Переведено с издания Cassell & Company 1893 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА КАССЕЛЛА

 

Письма Питера Плимли и избранные эссе

 

СИДНИ СМИТ

CASSELL & COMPANY Limited ЛОНДОН, ПАРИЖ И МЕЛЬБУРН 1893

ВВЕДЕНИЕ.

Сидни Смит, ровесник Вальтера Скотта, родился в Вудфорде, графство Эссекс, в 1771 году и скончался от болезни сердца в возрасте семидесяти четырех лет 22 февраля 1845 года. Его отец был неординарным человеком с беспокойным характером; обосновавшись в Англии, он растратил свое состояние, покупая, перестраивая, портя, а затем продавая около девятнадцати различных поместий в Англии. Его мать происходила из французской семьи из Лангедока, бежавшей в Англию после отмены Нантского эдикта. Дед Сидни Смита по материнской линии не говорил по-английски, и сам Смит приписывал часть своей жизнерадостности французской крови, текущей в его жилах.

Он был одним из четырех сыновей. Его старший брат Роберт — известный как Бобус — был отправлен в Итон, где вместе с Каннингом, Фрером и Джоном Смитом писал для итонского журнала «Микрокосм»; впоследствии в Кембридже Бобус прославился как блестящий знаток латыни. Сидни Смит сначала учился в школе в Саутгемптоне, а затем в Винчестере, где стал старостой школы. После этого его на полгода отправили в Нормандию, чтобы он окончательно отточил свой французский перед поступлением в Нью-колледж в Оксфорде. Получив там стипендию, он остался без финансовой поддержки отца. Его старший брат готовился к адвокатской карьере, двое младших братьев были отправлены в Индию, а Сидни, вопреки собственному желанию, уступил настоятельным требованиям отца принять духовный сан. В соответствии с этим в 1794 году он стал викарием небольшого прихода Нетерхейвен в Уилтшире. Мясо в Нетерхейвен привозили лишь раз в неделю на мясницкой повозке из Солсбери, и викарий часто обедал картофелем, приправленным кетчупом.

Единственным образованным соседом был сквайр мистер Хикс Бич, который поначалу официально приглашал викария на воскресные обеды, но вскоре нашел его остроумие, здравый смысл и высокий уровень культуры столь восхитительными, что знакомство переросло в дружбу. Прослужив два года в викариатстве, Сидни Смит оставил его и отправился за границу с сыном сквайра. «Когда я впервые пришел в церковь, — писал он впоследствии, — у меня был приход посреди Солсберийской равнины; это был Нетерхейвен близ Эймсбери. Сквайр прихода, мистер Бич, проникся ко мне симпатией, и после того, как я прослужил там два года, он нанял меня наставником для своего старшего сына, и было решено, что мы с его сыном отправимся в Веймарский университет в Саксонии. Мы пустились в путь, но до того, как мы достигли цели, Германия была охвачена войной, и из-за политических неурядиц мы заехали в Эдинбург, где я и остался на пять лет».

Юный Майкл Бич, не питавший особой склонности к наукам, жил с Сидни Смитом как со своим наставником и нашел в нем мудрого руководителя и приятного друга. Когда Майкл поступил в университет, его брат Уильям был передан под ту же добрую опеку. Примерно в то же время Сидни Смит отправился в Лондон, чтобы жениться. Богатый брат его жены поссорился с ней из-за того, что она вышла замуж за человека, который говорил, что его единственное состояние состоит из шести маленьких серебряных чайных ложек. Однажды после их счастливой свадьбы он прибежал к жене и высыпал их ей на колени, сказав: «Вот, Кейт, счастливица, я отдаю тебе все свое состояние!». У счастливицы было небольшое собственное состояние, которое муж строго закрепил за ней и ее детьми. Мистер Бич признал ценность влияния Сидни Смита на своего сына, преподнеся свадебный подарок в 750 фунтов стерлингов. В 1802 году у Смита родилась дочь, и в том же году Сидни Смит вместе с Фрэнсисом Джеффри и другими друзьями, которые поддерживали репутацию Эдинбурга как «современных Афин», основал «Эдинбургское обозрение», для которого, помимо писем Питера Плимли, были написаны статьи, вошедшие в этот сборник. Преподобный Сидни Смит иногда проповедовал в Епископальной церкви в Эдинбурге, а вскоре, помимо Уильяма Бича, под его опеку был передан сын мистера Гордона из замка Эллон, за что он получал по 400 фунтов стерлингов в год за каждого из молодых людей.

В 1803 году Сидни Смит уехал из Эдинбурга в Лондон, где активно писал для «Эдинбургского обозрения», но долгие годы оставался беден. Его остроумие привлекало друзей, а брак его старшего брата с теткой лорда Холланда способствовал укреплению крепкой дружбы с самим лордом Холландом. Благодаря содействию лорда Холланда, Сидни Смит в 1806 году, в возрасте тридцати пяти лет, получил церковный приход Фостон-ле-Клей в Йоркшире. В следующем году появилось первое письмо Питера Плимли к его брату Абрахаму на тему ирландских католиков.

Эти письма, как нам говорят, упали подобно искрам на кучу пороха. Весь Лондон, а вскоре и вся Англия, оживились, услышав здравые доводы, подкрепленные живым остроумием. Сидни Смит дожил до того времени, когда его признали первым среди светских острословов, и главной похвалой его остроумию всегда было то, что мудрость была его душой. Письма Питера Плимли и статьи Сидни Смита на ту же тему в «Эдинбургском обозрении» были самыми мощными средствами, предоставленными пером для решения жгучего вопроса того времени. Лорд Мюррей назвал письма Плимли «после писем Паскаля самым поучительным образцом мудрости в форме иронии, когда-либо написанным». Мирское богатство пришло позже, но в остроумии, мудрости и доброй, отзывчивой жизнерадостности жизнь Сидни Смита была богата от юности до старости.

Г. М.

Письма о католиках.

МОЕМУ БРАТУ АБРАХАМУ, КОТОРЫЙ ЖИВЕТ В ДЕРЕВНЕ. ОТ ПИТЕРА ПЛИМЛИ.

ПИСЬМО I.

Дорогой Абрахам, нет человека достойнее и лучше тебя; но я всегда говорил тебе, с самого нашего детства, что ты немного глуповат. Твои приходские дела ведутся с образцовым порядком и регулярностью; ты так же влиятелен в церковном совете, как мистер Персеваль в Палате общин — и, должен сказать, с гораздо большими на то основаниями; и я не знаю другой церкви, где лица и рабочие блузы прихожан были бы столь чисты, а их глаза столь единодушно устремлены на проповедника. Есть еще один момент, в котором я воздам тебе должное: глаза, устремленные на тебя, широко открыты; ибо сельский житель в целом обладает хорошими принципами, хотя и не может контролировать свои животные привычки; и как бы громко он ни храпел, его лицо всегда обращено к источнику православия.

Воздав тебе должное, я перейду, в соответствии с нашей давней близостью и знакомством, к объяснению тебе моих взглядов на католиков и к ответу на твои.

Во-первых, мой милый Абрахам, Папа не высадился — и за ним не посылали викариев — и его не прятала в Сент-Олбансе вдовствующая леди Спенсер — и он не обедал тайно в Холланд-хаусе — и его не видели возле Дропмора. Если эти страхи и существуют (во что я не верю), то они существуют только в сознании канцлера казначейства; они проистекают из его рвения к протестантским интересам; и хотя они делают величайшую честь деликатной раздражительности его веры, их, безусловно, следует рассматривать как весьма сомнительные доказательства здравия и силы его ума. К этому времени, однако, наиболее информированное духовенство в окрестностях столицы убедилось, что слухи беспочвенны; и хотя Папа, вероятно, и кружит у нашего побережья на рыбацкой лодке, скорее всего, он станет добычей бдительности наших крейсеров; и несомненно, что он еще не осквернил протестантизм нашей земли.

Точно так же история о деревянных богах, захваченных на Чаринг-Кросс по приказу Министерства иностранных дел, оказалась лишенной даже тени основания; вместо ангелов и архангелов, упомянутых осведомителем, не было обнаружено ничего, кроме деревянного изображения лорда Малгрейва, отправлявшегося в Чатем в качестве носовой фигуры для канонерской лодки «Спэнкер»; это было точное сходство его светлости в военном мундире; а потому столь же мало похожее на бога, насколько это вообще можно вообразить.

Успокоив твои страхи относительно масштабов заговора, направленного против протестантской религии, я теперь перейду к самому аргументу.

Ты говоришь, что эти люди толкуют Священное Писание неортодоксальным образом и что они едят своего бога. Очень может быть. Все это может казаться очень важным для тебя, живущего в четырнадцати милях от рыночного города и ставшего от долгого пребывания в своем приходе своего рода святым овощем; и в теологическом смысле это в высшей степени важно. Но мне нужны солдаты и матросы для государства; я хочу использовать бедную страну, полную людей, более эффективно, чем могу сейчас; я хочу сделать военную службу популярной среди ирландцев; сдержать мощь Франции; приложить все возможные усилия для безопасности Европы, которая через двадцать лет будет лишь массой французских рабов: а потом ты и еще десять таких же олухов, как ты, кричите: «Ради Бога, не думайте о создании кавалерии и пехоты в Ирландии! ... Они толкуют Послание к Тимофею иначе, чем мы! ... Они едят кусочек вафли каждое воскресенье, который называют своим Богом!» ... Я бы хотел, чтобы они съели тебя и таких же спорщиков, как ты. Что! Когда турок, еврей, еретик, неверный, католик, протестант — все объединились против этой страны; когда люди любого вероисповедания и вовсе без оного; когда население половины земного шара взялось за оружие против нас; должны ли мы стоять и проверять наших генералов и армии, как епископ проверяет кандидата в священники; и не позволять никому проливать кровь за Англию, если он не согласен с тобой по поводу второго послания к Тимофею? Ты говоришь о католиках! Если ты и твое братство смогли убедить страну в продолжении этой величайшей из всех нелепостей, то у вас в десять раз больше власти, чем когда-либо было у католического духовенства в лучшие времена. Людовик XIV, когда отменил Нантский эдикт, никогда не думал о том, чтобы запретить протестантам сражаться в его битвах; и, соответственно, одержал некоторые из своих самых блестящих побед благодаря талантам своих протестантских генералов. Ни одна держава в Европе, кроме вас, за последние сто лет не задумывалась о том, является ли штык католическим, пресвитерианским или лютеранским; важно лишь, чтобы он был острым и хорошо закаленным. Фанатик наслаждается публичным осмеянием; ибо начинает думать, что он мученик. Я могу обещать тебе полное наслаждение этим удовольствием от одного края Европы до другого.

Я так же испытываю отвращение к бессмыслице римско-католической религии, как и ты: и ни один человек, который несет такую чушь, никогда не будет собирать десятину с продуктов земли и не будет вмешиваться в церковное устройство в каком-либо виде; но какое мне дело до умозрительной бессмыслицы его теологии, когда стоит задача выбрать мэра уездного города или назначить полковника маршевого полка? Будет ли человек выполнять торжественные нелепости одной должности с меньшим рвением или уклоняться от кровавой смелости другой с большей робостью только потому, что этот болван думает, что может есть ангелов в кексах и пережевывать духовную сущность в пышках, которые покупает в булочной? Мне жаль, что в мире существует такая нечестивая глупость, но я был бы в десять раз большим дураком, чем он, если бы отказался вести его против врагов государства, пока он не принесет торжественную клятву, что пышка бездуховна, а кекс — не более чем человеческий кекс. Весь твой аргумент неверен: государство не имеет ничего общего с теологическими ошибками, которые не нарушают общепринятых правил морали и не направлены против справедливой власти правителя: оно оставляет все эти ошибки тебе и таким, как ты. Ты получаешь каждого десятого поросенка в своем приходе за их опровержение; так позаботься о том, чтобы быть бдительным и логичным в этой задаче.

Я люблю Церковь так же, как и ты; но ты совершенно неверно понимаешь природу церковного устройства, когда утверждаешь, что оно должно быть связано с военной и гражданской карьерой каждого человека в государстве. Совершенно правильно, что в каждом приходе должен быть один священник, толкующий Священное Писание определенным образом, управляемый регулярной иерархией и получающий оплату богатой долей сена и снопов пшеницы. Когда я заложил этот фундамент для рациональной религии в государстве — когда я поместил десять тысяч хорошо образованных людей в разных частях королевства, чтобы они проповедовали ее, и заставил всех платить им, слышат они их или нет — я принял такие меры, которые, как я знаю, всегда должны обеспечить подавляющее большинство в пользу Государственной церкви; но я не могу идти дальше. Я не могу создать гражданскую инквизицию и сказать одному: ты не будешь мясником, потому что ты не ортодоксален; и запретить другому заниматься пивоварением, третьему — отправлять правосудие, а четвертому — защищать страну. Если бы здравый смысл не запретил мне такое поведение, то это сделала бы обычная справедливость. Преимущество, которое можно было бы получить, отказавшись от ереси, сделало бы постыдным ее оставление; и люди, которые однажды покинули Церковь, продолжали бы пребывать в таком состоянии отчуждения из чувства чести и передали бы этот дух своим потомкам. Это именно тот эффект, который произвели твои дисквалифицирующие законы. Они прокормили доктора Риса и доктора Кипписа; заполнили прихожан Старого Еврейского квартала до удушья: и позволили каждому сублапсарианскому, суперлапсарианскому и полупелагианскому священнику построить себе аккуратную кирпичную часовню и жить с некоторым отдаленным сходством с положением джентльмена.

Ты говоришь, что коронационная присяга короля не позволяет ему согласиться на какое-либо смягчение католических законов. Почему бы не смягчить католические законы так же, как законы против протестантских диссентеров? Если одно противоречит его присяге, то и другое должно противоречить; ибо дух присяги состоит в защите церковного устройства, от которого квакер и пресвитерианин отличаются так же или даже больше, чем католик; и все же Его Величество отменил Акт о корпорациях и тестах в Ирландии и сделал для католиков обоих королевств больше, чем было сделано для них со времен Реформации. В 1778 году министры ничего не говорили о королевской совести; в 1793 году — никакой совести; в 1804 году — никакой совести; общее чувство человечности и справедливости, казалось, тогда имело полное влияние на советников Короны; но в 1807 году — году, полагаю, исключительно плодотворном на моральные и религиозные сомнения (как некоторые годы плодотворны на яблоки, некоторые на хмель) — хорошо оплачиваемый Джон Боулз и мистер Персеваль (который пытался быть хорошо оплачиваемым) утверждают, что это теперь клятвопреступление, которое мы до сих пор называли политикой и благожелательностью. Религиозная свобода никогда не делала такого шага вперед, как при правлении его нынешнего Величества; и нет в анналах нашей истории примера, когда было бы отменено так много позорных и проклятых законов, как те, что были направлены против католиков и были положены им конец; и затем, в конце этой полезной политики, его советники обнаруживают, что сами меры уступок и снисхождения, или (пользуясь моим языком) меры справедливости, которые он проводил на протяжении всего своего правления, противоречат присяге, которую он дает в его начале! Эта присяга обязывает Его Величество не соглашаться ни на какие меры, противоречащие интересам Государственной церкви; но кто должен судить о направленности каждой конкретной меры? Не один только король: намерение этого закона никогда не могло состоять в том, чтобы король, который прислушивается к советам своего парламента по поводу денежного законопроекта, отвергал их по поводу самой важной из всех мер. Каково бы ни было его собственное суждение о направленности любого церковного законопроекта, он соблюдает свою присягу самым строгим образом, если в этом конкретном вопросе руководствуется советом своего парламента, который, как можно предположить, понимает его направленность лучше, чем король или любой другой человек. Ты говоришь, если бы парламент был единодушен в своем мнении об абсолютной необходимости законопроекта лорда Ховика, а король счел бы его пагубным, он был бы клятвопреступником, если бы не отверг его. Я говорю, напротив, Его Величество поступил бы самым добросовестным образом и соблюдал бы свою присягу самым скрупулезным образом, если бы принес в жертву свое собственное мнение мнению великого совета нации; потому что вероятность того, что такое мнение лучше его собственного, была выше; и по тому же принципу в обычной жизни ты уступаешь свое мнение своему врачу, своему адвокату и своему строителю.

Ты признаешь, что этот законопроект не принуждал короля выбирать католических офицеров, а лишь давал ему возможность сделать это, если он пожелает; но ты добавляешь, что король был прав, не доверяя такую опасную власть себе или своим преемникам. Теперь ты должен предположить, что король на данный момент либо имеет рвение к католическому устройству, либо нет. Если нет, то в чем опасность предоставления такого выбора? Если ты предполагаешь, что на него может повлиять такое восхищение католической религией, почему его нынешнее Величество в 1804 году согласилось на тот законопроект, который уполномочил Корону разместить десять тысяч католических солдат в любой части королевства и передать их абсолютно в распоряжение Короны? Если король Англии на данный момент является хорошим протестантом, не может быть никакой опасности в том, чтобы сделать католика правомочным на что угодно: если нет, то никакая власть не может быть столь опасной, как та, что передается процитированным законопроектом; по сравнению с которым, с точки зрения опасности, законопроект лорда Ховика — просто шутка. Но реальный факт заключается в том, что один законопроект открыл дверь для советников Его Величества для хитростей, махинаций и интриг; другой — нет.

К тому же, какая глупость говорить мне о присяге, которая при любых обстоятельствах должна предотвратить смягчение католических законов! Ибо такое торжественное обращение к Богу бросает вызов всем условиям и непредвиденным обстоятельствам. Предположим, Бонапарт исправил бы единственную очень большую ошибку, которую он совершил, и преуспел бы, после неоднократных попыток, в том, чтобы произвести впечатление на Ирландию, думаешь ли ты, что мы услышали бы что-нибудь о препятствии в виде коронационной присяги? Или дух этой страны терпел бы хоть час таких министров и такую неслыханную чушь, если бы существовала хоть самая отдаленная перспектива примирения католиков любым видом даже самых жалких уступок? И все же, если твой аргумент хоть чего-то стоит, коронационная присяга должна отвергать в такой момент любую склонность к примирению и навеки привязать Ирландию к короне Франции.

Я нашел в твоем письме обычные замечания об огне, хворосте и кровавой Мэри. Осознаешь ли ты, мой дорогой священник, что при мягкой Елизавете было казнено за религиозные убеждения столько же людей, сколько и при кровавой Мэри? Правление первой было, конечно, в десять раз дольше; но я упоминаю этот факт лишь для того, чтобы показать тебе, что многое зависит от эпохи, в которую живут люди, а также от их религиозных убеждений. Триста лет назад люди сжигали и вешали друг друга за эти убеждения. Время смягчило как католиков, так и протестантов: им обоим это было нужно; хотя каждый замечает только свое собственное улучшение и слеп к улучшению другого. Мы все — создания обстоятельств. Я не знаю человека добрее и лучше тебя; но ты, если бы жил в те времена, определенно поджарил бы своего католика: и я обещаю тебе, если бы первый подстрекатель этой религиозной толпы был тогда так же силен, как сейчас, ты бы вскоре был возведен в сан епископа. Я не дохожу до того, чтобы сказать, что мир пострадал от протестантских преследований так же сильно, как от католических; далеко нет: но ты должен помнить, что католики обладали всей властью, когда в мире впервые возникла идея о том, что могут существовать два способа веры; и что было гораздо естественнее, что они попытались подавить это разнообразие мнений великими и жестокими усилиями, чем то, что протестанты должны были яриться против тех, кто отличался от них, когда самой основой их системы была полная свобода во всех духовных вопросах.

Я не могу продолжать свое письмо дальше в данный момент, но ты скоро снова услышишь от меня. Ты говоришь мне, что я партийный человек. Надеюсь, я всегда буду таким, когда увижу свою страну в руках дерзкого лондонского шутника и второсортного адвоката. О первом не известно ничего хорошего, кроме того, что он пишет красивые латинские стихи; второй кажется мне человеком с головой сельского священника и языком адвоката из Олд-Бейли.

Если бы я мог видеть, что проводятся хорошие меры, мне ни на грош не важно, кто у власти; но я питаю страстную любовь к здравому смыслу и здравой справедливости, и я ненавижу и презираю каждого человека, который строит свое политическое состояние на их руинах.

Да благословит тебя Бог, преподобный Абрахам, и защитит тебя от Папы, а всех нас — от той администрации, которая ищет власти, противодействуя мере, которую Берк, Питт и Фокс считали абсолютно необходимой для существования страны.

ПИСЬМО II.

Дорогой Абрахам, католик не уважает присягу! Почему нет? Что на земле удерживало его от парламента или исключало из всех должностей, откуда он исключен, кроме его уважения к присяге? Нет закона, который запрещал бы католику заседать в парламенте. Такого закона не могло бы быть; потому что невозможно узнать, что происходит в глубине человеческого разума. Предположим, планировалось исключить всех людей с определенных должностей, которые настаивали на законности взимания десятины: единственным способом обнаружить ту пылкую любовь к десятине, которой, как я знаю, ты обладаешь, было бы предложить тебе присягу «против того проклятого учения, что духовному лицу законно брать, изымать, присваивать, вычитать или уводить десятого теленка, овцу, ягненка, вола, голубя, утку» и т. д., и т. д., и т. д., и любое другое животное, которое когда-либо существовало, что, конечно, юристы позаботились бы перечислить. Теперь, эту присягу, я уверен, ты скорее умрешь, чем примешь; и поэтому католик исключен из парламента, потому что не хочет клясться, что не верит в ведущие доктрины своей религии! Католик просит тебя отменить некоторые клятвы, которые его угнетают; твой ответ — что он не уважает клятвы. Тогда зачем подвергать его испытанию клятвами? Клятвы удерживают его вне парламента; значит, он их уважает. Повернись как хочешь, либо твои законы ничтожны, либо католик связан религиозными обязательствами так же, как и ты; но ни один угорь в хорошо натертом песком кулаке кухарки, накануне того, как с него сдерут кожу, не извивался и не корчился так, как это делает ортодоксальный священник, когда его вынуждают хваткой разума признать что-либо в пользу диссентера.

Я не буду спорить с тобой, является ли Папа Вавилонской блудницей или нет. Надеюсь, что это не так; потому что я боюсь, что это побудит канцлера казначейства Его Величества ввести несколько суровых законопроектов против папизма, если это так; и хотя у него хватит приличия назначить предварительный комитет по расследованию факта, комитет будет предвзятым, а отчет — подстрекательским. Оставляя это на его усмотрение, я хочу сообщить тебе, что до принятия последнего законопроекта в пользу католиков, по предложению мистера Питта и для его удовлетворения, были получены мнения шести самых знаменитых иностранных католических университетов относительно права Папы вмешиваться в светские дела любой страны. Ответ не может оставить ни тени сомнения даже в уме барона Мазереса; и доктор Реннел был бы вынужден признать это, даже если бы три епископа лежали мертвыми в тот самый момент, когда ему задали бы вопрос. К этому ответу можно было бы добавить также торжественную декларацию и подпись всех католиков в Великобритании.

Я бы полностью согласился с тобой, если бы католики признавали такую опасную распорядительную власть в руках Папы; но они все отрицают ее, смеются над ней и готовы отречься от нее самым решительным образом, какой ты только можешь придумать. Они подчиняются Папе как духовному главе своей Церкви; но неужели ты настолько глуп, чтобы позволить обмануть себя простыми названиями? Какое значение имеет семитысячная часть фартинга, кто является духовным главой какой-либо Церкви? Разве мистер Уилберфорс не во главе Церкви Клэпхэма? Разве доктор Летсом не во главе Церкви квакеров? Разве Генеральная ассамблея не во главе Церкви Шотландии? Как правительство обеспокоено этими многоголовыми Церквями? Или каким образом власть Короны увеличивается этим почти номинальным достоинством?

Король назначает день поста раз в год, и он назначает епископов: и если бы правительство приложило хотя бы половину усилий, чтобы удержать католиков от объятий Франции, какие оно прикладывает, чтобы расширить Темпл-Бар или улучшить Сноу-Хилл, король получил бы в свои руки назначения титулярных епископов Ирландии. Обе сестры мистера К. получают пенсии, более чем достаточные для того, чтобы поставить двух величайших сановников ирландской католической церкви полностью в распоряжение Короны.

Каждый, кто знает Ирландию, прекрасно понимает, что нет ничего проще, при затрате небольших денег, чем сохранить достаточно видимости назначения в руках Папы, чтобы удовлетворить сомнения католиков, в то время как реальное назначение оставалось бы за Короной. Но, как я уже говорил, как только упоминается само название Ирландии, англичане, кажется, прощаются со здравым чувством, здравой осторожностью и здравым смыслом и действуют с варварством тиранов и слабоумием идиотов.

Каким бы ни было твое мнение о глупостях римско-католической религии, помни, что это глупости четырех миллионов человеческих существ, быстро растущих в численности, богатстве и интеллекте, которые, если бы были твердо объединены с этой страной, бросили бы вызов мощи Франции, а если бы однажды были вырваны из союза с Англией, то за три года сделали бы ее существование как независимого государства абсолютно невозможным. Ты говоришь об опасности для Церкви: я прошу ответить, когда Церковь была в такой опасности, как когда Гош был в заливе Бантри, и были ли все книги Боссюэ или уловки иезуитов хоть вполовину так ужасны? Мистер Персеваль и его священники забывают обо всем этом в своем ужасе, как бы двенадцать или четырнадцать старух не обратились в святую воду и католическую чепуху. Они никогда не видят, что, пока они спасают этих почтенных дам от погибели, Ирландия может быть потеряна, Англия сломлена, а протестантская церковь со всеми ее деканами, пребендариями, Персевалями и Реннелами может быть сметена в водоворот забвения.

Не смей, умоляю тебя, больше упоминать при мне имя доктора Дуигенана. Я был в каждом уголке Ирландии и изучал ее нынешнюю силу и состояние с немалым трудом. Будь уверен, Ирландия в данный момент содержит не менее пяти миллионов человек. В 1791 году в налоговую службу было подано 701 000 домов, и нет никаких сомнений в том, что в этом отчете было пропущено около 50 000 домов. Однако, взяв только число, указанное для налога, и допустив в среднем шесть человек на дом (очень небольшое среднее число для людей, питающихся картофелем), это доводит население до 4 200 000 человек в 1791 году: и можно показать на самых ясных доказательствах (и мистер Ньюэнхем в своей книге показывает это), что Ирландия за последние пятьдесят лет увеличивала свое население со скоростью 50 или 60 000 человек в год; что оставляет нынешнее население Ирландии на уровне около пяти миллионов, после всех возможных вычетов на существующие обстоятельства, справедливые и необходимые войны, чудовищные и неестественные восстания и все другие источники человеческого разрушения. Из этого населения двое из десяти — протестанты; и половина протестантского населения — диссентеры, столь же враждебные Церкви, как и сами католики. В таком положении дел дыбы и порка — какими бы замечательными инструментами политики они ни считались — в конечном итоге не помогут. Католики будут нависать над вами; они будут ждать момента и заставят вас в будущем дать им в десять раз больше, против вашей воли, чем они удовлетворились бы сейчас, если бы это было добровольно отдано. Помни, что произошло во время американской войны, когда Ирландия заставила вас дать ей все, что она просила, и самым явным образом отказаться от ваших претензий на суверенитет над ней. Дай Бог, чтобы глупость этих нынешних людей не привела к такому же кризису общественных дел!

Каковы те опасности, которые угрожают Церкви? Сведи эту декламацию к пункту, и давай поймем, что ты имеешь в виду. Самый щедрый расчет не предполагает, что в одной палате было бы более двадцати членов-католиков, а в другой — десять, если бы католическая эмансипация была осуществлена. Ты хочешь сказать, что эти тридцать членов внесли бы законопроект об отнятии десятины у протестантского духовенства и передаче ее католическому? Ты хочешь сказать, что католический генерал ввел бы свою армию в Палату общин и очистил бы ее от мистера Персеваля и доктора Дуигенана? Или что теологические писатели внезапно стали бы более проницательными или более учеными, если бы нынешние гражданские ограничения были сняты? Ты боишься за свою десятину, или свои доктрины, или свою особу, или английскую конституцию? Каждый страх, взятый отдельно, настолько вопиюще абсурден, что ни у кого нет глупости или смелости заявить о нем. Каждый скрывает свое невежество или свою низость в глупой всеобщей панике, которую, когда его призывают, он совершенно не способен объяснить. Что бы ты ни думал о католиках, они есть — ты не можешь от них избавиться; твоя альтернатива — дать им законное место для изложения своих жалоб или незаконное: если ты не допустишь их в Палату общин, они будут проводить свой парламент на Картофельной площади в Дублине и будут в десять раз более жестокими и подстрекательскими, чем были бы в Вестминстере. Ничто не дало бы мне такого представления о безопасности, как видеть двадцать или тридцать католических джентльменов в парламенте, рассматриваемых всеми католиками как справедливый и надлежащий орган их партии. Я бы счел верхом удачи, что такое желание существует с их стороны, и самой сутью безумия и невежества — отвергнуть его. Можешь ли ты убить католиков? Можешь ли ты пренебречь ими? Их слишком много для обоих этих способов. Что остается делать, очевидно каждому человеку — но только не тому, кто вместо того, чтобы быть методистским проповедником, стал, к проклятию нас и наших детей, и к разорению Трои и несчастью доброго старого Приама и его сыновей, законодателем и политиком.

Я замечаю, что один из самых слабых дворян в Великобритании проводит различие между преследованием и лишением политической власти; тогда как между этими двумя вещами нет большей разницы, чем между тем, кто проводит это различие, и болваном. Если я сорву покрытый реликвиями пиджак с католика и дам ему двадцать ударов... я преследую; если я скажу: «Каждый в городе, где ты живешь, будет кандидатом на прибыльные и почетные должности, кроме тебя, который является католиком»... я не преследую! Что это за варварская чушь! Как будто унижение — не такое же большое зло, как телесная боль или суровая бедность: как будто я не могу быть таким же тираном, говоря: «Ты не будешь наслаждаться», как и говоря: «Ты будешь страдать». Англичане, я полагаю, столь же истинно религиозны, как и любая нация в Европе; я не знаю большего благословения; но оно влечет за собой это зло, что любой негодяй, который будет кричать: «Церковь в опасности!», может получить место и хорошую пенсию; и что любая администрация, которая сделает то же самое, может привести к власти группу людей, которые в момент спокойного и пассивного благочестия были бы освистаны самими мальчишками на улицах. Но дело не только в религии; это, в значительной степени, узкий и исключительный дух, который любит лишать других людей общих благ солнца, воздуха и свободы. «Твоя религия всегда была унижена; ты в пыли, и я позабочусь, чтобы ты никогда больше не поднялся. Я бы меньше наслаждался обладанием земным благом с каждым дополнительным человеком, которому оно было предоставлено». Ты, возможно, сам того не осознаешь, преподобнейший Абрахам, но ты отказываешь в свободе католикам по тому же принципу, по которому Сара, твоя жена, отказывается дать рецепт ветчины или крыжовникового пудинга: она ценит свои рецепты не потому, что они обеспечивают ей определенный вкус, а потому, что они напоминают ей, что ее соседям его не хватает: чувство, смешное для жрицы, постыдное для священника; простительное, когда оно удерживает благословения ветчины, тираническое и отвратительное, когда оно сужает дар религиозной свободы.

Ты тратишь много чернил на характер нынешнего премьер-министра. Допустим, все, что ты пишешь — правда. Я говорю: я боюсь, что он погубит Ирландию и будет проводить линию политики, разрушительную для истинных интересов своей страны: а потом ты говоришь мне, что он верен миссис Персеваль и добр к маленьким Персевалям! Это, несомненно, первые качества, на которые следует смотреть во время серьезнейшей общественной опасности; но так или иначе (если общественные и частные добродетели всегда должны быть несовместимы), я бы предпочел, чтобы он разрушил домашнее счастье Вуда или Кокелла, остался должен за телятину предыдущего года, выпорол своих мальчиков, но спас свою страну.

Предыдущая администрация поступила неправильно; они не построили свои меры на твердой основе фактов. Им следовало бы заставить нескольких католиков после смерти быть препарированными хирургами любой религии; и опубликовать отчет с прилагаемыми иллюстрациями. Если бы внутренности и другие органы жизни оказались такими же, как в телах протестантов; если бы запас нервов, артерий, головного мозга и мозжечка был таким же, как у нас, или как, как теперь известно, у диссентеров; тогда, действительно, они могли бы встретить мистера Персеваля на гордой высоте и убедить страну в целом в сильной вероятности того, что католики — действительно человеческие существа, наделенные чувствами людей и имеющие право на все их права. Но вместо этой мудрой и благоразумной меры лорд Ховик со своей обычной поспешностью выдвигает законопроект в их пользу, не предлагая стране ни малейшего доказательства того, что они — нечто большее, чем лошади и волы. Человек, который показывает ламу на углу Пикадилли, имеет предусмотрительность написать: «Разрешено сэром Джозефом Бэнксом как настоящее четвероногое», так и его светлость мог бы сказать: «Разрешено скамьей епископов как настоящие человеческие существа»... Я мог бы написать тебе двадцать писем на эту тему; но я устал, и, полагаю, ты тоже. Наша дружба длится уже сорок лет; ты знаешь, что я истинно религиозный человек; но я содрогаюсь, видя, как религию лечат как кокарду или пинту пива и делают инструментом партии. Я люблю короля, но я люблю народ так же, как и короля; и если мне жаль видеть, что его старость обеспокоена, мне гораздо жальче видеть, что четыре миллиона католиков разочарованы в своих справедливых ожиданиях. Если я люблю лорда Гренвиля и лорда Ховика, то это потому, что они любят свою страну; если я ненавижу... это потому, что я знаю, что среди них есть только один человек, который не смеется над огромной глупостью и доверчивостью страны, и что он — невежественный и вредный фанатик. Что касается легкомысленного и фривольного шута, о котором тебе, к несчастью, так высокого мнения, знай, мой дорогой Абрахам, что этот политический Киллигрю, как раз перед распадом последней администрации, вел с ними реальные переговоры о месте; и если бы они просуществовали на двадцать четыре часа дольше, он бы сейчас выступал против крика «Долой папистов!», вместо того чтобы разжигать его. С этим практическим комментарием к низости человеческой природы я говорю тебе прощай!

ПИСЬМО III.

Все, что я так часто говорил тебе, мистер Абрахам Плимли, теперь сбылось. Скифы, на которых ты и соседний деревенский джентльмен возлагали такие надежды, разбиты в пух и прах; их Беннигсен предан позору; их склады ворвани перехвачены, и мы просыпаемся от нашего позорного опьянения к ужасам мистера Персеваля и мистера Каннинга... Мы теперь увидим, можно ли спасти нацию школьными шутками и собачьими стишками, оскорбительной дерзостью и тонами и жестикуляцией мистера Питта. Но это не все помощники, на которых мы должны полагаться; к ним его коллега добавит строжайшее внимание к мелким частям церковного управления, к подушечкам для колен, к псалтырям и к стихарям; в последних агониях Англии он внесет законопроект о регулировании пасхальных подношений: и он будет регулировать жалование викариев, когда флаг Франции будет развеваться на холмах Кента. Все, что можно сделать очень ошибочными представлениями о благочестии христианина и очень жалким подражанием красноречию мистера Питта, будет сделано этими двумя джентльменами. В конце концов, если бы они оба действительно были тем, чем оба либо хотят быть, либо хотят казаться; если бы один был просвещенным христианином, который черпал из Евангелия терпимость, милосердие и сладость, которые оно содержит; и если бы другой действительно обладал хоть какой-то частью великого понимания своего Ниса, который защищал его от оружия вигов, я бы все равно сомневался, смогли бы они спасти нас. Но я уверен, что нас не спасти религиозной ненавистью и религиозными пустяками; никаким псалмопением, каким бы сладким оно ни было; или никаким преследованием, каким бы острым оно ни было; я уверен, что звуки голоса мистера Питта, и размер его тонов, и движение его рук ничего не сделают для нас; когда эти тоны, движения и голос приносят нам всегда декламацию без смысла или знания, и насмешку без доброго юмора или примирения. О, мистер Плимли, это никогда не сработает. Миссис Абрахам Плимли, моя сестра, будет уведена в плен влюбленным галлом, а Джоэл Плимли, твой первенец, будет французским барабанщиком.

С глаз долой — из сердца вон, кажется, пословица, которая относится к врагам так же, как и к друзьям. Потому что французскую армию больше не было видно со скал Дувра; потому что звук пушек больше не был слышен развратным лондонским купальщикам на побережье Сассекса; потому что «Морнинг Пост» больше не назначала вторжение то на понедельник, то на вторник, то (положительно в последний раз) на субботу; потому что все эти причины ужаса были приостановлены, ты вообразил, что власть Бонапарта подошла к концу, и собирался в Париж с лордом Хоксбери, завоевателем. Это именно тот метод, которым англичане действовали на протяжении всей революционной войны. Если Австрия или Пруссия вооружались, доктора богословия немедленно печатали те отрывки из Аввакума, в которых уничтожение Узурпатора генералом Маком и герцогом Брауншвейгским так ясно предсказано. Если Бонапарт останавливался, случался мятеж или дизентерия. Если кто-либо из его генералов был съеден легкими войсками России и обглодан (как это у них принято) до костей, сангвинический дух этой страны проявлял себя во всей своей славе. Какие сцены позора открыло Общество по подавлению порока нашим изумленным глазам! Дочери лавочников танцуют, горшки с пивом выносят между первым и вторым уроком, и темные и отдаленные слухи о непристойных гравюрах. Облака кузенов мистера Каннинга прибывали на фургонах; все подрядчики оставляли свои визитные карточки у мистера Роуза; и каждый грабитель общества выползал из своей норы, как слизни, личинки и черви после дождя.

Если бы мой голос мог быть услышан при недавних переменах, я бы сказал: «Тише, терпение, остановитесь немного; время еще не пришло; грязь Польши затвердеет, и кишечники французских гренадеров восстановят свой тонус. Когда честность, здравый смысл и либеральность выведут вас из вашего нынешнего затруднения, тогда увольте их как нечто само собой разумеющееся; но вы не можете обойтись без них прямо сейчас; не будьте слишком поспешны, иначе не будет монарха, которому можно льстить, и страны, которую можно грабить; просто смиритесь на некоторое время с тем, чтобы вас уважали за границей, не замечайте болезненного отсутствия сборщика налогов в течение нескольких лет, благородно выдержите увеличение свободы и либеральной политики в течение некоторого времени, и я обещаю вам, по истечении этого периода, вы будете ограблены, оскорблены, опозорены и ограничены в свое удовольствие. Не воображайте, что у меня есть какое-либо намерение навсегда устранить раболепие и лицемерное ханжество или заполнить мужеством и смыслом те должности, которые естественно переходят к приличному слабоумию и гибкой хитрости: дайте нам только немного времени, чтобы удержать гусар Франции, а затем махинаторы и шуты вернутся к своему первородству, а общественная добродетель будет называться своим собственным именем фанатизма». Такой совет я бы предложил своим одураченным соотечественникам: но в ноябре шел очень сильный дождь, брат Абрахам, и кишечники наших врагов расслабились, и мы возложили свои надежды на белые поносы и мокрую грязь; и теперь нет ничего, чтобы противостоять завоевателю мира, кроме маленького столового остроумия и желтого инспектора плавилен.

Ты спрашиваешь меня, считаю ли я возможным для этой страны пережить недавние несчастья Европы? Я отвечаю тебе без малейшей степени колебания: что если Бонапарт жив, и не будет немедленно сделано очень много для примирения католиков, мне кажется абсолютно невозможным, чтобы мы не погибли; и прими это к сведению, что мы погибнем, не вызвав ни малейшего чувства нынешнего или будущего сострадания, а падем среди улюлюканья и поношений Европы как нация болванов, методистов и старух. Если бы были какие-то великие декорации, какие-то героические чувства, какое-то пламя древней добродетели, какая-то возвышенная смерть, какой-то конец Англии, который всегда помнили бы, всегда чтили в том западном мире, где свобода сейчас отступает, завоевание было бы более терпимым, а крах — более сладким; но вдвойне жалко стать рабами за границей, потому что мы хотели быть тиранами дома; преследовать, когда мы боремся против преследования; и погибнуть, потому что мы вырастили худших врагов внутри, из-за собственного фанатизма, чем те, которым мы подвергаемся снаружи, из-за беспринципных амбиций Франции. Это действительно самое глупое и трогательное зрелище — яриться в такой момент против наших собственных сородичей и нашей собственной крови; говорить им, что они не могут быть достойными на войне, потому что они добросовестны в религии; оговаривать (в самый момент, когда мы должны купить их сердца и мечи любой ценой), что они должны поднимать правую руку в молитве, а не левую; и поклоняться одному общему Богу, поворачиваясь на восток, а не на запад.

Чего же требуют от вас католики? Не исключайте нас из числа тех, кто пользуется почестями и доходами государства, лишь на том основании, что мы чтим Бога одним способом, а вы — другим. В период глубочайшего мира и величайшего процветания это была бы справедливая просьба; ее следовало бы удовлетворить, даже если бы лорд Хоксбери уже достиг Парижа, если бы переводчик мистера Каннинга угрожал Сенату во вступительной речи или мистер Персеваль разъяснял им те улучшения, которые он намерен привнести в католическую религию. Но отказывать ирландцам в этой справедливости сейчас, в нынешнем положении Европы и в летние месяцы, как раз когда наступает сезон разрушения королевств, — это (любезный Абрахам), что бы вы об этом ни думали, не что иное, как чистое безумие.

Представьте: фрегат атакован корсаром огромной мощи и размера, такелаж перебит, мачты вот-вот рухнут за борт, в трюме четыре фута воды, люди гибнут один за другим; как, по-вашему, в этой ужасной ситуации поступает капитан (назовем его Персеваль)? Он вызывает всех на палубу; говорит им о короле, отечестве, славе, возлюбленных, джине, французской тюрьме, деревянных башмаках, старой доброй Англии и храбрых сердцах; они трижды кричат «ура», бросаются к пушкам и после яростного боя успешно отбивают врага. Ничего подобного; не так действует достопочтенный командир: первое, что он делает, — это берет двадцать или тридцать своих лучших матросов, которые оказались католиками, заковывает их в кандалы и ставит над ними стражу из такого же числа протестантов; избрав этот восхитительный способ защиты от неверных противников, он выходит на палубу, в весьма язвительной речи напоминает матросам, что они принадлежат к разным религиям; призывает канонира-епископала не доверять квартирмейстеру-пресвитерианину; отдает категорический приказ стрелять по католикам при первых признаках недовольства; мечется среди крови и мозгов, экзаменуя своих людей по катехизису и тридцати девяти статьям, и категорически запрещает заряжать пушки любому, кто не причастился согласно обрядам Церкви Англии. Правильно ли было снимать капитана, сделанного из отличного британского материала, и ставить на его место такого человека? Не больше ли он похож на священника или болтливого адвоката, чем на настоящего моряка? И возможно ли, будучи построенной из дуба и прекрасно укомплектованной, спасти такую корабль от гибели с таким капитаном?

Я вижу, у вас есть довод против католиков, общий со многими другими: мол, удовлетворение их требований приведет лишь к новым притязаниям, и лучше сопротивляться им сейчас, пока еще ничего не уступлено, чем потом, когда окажется, что все уступки были напрасны. Хотел бы я, чтобы канцлер казначейства, использующий это рассуждение для исключения других из их законных прав, испытал его эффективность не на своем разуме, а на своих карманах (которые полны куда более приятных вещей). Предположим, человек, к которому он обратился за выплатами, отверг все мольбы о жене и четырнадцати детях, отсутствии дела и хорошей репутации и отказал ему в этой ничтожной должности на том основании, что он впоследствии может попытаться завладеть доходами герцогства Ланкастерского пожизненно? Разве мистер Персеваль не стал бы яростно спорить против несправедливости отказа в умеренных просьбах из-за того, что в будущем могут быть предъявлены неумеренные? Разве он не сказал бы — и сказал бы правду: «Оставьте подобные чрезмерные посягательства на суд всеобщего негодования Палаты общин, которая позаботится пресечь их, когда они возникнут; но не отказывайте мне в железе и выплатах сейчас, из опасения, что я могу полностью утратить чувство меры в будущем»? Оставьте будущее духу и мудрости будущего; и не будьте скупы сейчас из страха, что люди, столь же мудрые, как вы, могут стать расточительными в грядущие времена.

Вы забываете, брат Абрахам, что в искусстве, где нельзя избежать ссор, великое дело — склонить общественное мнение на свою сторону и настроить его против врага; великая привилегия — чувствовать, что вы правы, и заставить его почувствовать, что он неправ: привилегия, которая делает вас больше, чем человеком, а вашего противника — меньше; и часто обеспечивает победу, убеждая того, кто борется, что он должен смириться с несправедливостью, если смирится с поражением. Откройте все ранги в армии и на флоте для католика; позвольте ему купить по той же цене, что и протестант (если кто-то из них может купить столь изысканные удовольствия), привилегию слушать лорда Каслри в течение трех часов; избавьте его духовенство от голода, смягчите некоторые из самых одиозных полномочий сборщика десятины, и вы навсегда покончите с этим грозным вопросом. Но если я неправ и вам все же придется ссориться, ссорьтесь на справедливых, а не на несправедливых основаниях; разделите католиков и объедините протестантов; будьте справедливы, и ваши собственные усилия станут более грозными, а их — менее; будьте справедливы, и вы отнимете у их партии все лучшие и мудрейшие умы обеих конфессий и прочно привяжете их к своему делу. «Трижды вооружен тот, чья ссора справедлива», и в десять раз больше может он облагаться налогом. В начале любой войны, как бы лишена она ни была здравого смысла, любая толпа будет реветь, а любой лорд опочивальни — выступать с адресом; но если вы втянуты в войну, которая продлится годы и потребует важных жертв, позаботьтесь о том, чтобы справедливость вашего дела была настолько ясной и очевидной, что ее не сможет не заметить самый необразованный сельский джентльмен на свете. В самом деле, ничто не может быть столь нелепым, как довод, гласящий: «Я откажу вам в справедливости сейчас, потому что подозреваю будущую несправедливость с вашей стороны». В таком случае вы можете запереть человека в своей конюшне и не выпускать его, потому что подозреваете, что у него есть намерение в будущем ограбить ваш курятник. Вы можете выпороть его в день Благовещения, потому что верите, что он оскорбит вас в Иванов день. Вы можете совершить большее зло, чтобы предотвратить меньшее, которое является лишь случайным и может никогда не произойти. Вы можете сделать то, что сделали столетие назад в Ирландии, — превратить католиков в нечто худшее, чем илоты, потому что подозревали, что они могут в будущем стремиться стать чем-то большим, чем сограждане; сделав их страдания неизбежными из-за вашей ревности, в то время как ваши собственные были лишь сомнительными из-за их амбиций; амбиций, которые наверняка будут возбуждены именно теми мерами, что были приняты для их предотвращения.

Физическая сила католиков не станет больше от того, что вы дадите им долю политической власти. Вы можете таким образом превратить мятежников в друзей; но я не вижу, как вы делаете мятежников более грозными. Если они вкусят меда законной власти, они полюбят улей, из которого его получают; если они будут бороться с нами, как люди в одном государстве, за гражданское влияние, мы в безопасности. Все, чего я боюсь, — это физическая сила четырех миллионов человек в сочетании с вторгающейся французской армией. Если вам все же суждено поссориться с этим огромным населением, все равно откладывайте это как можно дольше; вы должны выиграть, а не проиграть от этой задержки. Положение Европы не может стать хуже; убеждение, которое католики питают относительно вашей тирании и несправедливости, не может стать более тревожным, а мнения вашего собственного народа — более разделенными. Время, которое производит такое действие на медь и мрамор, может внушить одному министру скромность, а другому — сострадание; каждое обстоятельство может измениться к лучшему; некоторые, безусловно, изменятся, хуже уже не будет; и, в конце концов, зло может никогда не произойти.

Я вижу, вы усвоили все вульгарные английские истории относительно наследственной передачи конфискованной собственности и всерьез верите, что каждый католический нищий носит планы земель своего отца у себя под кожей и только ждет лучших времен, чтобы перерезать горло протестантскому владельцу и напиться в зале своих предков. Есть один неотразимый ответ на это заблуждение, и он заключается в том, что конфискованные земли покупаются без разбора как католиками, так и протестантами, и что католический покупатель никогда не возражает против такого титула. Теперь, земля, купленная католиком, является либо его собственным семейным поместьем, либо нет. Если это так, вы предполагаете, что он настолько жаждет вступить во владение, что прибегает к двойному методу мятежа и покупки; если же это не его собственное семейное поместье, которое он покупает, вы предполагаете, что он сначала покупает, а затем бунтует, чтобы аннулировать покупку. Эти вещи могут происходить в Ирландии, но совершенно невозможно, чтобы они происходили где-либо еще. На самом деле, какую землю может купить любой человек любой веры в Ирландии, кроме конфискованной собственности? Во всех других угнетенных странах, о которых я когда-либо слышал, алчность завоевателя ограничивалась территориальными пределами, в которых содержались объекты его жадности; но Ирландия была фактически конфискована дважды, как злой приходской мальчишка дважды убивает кошку.

Признаю, есть огромное удовольствие в том, чтобы выбрать определенную группу христиан и травить их, как мальчишка травит щенка; это развлечение, к которому всех юных англичан приучают с самых ранних дней. Мне нравится идея говорить людям, которые используют не такую скамеечку для коленопреклонения, как я, что пока они ее не сменят, они никогда не станут полковниками, олдерменами или членами парламента. Удовлетворяя свою личную спесь относительно религиозных форм, я тешу себя мыслью, что я религиозен и что я исполняю свой долг самым образцовым, как, безусловно, и самым легким способом. Но тогда, мой добрый Абрахам, этот спорт, каким бы восхитительным он ни был, стал по отношению к католикам немного опасным; и если мы не будем крайне осторожны в этом развлечении, мы свалимся в святую воду и утонем. Поскольку для вашей идеи о государственной церкви кажется необходимым иметь кого-то, кого можно травить и мучить, давайте выберем для этой цели Уильяма Уилберфорса, эсквайра, и «патентных» христиан из Клэпхема. Мы этим способом получим ту же возможность для жестокости и несправедливости, не подвергаясь тем же рискам: мы заставим их публично отречься от «жизненных» священников, отрицать, что упомянутый Уильям Уилберфорс обладает какой-либо силой творить чудеса, исцелять от бесплодия или любой другой немощи, или что он наделен каким-либо сверхъестественным даром вообще. Мы заставим их присягнуть доктрине добрых дел, принудим их проповедовать здравый смысл и слушать его; посещать епископов, деканов и других высокоцерковников; и появляться, по крайней мере раз в квартал, на какой-нибудь мелодраме, опере, пантомиме или другом легком сценическом представлении; короче говоря, мы удовлетворим любовь к спеси и власти; мы насладимся старым ортодоксальным спортом — наблюдением за бессильным гневом людей, вынужденных подчиниться гражданской деградации или пожертвовать своими представлениями об истине ради наших. И все это мы можем сделать без малейшего риска, потому что их число пока не очень значительно. Жестокость и несправедливость, конечно, должны существовать; но зачем связывать их с опасностью? Зачем мучить бульдога, когда можно взять лягушку или кролика? Уверен, мое предложение встретит самое всеобщее одобрение. Не опасайтесь никакого противодействия со стороны министров. Если речь идет о ненависти, мы уверены, что один человек защитит ее Евангелием: если она ущемляет человеческую свободу, мы знаем, что другой найдет для нее прецеденты в Революции.

Во имя Небес, что мы выиграем, позволяя Ирландии находиться под властью той фракции, которая сейчас над ней доминирует? Почему мы должны подвергать опасности нашу собственную Церковь и Государство не ради 500 000 епископалов, а ради десяти или двенадцати великих оранжевых семейств, которые сосут кровь этой страны последние сто лет? И глупость оранжистов, играющих в эту игру сами, почти так же абсурдна, как наша, играющих в нее ради них. У них должно хватить ума понять, что их дело сейчас — тихо удерживать земли и скот, у которых предки католиков были ограблены в былые дни; они должны дать своим потомкам подачку в виде политической власти: споря с ними из-за имен, они потеряют реалии и будут вынуждены просить картофель в чужой стране, ненавидимые в равной степени англичанами, которые были свидетелями их угнетения, и католиками-ирландцами, которые пострадали от них.

ПИСЬМО IV.

Затем появляется мистер Айзек Хокинс Браун (джентльмен, который так плохо танцевал при Неаполитанском дворе) и спрашивает, не является ли аномалией воспитывать людей в другой религии, нежели ваша собственная. Безусловно, наш долг — избавиться от заблуждений и, прежде всего, от религиозных заблуждений; но это не делается per saltum (одним прыжком), иначе мера провалится, как королева. Может быть очень легко «вытанцевать» королевский зародыш великого королевства; но мистер Хокинс Браун должен смотреть, прежде чем прыгать, когда его цель — раздавить противоположную религиозную секту: ложные шаги помогают одному эффекту так же сильно, как они фатальны для другого: потребуется не только промах мистера Хокинса Брауна, но и промах столетий, прежде чем над абсурдами католической религии будут смеяться столько, сколько они того заслуживают; но, конечно, тем временем католическая религия лучше, чем никакой; четыре миллиона католиков лучше, чем четыре миллиона диких зверей; двести священников, обученных нашим собственным правительством, лучше, чем такое же число, обученное человеком, который намерен нас уничтожить.

Вся сумма, выделяемая сейчас правительством на религиозное образование четырех миллионов христиан, составляет 13 000 фунтов стерлингов; сумма примерно в сто раз большая выделяется в той же стране на примерно одну восьмую часть этого числа протестантов. Когда было предложено увеличить этот грант с 8 000 до 13 000 фунтов стерлингов, его нынешнего размера, против этой суммы возразил тот самый снисходительный из христиан, мистер Спенсер Персеваль, как против «огромной»; сам он обеспечил для своего пропитания, а также пропитания мастера и мисс Персеваль, реверсионную сумму в 21 000 фунтов стерлингов в год из государственных денег и только что потерпел неудачу в отчаянной и хищнической попытке обеспечить себе пожизненно доходы герцогства Ланкастерского: и самое лучшее в этом то, что этот министр, после того как поносил своих предшественников за их нечестивую щедрость к католикам, оказался вынужден, из опасения немедленной опасности, предоставить упомянутую сумму, тем самым растворяя свою жемчужину в уксусе и уничтожая всю ценность дара той ядовитостью и нежеланием, с которыми он был предоставлен.

Я слышу от некоторых лиц в Парламенте и от других в шестипенсовых дискуссионных обществах много разговоров о неизменных законах, принятых во время Революции. Когда я слышу, как кто-то говорит о неизменном законе, единственный эффект, который это производит на меня, — это убеждение, что он неизменный дурак. Закон, принятый, когда существовали Германия, Испания, Россия, Швеция, Голландия, Португалия и Турция; когда существовал спорный престол; когда четыре или пятьсот акров выигрывались и терялись после десяти лет упорных боев; когда армиями командовали сыновья королей, а кампании проходили в обмене вежливыми письмами и спелыми фруктами; и ради этих законов, когда все состояние мира полностью изменилось, мы теперь, согласно моему лорду Хоксбери, должны быть готовы погибнуть. Это немалое несчастье в такие времена — быть вынужденным говорить что-либо о таких людях, как лорд Хоксбери, и напоминать себе, что нами правят они, но, поскольку я вынужден к этому, я должен взять на себя смелость заметить, что мудрость и либерализм моего лорда Хоксбери имеют тот оттенок, который всегда уклоняется от нынешнего проявления этих добродетелей, восхваляя их блестящие примеры в прошлые века. Если бы он жил в те периоды, он бы противостоял Революции, восхваляя Реформацию, а Реформации — отзываясь лестно о Крестовых походах. Он удовлетворяет свою естественную антипатию к великим и смелым мерам, противопоставляя мудрость и мужество, которые перестали влиять на человеческие дела, той мудрости и мужеству, которые живые люди использовали бы для нынешнего счастья. Кроме того, так уж случилось, к несчастью для Смотрителя Пяти портов, что основным ограничениям, от которых страдают ирландцы, они были подвергнуты после той великой и славной революции, которой мы обязаны столькими благословениями, а его светлость — завершением стольких периодов. Католики не были исключены из Ирландской Палаты общин или военных командований до 3-го и 4-го годов правления Вильгельма и Марии и 1-го и 2-го годов правления королевы Анны.

Если бы огромная масса народа, окруженная со всех сторон Дженкинсонами, Персевалями, Мелвиллами и другими опасностями, стала молиться о божественном просвещении и помощи, что еще могло бы сделать Провидение в своем милосердии, кроме как послать им пример Шотландии? В течение скольких лет пытались заставить шотландцев сменить религию: кавалерия, пехота, артиллерия и вооруженные пребендарии были отправлены вслед за пресвитерианскими пасторами и их прихожанами. Персевали тех дней взывали к крови: этот призыв никогда не остается без ответа, и кровь проливалась; но, к изумлению и ужасу Персевалей тех дней, они не смогли внедрить Книгу общих молитв, ни помешать этому метафизическому народу идти на небо своим истинным путем, вместо нашего истинного пути. С небольшим количеством овсянки для еды и небольшим количеством серы для растирания, утоляя кожный зуд одной рукой и держа свой кальвинистский символ веры в другой, Сони убегал на свои каменистые холмы, пел свой псалом не в лад по-своему и слушал свою двухчасовую проповедь посреди суровой и внушительной меланхолии высочайших чертополохов. Но Сони воспитал свое потомство в сердечной ненависти к своим угнетателям; и Шотландия была тогда такой же частью слабости Англии, как Ирландия в этот момент. Было применено истинное и единственное средство; шотландцам позволили поклоняться Богу своим собственным утомительным способом, без боли, наказания или лишений. Никакая молния не сошла с небес: страна не была разорена; мир еще не подошел к концу; сановники, предрекавшие все эти последствия, совершенно забыты, и Шотландия с тех пор является растущим источником силы для Великобритании. На шестисотый год нашей империи над Ирландией мы принимаем законы о депортации человека, если его найдут вне дома после восьми часов вечера. Что это необходимо, я знаю слишком хорошо; но скажите мне, почему это необходимо. Это не является необходимым в Греции, где хозяевами являются турки.

Осознаете ли вы, что в этот момент по всей Ирландии стоит всеобщий крик против Союза? Прошел месяц с тех пор, как я вернулся из этой страны; я никогда не видел столь необычной, столь тревожной и столь быстрой перемены в настроениях любого народа. Те, кто не любил Союз раньше, сейчас совершенно разъярены против него; те, кто сомневался, больше не сомневаются; те, кто был дружелюбен к нему, заменили эту дружбу самой глубокой неприязнью; посреди всего этого (что является самым тревожным симптомом) существует сильнейшая склонность со стороны северных диссентеров объединиться с католиками, раздраженными вероломной несправедливостью, с которой с ними обращались. Если это объединение произойдет (запомните, что я вам говорю), у вас будут собрания по всей Ирландии с криком «Долой Союз»; этот крик распространится, как лесной пожар, и вспыхнет поверх любого сопротивления; и если это так, нет смысла приукрашивать дело; Ирландия потеряна, и смертельный удар по Англии нанесен; и это событие может произойти мгновенно — прежде чем мистер Каннинг и мистер Хукхэм Фрер превратят последнюю речь лорда Хоуика в собачий стишок; прежде чем «близкие и дорогие родственники» получат еще одну четверть своей пенсии, или мистер Персеваль доведет Билль о жалованье викариев благополучно до третьего чтения. Если разум английского народа, проклятого сейчас тем безумием религиозных разногласий, которое было вдунуто в них ради целей личных амбиций, может быть встревожен какими-либо воспоминаниями и предупрежден какими-либо событиями, они никогда не должны забывать, как близка была Ирландия к потере для этой страны во время американской войны; что она была спасена лишь ревностью ирландских протестантов к католикам, тогда гораздо более незначительному и бессильному органу, чем они сейчас. Католик и диссентер с тех пор объединились против вас. В прошлую войну ветры, эти древние и не субсидируемые союзники Англии; ветры, от которых английские министры зависят в спасении королевств так же, как прачки в сушке белья; ветры были вашими друзьями: французы могли попасть в Ирландию только в небольшом количестве, и мятежники были разбиты. С тех пор все оставшиеся королевства Европы были уничтожены; и ирландцы видят, что их национальная независимость ушла, не получив ни одного из тех преимуществ, которые они ожидали от этой жертвы. Все хорошее должно было проистекать из Союза; никто из них ничего не получил. Гордость каждого человека уязвлена им; интересы никого не продвинуты. На седьмом году этого союза четыре миллиона католиков, заманенные всякого рода обещаниями отказаться от отдельного достоинства и суверенитета своей страны, вынуждены препираться с таким человеком, как мистер Спенсер Персеваль, из-за пяти тысяч фунтов, чтобы обучать своих детей своему способу поклонения, в то время как он, тот же мистер Спенсер, обеспечил себе, своему протестантскому «я», реверсионную часть государственных денег, составляющую в четыре раза большую сумму. Старший проктор Оксфордского университета, глава дома или экзаменационный капеллан епископа могут верить, что эти вещи могут длиться; но каждый человек мира, чей разум был упражнен в делах жизни, должен видеть (и видеть с разбитым сердцем), что они скоро придут к страшному завершению.

Наше поведение по отношению к Ирландии во время всей этой войны было поведением человека, который подписывается на больницы, плачет на благотворительных проповедях, выносит бульон и одеяла нищим, а затем приходит домой и бьет жену и детей. Мы сострадали жертвам любого другого угнетения и несправедливости, кроме нашей собственной. Если Швейцарии угрожали, туда отправлялся клерк Казначейства со ста тысячами фунтов для Швейцарии; большие мешки денег постоянно держались под приказами к отплытию; при малейшей демонстрации в сторону Неаполя сэр Уильям Гамильтон падал на колени и умолял ради любви святого Януария, чтобы они помогли нам с небольшими деньгами; все искусства Макиавелли использовались, чтобы убедить Европу одолжить; войска отправлялись во всех направлениях, чтобы спасти католический и протестантский мир; сам Папа был под охраной полка английских драгун; если бы Великий Лама был под рукой, у него был бы другой; каждый католический священник, которому посчастливилось быть ни англичанином, ни ирландцем, немедленно обеспечивался жильем, мылом, распятием, миссалом, четками, реликвиями и святой водой; если бы высадились турки, турки получили бы заказ от Казначейства на кофе, опиум, кораны и серали. Посреди всей этой ярости спасения и защиты, этого крестового похода за совесть и христианство, существовало всеобщее согласие среди всех слоев людей продолжать каждый вид внутреннего преследования, отказывать дома в каждом законном праве, в котором было отказано раньше, колотить бедного доктора Абрахама Риса и его диссентеров и обращаться с несчастными католиками Ирландии так, как будто их языки немы, их пятки раздвоены, их природа звериная и намеренно подчинена Провидением их оранжевым хозяевам.

Как бы моему восхитительному брату, преподобному Абрахаму Плимли, понравилось, если бы его маршировали в католическую часовню, окропляли освященным содержимым насоса, слушали множество ложных количеств на латинском языке и видели множество лиц, занятых созданием прямых углов на груди и лбу? И если бы все это причинило вам столько боли, какое право вы имеете маршировать католических солдат к месту поклонения, где нет окропления, нет прямоугольных жестов и где они понимают каждое слово, которое слышат, предварительно, чтобы заставить его завербоваться, дав торжественное обещание об обратном? Можете ли вы удивляться после этого, что католический священник останавливает вербовку в Ирландии, как он сейчас делает это в самой тревожной степени?

Последний вопрос относительно военного ранга не затрагивал индивидуально самых низших лиц католического вероисповедания; но вы воображаете, что они не сочувствуют чести и позору своих начальников? Вы думаете, что удовлетворение и неудовлетворение не путешествуют вниз от лорда Фингала к самому безкартофельному католику в Ирландии, и что слава или позор секты не чувствуются многими больше, чем эти условия лично и телесно затрагивают? Вы предполагаете, что обнаружение сэра Генри Милдмея и разочарование мистера Персеваля в деле герцогства Ланкастерского не затронули каждого дилетанта в государственной собственности? Поверьте, эти вещи чувствовались через все градации мелких грабителей, вплоть до того, кто крадет фунт табака со складов Короля; в то время как, напротив, оправдание любого благородного и официального вора не преминуло бы распространить самое сердечное удовлетворение по воровскому и грабительскому миру. Заметьте, я не говорю, что потому что низшие католики затронуты тем, что касается их начальников, что они не затронуты тем, что касается их самих. Нет смысла скрывать ужасную правду, должно быть некоторое смягчение относительно десятины: это жестокая и душераздирающая цена, которую необходимо заплатить за национальное сохранение. Я чувствую, как мало будет стоить существование, если какое-либо изменение, пусть даже самое незначительное, будет сделано в собственности ирландских ректоров; я осознаю, как сильно такие изменения должны влиять на ежедневные и ежечасные удобства каждого англичанина; я буду чувствовать себя слишком счастливым, если они оставят Европу нетронутой и не будут в конечном итоге фатальными для судеб Америки; но я безумно стремлюсь держать иностранных врагов вне Британской империи, и мой ограниченный разум не представляет мне никаких других средств достижения моей цели.

Вы говорите о том, чтобы подождать до другого правления, прежде чем будут сделаны какие-либо изменения; предложение, полное здравого смысла и доброты, если бы мера, о которой идет речь, заключалась в том, чтобы снести Сент-Джеймсский дворец или изменить Кью-Гарденс. Согласится ли Бонапарт отложить свои интриги и свое вторжение в Ирландию? Если так, я проигнорирую вопрос справедливости и, обнаружив, что опасность приостановлена, соглашусь на задержку. Я искренне надеюсь, что это правление может длиться много лет, однако задержка даже одной сессии Парламента может быть фатальной; но если еще один год пройдет без каких-либо серьезных уступок, сделанных католикам, я верю перед Богом, что все будущие залоги и уступки будут сделаны напрасно. Я не думаю, что мир принесет вам какую-либо пользу при таких обстоятельствах. Если Бонапарт даст вам передышку, это будет только для того, чтобы подготовить виселицу, на которой он намерен вас повесить. Католик и диссентер могут объединиться в мире так же, как и в войне. Если они это сделают, виселица готова, и ваш палач, вопреки самым торжественным обещаниям, повесит вас в следующий час.

При всяком расположении угодить (где угодить в справедливых и разумных пределах — это высокий долг), общественным деятелям невозможно долго молчать о католиках; насущные беды не исчезают, потому что о них не говорят. Человек может приказать своей семье больше ничего не говорить о камнях и хирургических операциях; но тяжелая злоба все еще лежит на нерве и становится такой большой, что пациент нарушает свой собственный закон молчания, требует ножа и умирает под его поздней операцией. Поверьте мне, вы говорите глупости, когда говорите о подавлении католического вопроса. Я хотел бы, чтобы Бог, чтобы дело допускало такое средство; плохое, как оно есть, оно его не допускает. Если нужды католиков не будут услышаны в мужественных тонах лорда Гренвиля или раболепном нытье лорда Каслри, они будут услышаны вскоре в безумии толп и конфликтах вооруженных людей.

Я замечаю, что сейчас повсеместно вошло в моду говорить о первом лице в государстве как о главном препятствии для этой меры. Во-первых, я не обязан верить таким слухам, потому что я их слышу; а во-вторых, я возражаю против такого языка как неконституционного. Тот, кто сохраняет свое положение в министерстве, пока сохраняются ограничения для католиков, является адвокатом этих ограничений; и к нему, и только к нему я должен обращаться за ответственностью. Но отложим этот вопрос о католиках и поставим общий случай: как должен действовать министр этой страны, когда добросовестные сомнения его Суверена предотвращают выполнение меры, считаемой им абсолютно необходимой для безопасности страны? Его поведение совершенно ясно — он должен уйти в отставку. Но что должен делать его преемник? — Уйти в отставку. Но должен ли Король остаться без министров, и должен ли он таким образом быть принужден действовать против своей собственной совести? Прежде чем я отвечу на это, пожалуйста, скажите мне в свою очередь, какая лучшая защита существует против махинаций злого или ошибок слабого Монарха, чем невозможность найти министра, который отдаст себя на порок и глупость? Каждый английский Монарх в таком затруднительном положении пожертвовал бы своими мнениями и взглядами ради такого ясного выражения общественной воли; и это один из методов, которым Конституция стремится добиться такой жертвы. Вы можете сказать, если хотите, что правитель государства вынужден отказаться от своей цели, когда естественная любовь к месту и власти не искусит никого помочь ему в ее достижении; это может быть сила; но это сила без ущерба и, следовательно, без вины. Я не буду выбит из этих очевидных рассуждений и древних конституционных положений термином «совесть». Нет фантазии, какой бы дикой она ни была, в которой человек не мог бы убедить себя, что он лелеет ее из соображений совести; вечная война против нечестивой Франции, или мятежной Америки, или католической Испании может в грядущие времена быть угрызениями совести. Один английский Монарх может, из угрызений совести, пожелать отменить каждую черту религиозного преследования; другой Монарх может счесть своим абсолютным и неотъемлемым долгом сделать небольшое обеспечение для диссентеров из доходов Церкви Англии. Так что вы видите, брат Абрахам, бывают случаи, когда долгом лучших и самых лояльных подданных было бы противостоять добросовестным сомнениям своего Суверена, все еще заботясь о том, чтобы их действия были конституционными, а их способы — уважительными. Затем вы приходите ко мне с личными вопросами и говорите, что никаких таких опасностей не следует опасаться сейчас при нашем нынешнем милостивом Суверене, в чьих хороших качествах мы все должны быть так хорошо убеждены. Все эти виды дискуссий я прошу позволения отклонить. То, что я сказал на конституционные темы, я имею в виду, конечно, для общего, а не для частного применения. Я согласен с вами во всем хорошем, что вы сказали о властях предержащих, и я пользуюсь возможностью указать на общие опасности для Конституции в момент, когда мы так полностью освобождены от их нынешнего влияния. Я не могу закончить это письмо, не выразив своего удивления и удовольствия от вашего оскорбления раболепных адресов, изливаемых на трон, и я не могу представить себе большего отвращения для Монарха с истинно английским сердцем, чем видеть такой вопрос, как вопрос католической эмансипации, обсуждаемый не со ссылкой на его справедливость или важность, а повсеместно считающийся не имеющим никакого дальнейшего значения, кроме того, как он влияет на его собственные личные чувства. Что эти чувства должны быть моими — неудивительно; но как они стали вашими, я признаюсь, наполняет меня удивлением. Вас тронуло прибытие Ирландской бригады в Антверпен и любовное насилие, которое ожидает миссис Плимли?

ПИСЬМО V.

Дорогой Абрахам, я никогда в жизни не встречал священника, который не считал бы Акты о корпорациях и тестах великими оплотами Церкви; и все же прошло ровно шестьдесят четыре года с тех пор, как билль о возмещении ущерба для уничтожения их карательных эффектов, или, другими словами, для их отмены, принимался ежегодно как нечто само собой разумеющееся.

Heu vatum ignarae mentes (О, невежественные умы прорицателей).

Эти оплоты, без которых ни один священнослужитель не думает, что мог бы спать со своей привычной крепкостью, фактически не существуют с тех пор, как любой ныне живущий человек принял духовный сан. Каждый год Акт о возмещении ущерба прощает прошлые нарушения этих двух законов и предотвращает доведение до конца любых новых исков доносчиков до периода, когда наступает следующий билль о возмещении; так что эти наказания, которыми единственно Церковь остается в существовании, не имели ни одного момента действия в течение шестидесяти четырех лет. Вы скажете, что законодательный орган в течение всего этого периода оставлял за собой право приостанавливать или не приостанавливать. Но разве законодательный орган не имел права возобновлять, если это было необходимо? И теперь, когда вы держали розгу над этими людьми (с самым скандальным злоупотреблением всяким принципом) в течение шестидесяти четырех лет и не сочли необходимым ударить хоть раз, разве это не лучший из всех доводов, почему розгу следует отложить в сторону? Вы говорите мне об очень ценной живой изгороди, проходящей через ваши поля, с которой вы ни за что не расстанетесь. Я спускаюсь, ожидая найти предел, непроницаемый для скота и весьма полезный для сохранения собственности; но, к моему крайнему изумлению, я обнаруживаю, что изгородь была срублена полвека назад и что каждый год побеги обрезаются, как только они появляются над землей: оказывается, при дальнейшем расследовании, что изгородь никогда не должна была существовать вообще; что она возникла из злобы устаревших ссор и была срублена, потому что подвергала вас огромным неудобствам и прерывала ваше общение со страной, абсолютно необходимой для вашего существования. Если остатки этой изгороди служат только для поддержания раздражения у ваших соседей и напоминания им о вражде прошлых времен, доброта и здравый смысл учат вас, что вы должны выкорчевать ее и бросить в печь. Это точное состояние этих двух законов; и все же это делается великим доводом против уступки католикам, что это влечет за собой их отмену; что означает: не заставляйте меня отказываться от глупости, которая приведет к моему краху; потому что, если вы это сделаете, я должен буду отказаться от других глупостей в десять раз больших, чем эта.

Признаюсь, со всеми нашими оплотами и изгородями, меня до глубины души унижает контраст с нашей несравненной глупостью и неподражаемым безумием поведения Бонапарта по вопросу религиозного преследования. В тот момент, когда мы срываем распятия с шей католиков и смываем благочестивую грязь со лбов индусов; в тот момент этот человек собирает самих евреев в Париже и пытается придать им стабильность и важность. Я никогда не примирюсь с починкой обуви в Америке; но я вижу, что это должно быть моей долей, и я тогда отомщу ужасной местью мистеру Персевалю, если поймаю его проповедующим в десяти милях от меня. Я не могу, ради души моей, понять, откуда этот человек получил свои представления о христианстве: у него самая евангельская благотворительность к ошибкам в арифметике и самая закоренелая злоба к ошибкам в совести. Пока он свирепствует против тех, кого в истинном духе Евангелия он должен был бы потакать, он забывает единственный пример строгости, который содержит это Евангелие, и оставляет спекулянтов, подрядчиков и менял на их местах, без единого удара.

Вы не можете себе представить, говорите вы, что Англия когда-либо будет разорена и завоевана; и по той единственной причине, которую я могу найти, потому что кажется таким странным, что она должна быть разорена и завоевана. Увы! Так рассуждали в свое время австрийские, русские и прусские Плимли. Но англичане храбры: так были храбры все эти нации. Вы могли бы собрать сто тысяч человек, индивидуально храбрых; но без генералов, способных командовать такой машиной, она была бы так же бесполезна, как первоклассный военный корабль, укомплектованный оксфордскими священниками или парижскими лавочниками. Я не говорю это в пренебрежение английским офицерам: у них не было средств приобрести опыт; но я говорю это, чтобы создать тревогу; ибо мы не кажемся мне наполовину достаточно встревоженными или не питаем того чувства нашей опасности, которое ведет к самым очевидным средствам самообороны. Что касается духа крестьянства в оказании галантной защиты за живыми изгородями и через стеллажи для тарелок и курятники, как бы высоко я ни думал об их храбрости, я не знаю ни одной нации в Европе, которая была бы так склонна к панике, как англичане; и это из-за их полного незнания науки войны. Старая пшеница и бобы горят на двадцать миль вокруг; тележные кобылы застрелены; свиноматки породы лорда Сомервилля бегают дикими по стране; министр прихода тяжело ранен в свои задние части; миссис Плимли в истерике. Все эти сцены войны австриец или русский видел три или четыре раза; но прошло уже три столетия с тех пор, как английская свинья пала в честном бою на английской земле, или фермерский дом был разграблен, или жена священника была подвергнута каким-либо иным предложениям любви, кроме супружеских ласк ее гладкого и ортодоксального супруга. Старое издание «Жизнеописаний» Плутарха, которое лежит в углу вашего окна в гостиной, способствовало тому, чтобы довести вас до самых романтических ожиданий нашего римского поведения. Вы убеждены, что лорд Амхерст будет защищать мост Кью, как Коклес; что какая-нибудь фрейлина вырвется из своего плена и переплывет Темзу; что герцог Йоркский сожжет свою капитулирующую руку; а маленький мистер Стерджес Борн даст сорок лет покупки за Молшем-холл, пока французы стоят лагерем на нем. Я надеюсь, мы станем свидетелями всего этого, если французы придут; но тем временем я так очарован обычным английским поведением этих бесценных лиц, что я искренне молюсь, чтобы им не было дано возможности для римской доблести и для тех очень неримских пенсий, которые они все, конечно, позаботились бы потребовать в результате. Но каким бы ни было наше поведение, если бы каждый пахарь был таким же героем, как тот, кого призвали от его волов, чтобы спасти Рим от ее врагов, я все равно сказал бы, что в такой кризис вам нужны привязанности всех ваших подданных на обоих островах: нет духа, который вы должны отчуждать, нет искусства, которое вы должны отвергать, каждый человек должен чувствовать, что у него есть страна и что есть неотложная и насущная причина, почему он должен подвергнуть себя смерти.

Эффекты карательных законов в вопросах религии никогда не ограничиваются теми пределами, в которых законодательный орган намеревался их поместить: дело не только в том, что я исключен из определенных должностей и достоинств, потому что я католик, но исключение несет с собой определенное клеймо, которое унижает меня в глазах монополизирующей секты, и само имя моей религии становится отвратительным. Эти эффекты настолько поразительны в Англии, что я торжественно верю, что синие и красные бабуины более популярны здесь, чем католики и пресвитериане; они более понятны, и есть большая склонность сделать что-то для них. Когда сельский сквайр слышит об обезьяне, его первое чувство — дать ей орехи и яблоки; когда он слышит о диссентере, его немедленный импульс — отправить его в окружную тюрьму, побрить ему голову, изменить его привычную пищу и подвергнуть его частной порке. Это не карикатура, а точная картина национальных чувств, как они унижают и подвергают нас опасности в этот самый момент. Ирландский католический джентльмен переносил бы свои юридические ограничения с большим спокойствием, если бы это было все, что ему приходилось терпеть — если бы они не позволяли каждому протестантскому сыровару и таможеннику относиться к нему с презрением. Он заклеймен на лбу раскаленным железом и с ним обращаются как с духовным преступником, потому что в самом высоком из всех соображений он ведом самым благородным из всех проводников, своей собственной бескорыстной совестью.

Почему бессмыслица и жестокость хоть немного лучше, потому что они узаконены? Если бы Провидение, которое дает вино и масло, благословило нас тем терпимым духом, который делает лицо более приятным, а сердце более радостным, чем это могут сделать они; если бы наша Книга законов никогда не была осквернена такими позорными законами, погребальный Спенсер Персеваль был бы протащен через самый грязный конский пруд в Хэмпстеде, если бы он осмелился предложить их. Но теперь преследование — это хорошо, потому что оно существует; каждый закон, который возник из невежества и злобы и удовлетворяет страсти, из которых он возник, мы называем мудростью наших предков: когда такие законы отменяются, они будут жестокостью и безумием; пока они не отменены, они — политика и осторожность.

Я был несколько позабавлен обвинением, выдвинутым против католиков Оксфордским университетом, что они враги свободы. Я немедленно обратился к своей «Истории Англии» и отметил как историческую ошибку тот отрывок, в котором записано, что в правление королевы Анны знаменитый указ Оксфордского университета относительно пассивного повиновения был приказан Палатой лордов сжечь руками обычного палача как противоречащий свободе подданного и закону страны. Тем не менее, я желаю, какова бы ни была скромность тех, кто обвиняет, чтобы обвинение было немного более правдивым, католическое дело не было бы таким отчаянным при нынешней Администрации. Я боюсь, однако, что ненависть к свободе у этих бедных преданных несчастных может вскоре показаться более сомнительной, чем она есть в настоящее время для Вице-канцлера и его духовенства, воспаленных, как они, несомненно, классическими примерами республиканской добродетели, и жаждущих, как они всегда были, свести власть Короны к более узким и безопасным пределам. Какое ошибочное рвение пытаться связать одну религию со свободой, а другую с рабством! Кто заложил основы английской свободы? Какова была смешанная религия Швейцарии? Что сделала протестантская религия для свободы в Дании, в Швеции, по всему северу Германии и в Пруссии? Чистейшая религия в мире, по моему скромному мнению, — это религия Церкви Англии: за ее сохранение (поскольку она осуществляется без вмешательства в свободы других) я готов в этот момент рискнуть своей нынешней жизнью, и только через эту религию у меня нет надежд на какую-либо другую; однако я не вынужден быть глупым, потому что я благочестив; и я никогда не присоединюсь к панегирикам моей вере, которые каждый человек с обычным чтением и здравым смыслом может так легко опровергнуть.

Вы либо сделали слишком много для католиков, достойный Абрахам, либо слишком мало; если бы вы намеревались отказать им в политической власти, вы должны были отказать им в гражданских правах. После того, как вы позволили им приобрести собственность, после того, как вы уступили им все, что вы уступили в 78-м и 93-м годах, остальное полностью вне вашей власти: вы можете выбирать, дадите ли вы остальное в почетном или позорном виде, но совершенно вне вашей власти удержать это.

В прошлом году земля на сумму восемьсот тысяч фунтов была куплена католиками в Ирландии. Вы думаете, возможно «по-Персевалить», «по-Каннинговать» и «по-Каслри-ть» такую группу людей из их общих прав и их здравого смысла? Мистер Джордж Каннинг может смеяться и шутить над идеей протестантских приставов, насилующих католических дам по 9-й статье Билля о закате; но если к раздорам Ирландии не будет применено лучшее средство, чем шутливость мистера Каннинга, они скоро положат конец его пенсии и пенсии тех «близких и дорогих родственников», за чью еду, питье, мытье и одежду каждый человек в Соединенном Королевстве сейчас платит свои два или три пенса в год. Вы можете назвать эти наблюдения грубыми, если хотите; но у меня нет идеи, что Софии и Каролины любого дышащего человека должны есть национальную телятину, пить общественный чай, носить казначейские ленты, а потом нам должны говорить, что грубо анимировать эту жалкую и милостыневую роскошь. Если это правильно, почему бы не упомянуть об этом? Если это неправильно, почему тот, кто наслаждается легкостью содержания своих сестер таким образом, не должен нести позор этого? Все, кажется, до сих пор щадили человека, который никогда никого не щадит.

Что касается огромных восковых свечей, суеверных муммерий и раскрашенных курток католических священников, я их не боюсь. Скажите мне, что мир вернется снова под влияние оспы; что лорд Каслри будет в будущем противостоять власти Суда; что лорд Хоуик и мистер Граттан совершат каждый из них подлое и бесчестное действие; что любой, кто слышал лорда Редесдейла говорить однажды, сознательно и добровольно услышит его снова; что лорд Элдон согласился с фактом, что дважды два четыре, не проливая слез или не выражая малейшего сомнения или колебания; скажите мне любую другую вещь абсурдную или невероятную, но, ради любви к здравому смыслу, позвольте мне больше не слышать об опасности, которую следует опасаться от общего распространения папизма. Это слишком абсурдно, чтобы рассуждать об этом; каждый человек чувствует, что это бессмыслица, когда слышит, как это утверждается, и так же чувствует каждый человек, пока он это утверждает.

Не могу понять, почему сторонники церковного истеблишмента испытывают такой ужас при мысли о том, чтобы распахнуть двери парламента перед католиками, и при этом столь пассивно взирают на то, что этим правом пользуются пресвитериане и любые другие виды диссентеров. По своим догматам, по своему церковному устройству, по характеру своих пожертвований диссентеры бесконечно дальше от Церкви Англии, чем католики; однако диссентеры никогда не исключались из парламента. В одной палате сорок пять членов, а в другой шестнадцать — и все они диссентеры. Нет такого закона, который запрещал бы всем членам Палаты лордов и Палаты общин быть диссентерами. Католики не смогли бы провести в парламент и половины того числа, что составляют шотландские члены; и все же одно исключение имеет столь огромное значение лишь потому, что оно уже состоялось, а о другом никто и не помышляет, ибо никто к нему не привык. Я часто думал: если бы мудрость наших предков исключила из Палаты общин всех рыжих, то каких мук и конвульсий стоило бы возвращение им их естественных прав! Какие толпы и бунты это вызвало бы! Каким бесконечным оскорблениям и поношениям подвергся бы «капиллярный патриот»; какая полынь сочилась бы из уст мистера Персеваля, какая пена слетала бы с уст мистера Каннинга; как (не скажу «мой», но «наш» лорд Хоксбери, ибо он принадлежит нам всем) — как наш лорд Хоксбери распинался бы о волосах короля Вильгельма и лорда Сомерса, и авторов великой и славной Революции; как лорд Элдон взывал бы к Божеству, к своим собственным добродетелям и к волосам своих детей: одни говорили бы, что рыжие суеверны; другие доказывали бы, что они атеисты; против них подавали бы петиции как против сторонников рабства и защитников мятежа; короче говоря, дух преследования настолько развращает сердце и разум, что эти несчастные люди (преследуемые своими согражданами всех мастей), если бы не эмигрировали в страны, где преследуют волосы другого цвета, были бы вынуждены прибегнуть к лжи париков или лицемерию трикозианской жидкости.

Что касается опасностей для Церкви (несмотря на ошеломляющие события, произошедшие в последнее время), я еще не полностью утратил веру в силу здравого смысла и полагаю, что Церкви ничто не угрожает; но если угроза и существует, то исходит она не от католиков, а от методистов и того «патентного христианства», которое некоторое время производилось в Клэпхеме в ущерб старому и достойному продукту, приготовленному Церковью. Я посоветовал бы моим лордам епископам не спускать глаз с этой святой деревни и ее окрестностей; они обнаружат там рвение в обращении в свою веру, далеко превосходящее все, что существует среди католиков; презрение к основной массе английского духовенства, гораздо более глубокое и укоренившееся; и регулярный фонд для покупки церковных приходов для тех стонущих и болтливых джентльменов, которых они именуют (постоянно саркастически подтрунивая над официальной Церковью) евангелическими проповедниками и «жизненными» священниками. Я слишком твердо верю в общую порядочность и респектабельность английского духовенства, чтобы полагать, будто им стоит опасаться старой или новой чепухи; но если уж предполагать, что Церковь в опасности, то я предпочту ту чепуху, которая стала наполовину почтенной от времени, силу которой я уже испытал и опроверг и которая, по крайней мере, имеет некоторое оправдание в темных и невежественных веках, в которых зародилась. Религиозный энтузиазм, производимый живыми людьми на моих глазах, оскорбляет мой разум, никак не влияет на мое воображение и вызывает у меня гораздо большие опасения.

Возможно, вам показалось, что я отношусь к положению государственных дел с некоторой легкомысленностью; но я чувствую это глубоко, с ежедневной и еженощной тоской, ибо я знаю Ирландию; я знал ее всю свою жизнь; я люблю ее и предвижу кризис, которому она вскоре подвергнется. Кто может сомневаться в том, что Ирландия в конечном итоге испытает со стороны Франции такое обращение, по сравнению с которым поведение Англии покажется любовью родителя или брата? Кто может сомневаться в том, что через пять лет после того, как он захватит страну, Ирландия будет выброшена Бонапартом как подарок кому-нибудь из его генералов-головорезов, который будет бить головой мистера Кио о голову кардинала Троя, расстреляет двадцать самых шумных болванов римского толка, вымоет своих мопсов в святой воде и конфискует соленое масло милезианской республики до последнего бочонка? Но что с того? Или кто в Ирландии достаточно мудр, чтобы прислушаться к этому? Или когда здравый смысл имел большое влияние на моих бедных дорогих ирландцев? Мистер Персеваль не знает ирландцев; но я знаю их и знаю, что при любом опрометчивом и безумном риске они разорвут Унию, отомстят за свою уязвленную гордость и оскорбленную религию и бросятся в раскрытые объятия Франции, будучи уверенными, что умрут в этих объятиях. И теперь, какие средства есть у вас для защиты от этого грядущего зла, от которого зависит будущее счастье или несчастье каждого англичанина? Есть ли у вас хоть один союзник во всем мире? Есть ли уязвимая точка во Французской империи, куда можно было бы направить и где можно было бы применить поразительные ресурсы этого народа? Есть ли у вас правительство, достаточно мудрое, чтобы осознать опасность, достаточно мужественное, чтобы поверить в неприятные известия, достаточно честное, чтобы заявить о своих опасениях, рискуя своими постами? Есть ли где-нибудь хоть малейшее желание соединить какую-либо меру любви, примирения или надежды с тем ужасным законопроектом, который сделали необходимым раздоры в Ирландии? В тот самый момент, когда пала последняя монархия в Европе, разве нами не управляют человек остроумия и человек теологии? В шестисотый год нашего владычества над Ирландией есть ли у нас хоть какое-то воспоминание о древней доброте, на которое можно сослаться? Есть ли хоть какие-то люди, хоть какое-то рвение, хоть какая-то страна, на которую мы можем положиться? Есть ли у нас какая-то надежда, кроме как на ветры небесные и морские приливы? Есть ли у нас какая-то молитва к ирландцам, кроме как чтобы они забыли и простили своих угнетателей, которые в тот самый момент, когда призывают их к усилиям, торжественно заверяют их, что угнетение останется?

Абрахам, прощай! Если я утомил тебя, вспомни, как часто ты утомлял меня и других. Я не думаю, что мы действительно так сильно расходимся в политике, как ты полагаешь; или, по крайней мере, если мы и расходимся, то в средствах, а не в целях. Мы оба любим Конституцию, уважаем Короля и ненавидим французов. Но хотя ты любишь Конституцию, ты хотел бы увековечить злоупотребления, которые были к ней привиты; хотя ты уважаешь Короля, ты хотел бы подтвердить его сомнения в отношении католиков; хотя ты ненавидишь французов, ты открыл бы им путь к завоеванию Ирландии. Мой метод уважения к моему государю заключается в защите его чести, его империи и его долгого счастья; я доказываю свою любовь к Конституции, делая ее защитницей прав всех людей и источником их свободы; и я доказываю свою ненависть к французам, объединяя против них последователей каждой церкви в единственной оставшейся нации в Европе. Что касается людей, о которых я был вынужден в этот век посредственности сказать так много, то они сами по себе не могут стоить ни минуты внимания — ни для тебя, ни для меня, ни для кого бы то ни было. Через год после их смерти они будут забыты так же полностью, как если бы их никогда не существовало; и сейчас они не имеют никакого значения, кроме того, что являются простыми проводниками банальных и вредных предрассудков времен, в которые живут.

ПИСЬМО VI.

Дорогой Абрахам, больше всего меня забавляет слышать о снисхождениях, которые получили католики, и об их чрезмерности в том, что они не удовлетворены этими снисхождениями: теперь, если ты жалуешься мне, что человек навязчив и бесстыден в своих просьбах и что невозможно привести его к разуму, я должен прежде всего выслушать все твое поведение по отношению к нему; ибо ты, возможно, в первом случае отнял у него так много, что, несмотря на долгую череду реституций, для петиций может оставаться еще огромное пространство.

Есть одна деревня, неважно где, в которой жители один раз в год садятся за обед, приготовленный на общие средства: в силу чрезвычайного акта тирании, который лорд Хоксбери назвал бы мудростью деревенских предков, жители трех улиц около ста лет назад захватили жителей четвертой улицы, связали их по рукам и ногам, повалили на спину и заставили смотреть, как остальные набивают себе животы говядиной и пивом; на следующий год жители преследуемой улицы, хотя и вносили равную долю расходов, подверглись точно такому же обращению. Тирания переросла в обычай; и, как это свойственно нашей природе, считалось священнейшим из всех долгов не давать этим беднягам их ежегодного обеда. Деревня так держалась за эту практику, что ничто не могло заставить их отказаться от нее; каждый враг этого обычая рассматривался как неверующий в Божественное Провидение, и любому гнусному церковному старосте, который хотел преуспеть на выборах, достаточно было представить своего противника как аболициониста, чтобы сорвать его амбиции, подвергнуть опасности его жизнь и ввергнуть деревню в состояние ужаснейшего смятения. Постепенно, однако, ненавистная улица стала настолько густонаселенной, а ее жители настолько твердо сплотились, что их угнетатели, больше боясь несправедливости, стали более склонны быть справедливыми. На следующем обеде их развязали, через год позволили сидеть прямо, затем дали кусочек хлеба и стакан воды; пока, наконец, после долгой череды уступок, они не осмелели настолько, чтобы попросить, довольно прямо, позволить им сесть в конце стола и набить животы так же, как и остальным. Тотчас же раздался общий крик стыда и скандала: «Десять лет назад разве вы не лежали на спине? Разве вы не помните, каким великим делом вы считали получение куска хлеба? Как вы были благодарны за сырные корки? Забыли ли вы ту памятную эру, когда лорд поместья вмешался, чтобы получить для вас ломтик общественного пудинга? А теперь, с дерзостью, равной лишь вашей неблагодарности, у вас хватает наглости просить ножи и вилки и просить, в выражениях, которые невозможно истолковать иначе, чтобы вам позволили сесть за стол с остальными и побаловать себя даже говядиной и пивом: у нас осталось не более полудюжины блюд, которые мы приберегли для себя; остальное было предоставлено вам в полном изобилии; у вас есть картофель, морковь, клецки из сала, размоченный хлеб и вкусные тосты с водой в невероятных количествах. Говядина, баранина, ягнятина, свинина и телятина — наши; и если бы вы не были самыми беспокойными и неудовлетворенными из людей, вы бы никогда не помышляли о том, чтобы наслаждаться ими».

Разве это, мой привередливый Абрахам, не та самая чепуха и не то самое оскорбление, которое говорят католикам и которое практикуют по отношению к ним? Ты удивлен, что люди, вкусившие частичной справедливости, просят полной справедливости; что тот, у кого украли пальто и плащ, не будет доволен возвращением только одной из своих вещей. Он был бы очень ленивым болваном, если бы был доволен, и я (который, будучи жителем деревни, сохранил, слава Богу, некоторое чувство справедливости) самым настоятельным образом советую этим полуголодным просителям упорствовать в своих справедливых требованиях, пока их не допустят к более полной доле обеда, за который они платят столько же, сколько и другие; и если они увидят маленького истощенного адвоката, препирающегося во главе их противников, пусть попросят его опустошить свои карманы и вытащить все куски утки, птицы и пудинга, которые он украл с общественного пира, чтобы принести домой своей жене и детям.

Ты много разглагольствуешь об огромных уступках, сделанных этой страной ирландцам до Унии. Я отрицаю, что Англия когда-либо делала добровольные уступки Ирландии. О чем Ирландия когда-либо просила, что было бы удовлетворено? Чего она когда-либо требовала, в чем ей не было отказано? Как она получила свой Билль о мятеже — ограниченный парламент — отмену закона Пойнинга — конституцию? Не благодаря уступкам Англии, а благодаря ее страхам. Когда Ирландия просила обо всем этом на коленях, ее петиции отвергались с персевализмом и презрением; когда она потребовала их голосом 60 000 вооруженных людей, они были удовлетворены со всеми признаками ужаса и смятения. Спроси лорда Окленда о роковых последствиях игры с таким народом, как ирландцы. Он сам был органом этих отказов. Как секретарь лорда-лейтенанта, наглость и тирания этой страны проходили через его руки. Спроси его, помнит ли он последствия. Спроси его, забыл ли он тот памятный вечер, когда он пришел в сапогах и плаще в Палату общин, когда сказал Палате, что собирается уехать в Ирландию в ту же ночь, и заявил перед Богом: если он не привезет с собой согласия на все их требования, Ирландия будет навсегда потеряна для этой страны. Нынешнее поколение забыло об этом; но я не забыл; и я знаю, какой бы поспешной и недостойной ни была тогда покорность Англии, лорд Окленд был прав, что промедление на один день могло очень вероятно навсегда разделить два народа. Термины «покорность» и «страх» — это болезненные термины, когда они применяются от меньшей нации к большей; но это простая историческая правда, это естественное следствие несправедливости, это положение, в которое ставит себя каждая страна, оставляющая рядом с собой такую массу ненависти и недовольства. Ни одна империя не обладает достаточной мощью, чтобы вынести это; это истощило бы силы Китая и потопило бы его со всеми его мандаринами и чайниками на дно морское. Отказывая им в справедливости сейчас, когда вы достаточно сильны, чтобы отказать им во всем, кроме справедливости, вы разыграете с католиками ту же сцену подлой и поспешной покорности, которая опозорила вас перед Америкой и перед волонтерами Ирландии. Мы доживем до того, что услышим, как хэмпстедский протестант произносит такие экстравагантные панегирики святой воде и расточает такие льстивые комплименты большим пальцам и потрохам усопших святых, что партии изменят свои настроения, а лорд Генри Петти и Сэм Уитбред возьмутся за «Долой папистов». Мудрость мистера Фокса была одинаково направлена на то, чтобы учить свою страну справедливости, когда Ирландия была слаба, и достоинству, когда Ирландия была сильна. Мы быстро шагаем по тому же жалкому кругу руины и слабоумия. Увы! Где наш поводырь?

Ты говоришь, что Ирландия — это жернов на наших шеях; что было бы лучше для нас, если бы Ирландия утонула на дне морском; что ирландцы — это нация неисправимых дикарей и варваров. Как часто я слышал эти сентенции из уст пухлого и бездумного сквайра и процветающего английского лавочника, который никогда не чувствовал на своей спине розги оранжевого хозяина. Ирландия — жернов на вашей шее! Почему это не камень Аякса в вашей руке? Я сердечно согласен с вами, что при нынешнем управлении Ирландией было бы огромным приращением силы, если бы морские волны поднялись и поглотили ее завтра. В этот момент, когда мы противостоим всему миру, уничтожение одного из самых плодородных островов на земном шаре, содержащего пять миллионов человеческих существ, было бы одним из самых солидных преимуществ, которые могли бы случиться с этой страной. Я очень сомневаюсь, несмотря на всю справедливую брань, излитую на Бонапарта, есть ли хоть одна из его завоеванных стран, стирание которой с лица земли было бы столь же полезным для него, как уничтожение Ирландии для нас: я говорю о странах, отличающихся по языку от французов, мало привыкших к их общению и воспламененных всеми обидами недавно завоеванного народа. Почему вы приписываете беспокойство нашего народа какой-либо причине, кроме правильной — кроме вашего собственного скандального угнетения? Если вы привяжете свою лошадь к воротам и будете жестоко бить ее, станет ли она порочной от того, что лягнет вас? Если вы годами мучили и травили мастифа, станет ли он бешеным от того, что бросается на вас, как только видит? Ненависть — это активная, беспокойная страсть. Поверьте, у целых наций всегда есть причина для ненависти. Прежде чем приписывать беспокойство ирландцев неизлечимым дефектам их характера, скажите мне, относились ли вы к ним как к друзьям и равным? Защищали ли вы их торговлю? Уважали ли вы их религию? Были ли вы так же обеспокоены их свободой, как своей собственной? Ничего из этого. Что тогда? А то, что вы дважды конфисковали территориальную поверхность страны: вы вырезали и вывезли ее жителей: вы лишили четыре пятых из них всех гражданских привилегий: вы во все времена делали ее торговлю и мануфактуры рабски подчиненными вашим собственным: и все же ненависть, которую ирландцы питают к вам, является результатом изначальной турбулентности характера и примитивной, упорной дикости, совершенно неспособной к цивилизации. Вышитые пустоты и шестиклассные излияния мистера Каннинга действительно недостаточно сильны, чтобы заставить меня поверить в это; и нет на земле авторитета (всегда за исключением декана Крайст-Черч), который мог бы сделать это правдоподобным для меня. Меня тошнит от мистера Каннинга. В этом «нет ни гроша хлеба на весь этот сахар и херес». Мне не нравится меловое и невероятное лицо его коллеги. Единственное мнение, в котором я согласен с этими двумя джентльменами, — это то, которое они питают друг к другу. Я уверен, что наглость мистера Питта и несбалансированные счета Мелвилла были гораздо лучше, чем опасности этого нового невежества:—

Разве не лучше было терпеть гнев Амариллиды и ее гордое пренебрежение? Или Меналка, хотя он и черен?

Посреди глубочайшего мира секретные статьи Тильзитского договора, в которых решено уничтожение Ирландии, побуждают вас ограбить датчан, лишив их флота. После того как экспедиция отплыла, появился Тильзитский договор, не содержащий ни одной статьи, публичной или частной, упоминающей Ирландию. Состояние мира, говорите вы мне, оправдывало нас в этом. Праведный Боже! Думаем ли мы только о состоянии мира, когда есть возможность для грабежа, убийства и мародерства; и забываем ли мы о состоянии мира, когда нас призывают быть мудрыми, добрыми и справедливыми? Разве состояние мира никогда не напоминает нам, что у нас есть четыре миллиона подданных, чьи обиды мы должны искупить и чьи симпатии мы должны завоевать? Разве состояние мира никогда не предупреждает нас отбросить наше адское ханжество и вооружить каждого человека, который признает Бога и может схватиться за меч? Неужели этой администрации никогда не приходило в голову, что они могли бы добродетельно завладеть силой, в десять раз превышающей силу датского флота? Неужели не было другого способа защитить Ирландию, кроме как навлечь вечный позор на Великобританию и превратить землю в логово разбойников? Посмотрите, что сделали бы люди, которых вы вытеснили. Они сделали бы вторжение в Ирландию невозможным, восстановив католикам их давно утраченные права: они действовали бы таким образом, что французы не пожелали бы вторжения и не осмелились бы попытаться его совершить: они увеличили бы постоянную силу страны, сохранив при этом ее репутацию незапятнанной. Ничего подобного ваши друзья не сделали, потому что они торжественно поклялись ничего подобного не делать; потому что терпеть все религии и уравнивать гражданские права для всех сект — значит противостоять некоторым из худших страстей нашей природы, а грабить и угнетать — значит удовлетворять их все. Им нужны были крики толпы, и они навсегда погубили славу Англии, чтобы получить их. Были ли флоты Голландии, Франции и Испании уничтожены воровством? Вы сопротивлялись мощи 150 линейных кораблей чистым мужеством и нарушили все принципы морали из страха перед пятнадцатью баржами, в то время как сама экспедиция стоила вам в три раза дороже, чем стоимость украденного имущества. Французы попирают законы Бога и человека не ради старых канатов, а ради королевств, и всегда заботятся о том, чтобы им хорошо платили за их преступления. Мы умудряемся при нынешней администрации соединить моральную и интеллектуальную недостаточность и становиться слабее и хуже от одного и того же действия. Если у них были какие-либо доказательства намеренной враждебности датчан, почему они не были представлены? Почему народам Европы было позволено испытывать негодование против этой страны, выходящее за рамки всей последующей информации? Вы полагаете, это времена, когда мы можем играть с годом всеобщей ненависти, заигрывать с проклятиями Европы, а затем по желанию восстановить утраченную репутацию парламентским потом Министра иностранных дел или торжественными заверениями денежного Роуза? Поверьте мне, Абрахам, не при таких министрах ловкость честных англичан когда-либо сравнится с ловкостью французских мошенников; не в их присутствии змей Моисея когда-либо поглотит змеев мага.

Лорд Хоксбери говорит, что католикам ничего нельзя давать из страха. Что! Даже справедливости? Почему нет? В двадцати милях от вашего собственного побережья находятся четыре миллиона недовольных людей. Я честно признаюсь, что страх, который я испытываю перед их физической силой, для меня является очень сильным мотивом прислушаться к их требованиям. Говорить о том, что нельзя действовать из страха, — это просто парламентское ханжество. Из какого мотива, кроме страха, я хотел бы знать, проистекали все улучшения в нашей конституции? Я сомневаюсь, что какая-либо справедливость когда-либо была сделана большим массам человечества из какого-либо другого мотива. Какими другими мотивами могут, по мнению грабителей Балтики, руководствоваться нации в своих отношениях друг с другом? Если я скажу: «Дайте этим людям то, что они просят, потому что это справедливо», — думаете ли вы, что я найду десять человек, которые будут меня слушать? Разве меньший из двух Дженкинсонов не был бы первым, кто отнесся бы ко мне с презрением? Единственный верный способ заставить массу человечества увидеть красоту справедливости — это показать им, довольно прямо, последствия несправедливости. Если какой-либо отряд французских войск высадится в Ирландию, все население этой страны восстанет против вас до единого, и вы никак не сможете пережить такое событие в течение трех лет. Таким, из глубины души, я считаю нынешнее состояние этой страны; и настолько неразумным и не по-государственному кажется мне уступать что-либо такой опасности, что если бы католики, в дополнение к своим нынешним справедливым требованиям, подали петицию о вечном удалении вышеупомянутого лорда Хоксбери из советов Его Величества, я думаю, каким бы ни был эффект для судеб Европы и как бы это ни отсрочило наше собственное индивидуальное уничтожение, просьба петиции должна быть немедленно удовлетворена. Крокодиловы слезы Каннинга не должны тронуть меня; обручи фрейлин не должны скрыть его. Я сорвал бы его с перил черной лестницы и окунул бы в рыбные испарения самого грязного из всех его Пяти Портов.

ПИСЬМО VII.

Дорогой Абрахам, в переписке, которая происходит между нами, ты постоянно ссылаешься на Министра иностранных дел; и в ответ на опасности Ирландии, на которые я обращаю твое внимание, тебе нечего привести, кроме доверия, которое ты питаешь к рассудительности и здравому смыслу этого джентльмена. Я могу лишь сказать, что долго и часто слушал его с величайшим вниманием; я приложил все усилия, чтобы составить о нем справедливое мнение, и мне кажется невозможным слушать его по любому сложному вопросу, не замечая, что он в высшей степени лишен тех твердых и серьезных качеств, на которых, и только на которых, может должным образом покоиться доверие великой страны. Он потеет, трудится и работает ради смысла, и мистер Эллис, кажется, всегда думает, что он вот-вот появится, но он не появляется; машина не может вытянуть то, чего нет в источнике; Провидение сделало его легким, шутливым, пишущим заметки человеком, и таким он останется до конца своих дней. Когда он шутит, он силен, когда он серьезен, он как Самсон в парике; любой обычный человек — ровня ему: песня, ироничное письмо, бурлескная ода, нападение в газете на глаз Николла, остроумная речь на двадцать минут, полная грубых искажений и умных оборотов, отличный язык, энергичная манера, удачная цитата, успех в провоцировании скучных людей, немного информации, набранной в Пэлл-Мэлл утром; это естественное оружие твоего друга; все эти вещи он может делать: здесь я признаю его поистине великим; более того, я буду справедлив и пойду еще дальше: если бы он ограничился этими вещами и считал остроумие и игривость основой своего характера, его бы для такого рода людей повсеместно считали человеком очень хорошего ума; назови его законодателем, рассудителем и руководителем дел великой нации, и мне это кажется таким же абсурдным, как если бы бабочка учила пчел делать мед. Что он необыкновенный сочинитель мелкой поэзии и обедающий гость высочайшего блеска, я охотно признаю. После Джорджа Селвина и, возможно, Тикелла не было такого человека в течение полувека. Министр иностранных дел — джентльмен, респектабельный, а также в высшей степени приятный человек в частной жизни; но ты с таким же успехом можешь кормить меня гнилым картофелем, как и утешать меня от страданий Ирландии ресурсами его «смысла» и его «рассудительности». Только общественное положение, которое занимает этот джентльмен, дает мне право или побуждает меня говорить о нем так много. Он — муха в янтаре, никому нет дела до мухи; единственный вопрос: «Какого черта она туда попала?». И я нападаю на него не из любви к славе, а из любви к пользе, как бургомистр охотится на крысу в голландской дамбе, из страха, что она затопит провинцию.

Друзья католического вопроса, я замечаю, крайне смущены в спорах, когда доходит до лояльности ирландских католиков. Что касается меня, я пойду прямо к своей цели и изложу то, в чем у меня нет ни малейшего сомнения, исходя из близкого знания Ирландии, — чистую правду. Среди крупных римско-католических землевладельцев и католических прелатов может быть несколько, и лишь несколько, кто последовал бы за судьбой Англии при любых обстоятельствах: есть другая группа людей, которые, полностью ненавидя эту страну, имеют слишком много собственности и слишком много характера, чтобы потерять, чтобы не ждать какого-то очень благоприятного события, прежде чем показать себя; но огромная масса католического населения, при малейшем появлении французских сил в этой стране, восстала бы против вас до единого. Это самая ошибочная политика — скрывать чистую правду. Среди католиков нет лояльности: они ненавидят вас как своих худших угнетателей, и они будут продолжать ненавидеть вас, пока вы не устраните причину их ненависти. В ваших силах за шесть месяцев произвести полную революцию мнений среди этого народа; и в каком-нибудь будущем письме я покажу вам, что это явно так. В настоящее время посмотрите, в каком ужасном состоянии находится Ирландия. Обычный тост среди низших ирландцев — «праздник пасхи». Некоторый намек на Бонапарта в пьесе, недавно поставленной в Дублине, вызвал громы аплодисментов из партера и с галерки; и политик не должен быть невнимательным к общественным чувствам, выражаемым в театрах. Мистер Персеваль думает, что он разоружил ирландцев: он разоружил ирландцев не больше, чем отказался от шиллинга своих собственных государственных доходов. Ирландский крестьянин наполняет ствол своего ружья паклей, смоченной в масле, смазывает замок, закапывает его в болото и позволяет оранжевой ищейке обыскивать свою хижину в свое удовольствие. Будьте справедливы и добры к ирландцам, и вы действительно разоружите их; спасите их от унизительного рабства, в котором их держит горстка их собственных соотечественников, и вы добавите четыре миллиона храбрых и привязанных людей к своей силе. Ночные визиты, протестантские инспекторы, лицензии на владение пистолетом или ножом и вилкой, отвратительная энергия евангелического Персеваля — акты Парламента, составленные каким-то английским адвокатом, чтобы спасти вас от ненависти четырех миллионов людей — защита себя от всеобщего недовольства полицией; доверие к маленькой хитрости Боу-стрит, когда вы могли бы опереть свою безопасность на вечную основу лучших чувств: это подлость и безумие, до которых доходят нации, когда теряют из виду первые элементы справедливости, без которых страна не может быть более безопасной, чем она может быть здоровой без воздуха. Меня тошнит от такой политики и таких людей. Дело в том, что Министры ничего не знают о нынешнем состоянии Ирландии; мистер Персеваль видит нескольких священнослужителей, лорд Каслри — нескольких генеральных офицеров, которые, конечно, заботятся о том, чтобы сообщать то, что приятно, а не то, что истинно. Что касается радостного и лепидного консула, он шутит о нейтральных флагах и мошенничествах, шутит об ирландских повстанцах, шутит о северных, западных и южных врагах и не утруждает себя ни по какому поводу; и посредственность идолопоклоннического заместителя не приносит ни малейшей пользы. Растворяясь в ухмылках, он не читает никаких меморандумов о состоянии Ирландии, не слушает никаких отчетов, не задает никаких вопросов и является

«Страной, из которой не возвращается ни один путешественник».

Опасность немедленного восстания, я полагаю, теперь миновала. У вас такая сильная армия в Ирландии, и ирландцы стали такими более хитрыми после последнего восстания, что вы, возможно, можете быть довольно безопасны в данный момент от этого зла: но безопасны ли вы от усилий, которые могут предпринять французы, чтобы перебросить корпус войск в Ирландию? И считаете ли вы это событие трудным и невероятным? От гавани Брест до мыса Сент-Винсент у вас более трех тысяч миль враждебного морского побережья и двенадцать или четырнадцать гаваней, вполне способных вместить достаточные силы для мощного вторжения в Ирландию. Ближайшая из этих гаваней находится не в двух днях плавания от южного побережья Ирландии при попутном ветре; а самая дальняя — не в десяти. Пять линейных кораблей для такого очень короткого перехода могли бы перевезти пять или шесть тысяч солдат с пушками и боеприпасами; и Ирландия представляет для их атаки южное побережье протяженностью более 500 миль, изобилующее глубокими заливами, восхитительными гаванями и недовольными жителями. Ваши блокирующие корабли могут быть вынуждены вернуться домой за провизией и ремонтом, или их может сдуть штормовым ветром и заставить уйти к своему собственному побережью; и вы заметите, что тот самый ветер, который запирает вас в Ла-Манше, когда вы туда попадаете, очевидно благоприятен для вторжения в Ирландию. И все же это называется Правительством, и народ приветствует мистера Персеваля за то, что он продолжает подвергать свою страну изо дня в день таким огромным опасностям, как эти; проклиная людей, которые отказались бы от вопроса в теологии, чтобы спасти нас от такого риска. Британская империя в этот момент находится в состоянии персикового цвета — если ветер дует мягко с одной стороны, она выживает; если яростно с другой — она погибает. Может подуть сильный ветер с севера, эскадра Рошфора будет взята, и Министр будет самым святым из людей: если он придет с другой стороны, Ирландия пропала; мы проклинаем себя как кучку монашеских безумцев и взываем к бесполезному удовлетворению в виде головы мистера Персеваля. Такое состояние политического существования едва ли правдоподобно: это действие безумного молодого дурака, стоящего на одной ноге и заглядывающего в кратер горы Этна, а не поведение мудрого и трезвого народа, решающего свои лучшие и самые дорогие интересы: и во имя, многострадальное имя небес, ради чего мы подвергаем себя этим опасностям? Ради того, чтобы мы могли продать больше муслина? Ради того, чтобы мы могли приобрести больше территории? Ради того, чтобы мы могли укрепить то, что уже приобрели? Нет; ничего из этого; но ради того, чтобы одна группа ирландцев могла пытать другую группу ирландцев — чтобы сэр Фелим О’Каллаган мог продолжать пороть сэра Тоби МакТакла, своего соседа, и продолжать насиловать его католических дочерей; и это те меры, которые поддерживает честный и последовательный Секретарь; и это тот Секретарь, чей гений, по оценке брата Абрахама, должен погасить гений Бонапарта. Помпей был убит рабом, Голиаф поражен юношей, Пирр умер от руки женщины; трепещи, великий Галл, из головы которого в час опасности выпрыгивает вооруженная Минерва; трепещи, бич Божий, приятный человек вышел против тебя, и ты будешь повержен шутником, и он будет говорить свои приятные речи против тебя, и тебя больше не будет!

Ты говоришь мне, несмотря на весь этот парад морского побережья, у Бонапарта нет ни кораблей, ни моряков: но это ошибка. У него нет кораблей и моряков, чтобы оспаривать империю морей с Великобританией, но остается вполне достаточно флотов Франции, Испании, Голландии и Дании для этих коротких экскурсий и вторжений. Думаешь ли ты также, что Бонапарт не добавляет к своему флоту каждый год? Полагаешь ли ты, со всей Европой у его ног, что он может найти какие-либо трудности в получении древесины и что деньги не добудут для него любое количество военно-морских запасов, которые ему могут понадобиться? Саму машину, пустой корабль, он может построить так же хорошо и так же быстро, как и вы; и хотя он, возможно, не найдет достаточно практикующих моряков, чтобы укомплектовать большие боевые флоты — невозможно представить, что ему могут понадобиться моряки для таких целей, как я указал. Он в настоящее время является деспотическим монархом более двадцати тысяч миль морского побережья, и все же вы полагаете, что он не может достать моряков для вторжения в Ирландию. Верь, если хочешь, что такой флот, встреченный в море любым количеством наших кораблей, хоть сколько-нибудь сравнимых с ними по силе, будет немедленно взят, пусть будет так; я не рассчитываю на их способность к сопротивлению, только на их способность ускользнуть незамеченными. Если опыт нас чему-то и научил, так это невозможности постоянных блокад. Примеров бесчисленное множество, в течение этой войны, когда целые флоты входили и выходили из гавани, несмотря на всю бдительность, используемую для предотвращения этого. Я упомяну только те случаи, когда затронута Ирландия. В декабре 1796 года семь линейных кораблей и десять транспортов достигли залива Бантри из Бреста, не увидев ни одного английского корабля на своем пути. Когда они были у берега, разразился шторм, и поэтому Англия до сих пор остается независимым королевством. Вы заметите, что в то самое время, когда французский флот вышел из гавани Брест, адмирал Колпойс крейсировал там с мощной эскадрой, и все же, из-за особых обстоятельств погоды, нашел невозможным помешать французам выйти. В то время, когда адмирал Колпойс крейсировал у Бреста, адмирал Ришери с шестью линейными кораблями прошел мимо него и благополучно добрался до гавани. В тот самый момент, когда французская эскадра находилась в заливе Бантри, лорд Бридпорт со своим флотом был заперт неблагоприятным ветром в Ла-Манше и несколько дней не мог сдвинуться с места на помощь Ирландии. Адмирал Колпойс, совершенно не в силах найти французский флот, вернулся домой. Лорд Бридпорт, при смене ветра, тщетно крейсировал в их поисках, и они благополучно вернулись в Брест, не увидев ни одного из тех плавучих оплотов, обладание которыми, как мы верим, позволит нам безнаказанно бросать вызов справедливости и здравому смыслу.

Таково жалкое и ненадежное состояние анемократии, народа, который полагается на ураганы и управляется ветром. В августе 1798 года три сорокапушечных фрегата высадили 1100 человек под командованием Юмбера, совершив переход от Ла-Рошели до Киллалы, не увидев ни одного английского корабля. В октябре того же года четыре французских фрегата бросили якорь в заливе Киллала с 2000 солдат; и хотя они не высадили свои войска, они благополучно вернулись во Францию. В том же месяце линейный корабль, восемь крепких фрегатов и бриг, все полные войск и припасов, достигли побережья Ирландии и были, к счастью, в виду земли, уничтожены после упорного боя сэром Джоном Уорреном.

Если вы презираете маленький отряд, который в этих многочисленных экспериментах все же совершил успешную высадку, возьмите с собой, если хотите, этот краткий обзор его подвигов: одиннадцать сотен человек, под командованием солдата, поднявшегося из рядовых, разгромили отборную армию из 6000 человек под командованием генерала Лейка, захватили их артиллерию, боеприпасы и припасы, продвинулись на 150 миль в страну, содержащую вооруженные силы в 150 000 человек, и в конце концов сдались вице-королю, опытному генералу, серьезно и осторожно продвигающемуся во главе всего своего рыцарства и огромной армии, чтобы противостоять ему. Вы должны извинить эти детали об Ирландии, но мне кажется, что это самый важный из всех предметов. Если мы примиримся с Ирландией, мы не сможем сделать ничего плохого; если мы этого не сделаем, мы не сможем сделать ничего хорошего. Если бы Ирландия была дружелюбна, мы могли бы в равной степени бросить вызов талантам Бонапарта и ошибкам его соперника, мистера Каннинга; мы могли бы тогда поддержать разрушительную и глупую суету наших бесполезных экспедиций и почти невероятное невежество наших коммерческих приказов совета. Пусть нынешняя администрация откажется только от этого одного пункта, и нет ничего, что я не согласился бы им предоставить. Мистер Персеваль получит полную свободу оскорблять гробницу мистера Фокса и мучить каждого выдающегося диссентера в Великобритании; лорд Кэмден получит большие коробки слив; мистер Роуз получит разрешение добавить к своему имени прозвище «добродетельный»; а виконту Каслри будет выплачена круглая сумма наличными, хорошо и по-настоящему, в его руки. Наконец, что остается мистеру Джорджу Каннингу, кроме того, чтобы он ездил по Пэлл-Мэлл, славный на белом коне, и чтобы перед ним кричали: «Так будет сделано государственному деятелю, который написал «Нуждающегося точильщика ножей» и немецкую пьесу»? Прощай только на данный момент; ты скоро снова услышишь от меня; это тема, о которой я не могу долго молчать.

ПИСЬМО VIII.

Ничто не может быть более ошибочным, чем полагать, что Ирландия не больше острова Уайт или не важнее Гернси или Джерси; и все же я почти склонен верить, из-за общего безразличия, которое преобладает здесь в отношении опасного состояния этой страны, что именно такой ранг она занимает в наших статистических таблицах. Я много писал вам об Ирландии, и, возможно, будет полезно кратко изложить вам природу и ресурсы страны, которая была предметом нашей долгой и странной переписки. В 1791 году, как я уже отмечал, было возвращено по налогу на очаг 701 102 дома, что, как показывает мистер Ньюенхэм из неоспоримых документов, почти на 80 000 меньше реального числа домов в этой стране. В Ирландии 27 457 квадратных английских миль и более пяти миллионов человек.

Согласно последнему обзору, оказывается, что количество жилых домов в Англии и Уэльсе составляет 1 574 902, а население — 9 343 578, что дает в среднем 5,875 на каждый дом в стране, где плотность населения, безусловно, менее значительна, чем в Ирландии. Обычно считается, что две пятых армии и флота — ирландцы, в периоды, когда политическое недовольство не отвращает католиков от службы. Текущая стоимость ирландского экспорта в 1807 году составляла 9 314 854 фунта 17 шиллингов 7 пенсов; состояние торговли примерно равно торговле Англии в середине правления Георга II. Тоннаж судов, вошедших и вышедших в торговле Ирландии в 1807 году, составил 1 567 430 тонн. Количество экспортируемых домашних спиртных напитков составило 10 284 галлона в 1796 году и 930 800 галлонов в 1804 году. Из экспорта, который я указал, провизия составила четыре миллиона, а лен — около четырех с половиной миллионов. Из Ирландии в среднем за два года, заканчивающихся в январе 1804 года, было экспортировано 591 274 барреля ячменя, овса и пшеницы; и по весу 910 848 центнеров муки, овсянки, ячменя, овса и пшеницы. Количество масла, экспортированного из Ирландии в 1804 году, стоило в деньгах 1 704 680 фунтов стерлингов. Импорт эля и пива, из-за огромных производств, которые сейчас ведутся по этим статьям, уменьшился до 3 209 баррелей в 1804 году со 111 920 баррелей, что было средним импортом в год, взятым за три года, заканчивающихся в 1792 году; и в настоящее время существует экспортная торговля портером. В среднем за три года, заканчивающиеся в марте 1783 года, в Ирландию было импортировано хлопковой шерсти 3 326 центнеров, хлопковой пряжи 5 405 фунтов; но в среднем за три года, заканчивающиеся в январе 1803 года, было импортировано первой статьи 13 159 центнеров, а последней — 628 406 фунтов. Невозможно представить себе более процветающее производство. Экспорт льна увеличился в Ирландии с 17 776 862 ярдов, средний показатель в 1770 году, до 43 534 971 ярда, количество в 1805 году. Земледелие Ирландии увеличилось более чем втрое за последние двадцать один год. Импорт угля увеличился с 230 000 тонн в 1783 году до 417 030 в 1804 году; табака — с 3 459 861 фунта в 1783 году до 6 611 543 в 1804 году; чая — с 1 703 855 фунтов в 1783 году до 3 358 256 в 1804 году; сахара — со 143 117 центнеров в 1782 году до 309 076 в 1804 году. Ирландия сейчас поддерживает государственный долг в более чем 64 миллиона, и подсчитано, что более трех миллионов денег ежегодно пересылается ирландским абсентеистам, проживающим в этой стране. В отчете мистера Фостера из 100 страниц фолио, представленном в Палату общин в 1806 году, общие расходы Ирландии указаны в 9 760 013 фунтов стерлингов. Население Ирландии увеличилось примерно на две трети за двадцать пять лет, и все же, примерно за тот же промежуток времени, ее экспорт говядины, быков, коров, свинины, свиней, масла, пшеницы, ячменя и овса, взятых вместе, удвоился; и это, несмотря на два года голода и присутствие огромной армии, которая всегда под рукой, чтобы охранять самый ценный придаток нашей империи от присоединения к нашим самым закоренелым врагам. Ирландия имеет величайшие возможности для ведения торговли со всей Европой. Она содержит в окружности 750 миль 66 безопасных гаваней и представляет западный рубеж против Великобритании, простирающийся от залива Ферт-оф-Клайд на севере до Бристольского залива на юге и варьирующийся по расстоянию от 20 до 100 миль; так что подчинение Ирландии заставило бы нас охранять кораблями и солдатами новую линию побережья, безусловно, составляющую, со всеми ее извилинами, более 700 миль — добавление полемики в нашем нынешнем состоянии враждебности со всем миром, что должно сильно порадовать вигористов и дать им широкую возможность проявить ту глупую энергию, на которой основаны их претензии на отличие. Такова страна, которую Преподобный Канцлер казначейства загнал бы в объятия Франции, и для примирения которой нас просят подождать, как будто это одно из тех синекурных мест, которые были даны мистеру Персевалю, рычащему у груди, и которые не могут быть упразднены до его кончины.

Как же искренне и горячо я часто желал, чтобы император французов думал о предмете управления так же, как мистер Спенсер Персеваль; чтобы он питал сомнения и колебания относительно уместности предоставления протестантам равных прав с католиками и чтобы он оставил в центре своей империи эти живые семена ненависти и недовольства! Но мир еще никогда не был завоеван глупцом. Одной из самых первых мер, к которым он прибег, было полное установление религиозной свободы: если его подданные сражались и платили налоги так, как ему было угодно, он позволял им верить так, как им было угодно; как только я увидел это, мои лучшие надежды рухнули. Я в одно мгновение понял, с каким человеком мы имеем дело. Я прекрасно осознавал жалкое невежество и глупость этой страны в вопросе веротерпимости, и каждый год лишь способствовал успеху той игры, которую, как было ясно, он имел желание и способность вести против нас.

Вы говорите, что Бонапарт неискренен в вопросах религии и что именно это является причиной его духа веротерпимости; но неужели вы действительно хотите внушить нам столь ужасные и непривлекательные представления о религии? Должны ли мы понимать, что как только человек становится искренним, он становится ограниченным; что преследование — это порождение веры; и что желание оставить всех людей в покое и не наказывать их за исповедание собственной веры может существовать только в уме неверующего? Слава Богу! Я знаю многих людей, чьи принципы столь же тверды, сколь и широки, которые упорно держатся своей собственной модификации христианской веры, не имея ни малейшего желания навязывать эту модификацию другим людям. Если Бонапарт либерален в вопросах религии потому, что у него нет религии, является ли это причиной, по которой мы должны быть нетерпимы, будучи христианами? Если он обязан этим превосходным качеством пороку, есть ли в этом причина, по которой мы не можем быть обязаны им добродетели? Веротерпимость — это великое благо, и благо, достойное подражания, от кого бы оно ни исходило. Если скептик терпим, это лишь показывает, что он не так глуп на практике, как ошибочен в теории. Если верующий человек терпим, это доказывает, что он религиозен благодаря размышлениям и поиску, ибо он демонстрирует в своем поведении одно из самых прекрасных и важных следствий религиозного ума — нерушимое милосердие ко всем честным проявлениям человеческого мнения.

Лорд Сидмут и все противники католиков даже не подозревают, что в будущем они станут посмешищем для антикваров; что их пророчества о крахе и разрушении вследствие католической эмансипации будут вписаны в примечания какой-нибудь причудливой истории и станут предметом шуток даже для усердной домохозяйки и сельского декана. В мире всегда в избытке лордов Сидмутов; и нет ни одного источника человеческого счастья, против которого они не изрекали бы самых скорбных предсказаний. Платные дороги, судоходные каналы, прививки, хмель, табак, Реформация, Революция — всегда найдется группа достойных и посредственно одаренных людей, которые кричат о смерти и гибели при каждом ценном изменении, которого настоятельно и властно требует меняющийся облик человеческих дел. Я часто думал, что было бы чрезвычайно полезно составить сборник ненависти и оскорблений, с которыми сталкивались все те перемены, что ныне признаны заметными улучшениями в нашем положении. Такая история могла бы сделать глупость немного скромнее и подозрительнее к собственным решениям.

Ирландию, говорите вы, после Унии следует рассматривать как часть всего королевства; и поэтому, как бы католики ни преобладали в этом конкретном месте, в целом по империи их следует считать гораздо более незначительной долей населения. Рассматривайте их в каком угодно свете — как часть целого, или самих по себе, или каким угодно образом, наиболее соответствующим ухищрениям вашего святого ума, — я скажу в двух словах: если вы не освободите этих людей от гражданских ограничений, которым они подвергаются, вы потеряете их; или же вам придется приложить огромные силы и потратить много средств на то, чтобы следить за ними. В нынешнем состоянии мира вы не можете позволить себе ни того, ни другого. Сказав это, я оставлю вас на произвол судьбы, с Пуфендорфом в руках (как говорит мистер секретарь Каннинг), и позволю вам потерять Ирландию, как раз когда вы выясните, какую долю должно составлять угнетенное население от общего числа жителей, прежде чем их бедствия встретят возмещение. Что касается ваших параллельных случаев, я боюсь судить о них не больше, чем об их прототипе. Если бы какая-нибудь ересь настолько распространилась в княжестве Уэльс, что Государственная церковь оказалась бы в меньшинстве один к четырем; если бы вы подвергли этих еретиков очень суровым гражданским лишениям; если бы следствием таких лишений стало всеобщее состояние недовольства среди этого вспыльчивого и гневного народа; и если бы в то же время вы воевали со всем миром, как вы можете хоть на мгновение сомневаться, что я немедленно восстановил бы их в состоянии полной гражданской свободы? Какое значение имеет, под каким именем вы приводите тот же пример? Здравый смысл не меняется от названий. Я сказал, как я поступил бы с Ирландией, и я поступил бы так же со всем миром.

Я признаю, что в определенной степени правительство потеряет привязанность оранжистов, эмансипировав католиков; однако сейчас гораздо меньше, чем три года назад. Те немногие люди, которые плохо обращались со всей командой, живут в постоянном страхе, что угнетенный народ восстанет против них и уведет корабль в Брест: они начинают понимать, что очень утомительно спать каждую ночь с взведенными пистолетами под подушкой, а завтракать, обедать и ужинать с обнаженными тесаками. Они подозревают, что привилегия бить и пинать остальных матросов вряд ли стоит всей этой тревоги, и что если корабль когда-нибудь попадет в руки недовольных, все жестокости, которые они совершили, будут тщательно припомнены и сполна оплачены. Против короткого периода недовольства среди оранжистов, признаюсь, я бы не сильно возражал: моя любовь к поэтической справедливости заходит так далеко; одна летняя порка, всего одна: винты для больших пальцев на короткий срок; немного легких, невинных пыток между Благовещением и Михайловым днем; краткий образец строгости мистера Персеваля. У меня достаточно злости, чтобы просить об этом легком искуплении за стоны и крики бедных католиков, не услышанные ни одним человеческим судом, но записанные Ангелом Божьим против их протестантских и просвещенных угнетателей.

К тому же, если вы, кто так часто считает до десяти, можете сосчитать до пяти, вы должны понять, что лучше иметь четырех друзей и одного врага, чем четырех врагов и одного друга; и чем яростнее ненависть оранжистов, тем вернее примирение католиков. Недовольство оранжистов будет ирландской радугой: когда я увижу ее, я буду уверен, что буря миновала.

Если бы эти ограничения, от которых католики просят их освободить, были для массы из них лишь простым чувством гордости, и если бы вопрос касался достижения привилегий, которые могли бы иметь значение только для высших слоев этой секты, я бы все равно сказал, что гордость массы была очень естественно уязвлена унижением их начальников. Оскорбление Джорджа Роуза почувствовал бы самый мелкий чиновник на службе короля; и мистер Джон Баннистер не мог бы остаться равнодушным к тому, что случилось с мистером Каннингом. Но правда в том, что величайшее заблуждение — полагать, будто католики борются лишь за бахрому и перья своих вождей. В своем следующем письме я дам вам список тех лишений, которые, как утверждается, не имеют значения ни для кого, кроме лорда Фингала и двадцати или тридцати главных лиц их секты. А пока прощайте и будьте мудры.

ПИСЬМО IX.

Дорогой Абрахам, ни один католик не может быть главным губернатором или губернатором этого королевства, канцлером или хранителем Большой печати, лордом-верховным казначеем, главой любого из судов, канцлером казначейства, младшим судьей, судьей в Адмиралтействе, хранителем архивов, государственным секретарем, хранителем Тайной печати, вице-казначеем или его заместителем, кассиром казначейства, аудитором или генералом, губернатором или хранителем архивов графств, секретарем главного губернатора, тайным советником, королевским адвокатом, сержантом, генеральным стряпчим, мастером в канцелярии, ректором или членом Тринити-колледжа в Дублине, генеральным почтмейстером, мастером и генерал-лейтенантом артиллерии, главнокомандующим, генералом штаба, шерифом, заместителем шерифа, мэром, бейлифом, судебным регистратором, бюргером или любым другим должностным лицом в городе или корпорации. Ни один католик не может быть опекуном протестанта, а священник — опекуном вообще; ни один католик не может быть егерем или иметь на продажу, или иным образом, любое оружие или военные припасы; ни один католик не может представлять кандидатуру на церковный приход, если только он не пожелает стать иудеем, чтобы получить эту привилегию; имущественный ценз для католиков-присяжных установлен выше, чем для протестантов, и никакое смягчение древнего сурового кодекса не допускается, кроме как для тех, кто принесет присягу, предписанную 13 и 14 годами правления Георга III. Если это не значит выковыривать изюм из пудинга, оставляя католикам лишь тесто, то я не знаю, что это такое. Если бы речь шла только о Тайном совете, это было бы (я допускаю) лишь вопросом чести, за который боролась масса католиков, честью быть главными плакальщиками или несущими гроб страны; но, безусловно, никто не станет утверждать, что каждый барристер не может рассчитывать на возможность стать младшим судьей; и что каждый лавочник не должен чувствовать себя ущемленным из-за своего исключения из городских должностей.

Одним из величайших практических зол, от которых страдают католики в Ирландии, является их исключение из должностей шерифа и заместителя шерифа. Никто, кто не знаком с Ирландией, не может представить, какие препятствия это создает для справедливого отправления правосудия. Формирование списков присяжных сейчас полностью находится в руках протестантов; жизни, свободы и имущество католиков — в руках присяжных; и это порядок отправления правосудия в стране, где религиозные предрассудки раздуты до величайшей степени враждебности! В этой стране, если человек иностранец, если он продает туфли, сургуч и искусственные цветы, мы настолько бережны к человеческой жизни, что заботимся о том, чтобы половина людей, которые должны решать его судьбу, были людьми со схожими предрассудками и чувствами, что и он сам: но бедного католика в Ирландии могут судить двенадцать Персевалей и уничтожить его по манере этого джентльмена во имя Господа и со всеми оскорбительными формами правосудия. Я не дохожу до того, чтобы сказать, что совершается преднамеренная и умышленная несправедливость. Я не сомневаюсь, что оранжевый заместитель шерифа считает, что это было бы непростительным нарушением его долга, если бы он не вызвал протестантскую коллегию присяжных. Я легко могу поверить, что протестантская коллегия присяжных может вести себя очень добросовестно, вешая джентльменов с распятием; но я виню закон, который не защищает католика от вероятного влияния тех чувств, которые должны бессознательно влиять на суждения людей. Я ненавижу то состояние общества, которое распространяет неравные степени защиты на разные вероисповедания и убеждения; и я не могу описать вам то презрение, которое я испытываю к человеку, который, называя себя государственным деятелем, защищает систему, наполняющую сердце каждого ирландца изменой и делающую его лояльность вопросом благоразумия, а не выбора.

Я прошу ответить, являются ли церковные налоги в Ирландии лишь вопросом романтических чувств, которые могут затронуть только графа Фингала? В приходе, где четыре тысячи католиков и пятьдесят протестантов, протестанты могут собраться на церковном совете, на котором ни один католик не имеет права голоса, и обложить все земли в приходе налогом в 1 шиллинг 6 пенсов за акр или за фунт, я забыл, за что именно, на ремонт церкви — и как была установлена необходимость этого ремонта? Протестант-водопроводчик обнаружил, что требуется новая свинцовая обшивка; протестант-плотник убежден, что балки не прочны; а стекольщик, который ненавидит святую воду (как акушер ненавидит безбрачие, потому что ничего с этого не имеет), нанят, чтобы вставить новые рамы.

Большие жюри в Ирландии — это главная сцена для махинаций. Они имеют право устанавливать значительный местный налог на дороги, мосты и другие объекты общего пользования. «Вы позволите проложить дорогу через мой парк, а я добьюсь строительства моста в таком месте, где он будет красиво смотреться из вашего дома. Вы сделаете мою работу, а я сделаю вашу». Это те милые и интересные темы, которые время от времени занимают милезианских джентльменов, пока они участвуют в этом великом следствии правосудия. Но, кажется, даже в махинациях есть религия; и мистеру Персевалю будет крайне приятно узнать, что ни один человек в Ирландии, верующий в семь таинств, не может проложить общественную дорогу или мост хотя бы на ярд в сторону, наиболее выгодную для общества, и что никто не может обмануть общество, кто не толкует Писание самым чистым и ортодоксальным образом. Это доставит удовольствие мистеру Персевалю: но по поводу его несправедливости в этих вопросах я апеллирую к справедливости и здравым чувствам мистера Хаскиссона. Я спрашиваю его, может ли человеческий разум испытать более ужасное ощущение, чем видеть, как его собственные махинации отвергаются, а махинации другой религии постоянно преуспевают? Я спрашиваю его мнение о вере без махинаций, о вероучении, которое обрекает человека на всю жизнь на скудную и лишенную добычи честность. Он знает, что человеческая природа не может и не будет этого терпеть; и если бы мы нарисовали политический Тартар, это была бы бесконечная череда уютных ожиданий и жестоких разочарований. Это лишь немногие из многих ужасных неудобств, от которых католики всех рангов страдают из-за законов, которыми они в настоящее время угнетены. Кроме того, посмотрите на человеческую природу: какова история всех профессий? Джоэл должен быть подготовлен к адвокатуре: есть ли у миссис Плимли хоть малейшее сомнение в том, что он станет канцлером? Разве две его сморщенные тетушки не живут в уверенности, что увидят его в этой должности и своими руками сошьют его судейское облачение? И я мог бы назвать определенного служителя Евангелия, который в глубине души не сильно отличается от этих мнений. Вы думаете, что отцы и матери святой католической церкви не так же абсурдны, как протестантские папаши и мамаши? Я признаю, что вероятность в каждом конкретном случае такова, что милый маленький глупец на самом деле никогда не получит дела; — но я рискну сказать, что нет родителя от Дороги Гигантов до залива Бантри, который не считал бы, что его ребенок — несчастная жертва исключения, и что ничто, кроме позитивного закона, не могло бы помешать его собственному дорогому, выдающемуся Пэдди подняться до высших почестей государства. Так же с армией и парламентом; на самом деле исключены немногие, но в воображении — все: вы не допускаете двадцать или тридцать католиков, и вы теряете привязанность четырех миллионов; и, позвольте мне сказать вам, что недавние обстоятельства отнюдь не способствовали уменьшению в умах людей той надежды на возвышение над своим рангом, которая так свойственна нашей природе: от защиты Джона Роу до налогообложения Джона Булля, от шуток для мистера Питта и писательства в «Анти-якобинце» до управления делами Европы — это прыжки, которые, кажется, оправдывают самые смелые мечты матерей и тетушек.

Я не говорю, что ограничения, которым подвергаются католики, составляют такие невыносимые обиды, что сила и трудолюбие нации подавлены ими: растущее процветание Ирландии полностью доказывает обратное. Но я повторяю снова, что часто заявлял в ходе нашей переписки, что ваши законы против католиков находятся именно в том состоянии, в котором вы не имеете ни преимуществ строгости, ни преимуществ либеральности: каждый закон, который мешал католику обрести силу и богатство, отменен; каждый закон, который может раздражать, остается; если вы были полны решимости оскорблять католиков, вам следовало держать их слабыми; если вы решили дать им силу, вам следовало перестать их оскорблять — в настоящее время ваше поведение — это чистая, неразбавленная глупость.

Лорд Хоксбери говорит: «Мы ничего не слышали о католиках, пока не начали смягчать законы против них; когда мы частично освободили их от этого угнетения, они начали проявлять недовольство». Это очень верно; но это доказывает именно то, что я сказал: что вы сделали либо слишком много, либо слишком мало; и поскольку на земле, надеюсь, не живет столь развращенный придворный, который нагрузил бы католиков их древними цепями, какой же абсурд не сделать их расположение дружественным, когда вы оставляете их руки и ноги свободными!

Вы знаете, и многие англичане знают, что происходит в Китае; но никто не знает и не заботится о том, что происходит в Ирландии. В начале нынешнего правления ни один католик не мог владеть собственностью или вести какой-либо бизнес; они были полностью уничтожены, не имели в стране большего влияния, чем столько же деревьев. Они были как красноречие лорда Малгрейва и остроумие лорда Кэмдена; законодательные органы не знали об их существовании. Последние двадцать пять лет католики занимались торговлей; за этот период торговля Ирландии удвоилась — на одного протестанта работают четыре католика, а на одного епископала — восемь католиков. Конечно, доля католического богатства по отношению к протестантскому каждый год быстро меняется в пользу католиков. Я уже говорил вам, каковы были их покупки земли в прошлом году: с того времени я приложил некоторые усилия, чтобы выяснить фактическое состояние католического богатства: в таком вопросе невозможно достичь полной точности; но у меня есть веские основания полагать, что в настоящее время в Ирландии насчитывается 2000 католиков, обладающих доходом в 500 фунтов стерлингов и выше, многие из них с доходами в одну, две, три и четыре тысячи, а некоторые достигают пятнадцати и двадцати тысяч в год: — и это королевство, и эти люди, ради примирения которых мы должны ждать Бог знает сколько, а лорд Хоксбери — почему! Что касается меня, я никогда не думаю о положении Ирландии, не чувствуя той же необходимости в немедленном вмешательстве, какую я чувствовал бы, если бы увидел кровь, текущую из крупной артерии. Я бросаюсь к ней с инстинктивной быстротой человека, желающего предотвратить смерть, и не имею другого чувства, кроме того, что через несколько секунд пациент может быть уже не жилец.

Я не мог удержаться от улыбки во времена «Долой папистов», наблюдая лояльное негодование многих людей по поводу попытки, предпринятой последним министерством сделать что-то для облегчения положения Ирландии. Общим криком в стране было то, что они не позволят плохо обращаться со своим любимым монархом в его старости и что они будут стоять за него до последней капли крови. Я уважаю добрые чувства, какими бы ошибочными ни были поводы, по которым они проявляются; и поэтому я видел во всем этом столько же достойного восхищения, сколько и порицания. Это был, однако, вид привязанности, который очень сильно напомнил мне привязанность, проявленную слугами русского посла в начале прошлого века. Его Превосходительство случайно упал в своего рода апоплексический удар, когда наносил утренний визит в доме знакомого. Смятение было, конечно, очень велико, и гонцы были разосланы во всех направлениях, чтобы найти хирурга: который по прибытии заявил, что Его Превосходительство должен быть немедленно пущен кровь, и приготовился немедленно выполнить операцию: варварские слуги посольства, которых там было великое множество, как только увидели хирурга, готового ранить руку своего господина острым, блестящим инструментом, выхватили свои мечи, приняли оборонительную позицию и поклялись на чистом славянском языке, «что они убьют любого, кто попытается причинить ему малейший вред: он был очень хорошим хозяином для них, и они не оставят его в его несчастьях и не позволят пролить его кровь, пока он не на страже и не способен защитить себя». По счастливой случайности секретарь прибыл примерно в этот период спора, и Его Превосходительство, избавленный от лишней крови и опасной привязанности, был после больших трудностей возвращен к жизни.

В Палате общин выдвигается аргумент с некоторым подобием правдоподобия, который, безусловно, заслуживает ответа: Вы знаете, что католики сейчас голосуют за членов парламента в Ирландии и что они значительно превосходят протестантов по численности; если вы позволите католикам заседать в парламенте, религия будет влиять на голоса больше, чем собственность, и большая часть из 100 ирландских членов, которые возвращаются в парламент, будут католиками. Добавьте к этому католических членов, которые возвращаются в Англии, и вы получите фалангу еретической силы, которую каждый министр будет вынужден уважать и время от времени примирять уступками, несовместимыми с интересами протестантской церкви. Факт, однако, в том, что в данный момент вы подвергаетесь всем опасностям такого рода, которые вы можете опасаться в будущем. Если духовные интересы избирателей сильнее их временных интересов, они могут обязать своих представителей поддерживать любые меры, благоприятные для католической религии, и они могут менять объекты своего выбора, пока не найдут протестантских членов (как они легко могут сделать), совершенно послушных их желаниям. Если превосходство собственности протестантов мешает католикам объединиться для общей политической цели, то опасность, которой вы боитесь, не может существовать: если рвение, напротив, берет верх над акрами, то опасность в настоящее время существует из-за права голоса, уже предоставленного католикам, и она не увеличится от того, что им позволят заседать в парламенте. Есть, насколько я помню, тридцать мест в Ирландии для городов и графств, где протестанты наиболее многочисленны и где члены, которые возвращаются, должны, конечно, быть протестантами. В остальных семидесяти представительствах богатство протестантов противопоставляется количеству католиков; и если бы все семьдесят членов, которые возвращаются, были католического вероисповедания, они все равно должны были бы замышлять разрушение нашей религии посреди 588 протестантов. Такие ужасы опозорили бы кухарку или беззубую тетушку — когда они слетают с уст бородатых и сенаторских мужей, они тошнотворны, антиперистальтичны и вызывают рвоту.

Как вы можете хоть на мгновение сомневаться в быстрых эффектах, которые были бы произведены эмансипацией? Во-первых, насколько мне известно, католики уже давно выразили министрам Его Величества свою полную готовность предоставить Его Величеству, либо с согласия Папы, либо без него, если его невозможно получить, назначение католического духовенства. Католическое духовенство в Ирландии состоит из двадцати шести епископов и настоятеля Голуэя, сановника, пользующегося католической юрисдикцией. Число римско-католических священников в Ирландии превышает одну тысячу. Расходы на его особое богослужение составляют для зажиточного фермера или механика пять шиллингов в год; для рабочего (где он не полностью освобожден) один шиллинг в год; это включает вклад всей семьи, и за это священник обязан посещать их, когда они больны, и исповедовать их, когда они обращаются к нему; он также должен содержать свою часовню в порядке, совершать богослужения и проповедовать по воскресеньям и праздникам.

В северном округе священник получает от 30 до 50 фунтов стерлингов; в других частях Ирландии от 60 до 90 фунтов стерлингов в год. Лучше всего оплачиваемые католические епископы получают около 400 фунтов стерлингов в год; остальные от 300 до 350 фунтов стерлингов. Мой план очень прост: я бы выделил 300 католических приходов по 100 фунтов стерлингов в год, 300 по 200 фунтов стерлингов в год и 400 по 300 фунтов стерлингов в год; это для всей тысячи приходов составило бы 190 000 фунтов стерлингов. Духовенству я бы выделил 20 000 фунтов стерлингов в неравных пропорциях, от 1000 до 500 фунтов стерлингов; и я бы выделил еще 40 000 фунтов стерлингов на поддержку католических школ и ремонт католических церквей; общая сумма которых составляет 250 000 фунтов стерлингов, примерно расходы трех дней одной из наших подлинных, хороших английских справедливых и необходимых войн. Духовенство должно получать свои зарплаты в Банке Ирландии, и я бы передал все покровительство в руки Короны. Теперь я апеллирую к любому человеку, кроме Спенсера Персеваля, эсквайра, из прихода Хэмпстед, к чему свелось бы недовольство духовенства, жаждущего этой градуированной щедрости Короны, и мог ли бы сам Игнатий Лойола, если бы он был живым глупцом, а не мертвым святым, устоять перед искушением подскочить со 100 фунтов стерлингов в год в Слайго до 300 фунтов стерлингов в Типперэри? Это жалкая сумма денег, ради которой купцы, землевладельцы и знать Англии подвергают себя огромной опасности потерять Ирландию. Синекурные места Роузов и Персевалей, и «дорогих и близких родственников», выставленные на аукцион по тридцатилетней покупке, почти составили бы эту сумму.

Я признаю, что нет ничего более разумного, чем ожидать, что католический священник должен умереть с голоду, благородно и приятно, ради блага протестантской религии; но так же ли разумно ожидать, что он должен делать это ради протестантских скамеек и протестантского кирпича и раствора? В ирландскую субботу колокол опрятной приходской церкви часто созывает в церковь только пастора и изредка приходящего клерка; в то время как в двухстах ярдах оттуда тысяча католиков сбиваются вместе в жалкой лачуге и подвергаются всем бурям небесным. Может ли быть что-то более печальное, чем видеть почтенного человека, изливающего возвышенные истины в рваных штанах и зависящего в своей пище от тех небольших отбросов, которые он получает от своих прихожан? Я почитаю человека, который голодает ради своих принципов, какими бы они ни были; но голодать ради чего-либо совсем не по вкусу достопочтенным флагеллантам: строгие принципы и хорошая оплата — вот девиз мистера Персеваля: одно он в значительной степени хранит для ошибок своих врагов, другое — для себя.

Есть приходы в Коннахте, в которых протестант никогда не селился и даже не был виден. В этой провинции, в Манстере и в частях Ленстера все крестьянство на шестьдесят миль — католики; в этих районах церкви часто закрыты из-за отсутствия прихожан или открыты для собрания от шести до двадцати человек. Из тех протестантов, которые есть в Ирландии, большая часть собрана в Ольстере, или они живут в городах. В сельской местности трех других провинций католики не видят никакой другой религии, кроме своей собственной, и их по меньшей мере пятнадцать на одного протестанта. В епархии Туам их шестьдесят на одного; в приходе Сент-Мулинс, епархия Леглин, четыре тысячи католиков и один протестант; в городе Грасгенамана, в графстве Килкенни, от четырех до пятисот католических домов и три протестантских дома. В приходе Аллен, графство Килдэр, нет ни одного протестанта, хотя он очень густонаселен. В приходе Арлесин, графство Королевы, пропорция составляет сто к одному. Во всем графстве Килкенни, по фактическому подсчету, она составляет семнадцать к одному; в епархии Килмакдуа, провинция Коннахт, пятьдесят два к одному, по тому же подсчету. Это я привожу вам как несколько примеров нынешнего состояния Ирландии; и все же есть люди, достаточно наглые и невежественные, чтобы утверждать, что такие беды не требуют никакого лекарства, и что тот мягкий семейный человек, который живет в Хэмпстеде, не может найти ничего, кроме прижигания и ножа.

—«Omne per ignem Excoquitur vitium».

Я не могу описать ужас и отвращение, которые я испытал, услышав, как мистер Персеваль призывает тогдашнее министерство к мерам решительности в Ирландии. Если бы я жил в Хэмпстеде на тушеном мясе и кларете; если бы я ходил в церковь каждое воскресенье перед одиннадцатью молодыми джентльменами, рожденными мной, с умытыми лицами и приятно причесанными волосами; если бы Всевышний благословил меня каждым земным комфортом — как бы я ужасно колебался, прежде чем послать пламя и меч над хижинами бедных, храбрых, щедрых, открытых душой крестьян Ирландии! Как легко проливать человеческую кровь; как легко убедить себя, что это наш долг, и что решение стоило нам тяжелой борьбы; как много во все века раны, крики и слезы были дешевыми и вульгарными ресурсами правителей человечества; как трудно и как благородно управлять с добротой и основать империю на вечном фундаменте справедливости и привязанности! Но что люди называют решительностью? Выпустить гусар и подтянуть артиллерию, управлять с зажженными фитилями, резать, толкать и заряжать; я называю это не решительностью, а ленью жестокости и невежества. Решительность, которую я люблю, состоит в том, чтобы выяснить, в чем подданные обижены, в том, чтобы облегчить их положение, в изучении характера и гения народа, в учете их предрассудков, в выборе подходящих людей для руководства и управления ими, в трудоемкой, бдительной и трудной задаче увеличения общественного счастья путем смягчения каждого конкретного недовольства. Таким образом Ош усмирил Вандею — и только таким образом Ирландия когда-нибудь будет покорена. Но это, в глазах мистера Персеваля, слабоумие и подлость. Дома не взламываются, женщины не оскорбляются, люди кажутся счастливыми; их не топчут лошади и не режут кнуты. Вы называете это решительностью? Это правительство?

ПИСЬМО X. И ПОСЛЕДНЕЕ.

Вы должны заметить, что все, что я сказал об эффектах, которые будут произведены предоставлением зарплат католическому духовенству, исходит только из предположения, что эмансипация мирян осуществлена: — без этого, я уверен, в Ирландии нет ни одного священника, который принял бы шиллинг от правительства; он не мог бы сделать этого без полной потери доверия среди членов своего собственного вероисповедания.

То, что вы говорите об умеренности ирландского протестантского духовенства при сборе десятины, я полагаю, строго верно. Вместо того чтобы собирать то, что закон позволяет им собирать, я полагаю, они редко или никогда не собирают более двух третей; и я полностью согласен с вами, что отмена десятины на скот в Ирландии голосованием ирландской Палаты общин, без какого-либо вознаграждения Церкви, была самой скандальной и якобинской мерой. Я не виню ирландское духовенство; но я подчиняю вашему здравому смыслу, возможно ли объяснить ирландскому крестьянину, на каком принципе справедливости или здравого смысла он должен платить каждую десятую картофелину в своем маленьком саду священнику, в чью религию никто не верит на двадцать миль вокруг него и которому нечего проповедовать, кроме голых стен? Это правда, если десятины выкуплены, коттеджник должен платить больше аренды своему лендлорду; но то же самое, сделанное в форме аренды, менее отвратительно, чем когда это делается в форме десятины. Я не хочу брать ни шиллинга из карманов духовенства, но оставить суть вещей и изменить их названия. Я не вижу ни малейшей причины, почему ирландский рабочий должен быть освобожден от реального бремени или от чего-либо еще, кроме названия десятины. В настоящее время он арендует только девять десятых продукции земли, что является всем, что принадлежит владельцу; это он имеет по рыночной цене; если землевладелец выкупит другую десятую часть у Церкви, конечно, он имеет право сделать соответствующее повышение для своего арендатора.

Я очень сомневаюсь, если бы вы открыли все гражданские должности для католиков и предоставили зарплаты их духовенству, так, как я изложил, если бы католические миряне стали сильно беспокоиться о продвижении своей Церкви; ибо они платили бы те же десятины при одной системе, что и при другой. Если бы вы вывели католиков на дневной свет мира, на высокие должности в армии, на флоте и в адвокатуре, многие из них перешли бы в Государственную церковь и делали бы то, что делают другие люди; вместо этого вы ставите на них клеймо позора, разжигаете каждую страсть нашей природы в пользу их вероучения, а затем удивляетесь, что люди слепы к глупостям католической религии. Почти нет примеров старых и богатых семей среди протестантских диссентеров: когда человек держит карету и живет в хорошей компании, он приходит в церковь и начинает стыдиться молитвенного дома; если это не так с отцом, это почти всегда так с сыном. Эти вещи никогда не были бы такими, если бы диссентеры на практике были так же исключены из всех дел гражданской жизни, как католики. Если бы богатый молодой католик был в парламенте, он принадлежал бы к Уайтсу и Бруксу, держал бы скаковых лошадей, ходил бы взад и вперед по Пэлл-Мэлл, был бы освобожден от своих наличных денег и своего здоровья, стал бы совершенно лишенным морали, честности, знаний и вежливости, как протестантские бездельники на Пэлл-Мэлл, и вернулся бы домой с высшим презрением к отцу О'Лири и отцу О'Каллагану. Я поражен безумием католического духовенства в том, что они не видят, что католическая эмансипация — это католическое неверие; что запутать своих людей в интригах протестантского парламента и протестантского двора — значит обеспечить потерю каждого человека моды и значения в их сообществе. Истинный рецепт сохранения их религии — это рецепт мистера Персеваля для ее разрушения: это лишить каждого богатого католика всех объектов светских амбиций, отделить его от протестанта и запереть его в его замке со священниками и реликвиями.

Нам говорят в ответ на все наши аргументы, что это не подходящий период — что период всеобщей войны — не лучшее время для опасных нововведений в конституции: это все равно что сказать, что худшее время для приобретения друзей — это период, когда вы нажили много врагов; что величайшая из всех ошибок — остановиться, когда вы бездыханны, и лечь, когда вы устали. В одном я совершенно уверен: если безопасность Европы будет когда-нибудь полностью восстановлена, католики могут навсегда попрощаться с малейшей вероятностью достижения своей цели. Такие люди, как те, что околачиваются при дворе, не только глухи к внушениям простой справедливости, но и презирают справедливость; они ненавидят слово «право»; единственное слово, которое их пробуждает, — это «опасность»; где они могут угнетать безнаказанно, они угнетают вечно и называют это лояльностью и мудростью.

Я настолько далек от мысли, что законная сила Короны уменьшилась бы из-за этих отмен гражданских ограничений вследствие религиозных мнений, что мое единственное возражение против увеличения религиозной свободы заключается в том, что она подействовала бы как уменьшение политической свободы; власть Короны настолько подавляюща в этот период, что почти единственные стойкие противники ее фатального влияния — это люди, испытывающие отвращение к религиозной нетерпимости. Наши учреждения настолько огромны и настолько совершенно несоразмерны нашему населению, что каждый второй или третий человек, которого вы встречаете в обществе, получает что-то от общества; мой брат комиссар, — мой племянник полицейский судья, — поставщик мелкого пива для армии в Ирландии, — клерк по рту, — йомен левой руки, — вот препятствия, которые здравый смысл и справедливость должны теперь преодолеть. Добавьте к этому, что Король, старый и немощный, вызывает принцип очень милой щедрости в свою пользу; что он вел хорошую, моральную и религиозную жизнь, одинаково далекую от распутства и методистского лицемерия; что он был хорошим мужем, хорошим отцом и хорошим хозяином; что он одевается просто, любит охоту и фермерство, ненавидит французов и во всех своих мнениях и привычках совершенно английский: — эти чувства усиливаются нынешним положением мира и еще не взорванным шумом якобинства. Короче говоря, из различных источников интереса, личного уважения и национального вкуса такая буря лояльности обрушилась на людей, что 47-е предложение Евклида теперь можно было бы проголосовать против с такой же легкостью, как любое предложение в политике; и поэтому, если лорд Хоксбери ненавидит абстрактные истины науки так же сильно, как он ненавидит конкретную истину в человеческих делах, сейчас самое время для него избавиться от таблицы умножения и принять вотум порицания притязаниям гипотенузы. Такова история английских партий в этот момент: вы не можете серьезно предполагать, что людей заботят такие люди, как лорд Хоксбери, мистер Каннинг и мистер Персеваль ради них самих; вы не можете действительно верить, что они настолько деградировали, чтобы искать своей безопасности у человека, который предлагает покорить Европу, оставив ее без коры иезуитов. У людей в настоящее время есть одна страсть, и только одна —

«A Jove principium, Jovis omnia plena».

Их заботят министры, которых я упомянул, не больше, чем те крепкие роялисты, которые за 60 фунтов стерлингов в год стоят позади кареты Его Величества, облаченные в алое и золото. Если бы нынешние министры противостояли Двору, а не льстили ему, они не командовали бы двадцатью голосами.

Не думайте по этим наблюдениям, что я не лоялен; не присоединяясь к общему канту о лучшем из королей, я уважаю Короля как хорошего человека. Его религия лучше религии мистера Персеваля, его старая мораль намного превосходит старую мораль мистера Каннинга, и я совершенно уверен, что у него более безопасное понимание, чем у них обоих вместе взятых. Лояльность в пределах разума и умеренности — один из великих инструментов человеческого счастья; но любовь к королю может легко стать сильнее любви к королевству, и мы можем упустить из виду общественное благополучие в нашем преувеличенном восхищении тем, кто назначен править только для его продвижения и поддержки. Я ненавижу якобинство; и если я вообще обречен быть рабом, я предпочел бы быть рабом короля, чем сапожника. Боже, храни Короля, говорите вы, согревает ваше сердце, как звук трубы. Я не могу использовать такую сильную метафору; но я рад слышать это, когда это крик подлинной привязанности; я рад слышать это, когда они приветствуют не только отдельного человека, но и внешний и живой знак всех английских благословений. Это благородные чувства, и сердце каждого хорошего человека должно быть с ними; но Боже, храни Короля, в эти времена слишком часто означает Боже, храни мою пенсию и мое место, Боже, дай моим сестрам пособие из личного кошелька — сделай меня клерком по железу, позволь мне осматривать плавки, позволь мне жить на плоды чужого труда и жиреть на грабеже общества.

Что можно сказать такому человеку, как Джентльмен из Хэмпстеда, который действительно верит в возможность обращения четырех миллионов ирландских католиков в протестантскую религию и считает это лучшим лекарством от беспокойного состояния Ирландии? Невозможно ответить такому человеку аргументами; мы должны выйти против него с четками и капюшоном и затолкнуть его в скит. Это действительно такой мусор, что отвечать на него — значит злоупотреблять привилегией рассуждения. Такой проект вполне достоин государственного деятеля, который хотел бы привести французов к разуму, оставив их без ревеня, и показать человечеству ужасное зрелище нации, лишенной нейтральных солей. Это не мечта дикого аптекаря, балующегося собственным опиумом; это не болезненная фантазия толкуна лекарств, бредящего от малости прибыли; но это трезвая, обдуманная и систематическая схема человека, которому доверена общественная безопасность и чье назначение многими считается шедевром политической проницательности. Какая возвышенная мысль, что никакое слабительное теперь нельзя принять между Везером и Гаронной; что шумный пестик неподвижен, звучная ступка безмолвна, а кишечники человечества заперты на четырнадцать градусов широты! Когда, мне было бы любопытно узнать, все силы неперевариваемости и метеоризма были полностью объяснены министрам Его Величества? В какой период этот великий план завоевания и запора был полностью развит? В чьем уме впервые зародилась идея уничтожения гордости и пластырей Франции? Без касторового масла они могли бы, конечно, вести затяжную войну несколько месяцев! Но могут ли они обойтись без коры? Будут ли люди жить при правительстве, где нельзя достать сурьмяные порошки? Будут ли они терпеть потерю ртути? «Вот в чем загвоздка». Поверьте мне, отсутствие materia medica скоро приведет их в чувство, и крик Бурбона и болюса вырвется от Балтики до Средиземного моря.

Вы просите меня привести любой прецедент в нашей истории, когда присяга на верность была отменена. Она была отменена для католиков Канады в 1774 году. От них требуется только принести простую присягу на верность. То же самое, я полагаю, было в случае с Корсикой. Причина такого исключения была очевидна; вы никак не могли удержать ни одну из этих стран без этого. И что значило, удержали вы их или нет? В случаях, когда вы могли бы быть глупыми без опасности, вы были мудры; когда бессмыслица и фанатизм угрожают вам разрушением, невозможно вернуть вас к алфавиту справедливости и здравого смысла. Если люди должны быть дураками, я предпочел бы, чтобы они были дураками в малых делах, чем в великих; тупость, дополненная безрассудством, — это ливрея, тем худшая из-за отделки; и самое ужасное из всего — это великодушие дурака.

Совсем не обязательно, как вы утверждаете, отменять Закон о присяге, если вы даете облегчение католику: то, о чем просят католики, — это быть поставленными на один уровень с протестантскими диссентерами, что было бы сделано путем отмены той части закона, которая заставляет их приносить присягу на верность и делать декларацию против пресуществления: они тогда вошли бы в Парламент, как всем другим диссентерам позволено делать, и карательные законы, которым они подвергались за занятие должности, приостанавливались бы каждый год, как это было в течение последних полувека по отношению к протестантским диссентерам. Возможно, в конце концов, это лучший метод — продолжать преследующий закон и приостанавливать его каждый год — метод, который, эффективно уничтожая само преследование, оставляет великой массе человечества изысканное удовлетворение от предположения, что они пользуются некоторым преимуществом, от которого исключен определенный класс их собратьев. Мы управляем Законами о корпорациях и присягах в настоящее время почти так же, как если бы мы убеждали приходских мальчиков, которые имели привычку бить осла, пощадить животное и бить шкуру осла, набитую соломой; это сохранило бы видимость мучения без реальности и поддерживало бы мальчика и зверя в хорошем настроении.

Как вы можете вообразить, что положение о католическом духовенстве затрагивает 5-ю статью Унии? Конечно, я сохраняю протестантскую церковь в Ирландии, если я ставлю ее в лучшее состояние, чем то, в котором она сейчас находится. Десятинный проктор в Ирландии собирает свои десятины с мушкетоном и берет свой десятый стог сена штурмом, с мечом в руке: дать ему равную стоимость в более мирной форме, я полагаю, не может считаться вредным для Церкви Ирландии; и какое право имеет эта Церковь жаловаться, если Парламент решит возложить на империю бремя поддержки двойного церковного учреждения? Пострадали ли доходы ирландского протестантского духовенства хоть в малейшей степени от такого положения? Напротив, возможно ли оказать более серьезное благодеяние этой Церкви, чем успокоением и удовлетворением тех, кто работает для ее разрушения?

Невозможно думать о делах Ирландии, не будучи глубоко пораженным параллелью с Венгрией. Из семи миллионов ее жителей половина были протестантами, кальвинистами и лютеранами, многие принадлежали к греческой церкви, а многие были иудеями: таково было состояние их религиозных разногласий, что Магомета часто призывали на помощь Кальвину, и полумесяц часто сверкал на стенах Буды и Пресбурга. Наконец, в 1791 году, во время самого острого кризиса беспорядков, был созван сейм, и подавляющим большинством голосов был принят декрет, который обеспечил всем враждующим сектам полнейшее и свободнейшее отправление религиозных обрядов и образование; он постановил — пусть услышат это в Хэмпстеде — что церкви и часовни должны возводиться для всех на совершенно равных условиях; что протестанты обоих исповеданий должны зависеть только от своих духовных наставников; освободил их от принесения обычной присяги «Святой Деве Марии, святым и избранным Божьим»; а затем декрет добавляет, «что государственные должности и почести, высокие или низкие, великие или малые, должны предоставляться урожденным венграм, которые хорошо послужили своей стране и обладают другими необходимыми качествами, какой бы религии они ни были». Такова была линия политики, проводимой сеймом, состоящим из четырехсот членов, в государстве, форма правления которого ближе всего подходит к нашей, имеющем римско-католическую церковь с огромным богатством и властью, и находящемся под влиянием одного из самых фанатичных католических дворов в Европе. Эта мера теперь имеет в свою пользу опыт восемнадцати лет; она прошла испытание четырнадцатью годами революции, каких мир никогда не видел, и это более чем равно столетию, менее сотрясаемому потрясениями: каковы были ее последствия? Когда французы продвинулись подобно потоку на расстояние нескольких дней марша от Вены, венгры поднялись как один; они сформировали то, что назвали священным восстанием, чтобы защитить своего суверенитета, свои права и свободы, теперь общие для всех; и опасение их приближения продиктовало неохотному Бонапарту немедленное подписание Леобенского договора. Римская иерархия Венгрии существует во всем своем прежнем блеске и богатстве; никогда не предпринималось ни малейшей попытки умалить ее; и те революционные принципы, которым была принесена в жертву столь значительная часть цивилизованной Европы, здесь не смогли добиться ни малейшего успеха.

Вся история этого решения венгерского сейма настолько необычна и является столь восхитительным комментарием к протестантизму мистера Спенсера Персеваля, что я вынужден заставить вас прочитать несколько коротких выдержек из самого закона: «Протестанты обоих исповеданий в религиозных делах должны зависеть только от своих собственных духовных наставников. Протестанты могут также сохранять свои начальные и грамматические школы. Церковные сборы, которые протестанты до сих пор платили католическим приходским священникам, школьным учителям или другим подобным должностным лицам, будь то деньгами, продуктами или трудом, в будущем должны полностью прекратиться и через три месяца после опубликования этого закона нигде более не требоваться. При строительстве или ремонте церквей, домов священников и школ протестанты не обязаны помогать католикам трудом, равно как и католики протестантам. Благочестивые фонды и пожертвования протестантов, которые уже существуют или могут быть сделаны в будущем для их церквей, священников, школ и студентов, больниц, приютов и бедных, не могут быть отобраны у них ни под каким предлогом, как и попечение о них; но, напротив, беспрепятственное управление ими должно быть доверено тем из них, кому оно законно принадлежит, а те фонды, которые могли быть отобраны у них при прежнем правительстве, должны быть возвращены им без промедления. Все дела о браках протестантов оставлены на усмотрение их собственных консисторий; всем домовладельцам и главам семейств под угрозой судебного преследования приказано не препятствовать своим подданным и слугам, будь то католики или протестанты, в соблюдении праздников и церемоний их религии» и т. д. — Какими странными путями влияют на человечество! Маленький католический адвокат из Вены мог бы поднять крик «Долой протестантизм», и Венгрия жаждала бы прибытия французской армии так же, как Ирландия в этот момент; оружие искали бы повсюду; в дома лютеран и кальвинистов врывались бы глубокой ночью; и силы Австрии истощались бы в охране страны, от которой при нынешней либеральной системе она может ожидать в момент опасности самой мощной помощи: и пусть будет запомнено, что этот памятный пример политической мудрости имел место в период, когда многие великие монархии были еще не покорены в Европе; в стране, где две религиозные партии были равны по численности; и где невозможно предположить безразличие у той партии, которая отказалась от своих исключительных привилегий. При всех этих обстоятельствах мера была принята венгерским сеймом большинством в 280 голосов против 120. Через несколько недель мы увидим, как все уступки будут отказаны католикам гораздо большим большинством протестантов, в момент, когда всякая другая держава покорена, кроме нас, и в стране, где угнетенные в четыре раза многочисленнее своих угнетателей. Вот вам и мудрость наших предков — вот вам и девятнадцатый век — вот вам и превосходство англичан над всеми народами континента.

Неужели вы не осознаете, позвольте спросить, абсурдности того, чтобы доверять низшим католикам должности, соответствующие их положению в жизни, и отказывать в таких привилегиях высшим? Католик может служить в ополчении, но католик не может войти в парламент; в последнем случае вы подозреваете заговор, а в первом случае вы не подозреваете никакого заговора; вы сознательно вооружаете десять или двадцать тысяч низших слоев католического населения; и как только вы доходите до класса людей, чье образование, честь и таланты, казалось бы, делают любой вред менее вероятным, тогда вы видите опасность в найме католика и цепляетесь за свои следственные тесты и запретительные законы. Если вы скажете мне, что у вас достаточно членов парламента и недостаточно ополченцев без католиков, я позволю себе напомнить вам, что, используя физическую силу любой секты в то время, когда вы оставляете их в состоянии полного недовольства, вы не добавляете силы своим армиям, а лишь слабость и разорение. Если вам нужна энергия их простого народа, вы не должны позорить их дворянство и оскорблять их духовенство.

Я думал, что страх перед Папой ограничен пределами детской и используется лишь как средство побудить юного господина быстрее надеть штанишки и с большим вниманием к приличиям съесть свой завтрак. Для этих целей имя Папы восхитительно; но зачем выходить за эти рамки? Почему бы не оставить лорду Хоксбери все дальнейшее перечисление полномочий Папы? Целый век вы подвергались вражде Франции, и ваше престолонаследие оспаривалось в двух восстаниях: что мог сделать Папа в период, когда шла серьезная борьба, будет ли Англия протестантской или католической, и когда исход был совершенно сомнителен? Мог ли Папа побудить ирландцев восстать в 1715 году? Мог ли он побудить их восстать в 1745 году? У вас не было католического врага, когда половина этого острова была в оружии; и что предпринял Папа во время последнего восстания в Ирландии? Но если бы он имел такую же власть над умами ирландцев, какую мистер Уилберфорс имеет над умом молодого методиста, обращенного в предыдущем квартале, является ли это причиной, по которой мы должны вызывать отвращение у людей, на которых может таким образом воздействовать иностранная держава? Или это не дополнительная причина, по которой мы должны воздвигнуть каждый барьер привязанности и доброты против вреда иностранного влияния? Но истинный ответ таков: этого вреда не существует. Гог и Магог оказали на человеческие дела столько же влияния, сколько Папа за последние полвека; и, лишив его владений и унизив его в глазах всей Европы, Бонапарт не выбрал самый подходящий метод для увеличения его влияния.

Но почему не может быть католического короля, так же как католического члена парламента или кабинета министров? — Потому что вероятно, что первый был бы вреден, а второй — нет. Католический король мог бы бороться против протестантизма страны, и если бы борьба не увенчалась успехом, она была бы по крайней мере опасной; но усилия любого другого католика были бы совершенно незначительны, а его надежда на успех столь мала, что крайне маловероятно, что попытка когда-либо была бы предпринята: мой аргумент заключается в том, что в такой протестантской стране, как Великобритания, характер ее парламентов и ее кабинета не мог бы быть изменен теми немногими католиками, которые когда-либо нашли бы путь в тот или другой. Но власть Короны неизмеримо больше, чем власть, которую католики могли бы получить от любого другого вида авторитета в государстве; и из того, что меньшая степень власти безобидна, не следует, что большая должна быть такой же. Что касается упора, который вы делаете на опасность католического канцлера, у меня нет ни малейших колебаний сказать, что его назначение не принесло бы и десятитысячной доли того вреда английской церкви, который мог бы быть причинен методистским канцлером истинной клэпхемской породы; и я прошу ответить, если действительно так необходимо, чтобы канцлер был религии Церкви Англии, сколько канцлеров у вас было за последнее столетие, которые были воспитаны в пресвитерианской религии? И опять же, сколько у вас было таких, которые, как известно, вообще не имели никакой религии?

Почему вы должны предполагать, что право быть избранным и избрание — это одно и то же, и что весь кабинет будет состоять из католиков, как только весь кабинет сможет быть католическим? Вы имеете право, говорите вы, предположить крайний случай и рассуждать на его основе — так же и я: и я предположу, что сто ирландских членов парламента однажды придут в полном составе и примут закон, обязывающий короля проживать в Дублине. Я предположу, что шотландские члены парламента с помощью подобной уловки обложат Англию большой контрибуцией мукой и серой: никакая мера не лишена возражений, если вы обыскиваете весь горизонт в поисках опасности; недостаточно сказать мне о том, что может случиться, вы должны показать мне разумную вероятность того, что это случится: в конце концов, я мог бы, вопреки моему реальному мнению, признать, что все ваши опасности существуют; мне достаточно утверждать, что все другие опасности, взятые вместе, не равны опасности потери Ирландии из-за недовольства и вторжения.

Я удивлен, видя, как вы и многие другие добрые и благонамеренные священнослужители рисуете католиков в столь отвратительных красках; две трети, по крайней мере, Европы — католики; они христиане, хотя и заблуждающиеся христиане; как я могу допустить, что какая-либо секта христиан, и, прежде всего, самая старая и самая многочисленная секта христиан, неспособна выполнять общие обязанности и отношения жизни: хотя я и расхожусь с ними во многих деталях, упаси Бог, чтобы я дал такой повод для неверия и подписался под таким богохульством против нашей общей религии?

Вы думаете, что человечество никогда не меняет своих мнений, не выражая и не признавая официально это изменение? Когда вы цитируете решения древних католических соборов, готовы ли вы защищать все декреты английских конвокаций и университетов со времен правления королевы Елизаветы? Я скоро заставил бы вас пресытиться вашим неискренним усердием против католиков и привел бы вас к признанию того, что лучше забыть времена прошлые и судить и быть судимым по нынешним мнениям и нынешней практике.

Я должен просить извинить меня от объяснения и опровержения всех ошибок относительно католиков, сделанных моим лордом Редсдейлом; и я должен отдать должное этому дворянину, сказав, что с ним обошлись с большим неуважением. Может ли быть что-то более непристойное, чем сделать утренним развлечением в Дублине визиты к его светлости и пичкать его сказками из «Тысячи и одной ночи» о католиках? Разве это подобающее поведение по отношению к представителю Величества, дитяти Фемиды и хранителю совести в Западной Британии? Тот, кто прочитает письма католических епископов в приложении к очень разумной книге сэра Джона Хиппесли, увидит, до какого излишества эта практика должна была дойти с приятным и протестантским дворянином, чье имя я упомянул, и оттуда я хочу, чтобы вы получили свой ответ об отлучении от церкви и всем том мусоре, который говорят против католиков.

Некое представление тем или иным образом прокралось в мир, что различие в религии сделало бы людей непригодными для совместного выполнения обязанностей обычной и гражданской жизни: что брат Вуд и брат Гроуз не могли бы путешествовать вместе по одному округу, если бы они расходились в вероисповедании, ни Кокелл и Мингей не могли бы участвовать в одном деле, если бы Кокелл был католиком, а Мингей — магглтонианином. Предполагается, что Хаскиссон и сэр Гарри Энглфилд ссорились бы за креслом спикера о Латеранском соборе, и многие законопроекты о платных дорогах проваливались бы из-за саркастических споров мистера Хокинса Брауна и сэра Джона Трокмортона о реальном присутствии. Я хотел бы видеть хоть какие-то симптомы серьезности по вопросу религии; но мне действительно кажется, что в нынешнем состоянии общества люди думают об изучении веры друг друга не больше, чем о цвете кожи друг друга. Возможно, были времена в Англии, когда квартальные сессии были бы нарушены теологической полемикой; но теперь, после того как католический судья однажды был бы замечен на скамье подсудимых, и было бы ясно установлено, что он говорит по-английски, не имеет хвоста, имеет только один ряд зубов и любит портвейн — после того как все скандальные и позорные сообщения о его физическом строении были бы ясно доказаны как ложные — его сочли бы веселым парнем, и гораздо более приятным, чем хитрый пресвитерианин. Ничто, по сути, не может быть более неискренним и ненаучным, чем говорить, что у человека есть хвост, потому что вы не можете согласиться с ним по религиозным вопросам; это кажется смехотворным: но я убежден, что это принесло бесконечный вред католикам и произвело очень серьезное впечатление на умы многих джентльменов, владеющих крупной земельной собственностью.

Говоря о невозможности для католика и протестанта жить вместе с равными привилегиями при одном правительстве, вы забываете кантоны Швейцарии? Вы могли бы видеть там протестантскую общину, входящую в церковь, которую только что покинула католическая община; и я рискну сказать, что швейцарские католики были более фанатичны в своей религии, чем любой народ во всем мире. Отказывались ли когда-нибудь короли Пруссии нанимать католика? Отверг бы Фридрих Великий способного человека по этой причине? Мы видели принца Чарторыйского, католического государственного секретаря в России; в прежние времена греческий патриарх и апостольский викарий действовали вместе в совершенной гармонии в Венеции; и мы видели императора Германии в наше время, доверяющего заботу о своей особе и командование своей гвардией протестантскому принцу, Фридриху Виттенбергскому. Но что все эти вещи для мистера Персеваля? Он смотрел на человеческую природу с вершины Хэмпстед-Хилл и не имеет мыслей за пределами маленькой сферы своего собственного видения. «Улитка», — говорят индусы, — «не видит ничего, кроме своей собственной раковины, и считает ее самым грандиозным дворцом во вселенной».

Я теперь окончательно прощаюсь с этой темой Ирландии; единственная трудность в ее обсуждении — это отсутствие сопротивления, отсутствие чего-то трудного для распутывания и чего-то темного для освещения. Возбуждать такой вопрос — это все равно что бить дубиной по воздуху и рубить комаров ятаганом; это проституция усердия и пустая трата сил. Если человек говорит: «У меня хорошее место, и я не хочу его потерять», — такой способ аргументации по католическому вопросу я могу хорошо понять; но чтобы какое-либо человеческое существо с пониманием на две ступени выше, чем у проповедника-анабаптиста, добросовестно выступало за целесообразность и правильность оставления ирландских католиков в их нынешнем состоянии и подвергания нас такой колоссальной опасности в нынешнем состоянии мира, — это совершенно выше моего понимания. Такая мера, как католический вопрос, полностью выходит за рамки обычной политической игры; это мера, в которой все партии должны согласиться, чтобы сохранить место, где, и ставку, ради которой они играют. Если Ирландия уйдет, где будут доходные места? Где будут права на наследство? Где мой брат лорд Арден? Где мои дорогие и близкие родственники? Игра окончена, и спикер Палаты общин будет отправлен в качестве подарка в зверинец в Париже. Мы говорим о выжидании из-за особых соображений, как будто впереди нас ждут столетия радости и процветания: в следующие десять лет наша судьба должна быть решена; мы узнаем, задолго до этого периода, можем ли мы выстоять против бедствий, которыми нам угрожают, или нет; и все же, в самый разгар нашего кризиса, нам предписано воздерживаться от самых верных средств увеличения нашей силы и советуют ждать лекарства, пока болезнь не будет устранена смертью или здоровьем. И теперь, вместо простой и мужественной политики увеличения единодушия дома путем уравнивания прав и привилегий, какова та невежественная, высокомерная и порочная система, которая проводилась? Такой карьеры безумия и глупости, я полагаю, никогда не было за столь короткий период. Энергия министерства подобна энергии могильщика — могила становится все более готовой и более широкой для каждого усилия, которое они предпринимают. Нет ничего, что стоило бы взять или сохранить, и постоянно поддерживается череда разорительных экспедиций. Каждый англичанин чувствовал гордость за целостность своей страны; характер страны потерян навсегда. Для торгового народа, находящегося в состоянии войны с большей частью Европы, крайне важно, чтобы был свободный вход нейтральных судов в порты врага; нейтралов, которые зарабатывали на наших мануфактурах, мы не только исключили, но и принудили объявить нам войну. В наших интересах было заключить хороший мир или убедить наш собственный народ, что его невозможно получить; мы не заключили мира, и мы не убедили народ ни в чем, кроме высокомерия министра иностранных дел: и все это произошло в короткий промежуток года, потому что адвокат Королевской скамьи и автор эпиграмм, превращенные в государственных министров, были полны решимости показать сельским джентльменам, что у прежней администрации не было энергии. Тем временем торговля стоит, мануфактуры гибнут, Ирландия все больше раздражается, Индии угрожают, новые налоги накапливаются на несчастных людей, война ведется без возможности представить себе хоть одну цель, которую разумное существо может поставить перед собой при ее продолжении; и посреди этого беспрецедентного безумия нам говорят, что континент должен быть отвоеван из-за нехватки ревеня и слив. Лучший дух, чем существует в английском народе, никогда не существовал ни в одном народе в мире: он был направлен неверно и растрачен на партийные цели самым унизительным и скандальным образом; их заставили поверить, что они приносят пользу торговле Англии, уничтожая торговлю Америки, что они защищают своего суверена, увековечивая фанатичное угнетение своих сограждан; их правители и их наставники сказали им, что они сравняются с энергией Франции, сравнявшись с ее жестокостью; и они продолжали растрачивать то богатство, терпение и мужество, которые, если бы ими распорядились благоразумные и умеренные советы, могли бы стать спасением человечества. Та же политика превращения хороших качеств англичан в их собственное разрушение, которая сделала мистера Питта всемогущим, продолжает его власть тем, кто похож на него только в его пороках; лояльность англичан используется для того, чтобы сделать их подло покорными; их благочестие превращается в преследование, их мужество — в бесполезную и упрямую борьбу; их грабят, потому что они готовы платить, и убаюкивают до ослиной тупости, потому что они полны добродетельного терпения. Если Англия должна погибнуть в конце концов, пусть будет так: это событие в руках Божьих; мы должны вытереть слезы и подчиниться. Но чтобы Англия погибла, занимаясь мошенничеством и воровством; чтобы она погибла, ведя войну против лепрозориев и больниц; чтобы она погибла, преследуя с монашеским фанатизмом; чтобы она спокойно отдала себя на разорение показным высокомерием одного человека и узким фанатизмом другого; эти события находятся во власти человеческих существ, и я не думал, что великодушие англичан когда-либо опустится до таких унижений.

Longum Vale!

Питер Плимли.

Историческая апология ирландских католиков.

Историческая апология ирландских католиков. Уильям Парнелл, эсквайр. Фитцпатрик, Дублин. 1807.

 

Если когда-либо нация демонстрировала симптомы настоящего безумия или полной глупости, мы полагаем, что эти симптомы легко распознать в поведении этой страны по католическому вопросу. У человека рана на большом пальце ноги и в то же время сильная и опасная лихорадка; и он отказывается принимать лекарства от лихорадки, потому что это потревожит палец! Скорбный и одурманенный глупостью болван забывает, что его палец не может пережить его; что если он умрет, не может быть никакой пальцевой жизни отдельно от него: все же он медлит и лелеет эту последнюю часть своего тела, безумно успокаивая ее маленькими пластырями и старческими припарками, в то время как запущенная лихорадка бушует в его внутренностях и сжигает всю его жизнь. Если сравнительно небольшие вопросы церковного устройства — это все, что эта страна способна обсуждать или принимать во внимание, ради Бога, давайте помнить, что иностранное завоевание, которое уничтожает все, уничтожает и этот любимый палец. Оставьте в стороне свободу, промышленность и науку — и смотрите на эту великую империю, которой мы вот-вот будем поглощены, только как на то, что влияет на способ сбора десятины и чтения литургии — все же, если все уйдет, это тоже должно уйти; и даже ради их интересов стоит примирить Ирландию, чтобы предотвратить враждебность и использовать силу католического населения. Мы защищаем этот вопрос как самые искренние друзья церковного устройства — желая ему всего того процветания и долголетия, которых могут желать его самые горячие сторонники, — но всегда помня то, что эти сторонники, кажется, забывают: что церковному устройству не может угрожать никакая опасность, столь великая, как гибель королевства, в котором оно установлено.

Мы искренне рады так полностью согласиться с мистером Парнеллом по этому великому вопросу; мы восхищаемся его образом мышления и от всей души рекомендуем его труд вниманию публики. Общий вывод, который он пытается доказать, таков: религиозное чувство, как бы оно ни было извращено фанатизмом или изуверством, всегда имеет тенденцию к умеренности; что оно редко принимает какую-либо значительную долю активности или энтузиазма, за исключением новизны мнения или противодействия, оскорблений и преследований, когда новизна прекращается; что правительству мало чего стоит бояться от какой-либо религиозной секты, кроме как пока эта секта нова. Дайте правительству только время, и, при условии, что у него хватит здравого смысла относиться к глупости с терпимостью, оно в конечном итоге должно возобладать. Поэтому, когда обнаруживается, что секта спустя годы плохо относится к правительству, мы можем быть уверены, что правительство расширило ее отделение заметными различиями, возбудило ее негодование оскорблениями или поддержало ее энтузиазм преследованиями.

Частный вывод, который пытается доказать мистер Парнелл, заключается в том, что католическая религия в Ирландии погрузилась в оцепенение и бездеятельность, пока правительство не разбудило ее кнутом: что даже тогда, из-за уважения и привязанности, которые люди всегда склонны проявлять к правительству, все еще оставалась большая группа лояльных католиков; что их число уменьшалось только из-за быстрого роста преследований; и что, в конце концов, последствия, которые негодование римских католиков имело в создании восстаний, были сильно преувеличены.

В поддержку этих двух выводов мистер Парнелл проводит обзор истории Ирландии от завоевания при Генрихе до восстания при Карле I, очень быстро проходя период, предшествовавший Реформации, и останавливаясь главным образом на различных восстаниях, которые вспыхнули в Ирландии между Реформацией и великим восстанием в правление Карла I. Знаменитое завоевание Ирландии Генрихом II распространялось только на очень немногие графства в Ленстере; девять десятых всего королевства оставались, как он их нашел, под властью своих местных князей. Влияние примера было столь же сильным в этом, как и в большинстве других случаев; и огромное количество английских поселенцев, которые прибыли в ходе различных авантюр, отказались от своих претензий на высшую цивилизацию, сбросили свои нижние одежды и впали в наготу и варварство ирландцев. Граница, которая отделяла владения английского поселенца от владений коренных ирландцев, называлась «Пейл»; и выражения «жители внутри Пейла» и «вне Пейла» были терминами, которыми различались два народа. Почти излишне говорить, что самая кровавая и пагубная война велась на границах — иногда из-за чего-то, иногда ни из-за чего — чаще всего из-за коров. Ирландцы, над которыми суверены Англии претендовали на своего рода номинальное господство, полностью управлялись своими собственными законами, и так мало связи имели они с правосудием страны-захватчика, что убить ирландца было так же законно, как убить барсука или лису. Примеры бесчисленны, когда ответчик заявлял, что покойный был ирландцем и что поэтому ответчик имел право убить его — и после доказательства ирландского происхождения оправдание следовало как само собой разумеющееся.

Когда английская армия собиралась в значительной силе, ирландские вожди оказывали внешнее почтение английской Короне; и они очень часто с помощью этой уловки отводили от своей страны бедствия вторжения: но они оставались совершенно непокоренными до восстания, которое произошло в правление королевы Елизаветы, чем эта политически мудрая женщина воспользовалась для полного подчинения Ирландии. Говоря об ирландцах во времена Елизаветы или Якова I, мы не должны проводить наши сравнения с Англией, а с Новой Зеландией; они были не цивилизованными людьми, а дикарями; и если мы рассуждаем об их поведении, мы должны рассуждать о них как о дикарях.

«После прочтения каждого отчета об ирландской истории, — говорит мистер Парнелл, — остается одно большое недоумение: как получается, что от первого вторжения англичан до правления Якова I Ирландия, кажется, не сделала ни малейшего прогресса в цивилизации или богатстве?

«То, что она была разделена на множество мелких княжеств, которые вели постоянную войну друг с другом, — или что назначение вождей было выборным, — не кажется достаточными причинами, хотя это единственные, которые приводят те, кто взял на себя труд рассмотреть этот вопрос: также и конфискации имущества не совсем достаточны, чтобы объяснить этот эффект. В других странах были великие конфискации, и все же они процветали; мелкие государства Греции были вполне аналогичны вождествам, как их называли, в Ирландии; и все же они, казалось, процветали почти пропорционально своим разногласиям. Польша ощущала плохие последствия выборной монархии больше, чем любая другая страна; и все же в плане цивилизации она занимала очень достойное место среди наций Европы; но Ирландия ни на мгновение не делала никакого прогресса в улучшении до правления Якова I.

«Едва ли можно поверить, что в таком климате, как в Ирландии, и в период, столь продвинутый в цивилизации, как конец правления Елизаветы, большая часть туземцев должна была ходить нагими. Тем не менее, это подтверждается свидетельством очевидца, Файнса Морисона. «В отдаленных частях, — говорит он, — где английские законы и нравы неизвестны, сами вожди ирландцев, как мужчины, так и женщины, ходят нагими в зимнее время, прикрывая только свои интимные части лоскутом льна, а тела — свободным плащом. Это я говорю по собственному опыту; однако помню, что богемский барон, приехавший к нам из Шотландии через северные части диких ирландцев, рассказал мне с большой серьезностью, что он, придя в дом О'Кейна, великого лорда среди них, был встречен у дверей шестнадцатью женщинами, все нагие, за исключением их свободных плащей, из которых восемь или десять были очень красивы; от этого странного зрелища его глаза были ослеплены, они привели его в дом, а затем, сев у огня, скрестив ноги, как портные, и так низко, что это не могло не оскорбить целомудренные глаза, попросили его сесть с ними. Вскоре после этого О'Кейн, лорд страны, вошел весь нагой, за исключением свободного плаща и обуви, которые он снял, как только вошел; и, развлекая барона в лучшем виде на латыни, попросил его снять одежду, которая, как он думал, была бременем для него, и сидеть нагим.

«В заключение, мужчины и женщины ночью ложатся спать, он таким образом нагой в круг вокруг огня, ногами к нему. Они заворачивают свои головы и верхние части тела в шерстяные плащи, предварительно смоченные в воде, чтобы согреться; ибо они говорят, что шерстяная ткань, намоченная, сохраняет тепло (как лен, намоченный, сохраняет холод), когда дым их тел согрел шерстяную ткань».

«Причина этой крайней бедности и ее долгого продолжения, мы должны заключить, возникла из-за особых законов о собственности, которые действовали при ирландских династиях. Эти законы были описаны большинством писателей как подобные кентскому обычаю гавелкэнда; и, действительно, так мало внимания уделялось этому предмету, что если бы не исследования сэра Дж. Дэвиса, знание об этом необычном обычае было бы полностью утрачено.

«Закон Брехона о собственности, говорит он нам, был подобен обычаю (как называют его английские юристы) «ходж-подж». Когда кто-либо из септа умирал, его земли не переходили к его сыновьям, а делились между всем септом: и для этой цели вождь септа делал новое деление всех земель, принадлежащих септу, и давал каждому его часть в соответствии со старшинством. Так что ни у кого не было собственности, которая могла бы перейти к его детям; и даже при его собственной жизни его владение каким-либо конкретным участком было совершенно неопределенным, будучи подверженным постоянному перемешиванию и изменению новыми разделами. Следствием этого было то, что среди ирландцев до правления Генриха VII не было ни одного дома из кирпича или камня; даже сада или фруктового сада, или хорошо огороженного или улучшенного поля; ни деревни, ни города, или в каком-либо отношении хоть малейшего обеспечения для потомства. Этот чудовищный обычай, столь противоположный естественным чувствам человечества, вероятно, увековечивался политикой вождей. Во-первых, власть раздела, сосредоточенная в их руках, делала их самыми абсолютными из тиранов, будучи распорядителями собственности, а также свободы своих подданных. Во-вторых, это имело видимость увеличения численности их диких армий; ибо там, где не было улучшения или обработки земли, война велась как занятие.

«В ранней истории Ирландии мы находим несколько примеров того, как вожди препятствовали земледелию; и еще в правление Елизаветы Морисон говорит, что «сэр Нил Гарв удерживал своих людей от пахоты, чтобы они могли помочь ему совершить какое-либо зло»». — (стр. 99–102).

Эти цитаты и наблюдения позволят нам изложить несколько простых фактов для напоминания нашим английским читателям: 1-е, Ирландия никогда не была покорена до восстания в правление королевы Елизаветы. 2-е, в течение четырехсот лет до этого периода два народа почти постоянно находились в состоянии войны; и вследствие этого глубокая и непримиримая ненависть существовала между людьми внутри и вне Пейла. 3-е, ирландцы при воцарении королевы Елизаветы были, несомненно, самым варварским народом в Европе. Вот и все, что произошло до правления королевы Елизаветы; и пусть любой человек, имеющий самое поверхностное знание о человеческих делах, определит, могла ли национальная ненависть, исходящая из таких мощных причин, быть подавлена поражением одного единственного восстания — не было ли бы легко предвидеть в тот период, что гордый, храбрый, полудикий народ будет лелеять память о своих обидах столетиями и вспыхивать в оружии в каждый период, когда они были особенно раздражены угнетением или приглашены возможностью. Если бы протестантская религия распространилась в Ирландии так же, как в Англии, и если бы никогда не было никакой разницы в вере между двумя странами — можно ли поверить, что ирландцы, плохо обращавшиеся и позорно управляемые, как они были, никогда не предприняли бы никаких усилий, чтобы сбросить иго Англии? Конечно, есть достаточно причин, чтобы объяснить их нетерпение к этому игу, не пытаясь разжечь рвение невежественных людей против католической религии и сделать этот образ веры ответственным за всю резню, которую ирландцы и англичане за эти последние два столетия совершили друг над другом. Каждый, конечно, должен признать, что если к уже указанным причинам ненависти добавить дополнительную причину религиозного различия, эта последняя придаст большую силу (и, что более важно заметить, придаст имя) всему совокупному мотиву. Но то, за что выступает мистер Парнелл и что ясно и решительно доказывает, заключается в том, что многие из тех кровавых сцен, приписываемых католической религии, должны быть частично отнесены к причинам, совершенно не связанным с религией; что несправедливое вторжение и тираническая, позорная политика англичан должны взять на себя полную долю вины вместе с софизмами и заговорами католических священников. В правление Генриха VIII, как показывает мистер Парнелл, феодальная покорность была охотно выражена ему всеми ирландскими вождями; что Реформация была принята без малейшего сопротивления; и что беды, которые произошли в тот период в Ирландии, должны быть полностью отнесены на счет амбиций и несправедливости Генриха. В правление королевы Марии не было никаких ответных обвинений против протестантов — поразительное доказательство того, что фанатизм католической религии не достиг в тот период большой высоты в Ирландии. Восстания различных ирландских князей были столь же многочисленны в течение этого правления, как и в два предыдущих правления — обстоятельство, которое довольно трудно объяснить, если, как принято считать, католическая религия была в тот период главной пружиной действий людей.

В правление Елизаветы католик внутри Пейла регулярно сражался против католика вне Пейла. О'Салливан, фанатичный папист, упрекает их в этом. Говоря о правлении Якова I, он говорит: «И теперь глаза даже английских ирландцев (католиков Пейла) открылись; и они проклинали свою прежнюю глупость за помощь еретику». Английское правительство было настолько осведомлено о лояльности ирландских английских католиков, что доверяло им самые конфиденциальные службы. Граф Килдэр был главным инструментом в ведении войны против вождей Лейкса и Оффали. Уильям О'Бург, другой католик, был создан лордом Касл Коннел за свои выдающиеся заслуги; а Макгулли Патрик, священник, был государственным шпионом. Мы предполагаем, что это мудрое и мужественное поведение королевы Елизаветы было совершенно неизвестно как кондитеру, так и государственному секретарю, которые опубликовали статьи об опасностях найма католиков даже против иностранных врагов; и в этих публикациях много говорили о мудрости наших предков — обычная тема всякий раз, когда нужно защищать глупость их потомков. На кого бы еще из наших предков они ни намекали, они могут пощадить все комплименты этой прославленной принцессе, которая, безусловно, оставила бы достойного кондитера для приготовления пирожных и, скорее всего, предоставила бы ему произведения достопочтенного секретаря как средство доставки этих сочных деликатесов голодной и проницательной публике.

В следующие два правления мистер Парнелл показывает, какими неблагоразумными мерами английского правительства постепенно формировался дух католической оппозиции; ибо то, что он действительно произвел мощные эффекты в последующий период, он не отрицает; но утверждает только (как мы уже заявляли ранее), что эти эффекты были сильно переоценены и приписаны исключительно католической религии, когда другие причины, по крайней мере, имели равное влияние в их возникновении. Он завершает общими замечаниями об ужасном состоянии Ирландии и презренной глупости и фанатизме англичан — замечаниями, полными истины, здравого смысла и политического мужества. Как печально осознавать, что все еще был бы какой-то шанс спасти Англию от общего крушения империй, но что она может быть не спасена, потому что один политик потеряет на этом две тысячи в год, а другой три тысячи — третий место в наследство, а четвертый пенсию для своей тети! Увы! это те мощные причины, которые всегда определяли судьбу великих королевств и которые могут сравнять с пылью Старую Англию со всей ее хваленой свободой и хваленой мудростью. И не менее странно среди политических феноменов сегодняшнего дня, что единственное соображение, которое, кажется, влияет на нефанатичную часть английского народа в этом великом вопросе Ирландии, — это уважение к личным чувствам монарха. Ничего не говорится и не думается об огромном риске, которому подвергается Ирландия — ничего о грубой несправедливости, с которой обращаются с католиками — ничего о прибыльном отступничестве тех, от кого они испытывают такое обращение: но единственная забота, которой мы все, кажется, взволнованы, — это то, что короля нельзя беспокоить в его старости. Мы питаем большое уважение к королю; и желаем ему всего счастья, совместимого со счастьем его народа. Но это не времена для глупых комплиментов королям, или сыновьям королей, или кому-либо еще; этот журнал («Эдинбургское обозрение») всегда сохранял свою репутацию мужества и честности; и он будет делать это до конца. Если народ этой страны занят исключительно рассмотрением того, что лично приятно королю, не учитывая того, что для его постоянного блага и для безопасности его владений; если все общественные деятели, оставив обычную вульгарную борьбу за вознаграждение, не согласятся в примирении народа Ирландии; если необоснованные тревоги и сравнительно тривиальные интересы духовенства должны вытеснить великий вопрос свободы или рабства, нам кажется совершенно невозможным, чтобы столь подлый и столь глупый народ мог избежать того разрушения, которое готово обрушиться на них — разрушения столь неизбежного, что его можно предотвратить, только вооружив всех на нашу защиту, кто очевидно был бы участником нашего разорения, — и таким изменением системы, которое может спасти нас от опасности быть разоренными невежеством и трусостью любого генерала, фанатизмом или амбициями любого министра, или благонамеренными сомнениями любого человеческого существа, каково бы ни было его достоинство. Эти второстепенные и внутренние опасности мы должны стараться твердо и умеренно предотвращать, как можем; но любой ценой мы должны не допустить разрушителя в нашу среду или погибнуть, как мудрые и храбрые люди, в этой попытке.

Ирландия и Англия.

1. История города Дублина Уайтло. 4-й формат. Каделл и Дэвис.

2. Наблюдения о состоянии Ирландии, направленные главным образом на ее сельское хозяйство и сельское население; в серии писем, написанных во время тура по этой стране. В 2 томах. Дж. К. Кервен, эсквайр, член парламента. Лондон, 1818.

3. Взгляды Гэмбла на общество в Ирландии.

 

Это все недавние публикации, которые рассматривают интересы Ирландии в целом, и ни одна из них не имеет первостепенного значения. «Путешествия по Ирландии» мистера Гэмбла — очень обычного описания, низкие сцены и низкий юмор составляют основную часть повествования. Есть читатели, однако, которых это позабавит; и рынок чтения становится все более обширным и охватывает с каждым днем все большее разнообразие лиц. «История Дублина» мистера Уайтло — книга большой точности и исследования, весьма похвальная для усердия, здравого смысла и доброжелательности ее автора. О «Путешествиях» мистера Кристиана Кервена мы едва ли знаем, что сказать. Он смел и честен в своей политике, большой враг злоупотреблений, безвкусен в своей легкомысленности и шутливости и бесконечно слишком склонен к декламации на общие темы морали и доброжелательности. Но, при этих недостатках, книга написана не плохо и может быть с пользой прочитана теми, кто желает получить информацию о нынешнем состоянии Ирландии.

Столь велико и столь долго было плохое управление этой страной, что мы искренне верим, что империя была бы гораздо сильнее, если бы все было открытым морем между Англией и Атлантикой, и если бы скаты и треска плавали над прекрасной землей Ольстера. Такое взяточничество, такая распущенность, столько прямой тирании и угнетения, такое злоупотребление Божьими дарами, такое осквернение Божьего имени ради фанатизма и партийного духа не могут быть превзойдены в истории цивилизованной Европы и долго будут оставаться памятником позора и стыда для Англии. Но будет полезнее подавить негодование, которое вызывает само имя Ирландии, и беспристрастно рассмотреть те причины, которые испортили эту прекрасную часть творения и сохранили ее дикой и варварской посреди улучшающейся Европы.

Великое несчастье Ирландии заключается в том, что масса народа была отдана на столетие горстке протестантов, которыми они рассматривались как илоты и подвергались всякого рода преследованиям и позору. Страдания католиков так громко воспевались на самых улицах, что почти нет нужды напоминать нашим читателям, что в правление Георга I и Георга II ирландские римские католики были лишены права занимать любую гражданскую или военную должность, голосовать на выборах, допускаться в корпорации, заниматься правом или медициной. Младший брат, став протестантом, мог лишить старшего брата его права первородства; тем же процессом он мог заставить своего отца, под именем либерального обеспечения, уступить ему часть своей земельной собственности; и, если он был старшим сыном, он мог таким же образом свести право собственности своего отца к пожизненному владению. Папист был лишен права покупать земли на правах фригольда и даже держать долгосрочные аренды; и любой человек мог забрать дом своего соседа-католика, заплатив за него 5 фунтов стерлингов. Если ребенок отца-католика становился протестантом, его забирали у отца и передавали в руки протестантского родственника. Ни один папист не мог купить фригольд или аренду на срок более тридцати лет, или наследовать от протестанта, умершего без завещания, ни от католика, умершего без завещания, ни жить в Лимерике или Голуэе, ни владеть правом назначения на церковную должность, ни покупать пожизненную ренту. 50 фунтов стерлингов давали за обнаружение папистского архиепископа, 30 фунтов стерлингов — за папистского священника и 10 шиллингов — за школьного учителя. Никому не разрешалось быть доверенным лицом для католиков; ни одному католику не разрешалось брать более двух учеников; ни одному паписту — быть адвокатом, шерифом или служить в Большом жюри. Лошади папистов могли быть конфискованы для ополчения, за которое паписты должны были платить вдвойне и находить протестантских заместителей. Папистам было запрещено присутствовать на церковных советах или быть старшими или младшими констеблями: и, проживая в городах, они были обязаны находить протестантских сторожей. Адвокаты и солиситоры, вступающие в брак с католиками, подвергались наказаниям католиков. Лица, ограбленные каперами во время войны с любым папистским принцем, возмещались за счет сбора с католических жителей, где они жили. Все папистские священники, совершающие браки вопреки 12 Георга I, глава 3, должны были быть повешены!

Большая часть этих ограничений снята, хотя многие из них, носящие весьма серьезный и притеснительный характер, все еще остаются. Но главное несчастье заключается в том, что дух, порожденный этими репрессивными законами, сохраняется. Протестант по-прежнему смотрит на католика как на существо низшего сорта. Католик до сих пор не считает себя равным своему бывшему тирану и надсмотрщику. Та религиозная ненависть, которая требовала всей бдительности закона для своего сдерживания, нашла в самом законе свою сильнейшую опору; и дух, который закон поначалу раздражал и ожесточал, продолжает действовать долгое время после того, как первоначальный стимул был устранен. Закон, запрещавший католикам заседать в больших жюри, отменен; но католиков не призывают в большие жюри в той пропорции, на которую они имеют право в силу своего положения и состояния. Герцог Бедфорд сделал все, что мог, чтобы дать им преимущество тех законов, которые уже были приняты в их пользу. Но власть в этой стране редко доверяется человеку с либеральными взглядами герцога Бедфорда, и все в руках его преемников вернулось к древнему разделению на привилегированные и ущемленные касты. Мы не намерены бросать тень на нынешнего секретаря по делам Ирландии, которого мы считаем весьма либеральным политиком в этом вопросе, а во всех отношениях — достойным и превосходным человеком. Правительство, которому он служит, позволяет ему предаваться некоторому безобидному либерализму; но совершенно ясно, что для католиков ничего делать не собираются; что протестантское высокомерие и тирания не приведут к потере никаких выгод; и поэтому среди большинства ирландских протестантов высокомерие, тирания и отчуждение продолжают действовать. Каким бы подходящим ни был католик, его не избирают; какие бы барьеры ни были разрушены, он не продвигается ни на шаг. Сначала его не допускали законом; теперь его не допускают мнением и привычкой. Они так долго были в цепях, что никто не верит в их способность пользоваться своими руками и ногами.

Однако не единственным и не самым худшим несчастьем католиков является то, что смягчение закона до сих пор приносит им мало пользы; закон еще недостаточно смягчен. Католик, как всем известно, не может стать шерифом; не может быть членом парламента; не может быть директором Ирландского банка; не может занимать высокие должности в юридической сфере, армии и на флоте; он отрезан от всех высоких целей человеческих амбиций и к нему относятся как к человеку с клеймом и низшему по положению.

Общепризнано, что католиков в Ирландии примерно в четыре раза больше, чем протестантов, из которых не более половины принадлежат к Церкви Ирландии. Это, таким образом, одна из самых поразительных черт положения Ирландии. То, что огромная масса населения полностью подчинена и запугана горсткой сравнительно недавних поселенцев, в руках которых сосредоточена вся власть и покровительство в стране, которые были вынуждены неохотно отказаться от еще больших злоупотреблений властью и которые с дрожащим опасением смотрят на растущую либеральность парламента и страны по отношению к этим несчастным людям, которых они всегда считали своей собственностью и своей добычей.

Какие бы беды ни проистекали из такого соотношения между угнетателем и угнетенным — каким бы опасностям ни подвергалась страна в таком положении, эти беды и опасности в Ирландии быстро растут. Доля католиков по отношению к протестантам сейчас бесконечно больше, чем тридцать лет назад, и становится все более благоприятной для первых. Согласно отчету, представленному в ирландскую Палату лордов в 1732 году, доля католиков к протестантам не составляла и двух к одному. Сейчас (как мы уже отмечали) она составляет четыре к одному; и причины, которые так изменили пропорции в пользу католиков, достаточно очевидны для любого, кто знаком с положением дел в Ирландии. Римско-католический священник живет на месте; его доход полностью зависит от численности его паствы, и он должен проявлять усердие, иначе он будет голодать. Поэтому есть некоторый шанс на успех в его усилиях по обращению в свою веру; но протестантский священнослужитель, даже если бы он был столь же рьян, имеет мало или вовсе не имеет шансов убедить столь большую часть населения перейти в его Церковь. Католический священнослужитель принадлежит к религии, которая всегда была более заинтересована в приобретении прозелитов, чем протестантская Церковь; и он движим чувством обиды и желанием мести. Еще одна причина непропорционального роста числа католиков заключается в том, что католики вступают в брак при средствах, которые протестант считает недостаточными для брака. Несколько картофелин и сарай из дерна — вот все, что Лютер оставил для католика; и, когда последний получает это, он немедленно приступает к великому ирландскому производству детей. Но протестант принадлежит к секте, которая ест лучшую муку, а отруби бросает другим; ему нужны удобства, и он не женится, пока не получит их. Ему было бы стыдно, если бы его увидели живущим так, как живет католик. Это главная причина, почему протестанты, остающиеся верными своей Церкви, не увеличиваются так быстро, как католики. Но в обычных умах повседневные сцены, пример большинства, сила подражания определяют их привычки, как религиозные, так и гражданские. Протестантский рабочий, который трудится среди католиков, вскоре учится думать, действовать и говорить так же, как они; он не застрахован от бесконечных панегириков, которые он слышит об отце О'Лири. Его протестантизм стирается, и в конце концов, после некоторого сопротивления, он идет в часовню, куда, как он видит, ходят все остальные.

Эти восемь католиков не только ненавидят девятого человека, протестанта из государственной Церкви, за несправедливые привилегии, которыми он пользуется, — не только помнят, что земли их отцов были отданы его отцу, — но и вынуждены платить за поддержку его религии. В том жалком состоянии нищеты, в которое погружены низшие слои ирландцев, им не без значительных усилий удается выплатить несколько шиллингов, необходимых для содержания своего католического священника; а когда это сделано, десятая часть картофеля в огороде должна быть отдана на поддержку вероисповедания, введение которого в Ирландию они считают главной причиной своей политической неполноценности и всех своих многочисленных бедствий. В Англии рабочий может найти постоянную работу или, в крайнем случае, получить помощь от своего прихода. Является ли десятина налогом на него, известно только политэконому: если он и платит ее, то не знает, что платит, и бремя содержания духовенства по крайней мере скрыто от его глаз. Но в Ирландии единственный способ, которым живет бедняк, — это аренда небольшого участка земли, на котором он может выращивать картофель: семь или восемь месяцев из двенадцати во многих частях Ирландии нет постоянной работы для бедных; и картофельное поле — это все, что защищает их от абсолютного голода. Если бы Папа пришел лично и забрал каждую десятую картофелину, бедный крестьянин едва ли бы это вынес. С каким же терпением он может видеть, как ее бросают в телегу еретика-ректора, у которого есть церковь без прихожан и доход без обязанностей? Мы не говорим, правильны эти вещи или нет, нуждаются ли они вообще в исправлении или в каком именно исправлении они нуждаются; но мы рисуем их в тех красках, в которых они предстают перед взором нищеты и невежества, не говоря о том, ложны эти краски или истинны. И этот случай вовсе не сравним с положением диссентеров, платящих десятину в Англии; этот случай прямо противоположен тому, что происходит в Ирландии, ибо это вклад очень малого меньшинства в религию очень большого большинства; и численность сторон меняет все в аргументации. Чтобы еще больше озлобить бедного католика, богатые скотоводы прихода или сквайр в своем приходе вообще не платят десятину за свои пастбища. Десятина с пастбищ в Ирландии отменена, и бремя содержания двух Церквей, по-видимому, ложится на более бедных католиков, борющихся с плугом и лопатой на маленьких клочках дорого арендованной земли. Десятина, кажется, собирается более суровым образом, чем в Англии. Мелкое дробление земли в Ирландии — слабая связь, которую протестантский священнослужитель обычно имеет с католическим населением своего прихода — сделали введение сборщиков десятины очень распространенным явлением, иногда в качестве агента священнослужителя, иногда в качестве арендатора или посредника между священнослужителем и земледельцем, но в любом случае — практичными, ловкими оценщиками десятины. Английские священнослужители в целом далеки от того, чтобы требовать всего, что им причитается, но жертвуют малым ради любви к популярности или из страха перед ненавистью. Система сборщиков десятины, установленная по всей Англии (как она установлена в Ирландии), вызвала бы всеобщее отвращение и отчуждение от государственной Церкви.

«Во время правления лорда Галифакса, — говорит мистер Харди, цитируя мнение лорда Шарлемонта о десятине, выплачиваемой католиками, — Ирландия была опасно встревожена в своих южных и северных регионах. На юге, главным образом в графствах Килкенни, Лимерик, Корк и Типперэри, впервые появились «Белые мальчики»; те самые «Белые мальчики», которые с тех пор время от времени нарушают общественное спокойствие, при этом не было предпринято ни одного рационального метода для искоренения этого позорного зла. Когда мы учитываем, что один и тот же район в течение долгих двадцати семи лет был подвержен частым возвратам одного и того же беспорядка, в который он постоянно впадал, несмотря на все насильственные средства, время от времени применяемые нашими политическими шарлатанами, мы не можем сомневаться в том, что должна существовать какая-то реальная, специфическая и местная причина, и все же ни устранение, ни даже расследование этой причины ни разу не было предпринято всерьез. Были приняты законы самого кровавого и неконституционного характера; страна была опозорена и озлоблена частыми и кровавыми казнями; и виселица, этот вечный ресурс слабых и жестоких законодателей, стонала под множеством голодающих преступников; однако, пока причине позволяют существовать, последствия всегда будут следовать. Ампутация конечностей никогда не искоренит зудящую опухоль, которую нужно искать в ее источнике и там лечить».

«Я желаю, — продолжает мистер Уэйкфилд, — ради человечности и чести ирландского характера, чтобы джентльмены этой страны приняли это дело к серьезному рассмотрению. Пусть они только на мгновение поставят себя в положение полуголодного коттера, окруженного несчастной семьей, требующей еды, и пусть судят, какими должны быть его чувства, когда он видит, как десятая часть урожая его картофельного огорода выставляется во время сбора урожая на публичные торги, или, если он дал долговую расписку на выплату определенной суммы денег в качестве компенсации за такую десятину, когда она наступает, слышать душераздирающие крики своих отпрысков, цепляющихся за него и оплакивающих молоко, которого они лишены из-за того, что коров гонят в загон, чтобы продать их для погашения долга. Такие рассказы — не плод воображения; факты существуют и слишком обычны в Ирландии. Если бы один из них был перенесен на холст рукой гения и показан английской гуманности, то сердце, которое могло бы отказать в сочувствии, должно быть поистине черствым. Я видел корову, любимую корову, которую уводили, сопровождаемую вздохами, слезами и проклятиями всей семьи, которая плелась следом, через грязь и слякоть, чтобы попрощаться в последний раз с этим своим единственным другом и благодетелем у ворот загона. Я слышал с эмоциями, которые едва могу описать, глубокие проклятия, повторяемые из деревни в деревню по мере движения процессии. Я был свидетелем того, как группа проходила мимо стен поместья богатого скотовода, чьи многочисленные стада паслись на самых пышных пастбищах, в то время как он был защищен от любого требования десятины с их корма, глядя на это с самым бесчувственным равнодушием». — Там же, стр. 486.

В Манстере, где взимается десятина с картофеля, восстания против этой системы постоянно происходили в течение последних сорока лет. В Ольстере, где такая десятина не требуется, эти восстания неизвестны. Двойная Церковь, которую поддерживает Ирландия, и тот болезненный видимый вклад в нее, который бедный ирландец вынужден делать из своего жалкого скудного заработка, является одной из главных причин тех бесконечных восстаний, поджогов, убийств и грабежей, которые опустошали эту злополучную страну на протяжении стольких лет. Несчастным следствием гражданских ограничений и церковных выплат, под бременем которых находятся католики, является глубоко укоренившаяся антипатия к этой стране. Они ненавидят английское правительство из-за исторических воспоминаний, реальных страданий и разочарованных надежд, и пока с ними не будут обращаться лучше, они будут продолжать ненавидеть его. В этот момент, в период самого глубокого мира, в Ирландии находится двадцать пять тысяч самых дисциплинированных и хорошо оснащенных войск в мире, с примкнутыми штыками, на карауле и в состоянии настоящей войны: и нет ни одного лишнего человека — и Ирландия не была бы удерживаема без них. Когда в прошлом году было необходимо (или считалось необходимым) подавить детей реформы, мы были вынуждены провести новый набор войск в этой стране; ни одного человека нельзя было выделить из Ирландии. В тот момент, когда они погрузились на корабли, «Мальчики рассвета», «Мальчики сердца дуба», «Мальчики двенадцати часов», «Мальчики сердца кремня» и вся кровавая молодежь болота Аллен приступили бы к древнему делу бунта, грабежа и неповиновения. Ирландия, короче говоря, пока ее обиды не будут исправлены и по отношению к ней не будет принята более либеральная политика, всегда будет причиной беспокойства и подозрений для этой страны, и в какой-то момент нашей слабости и подавленности насильственно вырвет то, что она сейчас приняла бы с благодарностью и ликованием.

Ирландия расположена рядом с другим островом большего размера, говорящим на том же языке, значительно превосходящим в цивилизации и являющимся местом пребывания правительства. Следствием этого является эмиграция самой богатой и могущественной части общества — огромный отток богатства — и отсутствие всего того здорового влияния, которое представители древних семей, проживающие в своих поместьях, оказывают на своих арендаторов и иждивенцев. Может ли кто-нибудь представить, что сцены, которые разыгрывались в Ирландии в течение последних двадцати лет, произошли бы, если бы такие крупные собственники, как герцог Девоншир, маркиз Хартфорд, маркиз Лэнсдаун, граф Фицуильям и многие другие люди равного богатства, имели постоянную привычку проживать в своих ирландских поместьях так же, как они проживают в своих английских? Неужели для порядка и цивилизации большого района не имеет значения, обитает ли в большом особняке ничтожный, возможно, вредный адвокат в образе агента, или же первые и величайшие люди Соединенного Королевства после завершения дел в Парламенте приезжают со своими друзьями и семьями, чтобы проявлять гостеприимство, тратить большие доходы, распространять информацию и улучшать нравы? Это зло очень серьезно для Ирландии; и, насколько мы видим, неизлечимо. Ибо если бы нынешние крупные поместья из-за разорения семей были разбиты на части и проданы, другие, столь же крупные, в свободном обращении собственности быстро бы накопились; и как только любой владелец достигал определенной высоты состояния, он, вероятно, предпочел бы проживать в лучшей стране — рядом с Парламентом или Двором.

Это отсутствие крупных собственников в Ирландии неизбежно влечет за собой, или, если не неизбежно, то фактически привело к найму посредников, что составляет еще одну постоянную и регулярную ирландскую жалобу. Мы хорошо осознаем все, что можно сказать в защиту посредников; что они стоят между мелким фермером и крупным собственником, как лавочник между производителем и потребителем; и, по сути, своим вмешательством экономят время, а значит, и расходы. Это может быть вполне верно в абстрактном смысле; но необходимо учитывать особый характер земли. Цель человека, который производит ткань, — продать свою ткань на текущем рынке по максимально возможной цене. Если эта цена слишком высока, она вскоре падает; но его оборудованию не наносится никакого ущерба из-за более высокой цены, которой он пользовался некоторое время, — он так же способен производить ткань с его помощью, как если бы прибыль, которую он получал, всегда была одинаково умеренной; поэтому он не боится посредника или любого вида морального механизма, который может помочь ему получить самые высокие текущие цены. То же самое чувство было бы у любого, кто сдает в аренду паровой двигатель или любую другую машину для производственных целей; он естественно взял бы самую высокую цену, которую мог получить; ибо он мог бы либо сдать свою машину за цену, пропорциональную выполняемой ею работе, либо ремонт, оцениваемый с величайшей точностью, мог бы быть возложен на арендатора; короче говоря, он вряд ли мог бы запросить слишком высокую арендную плату за свою машину, которую дал бы ответственный человек; износ был бы настолько заметен и настолько исчислим в таких случаях, что любая вторичная аренда или субаренда была бы скорее увеличением безопасности, чем источником тревоги. Любое зло от такой практики было бы маловероятным, измеримым и исправимым. В земле, напротив, цель состоит не в том, чтобы получить самые высокие цены в абсолютном выражении, а в том, чтобы получить самые высокие цены, которые не повредят машине. Один арендатор может предложить и заплатить вдвое больше арендной платы, чем другой, и через несколько лет оставить землю в состоянии, которое эффективно заблокирует все будущие предложения об аренде. Нет смысла заполнять договор аренды кучей пунктов и обязательств; арендатор, который платит больше, чем должен платить, или который платит даже до последнего фартинга, который он должен платить, будет грабить землю и вредить машине, вопреки всем адвокатам в Англии. Он будет грабить ее, даже если намерен остаться на ней — движимый нынешней нуждой и стремящийся отсрочить день невыплаты и задолженности. Ущерб часто трудно обнаружить — нелегко рассчитать, нелегко доказать; такой, за который присяжные (сами, возможно, фермеры) не захотят дать достаточную компенсацию. И если это верно в Англии, то это гораздо более поразительно верно в Ирландии, где чрезвычайно трудно получить вердикты за нарушение условий договоров аренды.

Единственный метод, таким образом, защиты машины от реального ущерба — это предоставление фактическому арендатору такого преимущества в его контракте, что он не желает от него отказываться — что он имеет реальный интерес в его сохранении и не движим бедствиями настоящего момента к уничтожению будущей продуктивности почвы. Любая арендная плата, которую арендодатель принимает сверх этого, или любая система, с помощью которой получается больше арендной платы, чем эта, — это заем денег под самые ростовщические и распутные проценты — увеличение дохода сегодняшнего дня за счет абсолютного разорения собственности. Таков эффект, производимый посредником; он дает высокие цены, чтобы получить еще более высокие от арендатора; фактический арендатор платит больше, чем совместимо с безопасностью и сохранением машины; земля истощается, и в конце концов тот максимум арендной платы, который мы описали, не достигается; и не только собственность страдает от такой системы, но в Ирландии из нее проистекают самые шокирующие последствия. В Ирландии мало производства; цена труда низка, спрос на труд нерегулярен. Если бедняка выгоняют из-за нехватки арендной платы с его картофельного огорода, у него нет другого ресурса — все потеряно: он сделает невозможное (как говорят французы), чтобы удержать его; подпишет любую облигацию и пообещает любую арендную плату. У посредника нет репутации, которую можно потерять; и он знал, когда брался за это занятие, что это то, с чем жалость не имеет ничего общего. Он гонит вперед; а бедный крестьянин отступает назад, теряет что-то на каждом шагу, пока не доходит до самого края отчаяния; а затем он отскакивает и убивает своего угнетателя, и становится «Белым мальчиком» или «Правым мальчиком»; — солдат стреляет в него, а судья вешает его.

В дебатах, которые состоялись в ирландской Палате общин по поводу Билля о предотвращении бурных восстаний и собраний 31 января 1787 года, Генеральный прокурор представил Палате следующее изложение фактов.

«Начало, — сказал он, — было в одном или двух приходах в графстве Керри; и они действовали так. Люди собирались в католической часовне и там давали клятву подчиняться законам капитана Права и морить голодом духовенство. Затем они направлялись в соседние приходы в следующее воскресенье и там приводили людей к присяге таким же образом; с тем дополнением, что они (люди, приведенные к присяге последними) должны в следующее воскресенье направиться в часовни своих ближайших соседних приходов и привести жителей этих приходов к присяге таким же образом. Действуя таким образом, они очень скоро прошли через всю провинцию Манстер. Первой целью была реформация десятины. Они поклялись не давать больше определенной цены за акр, не помогать и не позволять помогать им в сборе десятины и не допускать никакого сборщика. Затем они взяли на себя предотвращение сбора приходских сборов, затем назначение приходских клерков, а в некоторых случаях и викариев, говорить, какую церковь следует или не следует ремонтировать, а в одном случае угрожать, что они сожгут новую церковь, если старая не будет отдана под мессу. Наконец, они перешли к регулированию цен на земли, повышению цены на труд и противодействию сбору налога на очаг и других налогов. Видели, как отряды из 5000 человек маршировали по стране без оружия, и, если их встречал какой-либо магистрат, они никогда не предлагали ни малейшей грубости или оскорбления; напротив, они позволяли лицам, обвиняемым в преступлениях, быть взятыми из их среды магистратом в одиночку, без помощи какой-либо силы».

«Генеральный прокурор сказал, что он хорошо знаком с провинцией Манстер и что человеческая нищета не может превзойти нищету крестьянства этой провинции. Несчастные арендаторы были стерты в порошок безжалостными арендодателями; что, будучи не в состоянии дать духовенству их законные взносы, у них не было еды или одежды для самих себя — арендодатель захватывал все; и он с сожалением добавил, что, не довольствуясь нынешним вымогательством, некоторые арендодатели были настолько низки, что подстрекали повстанцев грабить духовенство их десятины, не для того, чтобы облегчить страдания арендаторов, а чтобы они могли добавить долю духовенства к жестокой арендной плате, которую они уже платили. Бедные люди Манстера жили в более жалком состоянии нищеты, чем то, которое человеческая природа могла бы вынести». — «Речи Граттана», том I, стр. 292.

Мы, конечно, не должны руководствоваться именами в такой дискуссии. Посредник мог бы быть связан самыми строгими юридическими ограничениями относительно цены, которую он должен взимать с субарендаторов, и тогда он был бы не более вреден для поместья, чем управляющий. Управляющий мог бы быть защищен в вымогательствах, столь же суровых, как у самого алчного посредника; и тогда, конечно, это было бы то же самое под другим именем. Практика, против которой мы возражаем, — это слишком распространенный в Ирландии метод вымогательства последнего фартинга, который арендатор готов отдать за землю, лишь бы не покидать ее: и механизм, с помощью которого такая практика осуществляется, — это посредник. Дело не только в том, что это разоряет землю; это разоряет и людей. Они становятся настолько бедными — прижатыми к земле, — что не могут опуститься ниже; и в конце концов взрываются всеми актами отчаяния и мести, которыми так печально известна Ирландия. Люди, у которых есть деньги в карманах и которые видят, что их положение улучшается, не делают таких вещей. Богатство, или надежда на богатство или комфорт, — это родитель порядочности, порядка и подчинения законам. Арендодатель в Ирландии понимает роскошь карет и лошадей, но не имеет вкуса к большей роскоши окружения себя моральными и благодарными арендаторами. Отсутствующий собственник смотрит только на доход и не заботится о беспорядке и деградации страны, которую он никогда не собирается посещать. Есть очень почетные исключения из этого обвинения: но есть слишком много живых примеров того, что оно справедливо. Алчность ирландского арендодателя побуждает его допускать крайнее дробление своих земель. Когда дочь выходит замуж, маленькая часть маленькой фермы отламывается — еще один уголок для Патрика и еще один для Дермота — пока земля не разбивается на участки, на одном из которых английская корова не смогла бы стоять. Таким образом, вместо одного воздвигается двадцать особняков нищеты. Более громкий крик угнетения возносится к небесам, и новые враги английского имени и власти множатся на земле. Ирландский джентльмен, также чрезвычайно стремящийся к политическому влиянию, умножает свободные владения и дробит голоса; и эта склонность, конечно, ведет к увеличению жалкого избытка живых существ, под которым стонет Ирландия. Среди многочисленных бедствий, которым подвержен бедный ирландский арендатор, мы не должны упускать из виду практику взимания арендной платы. А сдает землю Б, который сдает ее В, который сдает ее снова Г. Г платит В свою арендную плату, а В платит Б. Но если Б не платит А, скот Б, В, Г — все гонится в загон и через несколько дней продается с аукциона. Общий перегон такого рода очень часто приводит к кровавому восстанию. Его можно отнести к классическим обидам Ирландии.

Картофель играет большую роль в нынешнем состоянии Ирландии. Он намного дешевле пшеницы; и так легко растить семью на нем, что нет сдерживания населения из-за трудности получения пищи. Поэтому население растет с быстротой, приближающейся почти к быстроте новых стран, и в гораздо большей пропорции, чем улучшающееся сельское хозяйство и промышленность страны могут найти для него работу. Все степени всех наций начинают с жизни в свинарниках. Король или священник первыми выбираются из них; затем дворянин, затем нищий; по мере того как каждый класс становится все более богатым. Лучшие вкусы возникают из лучших обстоятельств; и роскошь одного периода — это нищета и бедность другого. Английские крестьяне во времена Генриха VII жили так же плохо, как сейчас ирландские крестьяне; но население было ограничено трудностью получения зернового пропитания. Улучшения в этом королевстве были более быстрыми; цена труда выросла; а вместе с ней и роскошь и комфорт крестьянина, который сейчас прилично одет и обут и который считал бы себя в последней стадии нищеты, если бы у него не было ничего, кроме железного горшка в дерновом доме и полно картофеля в нем. Использование картофеля было введено в Ирландию, когда жалкое жилье ее собственного крестьянства имело некоторую пропорцию к состоянию этих удобств по всей Европе. Но они увеличили свое население так быстро и, в сочетании с репрессивным правительством Ирландии, сдерживающим улучшения, удерживали цену труда настолько низкой, что ирландские бедняки никогда не могли выбраться из своих глиняных хижин или приобрести какой-либо вкус к чистоте и приличному внешнему виду. Мистер Кервен дает следующее описание ирландских коттеджей:—

«Эти особняки жалкого существования, ибо их можно поистине так описать, в соответствии с нашей общей оценкой тех необходимых удобств, которые требуются для счастья разумных существ, чаще всего состоят из двух комнат на первом этаже, что является наиболее подходящим термином, ибо они буквально на земле, поверхность которой нередко понижена на фут или более, чтобы сэкономить расходы на такое количество наружных стен. Одна — это столовая, другая — спальня. Мебель первой, если владелец ранжируется в верхней части шкалы скудости, будет состоять из кухонного буфета, хорошо укомплектованного и богато украшенного посудой — не менее, по-видимому, гордость мужа, чем результат женского тщеславия жены: что, вместе со столом, сундуком, несколькими табуретами и железным горшком, завершает каталог удобств, обычно встречающихся в хижине: в то время как прялка, предоставленная Льняным советом, и ткацкий станок украшают свободные пространства, которые иначе остались бы необставленными. При обустройстве последней, которая не может ни в каком случае или при каком-либо показе добавить ни перышка к весу или важности, ожидаемой от вида первой, инвентарь ограничен одной, а иногда и двумя кроватями, служащими для отдыха всей семьи! Какими бы мягкими они ни были для конечностей, жаждущих отдыха, их покрытия кажутся очень легкими, и вся квартира вызывала размышления самого болезненного характера. При таких лишениях, с мокрым глиняным полом и крышей в лохмотьях, как праздны поиски комфорта!» — Кервен, I, стр. 112, 113.

К этому отрывку мы добавим еще один на ту же тему.

«Гигантская фигура, с непокрытой головой передо мной, имела бороду, которая не опозорила бы древнего израильтянина — он был без обуви и чулок — и почти санкюлот — с пальто, или скорее курткой, которая выглядела так, будто первый порыв ветра разорвал бы ее в клочья. Хотя его одежда была такой рваной, у него было мужественное, властное лицо. Я попросил разрешения увидеть внутренность его хижины, на что получил его самое любезное согласие. Наклонившись, чтобы войти в дверь, я был остановлен и обнаружил, что необходимо разрешение от другого, прежде чем я смогу быть допущен. Свинья, которая была привязана к колу, вбитому в пол, с длиной веревки, достаточной, чтобы позволить ей наслаждаться солнцем и воздухом, потребовала некоторой вежливости, которую я ей оказал, и мне позволили войти. Жена была занята варкой ниток, и рядом с ней, у огня, спал прекрасный младенец, без всякого покрытия, на голой доске. Дал ли огонь дополнительное сияние лицу младенца, или Природа запечатлела на его бессознательной щеке румянец от того, что участь человека должна быть подвержена таким лишениям, я не решусь сказать; но если причина относится к последнему, это было в полном унисоне с моими собственными чувствами. Двое или трое других детей толпились вокруг матери: на их розовых лицах здоровье казалось установленным, несмотря на грязь и рваную одежду. Платье бедной женщины было едва достаточным, чтобы удовлетворить приличия. Ее лицо выражало застывшую меланхолию, окрашенную появлением плохого здоровья. Хижина, которая не превышала двенадцати или пятнадцати футов в длину и десяти в ширину, была наполовину скрыта дымом — дымохода или окна я не видел; дверь служила различным целям входа для света и выхода для дыма. Мебель состояла из двух табуретов, железного горшка и прялки, в то время как мешок, набитый соломой, и единственное одеяло, положенное на доски, служили кроватью для отдыха всей семьи. Нужно ли мне пытаться описать свои ощущения? Одно только это заявление не может не передать уму, подобному вашему, адекватное представление о них — я не мог долго оставаться свидетелем этой вершины человеческого страдания. Когда я покидал прискорбное жилище, хозяйка последовала за мной, чтобы повторить свои благодарности за пустяк, который я ей дал. Это дало мне возможность наблюдать ее особу более подробно. Она была высокой фигурой, ее лицо состояло из интересных черт, и со всем видом того, что когда-то была красивой.

«Не желая покидать деревню, не убедившись сначала, было ли то, что я видел, единичным случаем или образцом ее общего состояния, или возникла ли крайность нищеты, которую я только что увидел, из-за особого отсутствия предусмотрительности и отсутствия управления в одной несчастной семье, я зашел в соседнее жилище, где нашел бедную старуху восьмидесяти лет, чье жалкое существование мучительно продолжалось благодаря содержанию ее внучки. Их состояние, если возможно, было более прискорбным». — Кервен, I, стр. 181–183.

Эта нищета, которую так остро чувствуют все иностранцы, посещающие Ирландию, происходит, безусловно, в значительной мере от их случайного использования пищи, настолько дешевой, что она поощряет население до чрезвычайной степени, снижает цену труда и оставляет множества, которые она призывает к существованию, почти лишенными всего, кроме пищи. Гораздо больше людей живут в результате введения картофеля; но все живут в большей нищете. В прогрессе населения картофель должен, конечно, в конце концов стать таким же трудным для получения, как и любая другая пища; и тогда пусть политэконом рассчитает, какой должна быть необъятность и нищета народа, где дальнейший прогресс населения сдерживается трудностью получения картофеля.

Следствием долгого бесхозяйственности и угнетения Ирландии и исключительных обстоятельств, в которых она находится, является то, что это полуварварская страна — тем больший позор тем, кто так плохо обращался с прекрасной страной и прекрасным народом; но это часть нынешнего положения Ирландии. Варварство Ирландии проявляется в частоте и свирепости дуэлей — наследственных клановых распрях простого народа и драках, к которым они приводят — ужасающих жестокостях, практикуемых при восстаниях простого народа — и их склонности к восстанию. Низшие ирландцы живут в состоянии большей нищеты, чем любой другой народ в Европе, населяющий столь прекрасную почву и климат. Трудно, часто невозможно, исполнить процессы закона. В случаях, когда замешаны джентльмены, это часто даже не предпринимается. Поведение младших шерифов часто очень коррумпировано. Мы боимся, что магистратура Ирландии значительно уступает таковой в этой стране; дух взяточничества и подкупа очень широко распространен, и в случаях, когда в сестринском королевстве царит величайшая чистота. Военная сила необходима по всей стране, и часто для самых обычных и справедливых операций Правительства. Поведение высших слоев к низшим гораздо менее мягкое и приличное, чем в Англии. Удары от начальников к подчиненным более часты, а наказание за такую агрессию более сомнительно. Слово «джентльмен», кажется, в Ирландии кладет конец большинству процессов в суде. Арестовать джентльмена!!! — выписать ордер против джентльмена — это способы действия, не очень распространенные в отправлении ирландского правосудия. Если человек ударит самого ничтожного крестьянина в Англии, он либо сам получает удар в ответ, либо немедленно доставляется к магистрату. Невозможно жить в Ирландии, не замечая различных моментов, в которых она уступает в цивилизации. Отсутствие единства в чувствах и интересах среди людей — раздражительность, насилие и месть — отсутствие комфорта и чистоты в низших слоях — привычное неповиновение закону — отсутствие доверия к магистратам — коррупция, продажность, постоянная необходимость прибегать к военной силе — все это возвращает наблюдателя к тому отдаленному и раннему состоянию человечества, которое англичанин может узнать только на страницах антиквара или историка. Мы рисуем эту картину не для осуждения, а для правды. Мы восхищаемся ирландцами — чувствуем самую искреннюю жалость к состоянию Ирландии — и считаем поведение англичан по отношению к этой стране системой ужасающей жестокости и презренной низости. При таком климате, такой почве и таком народе неполноценность Ирландии по сравнению с остальной Европой прямо вменяется в вину долгому нечестию английского Правительства.

Прямым следствием нынешнего нецивилизованного состояния Ирландии является то, что туда попадает очень мало английского капитала. Человек, который занимается паровыми двигателями, основой и утком, естественно встревожен «Мальчиками рассвета» и ночными «Кардерами»; его цель — покупать и продавать так быстро и тихо, как он может, и он естественно будет терпеть высокие налоги и соперничество в Англии или эмигрирует в любую часть Континента или в Америку, чем погрузится в суматоху ирландской политики и страстей. Нет ничего, в чем Ирландия нуждается больше, чем в крупных промышленных городах, чтобы забрать свое избыточное население. Но сначала должен наступить внутренний мир, а затем последуют искусства мира. Иностранный производитель вряд ли подумает о том, чтобы вложить свой капитал туда, где он не может быть уверен, что его существование в безопасности. Еще одним препятствием для промышленного величия Ирландии является нехватка не угля, а хорошего угля, дешево добываемого — статьи, в которой (несмотря на статьи в Ирландских Трудах) они прискорбно уступают англичанам.

Еще одним следствием некоторых причин, которые мы изложили, является крайняя праздность ирландского рабочего. Нет ничего, о ценности чего ирландцы, кажется, имеют так мало представления, как о времени. Они царапают, ковыряют, бездельничают, пялятся, зевают и делают что угодно, кроме того, чтобы бороться и сражаться с задачей перед ними. Самый смешной из всех человеческих объектов — это ирландец, пашущий землю. Гигантская фигура — семифутовая машина для переворачивания картофеля в человеческой природе — завернутая в огромное пальто и подгоняющая двух голодных пони ужасными проклятиями и поднятой дубинкой. Ирландская ворона замечает приближающийся доход и не невнимательна к действиям скакунов. Борозда, которая должна быть хранилищем будущего урожая, не похожа ни глубиной, ни регулярностью на те домашние борозды, которые ногти кроткой и многострадальной жены пашут в какой-нибудь семейной ссоре на щеках заслуженно наказанного мужа. Сорняки, кажется, падают довольными, зная, что они выполнили свою судьбу и оставили после себя для воскрешения следующей весной обильное и здоровое потомство. Все это сцена праздности, лени и нищеты, о которой невозможно в этой активной и предприимчивой стране составить даже самое отдаленное представление; но сильно указывающая на привычки, вторичные или оригинальные, которые долго будут представлять мощное препятствие для улучшения Ирландии.

Ирландский характер вносит свой вклад в замедление улучшений этой страны. У ирландца много хороших качеств: он храбр, остроумен, щедр, красноречив, гостеприимен и открыт душой; но он тщеславен, показлив, расточителен и любит выставляться, легкомыслен в советах, лишен настойчивости, без навыков в частной или общественной экономике, наслаждающийся, а не приобретающий — тот, кто презирает медленные и терпеливые добродетели — кто хочет надстройку без фундамента, результат без предварительной операции, дуб без желудя и трехсот лет ожидания. Ирландцы вспыльчивы, склонны к долгам и дракам и очень нетерпеливы к ограничениям закона. Такой народ вряд ли будет держать свои глаза твердо на главной выгоде, как шотландцы или голландцы. Англия очень старалась в один период заставить шотландцев платить двойную Церковь, но Сонни взял свои перо и чернила и, обнаружив, какая сумма набегает, пришел в ярость и вытащил свой меч. Боже упаси ирландца сделать то же самое! Лекарство сейчас было бы хуже болезни; но если бы угнетения Англии более твердо сопротивлялись столетие назад, Ирландия не была бы сценой бедности, нищеты и страданий, которой она сейчас является.

Католическая религия, среди прочих причин, способствует отсталости и варварству Ирландии. Ее принижающее суеверие, детские церемонии и глубокое подчинение священству, которому она учит, — все это стремится омрачить умы людей, препятствовать прогрессу знаний и исследований и предотвратить превращение Ирландии в столь же свободную, могущественную и богатую, как сестринское королевство. Хотя мы искренние друзья католической эмансипации, мы не защитники католической религии. Мы были бы очень рады видеть всеобщее обращение в протестантизм среди ирландцев, но мы не думаем, что насилие, лишения и ограничения — это правильные методы для создания прозелитов.

Такова, значит, Ирландия в этот период — земля более варварская, чем остальная Европа, потому что с ней обращались хуже и ее более жестоко угнетали. Многие из ограничений и лишений, которым подвергались католики, были сняты законом, но в таких случаях они все еще ограничены и лишены прав по обычаю. Многие жестокие и репрессивные законы все еще применяются против них. Десятая часть населения поглощает все почести страны; остальные девять платят десятую часть продукта земли за поддержку религии, в которую они не верят. В стране мало капитала. Великие и богатые люди призываются делами или привлекаются удовольствием в Англию; их поместья отдаются факторам, и последний фартинг арендной платы вымогается у бедных, которые, если они отдают землю, не могут получить работу в промышленности или регулярную работу в сельском хозяйстве. Простые люди используют такой вид пищи, который настолько дешев, что они могут растить семьи, которые не могут получить работу и которые имеют мало других удобств жизни, кроме пищи. Ирландцы легкомысленны — отсутствие работы сделало их ленивыми; они раздражительны и храбры, имеют острое воспоминание о прошлых обидах, которые они перенесли, и нынешних обидах, которые они терпят от Англии. Следствием всего этого является вечный бунт и восстание, целая армия солдат в мирное время и всеобщее восстание всякий раз, когда Англия занята своими другими врагами или застигнута врасплох! И так будет, пока те же причины продолжают действовать, на века вперед, и все хуже и хуже, по мере того как быстро растущее население католиков становится все более многочисленным.

Средствами являются время и справедливость, и эта справедливость заключается в отмене всех законов, которые делают какое-либо различие между двумя религиями; в назначении над правительством Ирландии не глупых, любезных и ничтожных дворян, которых слишком часто посылали туда, а людей, которые глубоко чувствуют обиды Ирландии и которые имеют горячее желание исцелить их; которые позаботятся о том, чтобы католики, когда они подходят, были избраны; которые будут распределять покровительство Ирландии пропорционально между двумя сторонами и дадут справедливым и либеральным законам ту же силу исполнения, которая до сих пор была зарезервирована только для указов тирании и постановлений угнетения. Несправедливость и трудность содержания двух Церквей должны быть убраны из поля зрения, если это не может или не должно быть вылечено. Политэконом, моралист и сатирик должны объединиться, чтобы научить умеренности и надзору великих ирландских собственников. Общественные разговоры и шум могут сделать что-то для бедных ирландцев, как это было для рабов в Вест-Индии. Ирландия станет более спокойной при таком обращении, а затем более богатой, более комфортной и более цивилизованной; и ужасное зрелище глупости и тирании, которое она в настоящее время демонстрирует, может со временем быть удалено с глаз Европы.

В Палате общин сейчас есть два выдающихся ирландца — лорд Каслри и мистер Каннинг, — которые подпишутся под справедливостью каждого слога, который мы сказали по этому вопросу, и которые имеют власть, сделав это условием своего пребывания в должности, освободить свою родную страну и поднять ее до ее законного ранга среди наций земли. И все же Двор подкупает их, год за годом, помпой и привилегиями должности; и год за годом они приходят в Палату общин, глубоко чувствуя и мощно описывая травмы пяти миллионов своих соотечественников — и остаются членами правительства, которое причиняет эти беды, под жалким заблуждением, что это не вопрос Кабинета, как будто царапины и ссоры Королей и Королев не могли бы одни сцементировать политиков вместе в нерасторжимом единстве, в то время как судьба и пытки одной трети империи могли бы быть принесены в жертву от одного министра другому, без малейшего разрыва в их союзе Кабинета. Политики, по крайней мере честные политики, должны быть очень гибкими и уступчивыми в мелочах, очень жесткими и негибкими в великих делах. И разве это не великое дело? Кто нарисовал его более тонким и властным красноречием, чем мистер Каннинг? Кто принял более разумный и государственный взгляд на нашу жалкую и жестокую политику, чем лорд Каслри? Вы бы подумали, слушая их, что одна и та же планета не могла вместить их и угнетателей их страны — возможно, не та же солнечная система. И все же за деньги, кларет и покровительство они дают свое одобрение, помощь и дружбу Министрам, которые являются суровыми и негибкими врагами эмансипации Ирландии!

Слава Богу, что в истории этого преданного народа не всё сводится к распутству и коррупции, и что имя ирландца не всегда вызывает ассоциации с угнетателем или угнетенным, грабителем или ограбленным, тираном или рабом! Великие люди освящают целый народ и возвышают всех, кто живет в их время. Какой ирландец не чувствует гордости от того, что жил во времена Граттана? Кто не искал у него утешения, спасаясь от ложных друзей и явных врагов Ирландии? Кто не вспоминал о нем в дни пожарищ, разорений и убийств? Никакое правительство не могло его устрашить, мир не мог его подкупить — он думал только об Ирландии, не жил ради иных целей, посвятив ей свое прекрасное воображение, изящный ум, мужественное сердце и всё великолепие своего поразительного красноречия. Он родился и был одарен так, что поэзия, ораторское искусство, изящная словесность и все высочайшие достижения человеческого гения были ему доступны; но он считал, что благороднейшее занятие человека — делать других людей счастливыми и свободными; и этим прямым путем он шел пятьдесят лет, не оглядываясь по сторонам, не допуская ни одной мысли об уступках, не имея в сердце ни одного побуждения, которое он не мог бы открыть взору Бога и людей. Его больше нет! Но нет ни одного дня в его честной жизни, которым каждый достойный ирландец не гордился бы больше, чем всем политическим существованием своих соотечественников — ежегодных дезертиров и предателей своей родной земли.

«Капитан Рок» Мура.

«Мемуары капитана Рока», знаменитого ирландского вождя; с некоторыми сведениями о его предках. Написано им самим. Четвертое издание. 12-я доля листа. Лондон, 1824.

 

Считается, что эта приятная и остроумная книга написана мистером Томасом Муром, джентльменом небольшого роста, но исполненным гения и твердым сторонником всего честного и справедливого. Здесь он позаимствовал имя знаменитого ирландского лидера, чтобы олицетворить тот дух насилия и восстания, который неизбежно порождается систематическим угнетением и грубо мстит за свои преступления; и картина, которую он нарисовал, показывая распространенность этого духа в несчастной стране, одновременно жалка и ужасна. Эффект, вызывающий у нас ужас и негодование, в конечном счете усиливается — хотя поначалу может показаться, что он сглаживается — тоном легкомыслия и даже шутливости, под которым он решил скрыть глубокий сарказм и подлинные ужасы своего рассказа. Мы улыбаемся поначалу, развлекаемся, а затем, по мере чтения, удивляемся, что юмористическое повествование может вызывать убежденность и жалость — стыд, отвращение и отчаяние.

Англия, по-видимому, обращалась с Ирландией примерно так же, как миссис Браунригг со своей ученицей, за что миссис Браунригг была повешена в первом томе «Ньюгейтского календаря». В целом, мы считаем, что ученице живется лучше, чем ирландцу, поскольку миссис Браунригг лишь морит ее голодом и бьет, не пытаясь запретить ей ходить в любую лавку или молиться в любой церкви, которую та могла бы выбрать; и пару раз, если мы правильно помним, Браунригг, кажется, испытывала некоторое сострадание. Не то что старая добрая Англия, которая предпочитает проявлять неизменную подлость, единообразную жестокость и неумолимое угнетение.

Давайте выберем из этой занимательной книжки краткую историю дорогой Ирландии, на которую даже какой-нибудь распутный и праздный член Палаты общин, голосующий по указке своего хозяина, может случайно бросить взгляд и на мгновение задуматься о беззаконии, которое он поддерживает.

В течение нескольких столетий после правления Генриха II ирландцев убивали как дичь, причем как лица, имевшие на то право, так и не имевшие. Не совсем ясно, использовали ли при этом собак, хотя вероятно, что использовали — как спаниелей, так и легавых; и что после того, как Басто делал стойку, подкрепленную Понто и Цезарем, мистер О’Доннелл или мистер О’Лири выскакивали из чащи и попадали в сумку английского охотника. С Генрихом II пришла десятина, ради которой, по всей вероятности, в Ирландии было принесено в жертву около миллиона жизней. В правление Эдуарда I ирландцы, поселившиеся рядом с англичанами, просили распространить на них действие английских законов; но ответ баронов колеблющемуся королю по сути сводился к следующему: «Вы сделали нам подарок в виде этих диких джентльменов, и мы настоятельно просим не принимать никаких мер, которые могли бы ограничить нас в той полной свободе тирании и угнетения, в которой, как мы считаем, и заключается ценность такого дара. С таким же успехом вы могли бы подарить нам овец и запретить стричь с них шерсть или жарить мясо». Эти доводы возобладали, и ирландцы остались в своем варварстве, а бароны сохранили свой живой товар.

«Прочтите здесь “оранжисты” (говорит капитан Рок), и вы получите мудрость наших правителей спустя почти шесть столетий в состоянии statu quo. Великий периодический год стоиков, по окончании которого всё должно было начаться заново и те же события должны были повториться в том же порядке, в миниатюре представлен в истории английского правительства в Ирландии, где каждое последующее столетие — лишь новый виток тех же глупостей, тех же преступлений и той же смуты, что позорили предыдущее. Но “Vive l’ennemi!”, скажу я: кто бы ни страдал от таких мер, капитан Рок, по крайней мере, будет процветать».

«И таков был результат в тот период, о котором я говорю. Отклонение петиции, столь смиренной и разумной, было, как и следовало ожидать, встречено одним из тех дерзких восстаний, в которые естественно выливается месть оскорбленного народа. Маккарти, О’Брайены и другие Маки и О, которых с тех пор постоянно держали в напряжении схожие причины, взялись за оружие под командованием вождя из моего рода; и, поскольку предложенная рукоять меча была отвергнута, они заставили своих неумолимых господ хотя бы почувствовать его лезвие». (стр. 23–25.)

Пятьдесят лет спустя та же просьба была возобновлена и отклонена. Снова поднялись Маки и О, последовала справедливая и необходимая война; и после обычных убийств на ирландцев были надеты прежние цепи. Все ирландцы были исключены из доступа к любым должностям. Браки с ирландцами считались государственной изменой, а прием ирландцев в религиозные обители — тяжким преступлением. Война велась также против их Томасов Муров, Сэмюэлей Роджерсов и Вальтеров Скоттов, которые ходили по стране, воспевая под арфу протест против английского угнетения. Никаких подобных беспокойных гостей принимать было нельзя. Идея сделать их поэтами-лауреатами или обратить в лояльность с помощью пенсий в 100 фунтов стерлингов в год тогда еще не пришла в голову. Они лишили ирландцев даже удовольствия бежать и приковали их к земле, словно негров.

«Я выбрал таким образом, — говорит историк Рока, — бегло и наугад, несколько черт правления, предшествовавшего Реформации, чтобы показать, как хорошо были использованы те три или четыре сотни лет для привязанности ирландского народа к своим английским правителям; и каким мягким курсом альтернатив их готовили к прививке новой религии, которую теперь собирались осуществить над ними те же искусные и дружелюбные руки».

«Генрих VII, по-видимому, был первым монархом, которому пришло в голову, что дела в этой части его владений ведутся не совсем так, как следует; и мы находим его — с простодушием, которое до сих пор живо и свежо среди наших правителей, — выражающим удивление тем, что его подданные в этой земле столь склонны к фракционности и мятежам, и что до сих пор было извлечено так мало выгоды из приобретений его предшественника, несмотря на плодородие и природные преимущества Ирландии. Удивительно, в самом деле, что политика, подобную которой мы описывали, не превратила всю страну в совершенную Атлантиду счастья — не сделала ее похожей на воображаемый остров сэра Томаса Мора, где “tota insula velut una familia est!” — поистине упрямым и неблагодарным должен быть тот народ, над которым вплоть до самого часа, когда я пишу, испытывался столь долгий и неизменный курс карательных законов, конфискаций и Актов о восстаниях, не заставив их ни в малейшей степени полюбить своих правителей».

«Элоиза говорит своему наставнику Абеляру, что наказание, которое он ей причинил, лишь усилило пыл ее привязанности к нему; но штыки и пенька — не такие уж “amoris stimuli”. Еще один характерный анекдот тех времен, и я закончу. В битве при Ноктау, в правление Генриха VII, когда этот замечательный человек, граф Килдэр, при содействии великого О’Нила и других ирландских вождей, одержал победу над Кланрикардом из Коннахта, столь важную для английского правительства, лорд Горманстаун после битвы, в первом упоении успехом, сказал, повернувшись к графу Килдэру: “Мы перебили наших врагов, но, чтобы завершить доброе дело, мы должны пойти еще дальше и — перерезать глотки тем ирландцам, которые были на нашей стороне!” Кто может удивляться тому, что семья Роков была активна в те времена?» (стр. 33, 35.)

Генрих VIII продолжал все эти бесчинства и усугубил их, оскорбляя предрассудки народа. Англия — едва ли не единственная страна в мире (даже в настоящее время), где нет какого-то любимого религиозного культа, где абсурдная ложь, лоскутки ткани, перья, ржавые гвозди, щепки и другие бесценные реликвии не почитались бы как святыни, в защиту которых всё население готово выступить и погибнуть как один человек. Таковой была святыня святого Киарана, все сокровища которой сателлиты этого тучного тирана выбросили на улицу, разграбили священную церковь Клонмакнойс, развеяли по ветру святую чепуху священников и сожгли подлинный и почтенный посох святого Патрика, только что вышедший из мастерской серебряных дел мастера и сделанный из самых дорогих материалов. Современные принцы меняют форму полков; Генрих изменил религию королевств и был полон решимости подвергнуть веру ирландцев радикальному протестантскому обращению. С каким успехом была предпринята эта попытка, нынешнее состояние Ирландии служит достаточным доказательством.

«Не падайте духом, — сказала Елизавета, услышав, что О’Нил замышляет что-то против ее правительства; — скажите моим друзьям: если он восстанет, это обернется им на пользу — найдутся поместья для тех, кто нуждается». Вскоре после этой пророческой речи Манстер был опустошен голодом и мечом, и около 600 000 акров были конфискованы в пользу короны и распределены между англичанами. Сэр Уолтер Рэли (добродетельный и хороший) хладнокровно вырезал гарнизон Лимерика после того, как лорд-наместник Грей отобрал 700 человек для повешения. В правление Елизаветы было три вторжения испанцев в Ирландию, вызванных главным образом абсурдными мерами этой принцессы по реформированию религии. Католическое духовенство вследствие этих мер покинуло свои приходы, церкви пришли в упадок, а народ остался без всяких средств наставления. Добавьте к этим обстоятельствам убийство Макмахона, заключение в тюрьму О’Тула и О’Доэрти, а также похищение О’Доннелла — всё это подлинно англо-ирландские деяния. Исполнение законов было сделано ненавистным и невыносимым королевскими чиновниками правосудия. Дух, поднятый этими событиями, помимо бесчисленных мелких восстаний, привел к великим войнам Десмонда и Хью О’Нила; которые, измотав самых способных генералов, разгромив отборные войска, истощив казну и затруднив операции Елизаветы, завершились уничтожением этих двух древних семейств и конфискацией более половины территориальной площади острова. Последние два года войн О’Нила стоили Елизавете 140 000 фунтов стерлингов в год, хотя весь доход Англии в тот период значительно не дотягивал до 500 000 фунтов. Эссекс, после уничтожения Норриса, привел в Ирландию армию из более чем 20 000 человек, которая была полностью разбита и уничтожена Тироном в течение двух лет после высадки. Такова была важность ирландских восстаний за два столетия до нашего времени. Сэр Дж. Кэрью пытался убить графа Лугана, Маунтджой заставил ирландских мятежников перебить друг друга. В течение нескольких месяцев 3000 человек умерли от голода в Тироне. Сэр Артур Чичестер, сэр Ричард Мэнсон и другие командиры видели троих детей, питавшихся плотью своей мертвой матери. Таковы были золотые дни доброй королевы Бесс!

В результате восстаний Доэрти в правление Якова I были конфискованы шесть северных графств, что составило 500 000 акров. Таким же образом 64 000 акров были конфискованы в Атлоне. В общей сложности его конфискации составляют почти миллион акров; и если Леланд имеет в виду плантационные акры, то они составляют двенадцатую часть всего королевства согласно Ньюэнхэму и десятую часть согласно сэру У. Петти. Самым шокирующим и скандальным действием в правление Якова было его посягательство на всю собственность провинции Коннахт, которое он осуществил бы, если бы его не откупили суммой, большей, чем та, которую он надеялся получить от своего беззакония, не считая удовольствия от конфискации. Ирландцы в правление Якова I страдали от двойного зла: распущенного солдатства и религиозных преследований.

Карл I взял взятку в 120 000 фунтов стерлингов со своих ирландских подданных, чтобы даровать им то, что в те времена называлось «милостями», а в наши дни было бы названо «основами правосудия». Деньги были уплачены, но милости так и не были дарованы. Одна из этих милостей была довольно любопытной: «Чтобы духовенству впредь не разрешалось содержать собственные частные тюрьмы, а правонарушители должны были заключаться в общественные тюрьмы». Идея ректора с собственной частной тюрьмой, полной диссидентов, — самый нелепый пример тирании, о котором мы когда-либо слышали. Войска в начале правления Карла содержались за счет еженедельных штрафов, взимаемых с католиков за непосещение установленных богослужений. Архиепископ Дублинский сам во главе отряда мушкетеров отправился разгонять католическую конгрегацию в Дублине — чего он и добился после значительной стычки со священниками. «Излюбленной целью» (говорит доктор Леланд, протестантский священнослужитель и сановник Ирландской церкви) «ирландского правительства и английского парламента было полное истребление всех католических жителей Ирландии». Великое восстание произошло в это правление, и Ирландия стала сплошной сценой крови, жестокости и конфискаций.

Кромвель начал свою карьеру в Ирландии с пятидневной резни гарнизона Дроэды, которому была обещана пощада. Было конфисковано два с половиной миллиона акров. Целые города выставлялись на торги и продавались. Католики были изгнаны из трех четвертей королевства и заключены в Коннахт. После определенного дня каждого католика, найденного вне Коннахта, следовало карать смертью. Флитвуд раздраженно жалуется, «что народ не переселяется охотно», но добавляет: «это, несомненно, дело, в котором явится Господь». Десять тысяч ирландцев были отправлены в качестве рекрутов в испанскую армию.

«Таков был способ Кромвеля улаживать дела Ирландии; и если нации суждено погибнуть, этот метод, пожалуй, так же хорош, как и любой другой. Он, по крайней мере, гуманнее, чем медленный, затяжной процесс исключения, разочарования и деградации, от которого их сердца изнашиваются под более благовидными формами тирании; и тот талант оперативности, который Мольер приписывает одному из своих врачей, — не заурядная заслуга для такого практикующего врача, как Кромвель: “C’est un homme expéditif, qui aime à depêcher ses malades; et quand on à mourir, cela se fait avec lui le plus vite du monde”. Некий военный герцог, который жалуется, что Ирландия завоевана лишь наполовину, несомненно, в случае необходимости попробовал бы свои силы в том же роде практики и, подобно тому “суровому герою” Мирмилло из “Диспансера”,

«Пока другие месяцами медлят убивать, / Он в день один успеет пациента отослать!»

«Среди других любезных постановлений против католиков в этот период за голову римского священника была назначена цена в пять фунтов, что в точности соответствует сумме, предлагавшейся теми же законодателями за голову волка. Афиняне, как нам говорят, поощряли истребление волков подобным вознаграждением (пять драхм); но не похоже, чтобы эти язычники скупали головы священников по той же ставке, ибо такое рвение в деле религии было прибережено для времен христианства и протестантизма». (стр. 97–99.)

Ничто не может показать сильнее, в каком свете Кромвель держал ирландцев, чем переписка с Генри Кромвелем относительно заселения Ямайки выходцами из Ирландии. Секретарь Терло пишет Генри, лорду-наместнику в Ирландии, чтобы сообщить ему, что «для заселения Ямайки требуется запас ирландских девушек и ирландских юношей». Ответ Генри Кромвеля таков: «Что касается снабжения юношами, хотя мы должны применять силу, чтобы забирать их, однако, поскольку это так сильно им на пользу и, вероятно, принесет столь большую выгоду обществу, нет ни малейшего сомнения, что вы можете получить такое их количество, какое сочтете нужным использовать для этой цели».

«Мне не нужно повторять что-либо относительно девушек, не сомневаясь, что полностью удовлетворю ваши ожидания в этом; и я думаю, что это может быть столь же выгодно для ваших дел там и наших здесь, если вы сочтете нужным отправить 1500 или 2000 мальчиков в вышеупомянутое место. Мы можем легко обойтись без них; и кто знает, не станет ли это средством сделать их англичанами — я имею в виду, скорее, христианами? Что касается девушек, я полагаю, вы позаботитесь об одежде и других удобствах для них». После этого Терло сообщает Генри Кромвелю, что совет проголосовал за отправку 4000 девушек и стольких же мальчиков на Ямайку.

Каждый католический священник, найденный в Ирландии, был повешен, а доносчику выплачивалось пять фунтов.

«Примерно в 1652 и 1653 годах, — говорит полковник Лоуренс в своих “Интересах Ирландии”, — чума и голод так выкосили целые графства, что человек мог проехать двадцать или тридцать миль и не увидеть ни одного живого существа — ни человека, ни зверя, ни птицу, ибо все они умерли или покинули эти пустынные места. Наши солдаты рассказывали истории о местах, где они видели дым — так редко можно было увидеть дым днем или огонь или свечу ночью». Таким образом ирландцы жили и умирали при Кромвеле, страдая от меча, голода, чумы и преследований, наблюдая конфискацию королевства и изгнание целого народа. «Так что погибло, — говорит сэр У. Петти, — в 1641 году 650 000 человеческих существ, чью кровь кто-то должен искупить перед Богом и Королем!»

В правление Карла II, согласно Акту об урегулировании, четыре с половиной миллиона акров были навсегда отобраны у ирландцев. «Эта страна, — говорит граф Эссекс, лорд-лейтенант в 1675 году, — постоянно раздирается и рвется на части со времени реставрации его Величества. Я не могу сравнить это ни с чем иным, как с бросанием добычи после смерти оленя своре гончих, где каждый рвет и тянет, где может, для себя». Вся шерсть, выращенная в Ирландии, по Акту парламента должна была продаваться в Англию; а ирландский скот был исключен из Англии. Англичане, однако, были рады принять 30 000 голов скота, присланных в дар из Ирландии пострадавшим от великого пожара! И в первый же день сессии после этого акта щедрости парламент принял новые акты об исключении продукции этой страны.

«Среди многих аномальных ситуаций, в которых оказались ирландцы из-за тех “брачных обетов, лживых, как клятвы игроков”, которые связывают их страну с Англией, дилемма, в которой они оказались во время Революции, была не менее запутанной или жестокой. Если они были верны королю de jure, их вешал король de facto; а если они спасались жизнью от короля de facto, то лишь для того, чтобы быть разграбленными и объявленными вне закона королем de jure впоследствии».

«Hac gener atque socer coeant mercede suorum». — Вергилий.

«Столь кратко, быстро и решительно, / Меж зятем и тестем дела были улажены».

«На самом деле, большинство обвинений в государственной измене в Ирландии относились к измене, совершенной в тот самый день, когда принц и принцесса Оранские приняли корону в Банкетном зале; хотя новости об этом событии никак не могли достичь другого берега пролива в тот же день, а лорд-лейтенант короля Якова с армией для обеспечения повиновения в то время фактически обладал властью; так мало здравого смысла учитывалось или просто приличия форм соблюдалось тем алчным духом, который не могло удовлетворить ничто меньшее, чем конфискация всего острова; и который, в правление Якова I и при Реставрации лишив туземцев не менее десяти миллионов шестисот тридцати шести тысяч восьмисот тридцати семи акров, теперь добавил к своей добыче еще один миллион шестьдесят тысяч семьсот девяносто два акра, что в сумме (согласно подсчетам лорда Клэра) составляет всю поверхностную площадь острова!»

«Таким образом, не только вся Ирландия пострадала от конфискации в течение этого столетия, но и немалая ее часть была конфискована дважды и даже трижды. Вполне справедливо лорд Клэр мог сказать, “что положение ирландской нации во время Революции не имеет аналогов в истории обитаемого мира”». (стр. 111–113.)

По Лимерикскому договору ирландцам была обещана свобода вероисповедания; но с того периода до 1788 года каждый год приносил новые наказания за эту религию, какие-то свободы урезались, права ущемлялись, или страдания увеличивались. Актами в правление короля Вильгельма им было запрещено быть солиситорами. Ни одному католику не разрешалось жениться на протестантке; и любой католик, отправивший сына в католические страны для получения образования, должен был лишиться всех своих земель. В правление королевы Анны любой сын католика, решивший стать протестантом, получал во владение отцовское поместье. Ни одному паписту не разрешалось покупать недвижимость или брать ее в аренду на срок более тридцати лет. Если протестант умирает без завещания, поместье должно перейти к следующему наследнику-протестанту, даже если все до десятого колена будут католиками. Таким же образом, если католик умирает без завещания, его поместье должно перейти к следующему протестанту. Ни один папист не должен жить в Лимерике или Голуэе. Ни один папист не должен получать пожизненную ренту. Вдова паписта, перешедшая в протестантство, получает часть движимого имущества покойного вопреки любому завещанию. Каждый папист, обучающий в школах, должен быть представлен как обычный папистский преступник. Цены за поимку католических священников — от 50 шиллингов до 10 фунтов в зависимости от ранга. Паписты должны отвечать на все вопросы относительно других папистов или быть заключенными в тюрьму на двенадцать месяцев. Никакое доверительное управление не может быть принято для папистов. Ни один папист не может быть в составе Большого жюри присяжных. Некоторое представление о духе тех времен можно составить по приказу Палаты общин: «чтобы сержант-пристав взял под стражу всех папистов, которые осмелятся прийти на галерею!» (Журнал общин, том iii., фолио 976.) В течение этого правления английский парламент законодательствовал для Ирландии так же абсолютно, как они делают это сейчас для Ратлендшира, — зло, на которое нельзя было бы жаловаться, если бы они делали это так же справедливо. В правление Георга I лошади папистов были реквизированы для ополчения и использовались протестантами; за что католики платили вдвойне и были обязаны находить протестантских заместителей. Им было запрещено голосовать на церковных советах или быть старшими или младшими констеблями. Акт английского парламента в это правление начинается так: «Поскольку в последнее время были предприняты попытки сбросить подчинение Ирландии Имперской Короне этих королевств, постановляется» и т. д. В правление Георга II четыре шестых населения были лишены права голоса на выборах из-за необходимости приносить присягу о верховенстве. Барристеры и солиситоры, женящиеся на католичках, подвергаются всем наказаниям, что и католики. Лица, ограбленные каперами во время войны с католическим государством, должны быть возмещены за счет сбора с католических жителей окрестностей. Все браки между католиками и протестантами аннулируются. Все папистские священники, совершающие их, должны быть повешены. «Эта система, — говорит Артур Юнг, — не имеет иной цели, кроме как изгнать из королевства всё личное богатство католиков и погасить их трудолюбие внутри него; и облик страны, каждый объект, который предстает перед путешественниками, говорит ему, насколько эффективно это было сделано». — Юнг, «Путешествие по Ирландии», том ii., стр. 48.

 

Такова история Ирландии — ибо мы уже в нашем времени; и единственный оставшийся вопрос заключается в том, будет ли продолжена система улучшения и примирения, начатая в правление Георга III, и будут ли устранены оставшиеся ограничения для католиков, или все эти уступки станут незначительными из-за приверженности тому духу проскрипций, который они якобы упразднили? Глядя на смысл и разум вещей, а также на обычное действие человечности и справедливости, когда им помогают, как здесь, личный интерес и мирская политика, могло бы показаться абсурдным сомневаться в результате. Но глядя на факты и людей, которыми мы сейчас окружены, мы вынуждены сказать, что сильно опасаемся, что эти ограничения никогда не будут сняты, пока не будут сняты страхом. Чего еще, в самом деле, мы можем ожидать, когда видим, что им противостоят такие просвещенные люди, как мистер Пил, — слабо поддерживаемые людьми такого замечательного гения, как мистер Каннинг, — когда королевские герцоги считают комплиментом памяти своего отца продолжать эту жалкую систему фанатизма и исключения, когда люди действуют позорно и презренно в этом вопросе, чего не делают ни в каком другом, когда почти единственные люди, ревностно выступающие против этой всеобщей низости и слабоумия, — это несколько вигов и рецензентов, или кое-где добродетельный поэт, как мистер Мур? Мы повторяем снова, что мера никогда не будет осуществлена, кроме как страхом. В разгар одной из наших справедливых и необходимых войн ирландские католики заставят эту страну предоставить им гораздо больше, чем они в настоящее время требуют или даже предполагают. Мы самым серьезным образом сожалеем о затягивании болезни и опасности лекарства; но именно так вершатся человеческие дела!

Мы сожалеем, что нам не за что хвалить администрацию по вопросу о католиках, но справедливости ради следует сказать, что они были очень усердны и активны в выявлении финансовых злоупотреблений в Ирландии, в улучшении торговых правил и в выявлении ирландских махинаций. Комиссия, которую возглавлял мистер Уоллес, принесла величайшую возможную пользу и делает бесконечную честь правительству. Имя мистера Уоллеса в любой комиссии стало теперь залогом для общественности, что существует реальное намерение расследовать и исправить злоупотребления. Он находится в уникальном положении, пользуясь одинаковым доверием как у правителей, так и у управляемых. Это новая эра в правительстве, когда такие люди призываются к действию; и если бы не было провозглашенных и фатальных пределов той министерской либеральности, которую, насколько она простирается, мы приветствуем без обиды и хвалим без насмешки, мы могли бы еще надеяться, что ради простой последовательности они могли бы быть приведены к опровержению наших предчувствий. Но увы! Есть мотивы более непосредственные и, следовательно, непреодолимые; и время еще не пришло, когда поверят, что легче управлять Ирландией любовью многих, чем силой немногих, когда можно будет обойтись без жалкого и опасного механизма фанатичной фракционности и проституированного патронажа, а судно государства будет двигаться естественным течением народных интересов и дыханием народных аплодисментов. Тем временем мы не можем устоять перед искушением украсить наше заключение следующим прекрасным отрывком, в котором автор намекает на надежды, возникшие в другую великую эру частичных уступок и либеральности, эру революции 1782 года, когда также были дарованы блага, которые оказались тщетными, потому что были неполными, и бальзам был влит в рану, где отравленная стрела все еще оставалась, чтобы причинять боль.

«И здесь, — говорит доблестный капитан Рок, — поскольку свободное признание слабости составляет главное очарование и пользу биографии, я откровенно признаюсь, что заря процветания и согласия, которую я теперь видел, занимающуюся над судьбой моей страны, так ослепила и обманула мои юные глаза и так расшатала всякое наследственное представление о том, что я должен своему имени и семье, что — признаюсь ли я в этом? — я даже приветствовал с удовольствием перспективы мира и свободы, которые, казалось, открывались вокруг меня; более того, я был готов, в мальчишеском энтузиазме момента, пожертвовать всеми своими личными интересами во всех будущих бунтах и восстаниях ради одной яркой, соблазнительной цели — свободы и покоя моей страны».

«Когда я созерцал такого человека, как почтенный Шарлемон, чье благородство было для народа как крепость над долиной, возвышающаяся над ними исключительно для их защиты; который привнес лоск придворного в лагерь свободных людей и служил своей стране со всей той чистой платонической преданностью, которую истинный рыцарь во времена рыцарства предлагал своей даме; когда я слушал красноречие Граттана, саму музыку свободы, ее первую свежую утреннюю песню после долгой ночи рабства, деградации и печали; когда я видел яркие подношения, которые он приносил к алтарю своей страны — мудрость, гений, мужество и терпение, оживленные и украшенные всеми теми социальными и семейными добродетелями, без которых высочайшие таланты стоят изолированно в моральной пустыне вокруг них, подобно колоннам Пальмиры, возвышающимся в глуши! — когда я размышлял обо всем этом, это не только обескураживало меня в миссии раздора, которую я предпринял, но заставляло меня втайне надеяться, что она может стать ненужной; и что страна, которая могла породить таких людей и совершить такую революцию, могла бы еще — вопреки совместным усилиям правительства и моей семьи — занять свое место в ряду наций и быть счастливой!»

«Мой отец, однако, который видел минутное ослепление, которому я был подвержен, вскоре вывел меня из этого ложного света надежды, в котором я грелся, и представил истину передо мной способом слишком убедительным и зловещим. “Не обманывайся, мальчик, — говорил он, — обманчивыми явлениями перед тобой. Чрезвычайно велик и хорош человек, которому Ирландия обязана этой короткой эрой славы, но наше дело, поверь мне, продлится дольше, чем его. У нас есть сила на нашей стороне, которая “не позволит нам добровольно умереть”; и долго после того, как Граттан исчезнет с земли, подобно той стреле, выпущенной в облака Алкестом, не совершив ничего, но оставив длинный шлейф света позади себя, семья Роков будет продолжать процветать во всей своей природной славе, поддерживаемая вечно бдительной заботой Законодательного собрания и вскормленная этой “кормилицей Свободы” — Церковью”».

back