернулся в свой отель близ Пале-д’Орлеана, желая придать делам благопристойный вид и произвести впечатление на врагов столь дерзким и исполненным достоинства поведением. [70] Он вновь появился и в парламенте, вновь ставшем полем битвы для партий. Де Рец, полный собственной ненависти, умноженной на неприязнь мадам де Шеврез, поддерживаемый одновременно друзьями герцога д’Орлеана и сторонниками Королевы, пылая жаждой вырвать у Двора и заслужить усердием кардинальскую шляпу — цель своих пламенных желаний, необходимую ступеньку к амбициям, — направил всё свое мужество и тщеславие на исполнение роли врага Принца. И там, в течение июля и августа, в этом мнимом святилище закона и справедливости разыгрывались все те прискорбные сцены, которые описали де Рец и Ларошфуко и в которых Мазарини из своего уединения на берегах Рейна с радостью наблюдал, как оба его врага растрачивают силы, бессознательно, но верно приближая собственную гибель и его скорый триумф.

Кризис был явно неизбежен. Конде больше не видел никаких признаков мирного исхода из положения, в которое он был повергнут — вернее, в которое поверг себя сам, — а рядом с ним находились мадам де Лонгвиль и принц де Конти, чьи взгляды ни в чем не расходились со взглядами сестры, подгонявшие его разрубить узел, развязать который он не умел. Ларошфуко на мгновение остановил его на пороге войны, умоляя позволить ему предпринять новые переговоры. Принц охотно на это согласился. Мадам де Лонгвиль выступала против. Ларошфуко, обращаясь к ней с тем авторитетом, который давала его многолетняя преданность, указал ей на страшную ответственность, которую она берет на себя перед Конде и государством, и добился от нее обещания на время удариться из водоворота распрей, сопроводить невестку, принцессу де Конде, в Берри и позволить ему остаться в Париже рядом с Конде, чтобы предпринять последнюю попытку отвести грозу.

Наступил подходящий момент для того, чтобы рассмотреть поведение мадам де Лонгвиль в этих тяжелых обстоятельствах, различные чувства, одушевлявшие ее, и подлинный, прискорбный мотив, побудивший ее толкнуть брата в пучину гражданской войны, а вместе с ним и себя.

Вспомним: Анна де Бурбон являла в своем характере необычайные контракты, совершенно противоположные качества, которые, развиваясь по очереди в зависимости от обстоятельств, накладывали особый отпечаток на разные периоды ее жизни. От природы и полученного ею христианского воспитания у нее была тонкая и впечатлительная совесть, смирение перед собственными глазами и перед Богом, способное сделать из нее безупречную кармелитку; в то же время она родилась с тем пылом души, который именуется честолюбием, с инстинктом славы и величия. Этот инстинкт, бывший также свойством ее дома и ее эпохи, вскоре возобладал по выходе из благочестивого отрочества, когда она отчаялась преодолеть сопротивление отца ее искреннему желанию уйти в пятнадцать лет в монастырь на улице Сент-Жак со своей уже грозной красотой и зарождающимся стремлением блистать и нравиться. Это стремление было одновременно силой и слабостью мадам де Лонгвиль, началом ее кокетства среди мирных забав и ее бесстрашия посреди войн и опасностей. Раз уж ей суждено было жить в свете, она перенесла мечты о славе, осуществить которые для себя самой не осмеливалась, на то, чтобы украсить лавровый венок брата — того Луи де Бурбона, почти ровесника, нежно любимого спутника ее детства, столь остроумного, великодушного и дерзкого, который был для нее одновременно другом, господином и кумиром сердца, пока другой предмет не узурпировал это место или после того, как он оставил его. В первой и последней порах своей жизни, несравненно лучших, она все возводила к Конде, и Конде питал к ней совершенно безграничное доверие. Подозрительный и проницательный Мазарини составил о ней мнение очень рано, и в карнетах, куда он доверял самые сокровенные чувства, он рисует ее пером врага — но врага, который хорошо ее знал. «Мадам де Лонгвиль, — говорит он, — обладает всевластием над братом. Она желает видеть Конде доминирующим и распоряжающимся всеми милостями. Если она и склонна к галантности, то отнюдь не потому, что помышляет о дурном, а дабы обрести друзей и слуг для брата. Она внушает ему честолюбивые мысли, к которым он и без того более чем склонен». Если в 1648 году она пришла в ярость против брата, то лишь потому, что, очарованная и введенная в заблуждение Ларошфуко, сочла, будто Конде, служа Двору и Мазарини, изменяет собственной славе. В 1649 году она слишком уж приложила руку к тому, чтобы он постепенно ступил на тот пагубный путь, в который Ларошфуко заманил ее саму. Здесь гордыня питала надежду однажды увидеть дом Конде заменившим Орлеанский дом. Когда в 1650 году у Гастона родился сын, маленький герцог де Валуа, проживший недолго, она переживала из-за события, грозившего укрепить и увековечить род, к которому она не питала привязанности, и в сохранившемся до сих пор неизданном письме она дает проявиться мыслям, закрадывшимся в ее сердце. «Я думаю, — пишет она Лене 22 августа 1650 года, — что новость о рождении сына месье д’Орлеана порадует мою невестку не больше, чем меня. Нам следует выразить соболезнование моему племяннику». В 1651 году это честолюбие достигло наивысшей точки. Мадам де Лонгвиль испытала естественное опьянение, которое должны были принести ей мощь и процветание ее дома; и когда мы вспоминаем, какие опасности она только что преодолела, какими почестями была окружена со всех сторон, что ей тогда исполнилось тридцать два года, что она пребывала во всем блеске своей красоты и под воздействием всей силы своих страстей, мы вполне могли бы быть склонны простить ей это мимолетное опьянение, если бы оно не повлекло за собой столь катастрофических последствий для нее самой, для Конде и для ее страны.

И здесь вновь возникает вопрос, который мы только что затронули. Была ли именно мадам де Лонгвиль виновной в разрыве предполагавшегося брака между принцем де Конти и мадемуазель де Шеврез? Если ее вина была главной, мы с сожалением констатируем, что в глазах потомства на ней лежит пятно такого проступка. Если же она лишь уступила советам Ларошфуко, у нас больше оснований ее извинить, и мы утверждаем, что вина ложится на него. Как мы уже видели, это дело до сих пор окутано большой неясностью, и раз уж сам де Рец колеблется, мы вправе поколебаться в свою очередь. Но следует признать: подозрения фрондеров и обвинения друзей Королевы имеют столь великий вес, что едва ли возможно не приписать мадам де Лонгвиль достаточно значительную долю ответственности за тот прискорбный разрыв, из которого проистекло столько бед. Ее снисходительный биограф Вильфор в этом пункте согласен с мадам де Мотвиль. Вне сомнения, брак принца де Конти с мадемуазель де Шеврез был далек от всеобщего одобрения. Блюстительницы нравов из отеля Рамбуе, и в особенности мадемуазель де Скюдери, решительно протестовали против подобного союза. Помнили о старом оскорблении, которое в 1643 году мадам де Монбазон при содействии мадам де Шеврез отважилась нанести мадам де Лонгвиль; помнили и о дерзких манерах матери, которые, казалось, унаследовала дочь, и о двусмысленной репутации последней, и о ее подозрительной и почти публичной связи, которую она поддерживала с де Рецем. Напрасные возражения! — на которые мадам де Лонгвиль не могла сослаться, ибо прекрасно все это знала, когда в Стене уполномочила принцессу Палатинскую дать за нее слово. Следовательно, нужно искать иные причины ее поведения, и причины эти могут быть лишь теми, что назвали ее враги, и на первом месте среди них — ревность к влиянию, стремление сохранить над своим младшим братом, принцем де Конти, власть, которой Шарлота де Лоррен ее неминуемо лишила бы.

Эта непоправимая ошибка, повлекшая за собой то опасное положение, в коем вскоре оказался Конде, неизбежно толкнула мадам де Лонгвиль на совершение другой ошибки, в некотором роде вынужденной, которая стала дополнением первой; несомненно, что больше кого бы то ни было она подстрекала брата принять то решение, на которое он в конце концов отважился. Ларошфуко говорит об этом, и все современники повторяют то же самое. Мы сделаем лишь одно существенное замечание: мадам де Лонгвиль поначалу весьма охотно включилась в примирительные планы Конде и Ларошфуко и в их переговоры с Двором; лишь тогда, когда эти замыслы потерпели крушение, когда ближе к июню переговоры уступили место насилию, когда она увидела своего брата окруженным убийцами, каждую минуту рискующим пасть от ударов Онкуркура или снова быть брошенным в венсенские подземелья, — именно тогда, трепеща от страха и возмущения и будучи больной, она поспешила в Сен-Мур; и найдя там собранный цвет аристократии и армии, она почувствовала, как в ней возрождается воинственный жар 1649 и 1650 годов. Она думала, что на поле боя ничто не сможет противостоять победителю при Рокруа и Лансе, поддерживаемому Тюренном, который в Стене выказал к ней столь живую и нежную привязанность, чьи знаки внимания она неизменно принимала с тем изысканным тактом, на какой была способна. Она также сильно полагалась на Испанию, которая лежала у ее ног и расточала ей всяческие знаки почтения. Поэтому она подгоняла Конде отбросить подальше вероломные и бесполезные переговоры и призвать на помощь военное счастье.

Но к этим различным побуждениям, вес которых мадам де Лонгвиль оценила с высоты своего ума и опыта, примешивалось другое, еще более властное над ее сердцем, каковое и являлось изначальной пружиной ее решений и поступков. Один лишь Ларошфуко не имеет права ставить ей это в вину. Со своей стороны, мы не колеблемся поведать об этом, опираясь на неопровержимые свидетельства, ибо мы не пишем панегирик мадам де Лонгвиль, но описываем эпизоды ее жизни, в которых жизнь XVII века с ее величием и низостью столь полно отразилась; и если мы испытываем искреннее восхищение перед сестрой Великого Конде, это восхищение не закрывает нам глаза на ее ошибки. Не зазорно восхищаться героиней, чьи возвышенные качества переплетены со слабостями, напоминающими о ее поле. Более того, первый долг истории, в нашем ее понимании, — не останавливаться на поверхности событий, но искать их причины в глубинах человеческой души, в человеческих страстях и их неизбежных последствиях.

Как уже говорилось, мадам де Лонгвиль не любила своего мужа. Мало того, что он был значительно старше ее, в нем не было ничего отвечающего тому идеалу, который эта прославленная ученица отеля Рамбуе создала для себя и тщетно преследовала сквозь перовую иллюзий — до тех пор, пока то, что она искала и нашла у самого источника, не открылось ей уже не в школе Корнеля и мадемуазель де Скюдери, но в школе ее Спасителя, в монастыре кармелиток и в Пор-Рояле. Ни одна женщина по природе своей не была менее склонна к галантерейности, чем Анна де Бурбон; но, как мы только что заметили, ее сердце и воображение породили в ней потребность нравиться и быть любимой; и именно эта жажда, рано взлелеянная поэзией, романами и театром и несколько позже испорченная примером окружающего ее общества, манила ее вдаль от родного очага и увлекала на ту блестящую и полную приключений дорогу, на которой мы застаем ее в 1651 году. Тогда больше всего на свете она боялась вновь оказаться в руках мужа. Месье де Лонгвиль весьма охотно последовал за своей женой во Фронду; его собственные обиды сами по себе толкали его туда, равно как и его неверный, подвижный характер, который побуждал его пускаться в новые предприятия с такой же легкостью, с какой толкал его бросать их. В 1649 году он числился одним из парижских генералов и поднял Нормандию против Мазарини. Год тюремного заключения охладил его пыл, и в 1651 году, возвратившись к управлению Нормандией и вкусив несколько месяцев мирного величия, он нашел его столь по вкусу, что его уже трудно было соблазнить на возобновление бурной жизни в возрасте почти пятидесяти семи лет. Слухи, слишком правдивые, известили его о том, что дотоле он лишь смутно подозревал, — о явной связи его жены с Ларошфуко. Он был крайне раздосадован этим, и враги Конде во главе с де Рецем тщательно подпитывали его дурное настроение, а его дочь, Мари д’Орлеан, в будущем герцогиня де Немур, помогала им изо всех сил.

Она ненавидела мачеху, чьи недостатки легко подмечал ее здравый смысл, тогда как ее собственный заурядный ум был неспособен постичь великие достоинства герцогини. Невозможно было найти людей менее похожих друг на друга. Одна обожала величие — вплоть до романтического и химерического, другая была всецело практична и приземлена, поглощена собственными интересами, особенно теми, что касались ее имущества. Отдалившись от Фронды из-за ревнивой ненависти к мачехе, которая в свою очередь отвечала ей почти таким же чувством и, вероятно, тоже не утруждала себя поиском подхода к ней, мадемуазель обратилась к Королеве и старалась перетянуть на ее сторону отца. В этом она постепенно преуспела. Герцог де Лонгвиль не мог открыто отделиться от Конде и поначалу обещал ему все, чего тот требовал; затем он заперся в Нормандии, где повел двойчивую линию поведения, не компрометировавшую его ни перед партией Двора, ни перед партией Конде. Однако он самым решительным образом отозвал жену и прислал ей предписание присоединиться к нему. Требование это было настоятельным и грозным, оно испугало мадам де Лонгвиль. Она знала, что мужу стало известно обо всем и что он всецело поддался влиянию дочери. Она страшилась дурного обращения; по меньшей мере она была уверена, что, оказавшись в Нормандии, уже не покинет ее и что ее дни будут проходить между престарелым раздраженным мужем и деспотичной падчерицей, которые совместными усилиями станут удерживать ее в провинциальном уединении и, быть может, заставят искупить в заточении ее прошлые триумфы. Мысль о тоскливой жизни, ожидавшей ее в Нормандии, произвела на нее почти такое же действие, как мысль о втором заключении на ум Конде. Она стала искать способ избежать того, что казалось ей худшим из зол; существовал верный, хотя и опасный способ — война, которая помешала бы ей ехать в Нормандию под более или менее благовидным предлогом того, что она не может оставить брата. Такой замысел созрел в ее душе, и она вскоре решилась претворить его в жизнь; новые же переговоры, предложенные Ларошфуко, мешали ее планам вдвойне. Увенчайся эти переговоры успехом, они лишили бы ее единственного предлога не воссоединяться с мужем в Нормандией, и ей казалось странным, что именно Ларошфуко подвергает ее такой опасности. С этого момента между ними, несомненно, произошли бурные объяснения. Она поняла, что Ларошфуко устал от своих жертв, что он желает примириться с Двором, поправить свои дела и вкусить сладости мира; между тем в глазах гордой принцессы главным соображением для него, ради которого она столько сделала, должно было стать правило никогда не покидать ее, даже если им обоим грозила бы неминуемая гибель. Но Ларошфуко уже не был настроен на столь высокий лад, достойный «Великого Кира» и их рыцарской любви 1648 года, и надменная мадам была глубоко уязвлена этим открытием. Тем не менее она не осталась глуха к тому разумному зерну, что было в советах Ларошфуко, и дабы не брать на себя всю полноту ответственности за те шаги, на которые мог отважиться ее брат, она согласилась последовать за своей невесткой, принцессой де Конде, и племянником, герцогом д’Энгиен, в Берри, одно из наместничеств Конде; к тому же эта поездка сулила то преимущество, что отделяла ее от мужа. 18 июля она отправилась в Бурж, взяв с собой старшего из двух сыновей; младший же, Шарль де Пари, родившийся в 1649 году, не смог бы вынести тягот пути. Месье де Лонгвиль отозвал ее из Берри точно так же, как из столицы, и настаивал на возвращении сына в столь категоричной форме, что в отношении мальчика ей пришлось подчиниться. С той поры, оставшись в одиночестве и подвергая риску лишь себя, не порывая с месье де Лонгвилем и используя все свое остроумие для прикрытия своего неповиновения, она уклонялась от его приказов и оставалась в Берри, питая в глубине души самые жаркие желания войны, но сохраняя внешнее спокойствие; то сопровождая принцессу де Конде в Монронд, то совершая несколько затяжные визиты в монастырь кармелиток в Бурже. Так она ждала исхода переговоров, которые вел и которыми руководил Ларошфуко, и которые должны были решить ее судьбу.

Ларошфуко должен был и впрямь страстно желать положить конец той жизни, полной лишений и опасностей, которую он вел последние три года, раз он мог лелеять хоть какие-то иллюзии относительно успеха предпринимаемых им шагов. На что было надеяться в отношении Фронды, которую только что возмутительным образом обманули после того, как она отдалась в руки принца де Конде в его несчастье и выручила его? Если Ларошфуко считал союз с Фрондой необходимым, ему следовало заняться этим раньше и вовремя, убедить Конде и его сестру сдержать слово и скрепить печатью тот союз, о котором договорились принц де Конти и мадемуазель де Шеврез. Он этого не сделал; и теперь, когда он позволил разгореться вероломной войне между Конде и Фрондой, с помощью какого волшебства он рассчитывал ее приостановить? С Королевой всякие переговоры также были исчерпаны и являлись излишними. Договариваться с ней следовало тогда, когда она была к тому расположена, когда Конде обладал всемогуществом, когда он мог с куда большей легкостью как принизить, так и возвысить Корону: Tum decuit cum sceptra dabas. Но в конце августа Конде, поссорившийся со Двором и с Фрондой, не имел ничего, кроме своего меча. Этого было достаточно, бесспорно, чтобы заставить всех трепетать, но достаточно ли для того, чтобы внушить кому-либо доверие? Поэтому на все свои демарши Ларошфуко получил лишь самые туманные ответы. Время для переговоров ушло безвозвратно, и пока Ларошфуко истощал себя бесполезными усилиями, Королева и Фронды заключили между собой договор с общей целью сокрушить Конде.

Этот договор стал детищем Мазарини, шедевром его политического искусства. Он разрешал фрондерам некоторое время выступать в парламенте против кардинала, дабы прикрыть свое тайное соглашение. Коадъютору гарантировалась кардинальская шапка, высшие посты и великие выгоды — главным друзьям мадемуазель де Шеврез, первое место в кабинете министров отдавалось Шатонефу, а между Мазарини и могущественной герцогиней устанавливался прочный мир при условии, что его племянник Манчини, которому пожалуют герцогство Неверское или Ретельское, женится на мадемуазель де Шеврез. Проект этого предполагаемого договора попал в руки Конде благодаря тому, что курьер, везший пакет с ним, состоял на службе у маркиза де Нуармутье, и принц велел предать его огласке и напечатать, дабы выставить напоказ и обнародовать союз между фрондерами, Королевой и Мазарини. Мадам де Мотвиль, столь хорошо осведомленная обо всем, что касалось Королевы и кардинала, считает этот договор подлинным и приводит его различные статьи «как лучшее средство понять те перемены, которые были произведены Королевой непосредственно после достижения Королем совершеннолетия».

Это совершеннолетие было провозглашено 7 сентября на заседании парламента в присутствии короля с соблюдением всей обычной помпы. Поскольку первый принц крови не считал возможным присутствовать там в безопасности, в тот же вечер разгневанная Королева шепнула де Рецу следующие знаменательные слова: «Или м-ль де Принц, или я должны погибнуть».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[64] Рец сам позаботился поведать нам о своей печальной связи с мадемуазель де Шеврез на протяжении всего второго и в начале третьего тома своих «Мемуаров» (Амстердамское издание, 1731 г.). Эта несчастная дама внезапно скончалась от лихорадки незамужней в 1652 году. Она родилась в 1627 году.

[65] Ларошфуко, стр. 69. Рец, т. II, стр. 223.

[66] Де Рец, т. II, стр. 205.

[67] Там же, стр. 214.

[68] Рец — Ларошфуко — Жоли.

[69] Мадам де Мотвиль, т. IV, стр. 346; мадам де Немур, стр. 106.

[70] Ларошфуко, стр. 83.

[71] Имя, под которым она фигурирует в «Великом Кире».

[72] Рец, т. II, стр. 291.

ГЛАВА V.

КОНДЕ, ПОДСТРЕКАЕМЫЙ СЕСТРОЮ, ВОПРЕКИ ВОЛЕ ВСТУПАЕТ НА ПУТЬ МЯТЕЖА.

Анна Австрийская тем временем всерьез готовилась дать отпор Конде и с этой целью сплотила вокруг себя все силы Фронды в соединении с войсками королевской армии. Наконец, с твердым намерением внушить Фронде абсолютное доверие, — в то время как номинация Франции на кардинальский сан досталась Коадъютору, — Королева вновь ввела в кабинет министров, в качестве своего рода первого министра, партийного государственного деятеля, друга и орудие мадемуазель де Шеврез, престарелого, но честолюбивого Шатонефа, с двойным обязательством: служить Мазарини втайне и изо всех сил способствовать уничтожению Конде. При таком раскладе, следует отдать себе отчет, никто не действовал искренне: де Рец и Шатонеф вовсе не собирались восстанавливать Мазарини; Шатонеф и помышлял не о том, чтобы стелить постель другому, но, достигнув власти, намеревался удержать ее за собой, а Мазарини был твердо полон решимости избавиться от Шатонефа при первой возможности. Но если эти хитрые политики были готовы предать друг друга во всем остальном, существовал один пункт, в котором они были искренне едины, — уничтожение Конде. Над этим они трудились сообща, или, вернее, соревнуясь друг с другом. Королева Анна проявила при этом пыл, постоянство, изумительное искусство и преуспела в том, чтобы отнять у Конде главные опоры его великого могущества. Он видел, что война неизбежна, и все же, по словам Сисмонди, уступил ей лишь с отвращением. «Вы сами этого хотите, — произнес наконец Конде, — но знайте, что если я обнажу меч, то вложу его в ножны последним». Женщины в особенности толкали своих поклонников в гущу схватки.

Посчитав назначение нового кабинета во главе с Шатонефом подлинным объявлением войны, Конде отправился в Шантийи и, как говорят, едва не угодил в засаду, которую Двор приготовил для него в Понтуазе.

Он оставался в Шантийи несколько дней, задумчивый и взволнованный перед лицом великого решения, которое ему предстояло принять. Посредничество герцога Орлеанского, единственное, которое он мог принять, не давало никаких гарантий: герцог вместо того, чтобы управлять Коадъютором и мадемуазель де Шеврез, сам находился под их управлением. Его личным стремлением было прийти к соглашению с Королевой и даже с Мазарини, что он выразил предельно ясно. Он постоянно возвращался к этой мысли; но после стольких лживых слов и отвратительных заговоров, до реализации которых дело не дошло, он полагал, что окажется в лучшем положении для ведения твердых переговоров с Двором во главе мощной и победоносной армии, нежели посреди жалких интриг, недостойных его характера, в которых он ежеминутно ставил на карту свою честь и жизнь. Он никогда не позволял мысли возвыситься над королевской властью проникнуть в его сознание; он лишь думал, что для получения от нее лучших условий необходимо заставить считаться с собой и внушить страх. Именно это происходило тогда в его душе. Гражданская война внушала ему ужас, и мы можем узнать от Ларошфуко, бывшего тогда в числе его самых близких доверенных лиц, что он долго взвешивал «последствия столь серьезного решения». Так воздержимся же от обвинений Конде в легкомыслии; признаем, что его положение незаметно сделалось таковым, что он не мог ни оставаться в нем, ни выйти из него тем или иным путем без одинаковой опасности.

Среди различных мотивов, делавших Конде противником гражданской войны, нельзя забывать о страсти, которую он только что начал испытывать к герцогине де Шатильон. Мы вернемся немного позже к этому эпизоду в жизни Конде. Здесь же достаточно отметить, что ему было тяжко покидать прекрасную герцогиню, проживавшую тогда совсем близко от Шантийи, в прелестном замке Мерлон, или Мелло, близ Понтуаза, владение которым было пожаловано ей пожизненно старой принцессой де Конде, Шарлоттой Маргаритой де Монморанси, испустившей дух на ее руках в Шатильон-сюр-Луэн в декабре 1650 года, — любезный дар, который принц, ее сын, поспешил ратифицировать с некоторой корыстной щедростью. У мадемуазель де Шатильон были свои резонансы самого разного рода быть противницей войны, и в узком кругу советчиков принца она убеждала его прийти к соглашению со Двором. В этом она выступала единым фронтом с Ларошфуко и находилась в открытой ссоре с мадам де Лонгвиль. Чувствуя страсть Конде, но не разделяя ее, она управляла этим высокомерным влюбленным с бесконечным тактом, в то время как сама была безумно влюблена в молодого, красивого и храброго герцога Шарля Амадея Савойского Немурского, который в силу юности и склонности к приключениям жаждал войны и которого она одна, поддерживаемая Ларошфуко, удерживала в партии мира.

Все, однако, подталкивало Конде к роковому решению. Осторожность больше не позволяла ему оставаться в Шантийи, и ему следовало обезопасить себя от внезапного нападения, удалившись в свое наместничество Берри, куда он уже отправил своего сына, жену и сестру. Это была, правда, дорога на Гиень, но он мог остановиться там. Все население было предано ему, а буржская башня и сильная крепость Монронд предлагали ему надежное убежище.

Конде, даже добравшись до Берри, все еще колебался, не желая предпринимать никаких шагов до новой встречи со своей сестрой, которая находилась тогда в Монронде вместе с принцессой. Там он провел последний совет, высшее совещание, на котором присутствовали мадам де Лонгвиль, Конти и Ларошфуко. К войне его склоняло не одно серьезное побуждение: обоснованный страх перед покушением или новым заключением, яростная ненависть его врагов, Королевы и Фронды, могущество Шатонефа, которое, конечно же, не было дано ему даром, тщетность переговоров с людьми, которые, казалось, окончательно сделали свой выбор, необходимость избежать участи Анри де Гиза, осознание своей силы, как только его нога ступит на поле боя, обещания, казавшиеся столь надежными, со стороны Бульонов и многих других. В то же время его здравый смысл, преданность, едва подавленные инстинкты долга и врожденное отвращение ко всему, что напоминало анархию, сдерживали его; и в этой затяжной и сомнительной борьбе между противоречивыми чувствами находились иные, которые подгоняли его вперед. Мадам де Лонгвиль, принц де Конти, а также Ларошфуко убеждали его выступить против Двора, и мадам де Лонгвиль — с большей живостью, чем кто-либо другой. Конде все еще сопротивлялся, объясняя им всю мощь королевской власти, влияние имени Короля, слабость и предательство клик, вероломство Испании. Затем, в конце концов уступив, он обратился к ним со следующими памятными словами: «Вы толкаете меня на странный путь, к которому вы охладеете быстрее меня и на котором вы меня бросите». Он оказался прав в отношении Конти и, возможно, Ларошфуко; но еще предстоит увидеть, не последовала ли мадам де Лонгвиль, после того как помогла толкнуть своего героического брата в гражданскую войну, за ним с несокрушимым постоянством, не разделяла ли она до конца опасности и невзгоды принца и не появилась ли она в ходе его долгого изгнания хоть на мгновение при Дворе или в тех салонах Лувра и Пале-Рояля, которые были свидетелями ее первых успехов и в которых ее ум и красота все еще сулили ей новые триумфы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[73] Ларошфуко, стр. 76.

[74] Шарль Амадей наследовал титул и ранг своего старшего герцога де Немура, одного из близких друзей Конде по юности, погибшего в самом начале сражения, еще до Рокруа. Конде перенес на Шарля Амадея привязанность, которую испытывал к его брату. Молодой герцог женился на прекрасной мадемуазель де Вандом, дочери герцога Сезара и сестре герцогов де Меркёр и де Бофор, и имел от нее двух дочерей, ставших одна — королевой Португалии, другая — герцогиней Савойской. После смерти герцога де Немура в 1652 году его титул перешел к его младшему брату Анри де Немуру, архиепископу Реймскому, который тогда оставил церковь и женился на мадемуазель де Лонгвиль, авторе «Мемуаров».

[75] Ларошфуко, стр. 96.

[76] Мад. де Мотвиль.

ГЛАВА VI.

МАДАМ ДЕ ЛОНГВИЛЬ КОКЕТНИЧАЕТ С ДЕРЗОМ ДЕ НЕМУРОМ.

Приняв решение обнажить меч, Конде претворил свои планы в жизнь, не оглядываясь назад. Собрав в Берри свою семью и главных сторонников, он распределил между ними роли в их общем предприятии. После этого в сопровождении Ларошфуко он отправился в свое новое наместничество Гиень, дабы поднять там знамя мятежа, оставив в Берри жену и сына, сестру, принца де Конти, герцога де Немура, а также президента Виоле и других лиц, назначенных им на важные посты. Он поставил во главе дел там своего брата, а военное командование вручил герцогу де Немуру. Однако результаты этих安排 разочаровали его. Герцог де Немур, несомненно, обладал блестящей храбростью, но у него не было ни талантов, ни рассудительности генерала. Все еще поглощенный страстью к мадемуазель де Шатильон, которая, как уже говорилось, долго удерживала его в партии мира, он обрел в Берри новое увлечение в лице мадам де Лонгвиль, которая влекла его к партии войны; и казалось, он был больше занят ухаживанием за прекрасной дамой, нежели сбором и вооружением солдат и превращением Берри в очаг сопротивления, как политического, так и военного, ибо очень скоро принц де Конти и он оказались сведены к необходимости защищаться в Бурже, вместо того чтобы действовать в поле и наступать. Новый министр Шатонеф показал себя достойным доверия мадемуазель де Шеврез и Фронды. Он дал понять Королеве, что с восстанием необходимо бороться шаг за шагом с самого его зарождения, и убедил ее самой двинуться вместе с молодым Королем в Берри во главе сильной армии. Он благородно открыл свое министерство этой мерой, которая преследовала две цели: прямую и немедленную — задушить мятеж в колыбели, и еще более важную — освободить королевскую власть вдали от герцога Гастона и Парламента. Город Бурж, проявивший столько энтузиазма при прибытии Конде, открыл ворота Королю и Шатонефу. Сильная башня, защищавшая город, не оказав сопротивления, была взята без единого выстрела и немедленно снесена. Принцесса де Конде, ее сын, мадам де Лонгвиль, Конти и Немур были вынуждены спешно искать убежища в цитадели Монронд. Узнав, что Паллюан продвигается к этой крепости, Конти и Немур, не желая, чтобы драгоценные залоги, доверенные их попечению, подвергались какому-либо риску, оставили маркиза де Персана в Монронде и с остатками своих верных войск сопроводили принцессу, ее сына и мадам де Лонгвиль до самой Гиени, куда они прибыли к концу октября.

Именно во время этого стремительного путешествия и их весьма кратковременного пребывания в Берри между герцогом де Немуром и мадам де Лонгвиль завязались, судя по всему, некие туманные отношения, слухи о которых дошли до Бордо и, вероятно, были раздуты заинтересованными и злонамеренными прислужниками, уязвили Ларошфуко и толкнули его на бурный разрыв. Лояльное и доверительное объяснение могло бы рассеять тучу, какая порой омрачает самые прочные дружбы. Ларошфуко же раздул из этого бурю, которая благодаря его «Мемуарам» докатилась эхом до потомства. Его расставание с мадам де Лонгвиль было отмечено такой поспешностью, что вызывает подозрение, будто он сам этого жаждал. Ему следовало по крайней мере остановиться на этом, но, увлеченный неумолимой обидой, он обвинил ее — или заставил обвинить ее Конде — в желании предать его интересы ради служения интересам герцога де Немура, внушая ей даже мысль о том, что «если подобное увлечение овладеет ею к кому-то другому, она способна пойти на те же крайности, если этот человек того пожелает». Обвинение это еще более абсурдно, нежели одиозно. Герцог де Немур ни в малейшей степени не был партийным лидером; он был другом Конде, чья преданность могла поколебаться лишь из-за его любви к мадемуазель де Шатильон. Оторвать его от мадемуазель де Шатильон означало поэтому целиком отдать его Конде. Более того, мадемуазель де Шатильон, как и Ларошфуко, стояла за мир, она склонила к нему герцога де Немура, и оба они вместе подталкивали к тому же Конде. Увести герцога де Немура из такого заговора и склонить его на сторону партии войны значило служить интересам Конде именно так, как того желала его сестра. Таким образом, главный и доминирующий мотив поведения мадам де Лонгвиль был как раз противоположным тому, который приписывал ей Ларошфуко. Добавим к тому же, что у нее всегда было соперничество в красоте с мадемуазель де Шатильон и ее тщеславию было приятно унизить соперницу, которую она терпеть не могла, лишив ее на несколько дней поклонника, в чьей привязанности та считала себя абсолютно уверенной. Любовь и плотские утехи не имели к этому делу никакого отношения. Плотские наслаждения, как уже отмечалось, не прельщали ее; она была невосприимчива к их сюрпризам. Прежде герцог де Немур расточал ей страстные знаки внимания, но все прелести его красивой внешности и благородной осанки не произвели на нее никакого впечатления, и она удостаивала милого герцога мыслями о нем лишь тогда, когда ей нужно было продвинуть какие-то интересы путем возобновления подобного завоевания. И это не мнение, высказанное наугад; оно предоставлено нам прекрасно осведомленным лицом, не испытывавшим привязанности к мадам де Лонгвиль, а потому свидетельство это еще ценнее: «Месье де Немур прежде не слишком ей нравился, и несмотря на привязанность, которую он выказывал к ней, равно как и на все достоинства и прекрасные манеры, которыми он мог похвастаться, она нашла в нем очаровательным лишь то удовольствие, какое он стремился ей доставить, бросив мадемуазель де Шатильон ради нее самой, и то удовлетворение, которое она испытала, отняв друга столь большой значимости у женщины, кою не любила». Насколько же далеко зашла эта длящаяся несколько дней связь? Бюсси — единственный современник, дающий ответ на этот вопрос в циничном ключе своей «Любовной истории галлов». Но кто станет принимать эту сатиру буквально? Она доказывает лишь одно: злосчастную известность, которую неосмотрительность мадам де Лонгвиль приобрела благодаря «Мемуарам» Ларошфуко, опубликованным в 1662 году. До того как эти «Мемуары» увидели свет, нигде не было сказано ни слова о столь же щекотливом, сколь и туманном пункте. После же Бюсси с восторгом повторил Ларошфуко, и мадам де Лонгвиль таким образом попала в скандальную хронику.

Не станем оправдывать ее; даже если бы мы были убеждены, что она знала, где остановиться в этой опасной игре в кокетство, она не менее виновна в наших глазах как перед Ларошфуко, так и перед самой собой, и мы не колеблемся заявить, что она зашла так далеко, что заслужила клевету. Без сомнения, она была справедливо уязвлена нерешительностью Ларошфуко, который, втянув ее в гражданскую войну в 1648 году из чистых эгоистических соображений, точно так же попытался заставить ее выйти из нее в 1651 году, то толкая ее во Фронду, то возвращая ко Двору по воле своих непостоянных надежд и связывая с мадемуазель де Шатильон ради вовлечения Конде в переговоры, успех которых предполагал их разлуку и обрекал ее на тюрьму в Нормандии. Да, у нее были серьезные причины жаловаться на Ларошфуко. Она могла покинуть его, правда, но не ради другого. У нее оставалось лишь одно средство затушевать, почти искупить единственную ошибку своей жизни — остаться ей верной или отказаться от нее ради добродетели и Небес. И именно это, судя по всему, сделала мадам де Лонгвиль, если бы этот печальный и мимолетный эпизод остался неизвестным; но нет благоприятной тени для тех особ, что предстают на ярком авансцене этого мира; малейшие их действия не укрываются от грозного света истории: минутная слабость записывается им в вину как неискупимый грех. Ошибка мадам де Лонгвиль, сколь бы беглой она ни была, сколь бы сомнительной ни казалась, оказалась достаточной, чтобы запятнать преданность, дотоле побеждавшую в стольких испытаниях; ее нужно было искупать искренним раскаянием, коему предстояло вскоре за ней последовать, и двадцатью пятью годами суровой пенитенции; и более того, это заставляет нас поставить Анну де Бурбон в летописи великих чувств и возвышенных любовей выше Элоизы и мадемуазель де Лавальер.

Во всяком случае, утешает уверенность в том, что эта ошибка, которую мы не пытались ни скрыть, ни смягчить, является единственной заметной в частной жизни мадам де Лонгвиль. Но отвлечемся от этих прискорбных примеров женской хрупкости в одном из возвышеннейших умов, дабы проследить за Конде и ходом событий в Гиени.

Впрочем, предварительно мы постараемся с помощью краткого экскурса сделать изменчивые фазы обеих фрондистских войн более доступными для понимания.

Начиная с ареста Брусселя ничто не могло превзойти стремительность событий; колесо фортуны вращалось с пугающей быстротой для тех из ее любимцев, что стремились к нему привязаться. Мятеж вспыхнул 26 августа 1648 года; в январе 1649 года Двор удалился в Сен-Жермен с риском никогда больше не вернуться в Париж; в апреле меч Конде навязал Сен-Жерменский договор, а в октябре Король вернулся. Вскоре после этого Мазарини посчитал себя достаточно сильным, чтобы в январе 1650 года арестовать Конде, Конти и Лонгвиля. Спустя год после этого дерзкого государственного переворота он сам был вынужден бежать от своих врагов в феврале 1651 года и покинуть Францию. Восемь месяцев спустя Мазарини вернулся с армией на помощь королевской власти; но потребовалось два года переговоров, интриг и терпеливого ожидания, потребовались те ошибки, к которым привела нерешительность герцога Орлеанского, безрассудное насилие Конде, подстрекаемого сестрой, потребовалось, поистине, полное разорение Франции, прежде чем кардинал, проведя молодого Короля за руку до самых ворот его столицы, смог вернуть себе то место в Лувре, от которого он столь мудро отказался.

В этот период трудно описывать происшествия в их надлежащем порядке: интриги, нарушенные обещания, клятвы, даваемые одновременно двум противоборствующим сторонам, — таковы были наименьшие грехи всех этих принцев и прелата. Делая следующий шаг в злодеяниях, они вступали в переговоры с чужеземцами и призывали за границу армии, разорявшие провинции. И во имя каких мотивов? Гонди желал отомстить своей бывшей любовнице, которую отверг Конти и которую публично оскорбил агент Конде, сапожник Майяр. Претензии Конде сводились ни к чему иному, как к тому, чтобы тащить за собой целый отряд городских и провинциальных правителей, которые по его зову были бы вечно готовы поднять знамя мятежа и навязать волю своего лидера главе государства — будь то министр, Королева или Король. Орлеанский не желал уступать ни йоты своему молодому кузену королевской крови Конде; мадам де Лонгвиль страшилась суровости оскорбленного мужа. Гражданская война, заставляя ее бежать из одного конца Франции в другой или за границу, была единственным средством отсрочить ее возвращение в Нормандию, ее восстановление под супружеским кровом, к которому у нее развилось столь глубокое отвращение.

Конде обвинил Гонди в здании парламента в авторстве памфлета, сурово осуждающего поведение принца. Ларошфуко, прижав Гонди между двух дверей, вероломно схватил его и уже собирался задушить, если бы сын первого президента м-сье де Шамплатрё не пришел на помощь в тот самый момент, когда один из громил на жалованье у Конде обнажил кинжал, чтобы прикончить его.

Два дня спустя (17 сентября) Королю исполнилось тринадцать лет и один день; по ордонансу Карла V он стал совершеннолетним и способным править самостоятельно.

Смена министерства — возвращение Шатонефа во главе Совета и Моле на посту хранителя печати — лишила Конде всякой надежды навязать условия примирения; поэтому, как уже было сказано, на совете в Шантийи со своими главными сторонниками, Конти, герцогом де Немуром и Ларошфуко, он решил отправиться в Берри. Беспристрастный исследователь, изучающий поведение принца де Конде, вынужден в этот момент предъявить ему обвинение под угрозой покривить душой и против истины; он должен признать, что Конде опрометчиво ввязался в гражданскую войну и старался втянуть в нее Францию исключительно потому, что не мог вынести никакой власти над собственной. Он желал быть первым в Государстве, по своему усмотрению распоряжаться среди своих креатур почестями, достоинствами, крепостями и наместничествами. При таких условиях он согласился бы позволить Мазарини, Орлеанскому, де Рецу или кому-то еще управлять королевством, к управлению коим, как он чувствовал сам, у него не было ни малейшей склонности, ни малейших способностей (октябрь 1651 г.).

Фронда считается, и не без оснований, одним из самых интересных и в то же время забавных периодов французской истории; периодом, в который непостоянная и легкомысленная живость национального характера сияла с неотразимой комичностью. Каким поразительным был контраст между ее главными чертами и великой Гражданской войной, разгоревшейся в то же время в нашей собственной стране! И все же у Фронды была и своя серьезная — ужасная сторона в тех повсеместных бедствиях, которые она обрушила на Францию, что видно из ценных статистических изысканий м-сье Фейе. Этот автор цитирует следующий отрывок из записок очевидца происходящего: «Никакой язык не в силах поведать, никакое перо — описать, никакое ухо не услышит того, что мы видели (в Реймсе, Шалоне, Ретеле и т. д.). Повсеместно голод и смерть, и непогребенные тела. Оставшиеся в живых подбирают на полях гнилую овсяную солому и пекут из нее хлеб, смешивая ее с грязи. Лица их совершенно черны; они больше не похожи на людей, а скорее на призраки... Война уравняла всех: дворянство лежит на соломе, не смеет просить милостыню и умирает... Едят даже ящериц и собак, которые околели дней восемь назад... Более того, в Пикардии повстречалась стая из пяти полуголых детей-сирот моложе семи лет. В Лотарингии оголодавшие монахини покидали свои обители и становились нищенками: несчастные отдавались на поругание ради куска хлеба. Ни жалости, ни раскаяния. Отвратительная и кровопролитная война против слабых. В самом сердце Реймса прекрасную девушку гоняли по улицам десять дней бесчинствующие солдаты; а когда не смогли поймать, пристрелили. В окрестностях Анже, Але и Кондома, на всех дорогах Лотарингии женщин и детей насичали без разбору и оставляли умирать в лужах крови».

Что могло быть забавнее? Герцог Лотарингский — этот неупокоенный рыцарь-странник, предпочитавший развлекаться гражданской войной мирному наслаждению своим троном, — забавлял знатных дам своего круга рассказами об этих приятных происшествиях; его галантная армия, говорил он, была просто провидением для старух...

Продолжая свою потрясающую статистику нищеты и ужасов, принесенных Фрондой в более позднее время, м-сье Фейе замечает: «И тем не менее, несмотря на все эти страдания, которые мы обрисовали лишь в общих чертах, при Дворе только и думали, что о празднествах и развлечениях; ибо юный и блестящий рой племянниц Мазарини пополнил круг красавиц, которым юный Король и его веселые придворники наперебой оказывали знаки внимания и устраивали для них увеселения. Страстная привязанность Людовика к нескольким племянницам своего министра, и в особенности к Мари де Манчини, общеизвестна. Подражая своему Суверену, юное дворянство и значительная часть городских щеголей погрузились в безудержный разгул — периоды распущенности неизменно сменяли подобные времена смуты и анархии. Столь бессердечное равнодушие к страданиям народа со стороны Короля и его Двора вызвало к жизни двустишие, которое было вложено в уста Людовика современным памфлетистом:

“Si la France est en deuil, qu’elle pleure et soupire; Pour moi, je veux chasser, galantiser et rire.”

Но мы несколько забегаем вперед и потому возвращаемся к событиям в хронологическом порядке.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[77] «Ларошфуко, уже довольно давно желавший ее покинуть, воспользовался этим случаем с радостью». — Мад. де Немур, стр. 150.

[78] Ларошфуко, изд. 1662 г., стр. 198.

[79] Мад. де Немур, стр. 149, 150.

[80] «Нищета во время Фронды».

КНИГА V.

ГЛАВА I.

ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИЙ ПОХОД КОНДЕ.

Конде провел несколько месяцев в Гиени, будучи занят укреплением и расширением мятежа, во главе которого он встал, и оттеснением на юг королевской армии под командованием искусного и опытного графа д’Аркура. Посреди весьма переменчивых успехов он узнавал из разных источников о дурном обороте, который принимали дела Фронды в сердце страны, об интригах де Реца, державшего в своих руках ключи от Парижа, и о плачевном состоянии армии на берегах Луары.

Получив эти вести в Бордо в марте 1652 года, Конде ясно увидел грозившую ему двойную опасность и немедленно встретил ее с присущим ему мужеством. Вместо того чтобы ждать событий, которые вот-вот должны были произойти вдали от него, он решил опередить их и принял необычное решение, очень похожее на его великие военные маневры: на первый взгляд оно казалось экстравагантным, однако строжайший разум оправдывал его, а само его безрассудство было лишь иной формой высшей осмотрительности. У него созрел замысел ускользнуть из Бордо, пересечь линии графа д’Аркура, преодолеть тем или иным способом те сто пятьдесят лье, что отделяли его от Луары и Парижа, внезапно появиться там и встать во главе своих дел.

Он оставил в Гиени столь внушительные силы, которые позволяли им с уверенностью ожидать там благополучных результатов, к которым он стремился. Овладев Аженом, Бержераком, Периге, Коньяком и даже на время Сентцем и продвинув свои завоевания в Верхнюю Гиень в сторону Мон-де-Марсана, Дакса и Пау, он превратил Бордо в столицу небольшого, но богатого и густонаселенного королевства, со всех сторон окруженного поясом крепостей, сообщающегося с морем через Жиронду и превосходно расположенного как для нападения, так и для обороны. Это королевство, опираясь на Испанию, могло получать постоянную помощь из Сантандера и Сан-Себастьяна, а испанский флот мог подойти к нему через Тур-де-Кордуан, доставляя субсидии и войска, в то время как флот графа де Доньона, вышедший с островов Ре и Олерон ему на соединение, мог легко окружить и даже разбить королевский флот, формировавшийся тогда в Бруаже под началом герцога де Вандома. В 1650 году, во время заключения принцев, Бордо защищался более полугода против значительной армии под предводительством самого юного короля, которой лично руководил Мазарини. Конде и вся его семья были обожаемы там из-за всеобщей ненависти к его предшественнику, властному герцогу д’Эпернону. Бордоский парламент также в такой же степени участвовал в Фронде, как и парламент Парижа, с которым он связал себя торжественной декларацией. За парламентом стоял храбрый и пылкий народ, выставлявший многочисленное ополчение.

Конде назначил принца де Конти своим генерал-лейтенантом — принц крови придавал власти блеск, подавлял любые соперничества, и это назначение было призвано облегчить подчинение. Он знал о легкомыслии Конти, но знал также, что тому не занимать ни ума, ни мужества. Он верил в то влияние, которое мадам де Лонгвиль всегда имела над своим братом, и надеялся, что она направит его и впредь. Он полагался на ту благородную сестру, которую некогда так горячо любил; и хотя интриги и зловещее влияние, о коих мы вскоре упомянем подробнее, уменьшили то высокое восхищение, которое он испытывал к ней и к которому вернулся позже, он рассчитывал на ее ум, на ее гордость, на то высокое мужество, столько раз проявленное ею в Стене. Рядом с сестрой он оставил свою жену Клер Клеманс де Майе-Брезе, столь безупречно проявившую себя в первую гиенскую войну. Он оставлял ее беременной их вторым ребенком, и с ней он доверил Бордо, отдав как бы в залог самого себя, герцога д’Энгьена, надежду и опору своего дома, особый предмет своей нежности. Таким образом, он оставил там правительство, которое, как он полагал, должно было выглядеть достойно как в глазах Франции, так и всей Европы.

К чему же в действительности стремился Конде? Возглавить дворянство в противовес Двору? Дворяне находили такое обращение для себя тяжелым. Начать новую Фронду? Для этого было необходимо держать парламенты под своим началом; а он уже был вынужден угрожать палками депутатам парламента Экса. Помышлял ли он об независимом княжестве, заполучить которое от испанцев он желал позднее? Или же он думал отнять у герцога де Вандома должность генерал-лейтенанта? Трудно угадать, что могло проноситься в его капризном мозгу. Он ни в чем не был постоянным. Впоследствии выяснилось, что он охотно изменил бы веру, предлагая себя Кромвелю и желая стать протестантом ради получения английской армии, а Папе Римскому — если бы тот помог ему избраться королем Польши.

Доходы Конде в 1609 году составляли десять тысяч ливров, а в 1649 году, помимо владений Монморанси, им принадлежала огромная часть Франции. Во-первых, благодаря Великому Конде они владели Бургундией, Берри, болотами Лотарингии, а также ключевой крепостью в Бурбонне, державшей в повиновении четыре провинции. Во-вторых, через Конти — Шампанью. В-третьих, через Лонгвиля, мужа их сестры — Нормандию. В-четвертых, адмиралтейство и Сомюр, главная крепость Анжу, находились в руках брата жены Конде; после его смерти они отошли к ним и были ими перепроданы, словно семейное первородство. Еще позднее они вели переговоры о владении Гиенью и Провансом.

Среди забот управления и войны Конде вел усердную переписку с Шавиньи, впавшим к тому времени в немилость, который держал его в курсе положения дел при Дворе и в Париже. За последние несколько месяцев они приняли совершенно иной оборот. Мазарини в своем изгнании не без тревоги узнавал об усиливавшихся успехах Шатонефа. Он видел его деятельным и решительным, признанным главой всеми коллегами, искус поддерживаемым хранителем печатей Моле и маршалом де Вильруа, воспитателем короля, лицом двусмысленным, в душе весьма честолюбивым и ревниво относившимся к расположению кардинала у Королевы. Шатонеф, правда, вошел в кабинет министров лишь на условиях скорого возвращения Мазарини; но он беспрестанно просил о новых отсрочках; он старался дать понять Королеве всю опасность поспешного возвращения: Фронду, готовящуюся вновь поднять голову, герцога де Вандома и Коадъютора (де Реца), возобновляющих свою прежнюю оппозицию, и королевскую власть, вновь остающуюся без какой-либо прочной опоры. Анна Австрийская постепенно склонялась к этим мудрым советам, и Мазарини, который поначалу с трудом сдерживал нетерпеливый нрав Королевы, обнаружив, что она стала менее пылкой, встревожился: он понял, что погибнет, если позволить такому сопернику утвердиться. [81] Поэтому, внезапно перейдя от мнимой покорности к необычайной дерзости, он около конца ноября 1651 года нарушил запрет, покинул свое убежище в Динане и решительно вступил во Францию с небольшим отрядом, собранным двумя его верными друзьями, маркизом де Навайем и графом де Брольи, под предводительством маршала Окнкура. Он с боем преодолел все препятствия, презрел указы и депутатов парламента, добрался до Пуатье, где Королева и юный Людовик XIV восторженно приветствовали его; и там, в январе 1652 года, быстро избавившись от Шатонефа, слишком гордого и слишком способного, чтобы смириться со вторым местом, он вновь взял в свои руки бразды правления.

Это смелое поведение, которое, вероятно, спасло Мазарини, пришло также на помощь Конде. Вторая и непоправимая опала министра старой Фронды озлобила его так же, как и ущемление, причиненное ему герцогом де Вандомом. Он счел себя обманутым Королевой и громко жаловался на это. Друзья Конде не преминули воспользоваться этим случаем, чтобы примирить его с герцогом и договориться о новом союзе между ними; и если прежде Фрондо и Королева были объединены против Конде, то в конце января 1652 года этот принц и Фронда почти в полном составе объединились против Мазарини.

Одна лишь мадам де Шеврез со своими самыми близкими друзьями осталась верна своей ненависти и Королеве, страшась Мазарини гораздо меньше, чем Конде, и сделав выбор между ними раз и навсегда с ее известной твердостью и решимостью. Де Рец лавировал, следовал за герцогом де Вандомом, соблюдая такт с Королевой, дабы не лишиться кардинальской шляпы, и не связывая себя лично с Конде.

Если верить Бернету, именно в этот момент Конде обратился к Кромвелю с предложением перейти в гугенотство и принять веру своих предков ради обеспечения поддержки английских пуритан.

Как бы то ни было, не было иллюзией полагать, что при таком правительстве и постоянной помощи Испании Бордо сможет продержаться по меньшей мере год и дать Конде время нанести несколько решающих ударов. Решение, которое он принял, было поэтому столь же разумным сколь и великим. Было бы величайшей неосмотрительностью оставаться в Гиени лишь для того, чтобы ввязываться с Аркуром в череду мелких стычек, и после долгих трудов и времени брать маленькие жалкие городки, в то время как в сердце королевства измена или поражение могли непоправимо повлечь за собой потерю всего и обречь Бордо на общую участь после более или менее затяжного существования. Принимая всё во внимание, Гиень была несомненно значительным дополнением, но главная борьба должна была развернуться не там; именно в Париже и на берегах Луары должна была решиться судьба Фронды и самого Конде; именно туда он должен был спешить. Каждый день приносил ему вести о том, что в армии множатся ревность, разногласия и ссоры, и он страшился получить в какое-нибудь утро известие о том, что Тюренн и Онккур разбили Немура с Бофором и маршируют на Парижу. Желая любой ценой предотвратить столь невосполнимую катастрофу, он решил устремиться туда, где опасность была наивысшей, где его неожиданное присутствие посеяло бы ужас в души врагов, возродило бы мужество его сторонников и склонило бы фортуну на его сторону. Когда Цезарь по прибытии в Грецию узнал, что флот, следовавший за ним с армией на борту, был рассеян и уничтожен флотом Помпея, он в одиночку бросился в рыбацкую лодку под покровом ночи, чтобы переплыть море в Азию на поиски легионов Антония и вернуться с ними для победы в битве при Фарсале. Когда Наполеон узнал в Египте о положении дел во Франции, о постыдных действиях Директории, волнениях партий и о том, что уже не один генерал помышляет о новом 18 брюмера, он не колебался, и сколь безрассудным ни казалось бы попытаться прорваться сквозь английский флот на суднышке, рискуя быть схваченным или потопленным, он осмелился на любую опасность и благодаря ловкости и дерзости сумел достичь берегов Франции. Конде поступил так же, и в конце марта 1652 года он предпринял путь от берегов Жиронды до берегов Луары без иного эскорта, кроме горстки бесстрашных друзей, поддерживаемый лишь ярким осознанием необходимости этого смелого шага, знакомством с опасностью и скрытой склонностью к ней, своим несравненным присутствием духа и привычным жизнелюбием.

В Вербное воскресенье 1652 года Конде отправился в свою рискованную экспедицию. Его сопровождали шесть человек: Ларошфуко и его юный сын, принц де Марсийяк, граф де Гито, граф де Шаваньяк, слуга по имени Рошфор и неутомимый Гурвиль, под чьим руководством, по-видимому, были устроены все приготовления к поездке. Вся партия была замаскирована под простых кавалеристов, и каждый взял фальшивое имя даже друг перед другом. Какое-то время они следовали по дороге на Бордо и, проявляя большую осторожность, продвигались до тех пор, пока не достигли Каюзака, где встретили несколько солдат из отряда Ларошфуко; но, желая в равной степени избегать как собственных сторонников, так и врага, Конде и его спутники спрятались в сарае, в то время как Гурвиль отправился на поиски фуража. Ему удалось раздобыть скудную снедь; и они ехали еще несколько часов после наступления темноты, пока не добрались до маленького придорожного постоялого двора, где Конде вызвался приготовить омлет для всей компании. Однако рука, столь успешно владевшая полководческим жезлом, оказалась чересчур грубой для сковороды, и при попытке перевернуть омлет он швырнул всю шипящую массу в огонь.

Добравшись до определенного места, маленький отряд покинул большак и начал пересекать вражеские линии. В течение восьми дней они пережили множество опасных приключений и вынесли невероятную усталость, передвигаясь на тех же лошадях, никогда не останавливаясь дольше чем на два часа для еды или сна, избегая городов и пересекая реки так хорошо, как только могли, пробираясь сначала через ущелья гор Оверни, затем спускаясь к Бе-д’Алье и прокладывая путь к Луаре. Мемуары Ларошфуко и Гурвиля должны быть изучены ради деталей этого необычайного путешествия и всех таившихся в нем опасностей. Не менее десяти раз они избегали пленения и гибели. Их уставшие лошади наконец уже не могли их везти. Ларошфуко мучился подагрой, а его сын был настолько изнурен усталостью, что засыпал на ходу. Конде, чей железный организм сопротивлялся до конца, один оставался неутомимым, спал и работал по своему усмотрению, всегда веселый и благодушный.

Приближаясь к Жьену, где в то время находился Двор, Конде дважды едва не попал в руки отрядов, посланных взять его живым или мертвым. Чудом избежав опасности в последний раз, вскоре после прибытия в Шатийон, он получил сведения, что армия Бофора и Немура находится примерно в восьми лье от этого места, и со всей поспешностью поспешил соединиться с ней. Наконец, к своей великой радости, он увидел впереди передовой отряд, и несколько всадников подскакали галопом с громким «Кто идет!». Некоторые из них, однако, почти мгновенно узнали Конде, и крики радости и удивления вскоре разнеслись по всей армии, возвещая о том, что произошло.

Он застал силы Фронды столь же разделенными, сколь и ее вождей. Он немедленно принял над ними командование, устранив тем самым главную причину ревности, существовавшей между Немуром и Бофором. Он провел смотр, объединил их, дал им однодневный отдых, без единого удара захватил Монтаржи и Шато-Ренар и с величайшей стремительностью бросился на королевскую армию. Она была рассредоточена по отдаленным друг от друга квартирам из-за удобства фуражировки и вследствие того небольшого страха, который внушили ей Бофор и Немур. Маршал д’Онккур был занигерирован лагерем в Бленео, а Тюренн — чуть дальше, в Бриаре; оба маршала должны были соединить свои силы на следующий день. Конде не дал им на это времени: тем же вечером и в ночи с 6 на 7 апреля 1652 года он обрушился на штаб-квартиру Окнкура, разгромил их и сумел обратить в бегство остальных, благодаря одной из тех фланговых атак, которые он лично всегда вел столь энергично. Окнкуро, сражаясь как храбрый солдат, был вынужден отступить на несколько лье в направлении Осера, потеряв весь багаж и три тысячи коней. Как только Тюренн услышал об этом, он вскочил в седло и выступил с пехотой как на помощь своему товарищу по оружию, так и для защиты короля, который, спокойно почивая в Жьене, мог попасть в руки мятежников. Продвигаясь сквозь ночную тьму, маршал увидел квартиру Окнкура, охваченную сплошным пламенем, и воскликнул с тем пониманием, с каким гений оценивает гений: «Принц де Конде прибыл!», — после чего помчался со всевозможной поспешностью. Не имея ни кавалерии, ни артиллерии и послав Окнкуру приказ как можно скорее соединиться с ним, он продолжал маршировать в полном порядке всю эту долгую и темную ночь, чтобы соединиться с основными силами своей армии, которые подводили Навай и Паллюан. На мгновение он остановился на равнине, где по левую руку от него находился довольно густой лес, а справа — болото. Окружавшие Конде сочли эту позицию выгодной; Конде рассудил совсем иначе. «Если месье де Тюренн закрепится здесь, — сказал он, — я скоро изрублю его на куски; но он поостережется это сделать». [82] Он не успел договорить, как увидел, что Тюренн уже отступает, будучи слишком искусен, чтобы ждать Конде на равнине и подвергать себя грозным маневрам принца. Чуть дальше он нашел гораздо более благоприятную позицию; там он прочно расположил свое войско, решившись дать бой. Напрасно офицеры убеждали его не рисковать сражением, не подвергать опасности последнюю оставшуюся у монархии армию и ограничиться прикрытием Жьена в ожидании прибытия Окнкура. «Нет, — отвечал он, — мы должны победить или погибнуть здесь».

Тюренн, правда, значительно уступал Конде в кавалерии, но располагал мощной и прекрасно обслуживаемой артиллерией. Ободрив свои войска к исполнению долга, он занял возвышенность, усеяв ее пехотой и артиллерией, выстроил кавалерию внизу на равнине, слишком тесной для того, чтобы Конде мог развернуть собственную, и куда можно было добраться лишь пройдя сквозь густой лес и дамбу, пересеченную канавами и болотистой почвой. С такой сильной позиции Конде мог в свою очередь узнать своего прославленного ученика. Никакие великие маневры были тогда невозможны, и поскольку время не позволяло предпринять попытку обхода Тюренна, следовало раздавить его сходу, если это было возможно, до того, как он успеет соединиться с Окнкуром. Теснина была ключом к позиции, и обе стороны сражались в ней с равным ожесточением. Тюренн защищался с мечом в руке, и по шести эскадронам, брошенным на него Конде, он открыл батарею по мере их прохождения с ужасающим уроном, показав мужество, равное мужеству его героического противника. Конде, судя по тому, что он теперь видел, счел позицию Тюренна неприступной; и поскольку было уже слишком поздно успешно совершать другие маневры в этот день, он продолжал подвергать королевскую армию пушечному обстрелу до вечера, не предпринимая иных попыток принудить ее к бою.

Наполеон не пощадил Конде в этом деле не больше прочих критиков. Он суммирует все их мнения в одной пикантной фразе, от которой, судя по всему, был не в силах удержаться и которая заставила его улыбнуться при произнесении. «Конде, — сказал он, — на сей раз проявил недостаток смелости». Это изречение одновременно кратко и едко, однако для него не было никаких оснований с военной точки зрения. На самом деле в смелости Конде на протяжении всей той кампании недостатка не было: отнюдь, вся его линия поведения представляла собой череду дерзких поступков и комбинаций. Что могло быть смелее этого форсированного марша почти за десять дней на расстояние более чем в сто пятьдесят миль с полудюжиной спутников ради того, чтобы отправиться и принять командование армией? Что смелее принятого сходу решения броситься между Тюренном и Окнкуром, рассечь королевскую армию пополам и рассеять одну ее половину перед тем, как атаковать другую? Потерял ли Конде хоть мгновение, маршируя против Тюренна и преследуя его с мечом в руке? Разве по его вине ему пришлось иметь дело с великим полководцем, который умел выбрать превосходную позицию и удерживаться на ней с непоколебимой твердостью? Намеревался ли Наполеон упрекнуть Конде в недостатке смелости при штурме этой позиции? Тюренн, правда, покрыл себя славой, ибо успешно сопротивлялся Конде; но Конде, не одержав победы, ни в малейшей степени не был разбит. Стратегия в том случае была, следовательно, безупречной. Как будет видно, неудача постигла его исключительно в политике. Конде покинул армию в крайне неподходящий момент, по нашему мнению, но этот шаг был продиктован соображениями, не имевшими ничего общего с наукой войны.

Возвращаясь на мгновение к этому многократно раскритикованному бою при Бленео. Ближе к ночи на поле боя появился Окнкур, собравший значительную часть своей кавалерии. Конде тогда отступил, обнаружив, что его замысел сорван, и направился в сторону Монтаржи; в то время как Тюренн воссоединился со Двором и был встречен Королевой со всей благодарностью, которую заслуживали столь великие заслуги. Первыми ее словами было благодарение ему за то, что он во второй раз водрузил корону на голову ее сына.

Ужас и замешательство, царившие в Жьене в течение всей предыдущей ночи и этого дня, легко представить, если вспомнить, что на карту была поставлена безопасность самого Короля, а также Королевы, и что жизнь любимого Министра могла в любой момент оказаться во власти его злейшего врага, обладавшего правом предать его смерти немедленно по высшему судебному авторитету королевства. К тому же недисциплинированные и нерегулярные войска Конде вовсе не были желанными соседями для толпы дам, следовавших за Двором; и как только стало известно, что Конде напал на Окнкура, весь маленький городок превратился в сплошную сцену смятения и паники.

Королевская армия и армия Конде теперь обе маршировали на Париж почти по двум параллельным линиям. Но великая нужда, которую испытывал Двор из-за нехватки денег, вызывала почти такое же проявление неповиновения среди войск короля, как и среди войск мятежников. Уважения к самому Мазарини выказывалось мало; а с юным королем часто обходились без лишних церемоний и содержали впроголодь.

Покинув окрестности Жьена, Конде, побуждаемый желанием лично руководить переговорами и интригами, происходившими в Париже, оставил свою армию под командованием знаменитого Таванна и поспешил в столицу. Граф де Таванн, которого он выбрал себе на замену, был, без сомнения, превосходным офицером, одним из доблестных пети-мэтров [83], которые на поле боя служили крыльями мыслям великого полководца, везде доставляли его приказания, исполняли самые опасные маневры, то атакую с неотразимой стремительностью, то выдерживая самые ужасные натиски с безупречной твердостью и стойкостью. Но хотя бесстрашный Таванн был вполне способен вести за собой дивизию великой армии, он не обладал достаточными способностями, чтобы быть ее главнокомандующим, и у него не было авторитета над иностранными войсками, которые герцог де Немур привел из Фландрии и которые он при сопровождении Конде в Париж передал под начало графа де Кленшана. Армия, разделенная таким образом, была не способна ни на что великое. Один лишь Конде мог завершить то, что начал. Раз уж он ввязался в грозное предприятие против Королевы и Мазарини, для него не было иного спасения, кроме как довести его до самого конца. Следовательно, он должен был вести войну не на жизнь, а на смерть, если позволительно такое выражение, против Тюренна, победить или погибнуть, и принудить Мазарини бежать окончательно и бесповоротно в Германию или Италию, а Королеву — передать в его руки юного короля. Для этого Конде должен был иметь определенное честолюбие, четко поставленную цель; он должен был прямо поставить перед собой задачу взять на себя регентство или по крайней мере генерал-лейтенантство королевства вместо Гастона, по доброй воле или силой, чтобы сосредоточить всю власть в собственных руках; чтобы стать, короче говоря, Кромвелем или Вильгельмом III: а Конде не был ни тем, ни другим. Его ум был встревожен зловещими грезами, но, как уже отмечалось, в глубине души он обладал неисчерпаемым запасом преданности. Честолюбие скорее парило вокруг него, чем таилось внутри. Но чего бы он ни желал и при любой гипотезе — ибо его секрет остался между Небом и им самим, — он поступил неправильно, оставив Луару и оставив там Тюренна во всей силе. В этом заключалась его истинная ошибка, а вовсе не в недостатке дерзости, как полагал Наполеон. Это была не военная, а политическая ошибка — огромная и невосполнимая. Он мог сокрушить Тюренна и должен был попытаться это сделать, но он выпустил его из рук. Раз упущенная возможность больше не вернулась. Тюренн до тех пор был лишь вторым по рангу; благодаря славному сопротивлению он приобрел с того момента и был вынужден поддерживать значение соперника Конде. Мазарини день ото дня становился все смелее; королевская власть, бывшая на самом краю гибели, снова выпрямилась, и Двор приблизился к Парижу; в то время как Конде, подстрекаемый своим злым гением, покидал поле боя, где крылась его истинная сила, и отправлялся растрачивать драгоценное время в лабиринте интриг, к которым был неспособен и в которых погубил себя и Фронду.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[81] Мад. де Мотвиль, т. V, стр. 96.

[82] Именно Таванн сохранил детали этого интересного эпизода.

[83] О пети-мэтрах см. мад. де Сабле, гл. I, стр. 44.

ГЛАВА II.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И АМУРНЫЕ ИНТРИГИ — ВЛАСТЬ ГЕРЦОГИНИ ДЕ ШАТИЛЬОН НАД КОНДЕ — ПОСТЫДНЫЙ ЗАГОВОР ПРОТИВ МАДАМ ДЕ ЛОНГВИЛЬ.

Конде прибыл в Париж 11 апреля и застал все в крайнем замешательстве. Было бы невозможно проследить за всеми мелкими интригами или даже упомянуть все события, повлиявшие на относительное положение партий в столице; однако можно заметить, что тенденция обеих сторон заключалась в том, чтобы держаться в окрестностях Парижа. Вожди Фронды спешили в город, чтобы получить поздравления, заслуженные их подвигами, от прекрасных политикесс, привлекших их к своей каюте. Королева также установила свою штаб-квартиру близ столицы, чтобы быть готовой к любому повороту народных настроений в ее пользу и слушать донесения своих шпионов о действиях врагов. Она знала, какие балы будут даны и кто посетит собрания герцогинь Фронды. Однажды, когда Тюренн узнал, что половина офицеров армии Конде приглашена на блестящий праздник к герцогине де Монбазон, он совершил нападение на лагерь неприятеля и был отбит лишь благодаря стойкости старых солдат, давших время подойти подкреплениям. Но кризис был близок, ибо каждая сторона начала подозревать другую в переманивании своих сторонников: Мазарини расточал обещания должностей и денег, а герцогиня де Шатильон, наделенная Конде полными полномочиями, появилась в лагере противника в качестве самой неотразимой посланницы, какую только доводилось видеть.

Так обстояли дела в начале лета 1652 года, и «все то, что было наиболее тонкого и серьезного в политике», как говорит нам Ларошфуко, «было представлено вниманию Конде, чтобы побудить его выбрать один из двух путей: заключить мир или продолжать войну; в то время как мадам де Шатильон внушила ему замысел мира посредством самых приятных средств. Она полагала, что столь великое благо может стать творением ее красоты, и, смешивая честообразие с замыслом одержать новую победу, она желала одновременно восторжествовать над сердцем принца де Конде и извлечь материальные выгоды из своих политических переговоров».

Мы уже вскользь упоминали герцогиню де Шатильон; теперь, чтобы досконально понять то, что последует далее, совершенно необходимо узнать об этой знаменитой особе несколько больше.

Изабелла Анжелика де Монморанси была одной из двух дочерей того храброго и несчастного графа де Монморанси-Бутвиля, который, став жертвой ложного понимания чести и безумной страсти к дуэлям, был обезглавлен на Гревской площади 21 июня 1627 года. Она была сестрой Франсуа де Монморанси, графа де Бутвиля, более известного как прославленный маршал де Люксембург. Родившись в 1626 году, она вышла замуж в 1645 году за последнего из Колиньи, герцога де Шатильона, одного из героев Ленса, убитого в бою при Шарентоне в 1649 году. Оставшись вдова в двадцать три года, она своей редкой прелестью заслужила тысячу поклонников. Она была одной из королев политики и галантности во время Фронды; и даже после многочисленных романов в тридцать восемь лет могла похвастаться тем, что пленила герцога Мекленбургского, который женился на ней в 1664 году. К красоте мадам де Шатильон примешивала великий ум, но ум, всецело отданный интригам. Она была тщеславна и честолюбива, и в то же время глубоко эгоистична, умеренно скрупулезна и отчасти принадлежала к школе мадам де Монбазон. Пока обе они были молоды, она сразила Конде; но он больше не думал о ней, поглощенный своей любовью к мадемуазель де Вижьян. После той возвышенной страсти, столь печально завершившейся [84], и после мимолетного чувства, которое еще способна была внушить ему прекрасная и добродетельная мадемуазель де Тусси, Конде подавил свои рыцарские инстинкты и распрощался с высокой галантностью своей юности и отеля Рамбуйе. За исключением нескольких незначительных и заурядных увлечений, от которых не осталось никаких воспоминаний, лишь мадам де Шатильон, как известно, в последний раз пленила его сердце; и эта связь оказала на Конде и его дела в ту эпоху, к которой мы подошли, столь значительное влияние, что история должна заняться им, если она не хочет ограничиться пересказом следствий и, так сказать, контуров событий, проходящих по мировой сцене без понимания истинных причин, которые обнаруживаются в характерах и страстях человеческих. И из всех страстей нет ни одной, столь же одновременно энергичной и всеобъемлющей, как любовь. Она занимает огромное место в человеческой жизни, причем как в высших, так и в низших ее состояниях. В наши собственные времена мы видели, как она создает и губит королей. В более раннюю эпоху, задержав Антония слишком долго в объятиях Клеапары в Александрии, она собрала над его головой грозную бурю, которая едва не сокрушила его при Мунде. Она сыграла большую роль в войне, которую собирался предпринять Генрих IV, когда его внезапно остановила смерть. Нельзя не улыбнуться, видя, как историки в большинстве своем не принимают ее в расчет как вещь слишком легкомысленную и целиком списывают на частную жизнь, словно то, что столь мощно волнует душу, не является принципом того, что вспыхивает извне! Нет, империя красоты не знает границ, и ни в одном случае она не проявила себя более могущественной, чем над теми великими сердцами, обладателями которых были Александр Великий, Цезарь, Карл Великий и Генрих IV Французский. Мы вполне можем поместить Конде в столь славную компанию.

Одно из изящных напоминаний о власти мадам де Шатильон над Конде дошло до наших дней. В Шатийон-су-Луаре, в том, что осталось от старинного замка Колиньи, который Изабелла де Монморанси унаследовала от мужа и оставила брату, в этом салоне благородного наследника родом из Люксембургов, столь же драгоценном для истории, сколь и для искусства, где можно увидеть собранными вместе, рядом с мечом коннетабля Анна, портрет Люксембурга на лошади с его гордым и пронзительным взглядом, а также портрет в полный рост Шарлотты Маргариты де Монморанси, принцессы де Конде, в вдовьих одеждах, висит также большая и великолепная картина, изображающая молодую женщину ослепительной красоты с безупречно правильными чертами лица, с прекрасными светло-каштановыми волосами, серыми глазами самого мягкого выражения, лебединой шеей, хрупкой и изящной фигурой, написанную с естественным величием и украшенную всеми прелестями юности, подчеркнутыми изысканным налетом кокетства. Она сидит в непринужденной позе. Одна из ее рук, небрежно протянутая, держит букет цветов; другая покоится на гриве льва, чья голова нарисована анфас, а пылающие глаза безошибочно являются страшными глазами Конде, когда его видят с обнаженным мечом. Здесь мы созерцаем прекрасную герцогиню де Шатильон в двадцать пять или двадцать шесть лет, и почти такую, какой она потрудилась описать себя в «Различных портретах» мадемуазель де Монпансье. Голова выступает чудесно. Невозможно привести пример более очаровательного лица, но оно несколько лишено характера и величия и совсем не похоже на лицо мадам де Лонгвиль. Лицо последней не было столь правильным и симметричным, но оно носило гораздо более высокое выражение, и ее всю отличал воздух высшего благородства.

Мадам де Шатильон и мадам де Лонгвиль воспитывались вместе и были очень привязаны друг к другу на протяжении всего своего раннего детства. Постепенно между ними возникло соперничество в красоте, и они окончательно рассорились, когда мадам де Лонгвиль заметила после смерти Шатильона, что молодая и прекрасная вдова, наряду с самым решительным принятием знаков внимания со стороны герцога де Немура, питала очевидные виды и на Конде. У мадам де Лонгвиль были собственные причины не быть тогда слишком строгой к другим, но она знала корыстное сердце прекрасной герцогини и опасалась за своего брата. Она боялась, как бы мадам де Шатильон, остро нуждаясь в милостях Двора, не удержала Конде в его обязательствах перед Мазарини, в то время как сама она была вынуждена втягивать его во Фронду. Ссора возобновилась в 1651 году, как мы видели, и была в самом разгаре в 1652 году. Мадам де Шатильон и мадам де Лонгвиль оспаривали тогда сердце Конде: одна влекула его ко Двору, искренне надеясь, что Двор не останется к ней неблагодарен; другая все сильнее толкала его на путь войны. Мы рассказывали, как мадам де Лонгвиль, отлично зная силу дружбы Конде с герцогом де Немуром, находившимся в цепях герцогини, весьма некстати смешала политику с кокетством в Берри и испробовала силу своих чар на Немуре, чтобы отбить его у мадам де Шатильон и партии мира. Никто никогда не знал, докудава мадам де Лонгвиль зашла в том случае; но, как мы уже отмечали, малейшего появления было достаточно для Ларошфуко. Поскольку он искал во Фронде лишь собственной выгоды и не нашел ее там, он начал уставать и желал лишь одного — положить конец бродячей и авантюрной жизни, которую вел несколько лет, путем благоприятного примирения. Поведение мадам де Лонгвиль, задевшей его за живое в остатках его нежных чувств к ней и особенно в самой чувствительной части его сердца — его тщеславии и самолюбии, — дало ему возможность или предлог, за который он ухватился с жадностью, чтобы разорвать ставшую противной его интересам связь. Так, в апреле 1652 года, вернувшись в Париж с Конде и застав там мадам де Шатильон, он сразу же разделил все ее предрассудки и все ее замыслы, как он впоследствии признавался мадам де Мотвиль [85]: он поставил к ее услугам всю свою ловкость и способность и опустился до мести мадам де Лонгвиль, совершенно недостойной честного человека и вызывающей два века спустя столь же отвращение у любого здравомыслящего человека, как и у его современников.

Мадам де Шатильон не довольствовалась уводом легкомысленного и непостоянного герцога де Немура от его новой, отсутствовавшей тогда возлюбленной; она потребовала от него публичного и возмутительного жертвоприношения ее соперницы. Реванш женского тщеславия на этом не остановился: амбициозная и интригующая герцогиня пошла дальше, она взялась скомпрометировать мадам де Лонгвиль в глазах ее брата. С этой целью она принялась при содействии Ларошфуко всячески чернить ее перед ним, пытаясь даже убедить его, будто сестра вовсе не привязана к нему так, как это кажется, и будто она пообещала герцогу де Немуру служить ему в ущерб самому Конде; в то время как мадам де Лонгвиль и помышляла никогда о том, чтобы отделять Немура от Конде, но лишь от нее самой, мадам де Шатильон, нарочно чтобы вовлечь его глубже в интересы Конде в том свете, в каком она их понимала.

Политика мадам де Лонгвиль была весьма проста, и она была единственно верной, раз уж Фронда была принята. Разумеется, было бы лучше и для мадам де Лонгвиль, и для Конде, и для Франции не вступать на тот роковой путь, которым на десять лет было остановлено национальное величие и через который дом Конде едва не погиб; но после того, как этот зловещий шаг был сделан, у твердого и логичного ума не оставалось иного выхода, кроме как решительно добиваться его триумфа. А этим триумфом в глазах мадам де Лонгвиль было свержение Мазарини — необходимое условие владычества Конде. Именно этот конец указывал ей Ларошфуко, вовлекая ее во Фронду в начале 1648 года, и она никогда не выпускала его из виду. Ради его достижения она бросилась в Гражданскую войну и в конце концов увлекла в нее брата; ради этого она, потерпев поражение в Париже в 1649 году, стремилась в 1650 году поднять Нормандию; ради этого она рисковала жизнью, претерпевала изгнание, заключила союз с иностранным врагом и развернула в Стене знамя принцев. В 1651 году она советовала возобновить оружие, а теперь утверждала невозможность сложить его и настаивала на том, что вместо погружения в бесполезные переговоры с тонким и искусным кардиналом Конде должен полагаться исключительно на свой меч. Она считала его неспособным с выходом выбраться из интриг, окружавших его, и потому толкала его на поле брани. Она всегда имела над ним большую власть, ибо знала, что его сердце той же закалки, что и ее собственное; и если бы страсть не ослепила его, он с презрением отверг бы гнусные обвинения, которые они посмели выдвинуть против нее, как он сделал это в 1643 году в истории с письмами, приписанными ей мадам де Монбазон: он легко понял бы, что мадам де Шатильон, Немур и Ларошфуко не объединились бы, чтобы очернить ее в его глазах как вульгарную особу, готовую предать его ради последнего любовника, иначе как с явным умыслом поссорить их обоих, привязать его к себе и заставить служить их личным видам. Один лишь Немур знал, что происходило во время той поездки из Монтрона в Бордо, и человек, столь низкий, что выступает обличителем женщины, которой расточал самые горячие знаки внимания, мало заслуживает доверия к своему слову. К тому же Немур говорил не сам, а мадам де Шатильон и Ларошфуко приписали ему определенные чувства, и мы знаем с каким мотивом.

Трудно было бы вообразить заговор более постыдный, нежели тот, что был сформирован против мадам де Лонгвиль в этот момент; и самой позорной его чертой являлось то, что сам Ларошфуко хвастался тем, что изобрел и привел в движение этот механизм, как он выражался. Все три заговорщика хранили молчание, но по разным, хотя и одинаково презренным причинам. Мадам де Шатильон желала единолично управлять Конде и одна представлять его при Дворе, дабы пожинать плоды переговоров. Немур желал угодить мадам де Шатильон и рассчитывал также получить свою долю обещанных ему великих выгод; и, наконец, Ларошфуко руководствовался безжалостным духом мести и надеждой на примирение, столь необходимое для его собственного немедленного благополучия.

Но здесь возникал деликатный момент, если вообще можно говорить о деликатности в подобном деле: во всей клике наименее одиозным оставался все же герцог де Немур, более легкомысленный, нежели вероломный, и глубоко влюбленный в мадам де Шатильон. Он любил ее и был любим. Возвращение принца де Конде с его ясно заявленными претензиями причинило ему жестокие страдания, и его ярость угрожала разрушить прекрасно спланированную схему. Сама прекрасная дама порой не могла не испытывать смущения между властным принцем и ревнивым любовником. К счастью, будущий автор «Максим» был тут как тут. Ларошфуко взял на себя труд уладить все наилучшим образом. Ему было не слишком трудно подсказать мадам де Шатильон, как одновременно справиться с Конде и Немуром и обставить дело так, чтобы удержать их обоих. Он дал понять угрюмому Немуру, что, по правде говоря, у него нет причин жаловаться на неизбежную связь, «которая не должна внушать ему подозрений, поскольку ему собирались отчитываться о ней и использовать ее лишь для того, чтобы предоставить ему главную роль в делах». В то же время «он убеждал месье принца заняться мадам де Шатильон и подарить ей в безусловную собственность имение Мерлон». Таким образом, благодаря честному вмешательству Ларошфуко, согласие было сохранено, и заговор тихо двигался вперед. Конде не питал ни малейшего недоверия. На его глаза была наброшена вуаль; его воинственный нрав убаюкан на лоне удовольствий и в лабиринте переговоров и усыплен надеждой на скорый мир.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[84] Мадемуазель де Вижьян приняла постриг после того, как принц был вынужден жениться на племяннице кардинала Ришельє.

[85] Мад. де Мотвиль, т. V, стр. 132. «М. де ла Рошфуко сказал мне, что ревность и месть заставили его действовать усердно, и что он сделал все, чего пожелала мад. де Шатильон».

УКАЗАТЕЛЬ.

Эгюон, герцогиня д’, ее обида на Конде за принуждение ее юного племянника Ришельє к тайному браку, т. I, стр. 174.

Анкр, маршал д’, убит, т. I, стр. 17.

Ане, замок д’, пристанище заговорщиков против Мазарини, т. I, стр. 105.

Anne of Austria, Queen of Louis XIII. of France, her reception of Mad. de Chevreuse on her return from exile, i. 39;

her dread of adventures and enterprises, 39;

Mazarin’s entire ascendancy over her, 47;

hesitates to take a decided attitude between Mazarin and his enemies, 65;

evidence of her love for Mazarin, 100;

her Regency opens under most brilliant auspices, 101;

the conspiracy to take Mazarin’s life determines her to adopt his policy, 102;

orders the arrest of Beaufort, 104;

her lively displeasure at the duel between Guise and Coligny, 116;

her jealous feeling against Madame de Longueville, 122;

retires before the Fronde to St. Germain, 155;

her endeavour to mortify the ladies of the Fronde by giving a day-light ball, 170;

her delight at seeing Condé and the Frondeurs at daggers drawn, 174;

тайные переговоры с де Рецем относительно ареста Конде, Конти и Лонгвиля; отдает роковой приказ о том государственном перевороте, стр. 176;

orders the arrest of the Duchesses de Longueville and de Bouillon, 178;

quits Paris for Rouen to confront Madame de Longueville, 180;

the affirmation of the Duchess d’Orleans that the Queen had secretly married Mazarin, 201;

evidence of such marriage, 202;

finds herself in some sort a prisoner on the proscription of Mazarin, 216;

seriously prepares to make head against Condé, 257;

her fervour, constancy, and marvellous skill manifested towards weakening Condé, 258;

the great danger of herself, the King, and Mazarin at Gien, 287.

Anne-Geneviève de Bourbon-Condé, Duchess de Longueville, her birth and parentage, i. 1;

her desire for conventual seclusion, 5;

her great personal beauty, 7;

her character, 10;

suitors for her hand, 12;

married to the Duke de Longueville, 13;

her conduct towards a crowd of adorers, 14;

has a formidable enemy in the Duchess of Montbazon, 66;

the quarrel between the rival Duchesses in the affair of the dropped letter, 71;

public apology made her by Madame de Montbazon, 74;

unoccupied with politics at this juncture, 79;

error of the Importants in not conciliating her, 79;

scandalised by Coligny’s championship of her in the duel with Guise, 117;

said to have witnessed the duel from behind a window-curtain, 118;

 verses on the occasion, 118;

 Miossens (afterwards Marshal d’Albret) tries in vain to win her heart, 121;

 her two individualities of opposite natures, 122;

 her defective education, 122;

 character of her epistolary style, 123;

 the different kind of education given by Ménage to Madame de Sevigné and Madame de la Fayette, 124;

 the conquest of her heart and mind by La Rochefoucauld, 125;

резюме ее жизни (до 1648 г.), стр. 131;

 queen of the Congress of Munster, 133;

 acquires a taste for political discussions and speculations, 134;

 Madame de Motteville’s portrait of her at this period (1647), 135;

 she sacrifices everything for La Rochefoucauld, 140;

 exercises a somewhat ridiculous empire over her brother Conti, 142;

 fatal influence of her passion for La Rochefoucauld, 149;

 throws herself into the first Fronde, 149;

 ultimately involves in it every member of her family, 150;

 arrayed against her brother Condé in civil war, 154;

 she shares all the fatigues of the siege of Paris, 157;

 her energy and intrepidity, 158;

 is given up as a hostage to the Parliament by her husband, 159;

 gives birth to Charles de Paris, the Child of the Fronde, in the Hotel de Ville, 159;

 is reconciled to Condé, resumes her ascendancy over him, and detaches him from Mazarin, 162;

 her embarrassment on reappearing at Court, 163;

 the perilous path she is led into by her infatuation for La Rochefoucauld, 166;

 undertakes to mislead Condé and give him over to Spain, 167;

 the Queen orders her to be arrested; she escapes to Normandy with La Rochefoucauld, 179;

 her adventures in Normandy. She raises the standard of revolt at Dieppe, 180;

 pursued by the Queen, she assumes male attire and reaches Rotterdam and Stenay, 181;

 becomes the motive power of “the Women’s War” or Second Fronde, 182;

 the message from her dying mother, 183;

 her gracious reception by their Majesties on her return from Stenay, 222;

 the most brilliant period of her career, 223;

 the idol of Spain, the terror of the Court, and one of the grandeurs of her family, 223;

 her motives for opposing the marriage of her brother with Mademoiselle de Chevreuse, 228;

 urges Condé to cut the knot, and make war upon the Crown, 246;

 her conduct, feelings and motives examined at this juncture, 247;

 was she the cause of the rupture of Conti’s projected marriage, 248;

 peremptorily commanded to join her husband in Normandy, 253;

 she perceives a change in La Rochefoucauld’s feelings, 254;

 follows the Princess de Condé into Berri, 254;

 the Duke de Nemours pays court to her, 262;

 certain obscure relations between them drives La Rochefoucauld to a violent rupture, 264;

 a rivalry of beauty leads her to humiliate Madame de Châtillon, 265;

как мадам де Лонгвиль попала в «скандальную хронику», стр. 266;

 her grave cause of complaint against La Rochefoucauld, 266;

 Madame de Châtillon attempts to ruin her in Condé’s estimation, 296;

 her fatal policy in the Fronde arrests the national greatness for ten years, and nearly ruins the House of Condé, 296;

 the disgraceful conspiracy formed against her, 298.

Аристократия во Франции, ее устройство в царствование Людовика XIV, т. I, стр. 217.

Beaufort, Francis de Vendôme, Duke de (called the “King of the Markets”), a suitor for the hand of Anne de Bourbon, 12;

 a leader of the Importants, 15;

 a rival of Mazarin in the Queen’s good graces, 52;

 his character as sketched by La Rochefoucauld, 52;

 becomes the led-captain of Madame de Montbazon, and the bitterest enemy of Mazarin, 53;

 his spite against Madame de Longueville, 71;

 his conduct in the affair of the dropped letters, 73;

 insinuates that they were from Coligny, 71;

 irritated at the banishment of Madame de Montbazon, he enters into a plot against Mazarin, 76;

 the ungovernable impetuosity of his vengeance against Madame de Longueville strongly stigmatised, 80;

 prepares an ambuscade to slay Mazarin, 95;

 the plot fails, 99;

 is arrested and imprisoned at Vincennes, 105;

 released by the Fronde and becomes master of Paris, 154;

 Madame de Montbazon exercises plenary power over him, 208;

 becomes one of the most conspicuous leaders of the Fronde, 215.

Beaupuis, Count de, detected plotting against Mazarin, escapes to Rome, 86;

his denunciation of the evils of Richelieu’s inordinate authority, 91.

Beauty in Woman, true definition of, 8.

Bouillon, de la Tour d’Auvergne, Duke de, conspires against Richelieu, 25;

 one of the party of the Malcontents, 109;

 joins Condé at Saint-Maur, 245.

Bouillon, Duchess de, given up as a hostage to the Fronde, 159;

 quite as ardent in politics as Madame de Longueville, 206;

 arrested by the Queen’s order at her daughter’s bedside, and thrown into the Bastille, 206.

Bridieu, Marquis de, acts as second to Guise in duel with Coligny, 113.

Buckingham, George Villiers, Duke of, his political correspondence with Madame de Chevreuse, 19.

Burnet, Bishop, his assertion of Condé’s offer to Cromwell to turn Protestant, 280.

Bussy-Rabutin, Count de, value of his satire of Madame de Longueville, 265.

Campion, Alexandre de, his mission to Madame de Chevreuse, 28;

 his censure of Madame de Montbazon’s conduct, 80.

Campion, Henri de, attributes the conception of the plot to destroy Mazarin to Madame de Chevreuse in concert with Madame de Montbazon, 89;

 he stipulates with Beaufort that he should not strike Mazarin, 92;

 sought for by Mazarin, he takes refuge at Anet, and afterwards at Rome, 97.

Cantecroix, Beatrice de Cusance, Princess de, Charles, Duke de Lorraine madly enamoured of, 147.

Caumartin, Madame de, a portrait of Madame de Chevreuse sketched by De Retz to please the malignant curiosity of, 21.

Châteauneuf, Charles de l’Aubépine, Marquis de, released from an imprisonment of ten years, 34;

 why detested by the Princess de Condé, 40;

 restored to office through Madame de Chevreuse, 57;

 banished to Touraine, 106;

 bides his time for displacing Mazarin, and holds the seals on the Cardinal going into exile, 107;

 deprived of them by the Queen, 230;

 restored to office to serve Mazarin in secret, 257;

 nobly inaugurates his ministry by marching with the Queen and young King into Berri, 263;

 Mazarin learns with inquietude his ever-increasing success, 278;

 again displaced by Mazarin, 279.

Châtillon, Isabelle Angelique de Montmorency, Duchess de (sister of the illustrious Marshal de Luxembourg), the Great Condé’s passion for her, 259;

 she urges Condé to an understanding with the Court, 259;

 manages her lofty lover with infinite tact, 259;

 is deeply enamoured of the young Duke de Nemours, 259;

 invested with full powers as an ambassadress by Condé, 291;

 her desire to triumph over Condé’s heart, 291;

 her antecedents and character, 292;

 the important consequences of her liaison with Condé, 292;

 a portrait of her at twenty-five described, 293;

 causes of her quarrel with Madame de Longueville, 294;

 she exacts from Nemours the public and outrageous sacrifice of her rival, 296;

 attempts to ruin Madame de Longueville in Condé’s estimation, 296;

 her embarrassment between an imperious Prince and a jealous lover, 298.

Chavigny, Count de, his career, 231.

Chevreuse, Marie de Rohan, Duchess de, her illustrious lineage, 17;

 marries, first, Charles de Luynes, and afterwards Claude de Chevreuse, 17;

 as great favourite of Anne of Austria her extensive influence over the politics of Europe, 18;

 her personal characteristics, 18;

 summary of her character by Cardinal de Retz, 19;

 cause of her failure as a great politician, 20;

 her adventures in exile, 22;

 her great ascendancy over the cabinet of Madrid, 22;

 seeks refuge in England, 22;

 Richelieu’s designs to effect her destruction, 23;

 acts as the connecting link between England, Spain and Lorraine during the Civil War in England, 24;

 negotiates with Olivarez for the destruction of Richelieu, 26;

была ли она чужда заговору 1642 года?, стр. 26;

 abandoned by the Queen on its discovery, 30;

 her frightful position, 31;

 her perpetual exile decreed by the will of Louis XIII., 32;

 is dreaded by Mazarin, 33;

 her triumphant return to Court, 34;

 her position and political influence, 36;

 the new relations between her and the Queen, 39;

 she attacks Richelieu’s system as adopted by Mazarin, 48;

 procures the return of Châteauneuf to office, 49;

 pleads for the Vendôme princes, 50;

 manœuvres to secure the governorship of Havre for La Rochefoucauld, 53;

 the skill, sagacity, and address of her counter-intrigues, 55;

 tries the power of her charms on Mazarin, 55;

 devotes her whole existence to political intrigue and conspiracy, 56;

 want of precaution in her attacks upon Mazarin, 58;

 her curious struggle for supremacy with the Prime Minister, 58;

 the head and mainspring of the Importants, 58;

 her tactics to displace Mazarin in favour of Châteauneuf, 59;

 she organises a coup-de-main to destroy Mazarin, 62;

 arranges with the Cardinal the composition of Madame de Montbazon’s apology, 74;

 her politic purpose of a fête to the Queen foiled by the insane pride of Madame de Montbazon, 76;

 her efforts to deprive Mazarin of supporters, 80;

 her share in Beaufort’s plot, 82;

 Madame de Montbazon only an instrument in her hands, 89;

 her behaviour on the failure of the plot, 106;

 recommended by the Queen to withdraw from Court, 107;

ведет обширную переписку под прикрытием английского посольства с лордом Горнгом, Крофтом, Вандомом, Бульоном и остальными недовольными, стр. 109;

 her irritation at being prohibited from visiting the Queen of England, 143;

 Mazarin watches her every movement, 144;

 ordered to retire to Angoulême, she goes for a third time into exile, 144;

 her bark is captured by the English Parliamentarians and she is carried into the Isle of Wight, 146;

 Mazarin has Montresor arrested in hopes of possessing himself of her costly jewels, 146;

старается поддержать союз между Испанией, Австрией и Лотарингией — последнюю основу собственной политической репутации, стр. 147;

 preserves her sway over the Duke de Lorraine, 148;

 frustrates Mazarin’s projects to win over the Duke, 148;

 becomes once more the soul of every intrigue planned against the government, 148;

 constitutes herself the mediatress between the Queen and the Frondeurs, 206;

 partially restored to the Queen’s confidence, 210;

 assisted in her political intrigues by the Marquis de Laigues, 210;

 a splendid supper given to her by Madame de Sevigné, 211;

 forms a plan with the Princess Palatine of a grand aristocratic league against Mazarin, 224;

 the Fronde in 1651 was Madame de Chevreuse, 225;

 she procures Condé’s release from prison, 225;

 her resentment at the rupture of her daughter’s marriage, 232;

 she raises the entire Fronde against Condé, 242;

 opposes the schemes to assassinate Condé, 243;

 Châteauneuf, her friend and instrument, is made Prime Minister, 257;

 remains staunch to the Queen and Mazarin through the last Fronde, 280.

Chevreuse, Charlotte Marie de Lorraine, Mademoiselle de, her projected marriage with the Prince de Conti, 224;

 supreme importance of such marriage, 225;

 disastrous results of its rupture, 232;

 impetuously proposes to turn the key upon Condé, Conti and Beaufort at the Palais d’Orleans, 233;

 her suspected and almost public liaison with De Retz, 249;

 dies suddenly of a fever, unmarried, 224.

Cinq Mars, Henri de, undermines Richelieu with Louis XIII., 25;

 his death-warrant, 29.

Coligny, Count Maurice de (grandson of the famous Admiral de Coligny), an adorer of Madame de Longueville, 14;

 the dropped letters falsely attributed to him, 71;

 as champion of Madame de Longueville, he challenges the Duke de Guise, 113;

 fatal result of the duel, 117;

 dies of his wounds and of despair, 117;

 scandalous verses on the occasion, 118.

Coetquen, Marquis de, hospitably receives Madame de Chevreuse when exiled, 146.

Condé, Louis de Bourbon, Prince de, arbiter of the political situation after Rocroy, 80;

 his furious anger at Madame de Montbazon’s insult to his sister, 111;

 hailed by the Queen as the liberator of France, 111;

 receives into his house Coligny wounded in duel with Guise, 116;

 the state in which he found Paris after his victory of Lens: he offers his sword to the Queen, 154;

 applies himself to giving the new Importants a harsh lesson, 155;

 marches upon Paris and places it under siege, 156;

 the climax of his fame and fortune as defender and saviour of the throne, 164;

 he tyrannises over the Court and government, 168;

 he insults Mazarin and embarrasses the Queen, 169;

 his want of capacity for business, 172;

 his train of petits-maîtres, 172;

 on the murder of one of his servants he tries to crush the Fronde leaders, 173;

 forces the young Duke de Richelieu to marry clandestinely Mademoiselle de Pons, 174;

уязвляет гордость Королевы, заставляя ее принять Жарзе, которого та изгнала за безумную веру в то, что она любила его, стр. 175;

 arrested on the authority of his own signature and imprisoned at Vincennes, 177;

 what constituted the strength of the Princes’ party in the Second Fronde, 188;

 the majority of the women who meddled with politics were, through sympathy, of his party, 203;

 his aged mother supplicates in vain for his release, and returns home to die, 204;

 his liberation effected by no other power than that of female influence, 206;

 he treats Mazarin with contempt at Havre, and on his release becomes master of the situation, 215;

 is courted by both the Fronde and Queen’s party, 215;

 eight hundred princes and nobles partisans of Condé, 217;

 his sole error not having a fixed and unalterable object, 230;

 applies himself to form a new Fronde, 234;

 resumes the imperious tone which had previously embroiled him with the Queen and Mazarin, 237;

 Hocquincourt proposes to assassinate Condé, 243;

 he retreats to St. Maur and holds a Court there, 245;

 reappears in Parliament, 245;

 Châteauneuf and Mazarin labour to destroy him, 257;

 he narrowly escapes an ambuscade at Pontoise, 258;

 motives which rendered him averse to civil war, 259;

 his final determination to unsheath the sword, 260;

 raises the standard of revolt in Guienne, 262;

 his adventurous expedition, 275;

к чему стремился Конде?, стр. 277;

 his inconstancy—offers himself to Cromwell and to become Protestant to have an English army, 278-280;

 the income and possessions of his family, 278;

 he escapes for the tenth time being taken and slain, 282;

 takes command of the Fronde forces and throws himself upon the royal army, 283;

 routs Hocquincourt and attacks Turenne unsuccessfully, 285;

 unjust accusation of Napoleon I. that Condé wanted boldness at Bleneau, 286;

 he leaves the army and hastens to Paris, 287;

 in abandoning the Loire he commits an immense and irreparable error, 289;

 invests Madame de Châtillon with full powers as an ambassadress, 291;

 imbued by her with a design for peace by means the most agreeable, 291;

 a graceful memento of her power over him still existing in the ancient Château of the Colignys, 293;

 Madame de Châtillon and Madame de Longueville dispute for Condé’s heart, 294;

 the overthrow of Mazarin a necessary condition of the domination of Condé, 296;

 is advised by his sister to rely upon his sword alone, 297.

Condé, Charlotte Marguerite de Montmorency, Princess de Bourbon (mother of the Great Condé and Madame de Longueville), her influence with Anne of Austria, 39;

 her detestation of Madame de Chevreuse, 40;

 tries to destroy her hold upon the Queen, 40;

 her lively resentment at the insult to her daughter in the affair of the dropped letters, 73;

 demands a public reparation from Madame de Montbazon, 74;

 her demeanour during the “mummeries” of the apology, 74;

 obtains the privilege of never associating with Madame de Montbazon, 75;

 supplicates in vain for Condé’s release, and returns home to die, 204.

Condé, Claire Clemence de Maillé, Princess de Bourbon (daughter of the Duke de Brézé, and wife of the Great Condé), shut up in Bordeaux with the Dukes de Bouillon and de Rochefoucauld during “the Women’s War,” 200, 204;

 only maintains herself in Bordeaux through the aid of the rabble va-nu-pieds, 205;

 forced to take refuge hastily in the citadel of Montrond, 263.

Conti, Armand de Bourbon, Prince de (brother of the Great Condé), his extravagant adoration of his sister, Madame de Longueville, 141;

 marries Anne Marie Martinozzi, niece of Mazarin, 142;

 declared generalissimo of the army of the king, 159;

 the problem as to who was the author of the rupture of his marriage with Madame de Chevreuse, 227;

 his ardent passion for her, 231;

 is made lieutenant-general in Guienne by Condé, 276;

 finishes, where he begun life, with theology, 142.

Corneille, Pierre, his Emilie painted as a perfect heroine, 82.

Fiesque, Gillona d’Harcourt, Countess de, 195.

Fouquerolles, Madame de, her terrible anxiety lest she should be compromised by the dropped letters, 73;

 confides the secret to La Rochefoucauld, 73;

 the letters are burnt in the Queen’s presence, 73.

Fronde, the, what gave it birth and sustained it, 149;

 Day of the Barricades, 153;

 the royal power attacked by three parties simultaneously, 153;

 the adherents of the Fronde, 156;

 initiation of the Civil War, 159;

 sordid selfishness of the Frondeurs, 161;

 carries everything before it in 1651, 223;

 brief retrospect of the two Fronde wars, 267;

 one of the most interesting as well as diverting periods in French history, 269;

 contrast between its main features and the contemporary civil war in England, 270;

 the wide-spread misery it entailed on France, 270.

Guise, Henri, Duke de Guise (grandson of the Balafré), espouses the cause of Madame de Montbazon in the affair of the dropped letters, 73;

 confronts and defies the victorious Condés, 112;

 fights a duel with Coligny, the champion of Madame de Longueville, 115;

 his insulting words on unsheathing his sword, 115;

 result of the duel on party feeling in France, 117;

 his liaison with Anne de Gonzagua, 193;

 becomes unfaithful to her and elopes with the Countess de Bossuet, 194.

Guyméné, Anne de Rohan, Princess de (sister-in-law of Madame de Chevreuse, and daughter-in-law of Madame Montbazon), her numerous crowd of old and young adorers, 37;

 her flirtation with Mazarin, 56;

 furious at having been abandoned by De Retz, offers the Queen to get him confined in a cellar, 209.

Hacqueville, Monsieur de, refuses to be a go-between of De Retz and Madame de Chevreuse, 211.

Hautefort, Marie de (afterwards Duchess de Schomberg), influence of her piety and virtue, 37;

 witnesses the arrest of Beaufort, 105.

Henrietta Maria, Queen of Charles I. of England, her warm reception of Madame de Chevreuse, 22;

 seeks an Asylum in France from the Parliamentarians, 143;

 asserted to have secretly married her equerry, Jermyn, 202.

Hocquincourt, Charles de Monchy, Marshal d’, proclaims Madame de Montbazon “la belle des belles,“ 70;

 is beaten by Condé at Bleneau, 284.

Holland, Henry Rich, Earl of, his political correspondence with Madame de Chevreuse, 19;

 encourages the faction of Vendôme, Vieuville, and La Valette, 23.

Importants, the—Rochefoucauld’s account of that faction, 77;

 irritated by the banishment of their fascinating lady-leader, Madame de Montbazon, they plot to murder Mazarin, 78;

 their ruin decided upon by the Queen and Mazarin, 79;

 their error in not conciliating Madame de Longueville, 79;

 was the plot real or imaginary—a point of the highest historical importance, 83;

 failure of the plot and ruin of the faction, 104.

Joinville, Prince de (son of Charles de Lorraine), suitor for the hand of Anne de Bourbon, 12.

Laigues, Marquis de, declares himself a lover of Madame de Chevreuse to gain political importance, 210.

Лонгвиль, герцогиня де, см. Анна де Бурбон.

Лонгвиль, Мари д’Орлеан, см. герцогиня де Немур.

Longueville, Henry de Bourbon, Duke de, marries Anne de Bourbon, 13;

 titular lover of Madame de Montbazon, 70;

 plenipotentiary at the Congress of Munster in 1645, 132;

 gives up the Duchess as a hostage to the Fronde, 159;

 raises Normandy against Mazarin, 158;

 he imperatively commands the Duchess to join him in Normandy, 253.

Loret, his rhyming description of the supper given by Madame de Sevigné to Madame to Chevreuse, 212.

Lorraine, Charles IV., Duke of, involved in the conspiracy of Soissons through Madame de Chevreuse, 26;

 prefers amusing himself with civil war to the quiet enjoyment of his throne, 271.

Louis the Just (XIII. of France), signs the death warrant of his favourite, Cinq Mars, 29;

 his decree of exile against Madame de Chevreuse, 33.

Louis XIV., his majority declared, 256.

Luynes, Charles de, Favourite of Louis XIII., marries Marie de Rohan (afterwards Duchess de Chevreuse), 17

Luynes, the (late) Duke de, aided the Pope against the Garibaldians, 18.

Maulevrier, the Marquis de, writer of the dropped letters addressed to Madame de Fouquerolles, 13.

Mazarin, Jules, Cardinal, succeeds Richelieu as Prime Minister, 32;

 his origin, 44;

 is hated by the nobles, parliament, and middle classes, 44;

 installed in office, 45;

 his first service to Anne of Austria, 45;

 his striking personal resemblance to Buckingham, 46;

 how he obtained entire sway over the Queen-Regent, 47;

 applies himself to gain her heart, 47;

 finds a formidable opponent to his policy in Madame de Chevreuse, 48, 54;

 is terrified by her matrimonial projects, 54;

 flirts with Madame de Chevreuse, 55;

 his attentions to Madame de Guyméné, 56;

 his difficulty to make the Queen comprehend his policy towards Spain, 60;

 declares that Madame de Chevreuse would ruin France, 61;

 forewarned of a conspiracy to destroy him, 62;

 the great families opposed to him, 63;

 his anxieties and perplexities, 64;

 the relations between him and the Queen, 64;

 his intervention in the quarrel of the rival Duchesses, 74;

 his resolution in confronting the plot of the Importants, 79;

обязан ли Мазарини всей своей великой карьерой искусно вымышленной и дерзко поддерживаемой лжи?, стр. 83;

 the plan of the attack upon him, 92;

 escapes assassination from Beaufort’s nocturnal ambuscade, 99;

 compels the Queen to choose her part by addressing himself to her heart, 102;

 becomes absolute master of the Queen’s heart, 102;

 banishes the conspirators and arrests Beaufort, 106;

 his tactics and political sagacity, 111;

 first introduces Italian Opera at the French Court, 135;

 concludes a peace with the Fronde parliament, 161;

 insulted by Condé, 169;

 what constitutes the strength of his party in the Second Fronde, 187;

 goes into Guienne with the royal army, 205;

 banished by the Fronde, 215;

 treated with contempt by Condé at Havre, 215;

 with difficulty finds a refuge at Bruhl, 216;

 in his exile governs the Queen as absolutely as ever, 217;

 his immense blunder (in 1650), 225;

 rebanished and his possessions confiscated, 234;

 governs France from Bruhl, 236;

 foments quarrels between Condé and the Fronde, 236;

 composes with the Queen a political comedy of which De Retz became the dupe and Condé very nearly the victim, 238;

 the draught of his treaty with the Fronde, the masterpiece of his political skill, falls into Condé’s hands, 256;

 alarmed at the success of Châteauneuf, he breaks his ban, and returns to France, 279;

 Condé and the Fronde united against him, 280;

 to gain supporters lavishly promises place and money, 290.

Medici, Marie de (Queen of Henry IV. and mother of Louis XIII.), her imprisonment of Charlotte de Montmorency, 2;

 conspires against Richelieu, 28.

Miossens, Count de (afterwards Marshal d’Albret), tries unsuccessfully to win the heart of Madame de Longueville, 122;

 gives place to La Rochefoucauld, 130.

Montagu, Lord, the intimate adviser of Queen Henrietta Maria, and slave of Madame de Chevreuse, 24;

 Anne of Austria’s confidence in him, 37;

 his mission to Madame de Chevreuse, 38;

 becomes a bigot and a devotee, 38.

Montbazon, Hercule de Rohan, Duke de (father of Madame de Chevreuse and the Prince de Guyméné), marries at sixty-one Marie d’Avangour aged sixteen, 67;

 recommends the example of Marie de Medici to his young wife and takes her to Court, 67.

Montbazon, Marie d’Avangour, Duchess de, called by d’Hocquincourt “la belle des belles,” the youthful stepmother of Madame de Chevreuse, her parentage and antecedents, 67;

 married at sixteen to a husband of sixty-one, 67;

 her personal and mental characteristics, 68;

 contrast in manners between her and Madame de Longueville, 69;

 her numerous adorers; the Duke de Beaufort her titular lover, 70;

 her malignant hatred of Madame de Longueville, 71;

 employs her influence over the houses of Vendôme and Lorraine to the injury of her rival, 71;

 the affair of the dropped letters, 71;

 the party of the Importants espouse her cause, 73;

 she is compelled to make a public apology before the Queen and Court, 74;

 the pretended reconciliation only a fresh declaration of war, 75;

 her conduct at the collation given the Queen by Madame de Chevreuse, 76;

 is banished by the King’s order, 76;

 she inveigles Beaufort into a plot to destroy Mazarin, 89.

Montespan, Françoise-Athenais de Rochechouart Mortemart, Duchess de, her fame as a beauty, 9;

 relations to her of the Dukes de Longueville and Beaufort, 14.

Montpensier, Anne Marie Louise d’Orleans (known as La Grande Mademoiselle), daughter of Gaston, Duke d’Orleans and cousin of Louis XIV., preserves the text of the dropped letters, 72;

 gives the two speeches made on the occasion of Madame de Montbazon’s reparation, 74.

Motteville, Frances Bertaut, Madame de, her amusing recital of the “mummeries” in the affair of the dropped letters, 74;

 her account of the Queen’s reception of the news of the abortive attempt to kill Mazarin, 103;

 her portrait of Madame de Longueville, 135;

 the principal motive which urged La Rochefoucauld to woo the Duchess, 140.

Nemours, Marie d’Orleans, Duchess de (daughter of Henri, Duke de Longueville), her harsh censure of the pride and impracticability of the Condés, 165;

 quits Madame de Longueville to take refuge in a convent, 180;

 moves heaven and earth for the release of Condé that he might keep watch over the Duchess de Châtillon, 208;

 her character, 212;

 the enemy of the Fronde and the Condés, 227;

 her detestation of Madame de Longueville, 252.

Nemours, Charles Amadeus, of Savoy, Duke de, prompted by the Duchess de Châtillon, his mistress, embraces the cause of Condé, 208;

 pays court to Madame de Longueville instead of making active war in Berri, 262;

неясные отношения между ними в этот момент толкают Ларошфуко к жестокому разрыву с мадам де Лонгвиль, стр. 264.

Orleans, Gaston, Duke d’ (brother of Louis XIII.), conspires against Richelieu, 25;

 his incapacity to govern, 171;

 his jealousy of the influence of Condé and of Mazarin, 171;

 makes De Retz his confidant, who obtains his assent to the arrest of the Princes, 176;

 becomes the head of a fifth party in the Second Fronde, 200;

 consents to the liberation of the Princes on promise that his daughter should marry Condé’s son, 207;

 governed by De Retz and Madame de Chevreuse, 258.

Petits-Maîtres, the train of Condé called, their character, 288.

Palatine, Anne de Gonzagua, Princess (widow of Edward Prince Palatine), peculiarities of her epistolary style, 124;

 her large intelligence, solidity, refinement and ingenuity of thought, 124;

 becomes the head and mainspring of the Princes’ party, or Second Fronde, 179;

 the formidable political opponent of Mazarin, 179;

 her extraordinary political and diplomatical ability, 189;

 her antecedents, 190;

 her liaison with Henri de Guise under a promise of marriage, 193;

 disguised in male attire she joins her lover at Besançon, 193;

 abandoned by the volatile de Guise, who elopes with the Countess de Bossuet, she returns to Paris, 194;

 is married to Prince Edward, Count Palatine of the Rhine, 194;

 by her conciliatory tact she obtains the esteem of all parties in the Fronde, 196;

 De Retz’s eulogium and Madame de Motteville’s opinion of her, 196;

 she operates on behalf of the imprisoned Princes, and negotiates four different treaties for their deliverance, 198;

 an alliance with the two camps concluded by her with De Retz, 224;

 she conducts with consummate skill the negotiation between Madame de Chevreuse and Madame de Longueville, 227.

Фальсбургская, принцесса (сестра Карла IV Лотарингского), выступает шпионкой за мадам де Шеврез в интересах Мазарини, стр. 147.

Political Intrigue, an affair of fashion among the ladies of Anne of Austria’s Court, 56.

Rambouillet, Hotel de, 9.

Retz, John Francis Paul Gondi, Cardinal de, the evil genius of the Fronde, 151;

 his influence over the Parisians as Coadjutor, 151;

 his character—ladies of gallantry his chief political agents, 152;

 his conspicuous merits and faults, 172;

 his master-stroke of address, 201;

 his best concerted measures abortive through his inclination for the fair sex, 208;

 fails to acquire the confidence of anyone—is threatened with assassination, 209;

 lends an ear to Cromwell and contracts a close friendship with Montrose, 209;

 has the same interests with Madame de Chevreuse in securing the union of her daughter with Conti, 210;

 an analysis of his character, antecedents, and aspirations, 293;

 admitted unwillingly into the secret councils of the Queen, 240;

 his midnight interview with Anne of Austria, 241;

 holds the key of Paris, 275;

 he trims and follows the Duke d’Orleans, 280.

Richelieu, Cardinal de, his government through terror, 24;

 conspiracy to destroy him, 26-30;

 result of his efforts to consolidate the regal power, 32.

Ришельє, герцог де, помолвленный с мадемуазель де Шеврез, но вынужденный Конде тайно жениться в несовершеннолетнем возрасте на мадемуазель де Пон, стр. 174.

Rochefoucauld, Francis, second Duke de la—his career as Prince de Marsillac, 127;

 his character of the Duchess de Longueville, 10;

 his advice to Madame de Chevreuse, 39;

 Madame de Fouquerolles confides to him the secret of the dropped letters, 73;

 he delivers her and her lover from their terrible anxiety, 73;

 seeks to hush up and terminate the quarrel of the rival Duchesses, 80;

 constitutes himself the champion of Madame de Chevreuse’s innocence of Beaufort’s plot, 83;

 allies himself with that illustrious political adventuress, 128;

 desirous of securing to his party the master-mind of Condé to avenge himself of the Queen and Mazarin, 128;

 makes persistent love to Madame de Longueville and wins her heart, 129;

 his cynical maxim on the love of certain women, 129;

 his personal and mental characteristics, 137;

 the way in which he superseded Miossens as the lover of Madame de Longueville, 139;

 his sordid motive as her wooer, 140;

 his restless spirit and ever discontented vanity, 167;

 effects the escape from Paris of Madame de Longueville, 178;

дает доказательство редкой верности на протяжении всей «Женской войны», стр. 183;

 his ancestral château of Verteuil razed to the ground by Mazarin’s orders, 183;

его поведение в это время опровергает утверждение, будто он никогда не любил женщину, которую совратил и втянул в водоворот политики, стр. 184;

 his version of the true cause of the rupture of the marriage between Mademoiselle de Chevreuse and Conti, 229:

 grows weary of a wandering and adventurous life, 255;

слухи о некоторых неясных отношениях между Немуром и мадам де Лонгвиль подталкивают его к жестокому разрыву с герцогиней, стр. 264;

 his accusation more absurd than odious, 264;

 to indulge his revenge against Madame de Longueville, he enters into all Madame de Châtillon’s designs, 295;

 directs her how to manage Condé and Nemours both at once, 298.

Скюдери, мадемуазель де, и затворницы отеля Рамбуйе решительно протестуют против брака Конти с мадемуазель де Шеврез, стр. 249.

Seguier, Pierre, Keeper of the Seals, his character, 49.

Sevigné, Marie de Rabutin-Chantal, Marquise de, gives a splendid supper to the Duchess de Chevreuse, 211.

Soissons, Count de, his conspiracy to destroy Cardinal de Richelieu, 25.

St. Maure, Countess of, the polish and precision of her epistolary style, 123.

Tavannes, Count de, a valiant petit-maître to whom Condé gives command of the army after Bleneau, 257.

Turenne, Marshal de, raises the standard of revolt in behalf of the Fronde, 156;

 is won over to make a treaty with Spain by Madame de Longueville, 182;

 thanked by the Queen after Bleneau, for having placed the crown a second time on her son’s head, 287;

 achieves the importance of being a rival of Condé, 289;

 attacks the enemy’s camp when half the officers of Condé’s army were at Madame de Montbazon’s fête, 290.

Vigean, Mademoiselle de, Condé’s love for, 292.

Vendôme, Duke Cæsar de, the faction of, with La Vieuville and La Valette, when emigrants in England, 23;

 his pretensions and agitated life, 51;

 decides to exile himself in Italy and await the fall of Mazarin, 106.

Vitry, Marshal de, prepares with Count de Cramail a coup-de-main against Richelieu, 25.

КОНЕЦ ТОМА I.

БРЭДБЕРИ, АГНЬЮ И КО., ТИПОГРАФЫ, УАЙТФРАЙРС.

Примечание переписчика

Оригинальные пунктуация, язык и правописание были сохранены, за исключением оговоренных случаев.

Альтернативные написания:

Château, Chateau

Châteauneuf, Chateauneuf

Châtillon, Chatillon

Claire Clémence de Maillé, Claire Clemence de Maillé

Gondi, Gondy

Guéméné, Guéménée, Guyméné

heyday, heydey

Hôtel, hôtel, Hotel, hotel

Meilleraye, Meilleraie

Montrésor, Montresor

Münster, Munster

Orléans, Orleans

Scudery, Scuderi

Séguier, Seguier

Sévigné, Sevigné

strenuously, strenously

Tallemant des Réaux, Tallement des Réaux, Tallemant de Reaux

Страница 16: (впоследствии герцог де Рошфуко)

Страница 33: Ангулем, до тех пор пока мир не бу-

Страница 43: Французский язык: [“]La reine est si bonne![”]

Страница 79: королевская власть ныне серьезно угрожаема.

Страница 85: противопоставить более беспристрастное свидетельство,

Страница 85: конфиденциальные письма предоставляют нам.

Страница 146: Сноска 48: varures, оцененные в двести тысяч

Страница 157: войска, на смотрах гражданского ополчения.

Страница 165: подвергнутый одному из тех государственных переворотов,

Страница 179: госсекретарь Ла Вейер,

Страница 184: твердостью,[”] говорит Лене, «что он казался словно»

Страница 202: Сноска 61: Леомени де Бриенн, Мемуары, 1828 г.

Страница 231: смотреть на нее с ужасом. «Он даже обвинял»

Страница 232: С этого момента средства расторжения

Страница 232: и неясности, кроющиеся в этой дели-

Страница 234: пропущенный якорь для сноски 67.

Страница 269: Ларошфуко, заставляющий Гонди

Страница 269: Рошфуко, он решил выставить

Страница 279: нарушил запрет, покинул свое убежище в Динане и и

Страница 282: отправился на поиски фуража. Ему суцелось раздобыть

Страница 303: ее личные характеристики, 18:[;]

Страница 310: нападает на лагерь врага, когда наполовину