СОЛНЕЧНЫЕ ЛУЧИ ПЕКА

Джордж У. Пек

Сборник статей, написанных для газеты «Солнце Пека», Милуоки, штат Висконсин, в целом призванных скорее дарить солнечный свет, нежели нагонять тучи на лица тех, кто их читает.

Belford, Clarke & Co. — 1882.

 Contents

«НЕ ВИНОВЕН».

СОЛНЕЧНЫЕ ЛУЧИ ПЕКА.

ЖЕНЩИНЫ-ВРАЧИ НИКОГДА НЕ ПРИЖИВУТСЯ.

КОЗЕЛ КРОССМАНА.

ПОДЛАЯ ШУТКА.

ЖЕНЩИНА — РЫЦАРЬ ПИФИЯ.

ТРОСТЬ-УДОЧКА ТЕЛЕСКОПИЧЕСКОГО ТИПА.

РУКА, НА КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ ПОЛОЖИТЬСЯ.

ИСКЛЮЧЕНА ИЗ ЦЕРКВИ ЗА ТАНЦЫ.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДОСМОТР ЖЕНЩИН.

ОБ АДЕ.

КАК ОТКРУТИТЬ КРЫШКУ БАНКИ С ВАРЕНЬЕМ.

ЛЮБИТЕЛИ ПАХТЫ.

РАЗОГНАННЫЙ КЛУБ ЭСТЕТОК.

ШУТКИ С БИБЛИЕЙ.

КОНЦЕРТНЫЕ ТРУППЫ ЦВЕТНЫХ.

НЕ СМОГ ОТ НЕГО ОТДЕЛАЦА.

СОБАКИ И ЛЮДИ.

АРТУР БУДЕТ ДЕРЖАТЬ КОРОВУ.

ДОПУСТИТЬ ЛИ ОБНИМАНИЯ В ПАРКАХ?

КУЦЫЙ БАРСУК.

КАННИБАЛЫ И ДЕРЕВЯННЫЕ НОГИ.

СВЯЩЕННИКИ-БОКСЕРЫ.

МУЗЫКА НА ВОДЕ.

ЖЕНЩИНА «ОБРАБОТАЛА» ДЕМОКРАТА.

ВЕСЕЛЫЙ ПОЕЗД.

ОСТРЕЕ ЗУБА ГОНЧЕЙ.

ШВЕЙНАЯ МАШИНКА ДЛЯ ГЛАВНОЙ ДЕВУШКИ.

НЕ ЦЕНЯТ ДОБРОТУ.

РЕЛИГИЯ И РЫБА.

ДОКТОР ПРАВА.

РАЗНИЦА МЕЖДУ ЛОШАДЯМИ.

ПРИСТРАСТИЕ К ЛИМБУРГСКОМУ СЫРУ.

УЖАСНАЯ ПОЕЗДКА В ВАГОНЕ.

ПЕРЕПУТАННЫЕ СУМКИ.

НЕПОСЛУШНЫЙ, НО МИЛЫЙ ЦЕРКОВНЫЙ ХОР.

РАЗУМ У МЕЛКИХ БУКАШЕК.

ОТДЫХ НА КУРОРТЕ.

ВАГОН-ЦЕРКОВЬ.

СЛУЧАИ ВО ВРЕМЯ ПОЖАРА В «НЬЮХОЛЛ ХАУС».

КАК ЖЕНЩИНЫ КОМАНДУЮТ ПОДУШКОЙ.

СМЕРТОНОСНЫЙ БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

ВИРДЖИНСКАЯ ДУЭЛЬ.

РАЗНИЦА.

ПОДДЕЛЬНЫЕ ТРИБУХИ.

СЛУЧАЙ ПАРАЛИЧА.

МУЖСКОЙ И ЖЕНСКИЙ ПИКАП.

ПРИМЕНЕНИЕ БУМАЖНОГО ПАКЕТА.

НОВАЯ УГОЛЬНАЯ ПЕЧЬ.

ХОЛОДНАЯ, БЕЗРАДОСТНАЯ ПОЕЗДКА.

НЕМНОГО О МОНОПОЛИЯХ.

ЛЫСЫЙ МУЖЧИНА ПОЧТИ В БЕЗУМИИ.

ПРОИСШЕСТВИЯ И СЛУЧАИ В ТЕАТРАХ.

ВСЁ О СЭНДВИЧЕ.

ДОБРАЯ ВОЛЯ И СОСТРАДАНИЕ.

ЖЕНЩИНА-ВОРОВКА.

ДЕВУШКА, КОТОРУЮ ЗАОБНИМАЛИ ДО СМЕРТИ.

НАШИ СОСЕДИ-ХРИСТИАНЕ УШЛИ.

ВНЕЗАПНЫЙ ФЕЙЕРВЕРК В РАСИНЕ.

ЮНЫЕ ГЛУПЦЫ, КОТОРЫЕ ЖЕНЯТСЯ.

БОЛЬШИЕ РТЫ В МОДЕ.

В ПОИСКАХ БЕЗРОГОЙ КОРОВЫ.

ВРЕДНЫЙ ГАМАК.

МАЛЬЧИШКИ И ЦИРКИ.

ТРУДНАЯ СИТУАЦИЯ.

КАКОГО ВРАЧА СТОИТ ВЫБИРАТЬ.

ОНИ НЕ ЗНАЮТ, О ЧЕМ ГОВОРЯТ.

КАНЗАССКИЙ ЦИКЛОН.

КАК БЫЛ ЗАХВАЧЕН ДЖЕФФЕРСОН ДЭВИС.

ЭТИ НАГЛЫЕ, ПЛОХИЕ КОММИВОЯЖЕРЫ.

АНГЕЛЫ ИЛИ ОРЛЫ.

ПРОИСШЕСТВИЕ ПОВСЮДУ.

ПРИЗОВЫЕ БОИ И МОРМОНИЗМ.

НЕУДАЧНАЯ СДЕЛКА В СПАЛЬНОМ ВАГОНЕ.

ПАРАЛИЧ В ТЕАТРЕ.

САМОЕ СТРАННОЕ ИМЯ.

ЦЕРКОВНОЕ ЛОТО.

ПРОПОВЕДНИК-АДВЕНТИСТ И ВОЗДУШНЫЙ ШАР.

ПРИЧИНА РЕВМАТИЗМА.

КАК ПОСТРАДАЛ БАКАЛЕЙЩИК.

ЛАГЕРНОЕ СОБРАНИЕ В ТЕМНУЮ ЛУНУ.

ЕЩЕ ОДИН ВЗГЛЯД НА БОЧКУ.

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ДЬЯКОН И МИРСКАЯ КОРОВА.

ВОПРОС О КОШКАХ.

РЫЦАРЬ И БРАЧНАЯ СПАЛЬНЯ.

ГОНКА ДОМАШНИХ СЛУЖАНОК.

НЕПРИЯТНОСТИ МИСТЕРА СТОРИ.

ТРАГЕДИЯ НА СЦЕНЕ.

ОШИБКА В ЭТОМ ДЕЛЕ.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ДЬЮБЬЮКА.

ССОРА ВЕТРЕНЫХ ДЕВУШЕК.

НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ СВОЮ ЖВАЧКУ ГДЕ ПОПАЛО.

КАК ДАВАТЬ ИМЕНА ДЕТЯМ.

О ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫХ КОНДУКТОРАХ.

ПЕРЕГРЕТАЯ БУКСА НА ПИКНИКЕ.

СОРВАЛИ МОЛИТВЕННОЕ СОБРАНИЕ.

СТРЕЛЬБА В ВОСКРЕСЕНЬЕ — ЯЗЫКОМ.

ВАШИНГТОНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА-СЮРПРИЗ.

РАЗНИЦА В ОДЕЖДЕ.

ЛЕКЦИЯ О ТРЕЗВОСТИ, КОТОРАЯ НАВРЕДИЛА.

ХРАБРОСТЬ МИССИС ГАРФИЛД.

ИЛЛЮСТРИРУЯ УБИЙСТВО.

НЕВЕРУЮЩИЙ И ЕГО СЕРЕБРЯНАЯ ШАХТА.

ВЕЛИКИЕ МОНОПОЛИИ.

ОЧЕРЕДНОЙ ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ.

НАШИ СОБАЧЬИ ОТРАВИТЕЛИ В СИНЕЙ ФОРМЕ.

И ОН ВСТАЛ И СКАЗАЛ.

ПОПАЛ НЕ В ТУ СКАМЬЮ.

ДВОРЦОВЫЕ ВАГОНЫ ДЛЯ СКОТА.

УТКА ИЛИ БЕЗ ОБЕДА.

МОРСКАЯ СВИНКА.

КРАХ СОЛИДНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ.

«НЕ ВИНОВЕН».

Господа присяжные: я стою перед вами, обвиняемый в попытке «устранить» народ Америки путем публикации новой книги, и я заявляю: «Не виновен». Хотя я признаю, что дело против меня выглядит серьезным, существуют смягчающие обстоятельства, которые, если вы их тщательно взвесите, во многом помогут оправдать меня по этому ужасному обвинению. Факты таковы, что я не несу ответственности; я был достаточно в здравом уме до того дня, когда решил опубликовать эту книгу, и остаюсь таковым с тех пор; но в тот самый день мною овладела некая невидимая сила — чикагский издатель, — которая наполнила мой якобы разум убеждением, что страна требует этой жертвы и что на этом можно заработать. Если это дело провалится, я хочу, чтобы было понятно: меня подстрекал чикагский делец; но если оно увенчается успехом, то, конечно, это было мое собственное вдохновение.

Книга не содержит ничего, кроме доброго нрава, приятно рассказанных баек, шуток над моими друзьями; и во всем этом нет ни строчки, ни слова, которые могли бы причинить боль или печаль — только счастье.

Смех — лучшее лекарство, известное миру для излечения многих болезней, которым подвержено человечество, и его с успехом прописывали некоторые из наших лучших врачей. Он открывает поры, восстанавливает кровообращение, и унылый пациент, который улыбается, находится на верном пути к выздоровлению. Хотя эта книга не рекомендуется как безотказное средство от чахотки, если я могу вогнать пациента в хандру картинками, то могу выбить из него эту хандру, сделав прививку чтением.

Тем, кто склонен смотреть на светлую сторону жизни, эта книга с глубоким уважением посвящается автором.

ДЖОРДЖ У. ПЕК. Милуоки, штат Висконсин,

Март, 1882 г.

СОЛНЕЧНЫЕ ЛУЧИ ПЕКА.

ЖЕНЩИНЫ-ВРАЧИ НИКОГДА НЕ ПРИЖИВУТСЯ.

Фабрика врачей в Сент-Луисе недавно выпустила дюжину женщин-врачей. Пока женщины-врачи ограничивались одной или двумя на всю страну и это было экспериментом, «Солнце» хранило молчание и не жаловалось; но теперь, когда колледжи занялись производством женщин-врачей как бизнесом, мы должны протестовать и при этом приведем несколько причин, почему женщины-врачи не станут прибыльной отраслью промышленности.

Во-первых, если они кого-то и лечат, то это должны быть женщины, а три четверти женщин предпочли бы врача-мужчину. Предположим, эти колледжи будут выпускать женщин-врачей до тех пор, пока их не станет столько же, сколько врачей-мужчин, — на ком им тогда практиковаться?

Мужчина, если у него ничего не болит, может вызвать женщину-врача; но если он болен как лошадь — а когда мужчина болен, он болен как лошадь, — последнее, что он захочет видеть рядом, — это женщина-врач. И почему? Потому что, когда мужчина хочет, чтобы женщина возилась вокруг него, он хочет чувствовать себя хорошо. Он не хочет быть желчным или лихорадочным, с привкусом сыра во рту и налитыми кровью глазами, когда женщина осматривает его и проводит «инвентаризацию».

Конечно, все эти женщины-врачи молоды и хороши собой, и если бы одна из них вошла в спальню, где в постели лежит мужчина, у которого озноб и который холодный как лед, и она села бы рядом с кроватью и взяла его за руку, его пульс подскочил бы до ста пятидесяти, и она прописала бы лекарство от лихорадки, когда у него обморожение. А потом, если бы он умер, ее могли бы арестовать за врачебную ошибку. О, нас не проведешь насчет женщин-врачей.

Мужчина, который болел и лечился у врачей-мужчин, знает, как бы он себя чувствовал, если бы вошла женщина-врач, бросила свой плащ на меху на стул, сняла шляпку и перчатки, швырнула их на кушетку и подошла к кровати с парой морских синих глаз, с искоркой в уголках, посмотрела ему в дикие, меняющиеся глаза и попросила высунуть язык. Предположим, он знает, что его язык обложен так, что похож на желтое турецкое полотенце, — неужели вы думаете, что он захотел бы высунуть пять или шесть дюймов его нижней части и позволить этой женщине-врачу коснуться его пальцем, чтобы проверить, насколько он обложен? Ни за что! Он спрятал бы этот язык за щеку и не показал бы его даже за двадцать пять центов входной платы.

Мы все видели, как врачи засовывают руки под одеяло и щупают ноги мужчины, чтобы проверить, не холодные ли они. Если бы это сделала женщина-врач, у мужчины начались бы судороги в ногах.

Врач-мужчина может положить руку на живот, печень и легкие мужчины и спросить, чувствует ли он там боль; но если бы то же самое сделала женщина-врач, мужчине стало бы дурно, и он захотел бы встать и пнуть самого себя за то, что нанял женщину-врача. О, тут и говорить нечего, это убило бы мужчину.

Теперь предположим, у мужчины болезнь сердца, и женщина-врач захотела бы послушать, как бьется его сердце. Она приложила бы свое левое ухо к его левой груди, так что ее глаза и рот-бутон смотрели бы прямо ему в лицо, а ее волнистые волосы рассыпались бы повсюду, путаясь в пуговицах его ночной рубашки. Неужели вы не думаете, что его сердце стало бы биться на двадцать ударов в минуту чаще? Еще как! И она бы улыбнулась — мы готовы поспорить на десять долларов, что она бы улыбнулась, — и показала бы свои жемчужные зубки, и ее спелые губы двигались бы так, будто она считает удары, а он бы подумал, что она пытается прошептать ему что-то, и...

Ну, а что бы он делал все это время? Если бы он еще не умер, что было бы чудом, его левая рука откинула бы волосы с ее виска и как бы задержалась там, чтобы убрать волосы, а правая рука стала бы нервничать и переместилась к затылку, и когда она закончила бы считать удары сердца через несколько минут и подняла голову, он притянул бы ее голову к себе и поцеловал бы ее разок на удачу, даже если бы он был желчным, как ангел джерсийских болот, и позволил бы ей включить это в счет; а потом наступила бы реакция, он стал бы слабым, как котенок, и ей пришлось бы обмахивать его и растирать ему голову, пока он не перестал бы нервничать, а потом выписать рецепт, когда он уснет. Нет; все симптомы мужчины меняются, когда его лечит женщина-врач, и она бы его просто убила.

«Солнце» — газета за права женщин и верит в то, что женщинам нужно позволить делать все, что они могут делать так же хорошо, как мужчины, и выступает за то, чтобы платить им столько же, сколько платят мужчинам за ту же работу, учитывая все обстоятельства; но газета против того, чтобы они играли с человеческими жизнями, пытаясь лечить совершенно незнакомых людей. Эти колледжи совершают большую ошибку, готовя этих женщин-врачей к выходу на тропу войны, и мы хотим заявить протест от имени двадцати миллионов мужчин, которые не выдержали бы такого давления.

КОЗЕЛ КРОССМАНА.

Мистер Кроссман с Маршалл-стрит — человек, который сам когда-то был мальчишкой, если память ему не изменяет, и ни один его сын не попросит его о том, что он в силах купить, и не получит отказа. Но когда его сын попросил купить козла, мистер Кроссман почувствовал себя уязвленным. Дело было не в расходах на козла, а в том, что он никогда не испытывал той уверенности в прямоте морального характера козла, которую хотел бы испытывать.

Козел у него всегда ассоциировался с бродягой, и ему не хотелось приводить козла в компанию по-настоящему хороших детей из округи. Он сказал сыну, что сожалеет, что тот растратил свои юные и нежные чувства на козла, и надеялся, что он постарается избавиться от ощущения, что его жизненное счастье будет разрушено, если он откажется купить ему козла. Мальчик поднес рукав к глазам и начал лить слезы, и это решило дело.

Религия мистера Кроссмана против погружения, и когда началось «крещение младенца», его гордый дух был сломлен, и он сказал сыну вести его, и он купит козла. Они отправились в польское поселение, и одна графиня, которая берет стирку, лишилась козла, в то время как мистер Кроссман почувствовал, что обеднел на доллар.

Теперь, когда он думает об этом, мистер Кроссман уверен, что старушка подмигнула, когда он уводил козла на куске бельевой веревки, хотя в то время он рассматривал это как честную деловую сделку. Если бы он покупал лошадь, он бы спросил о привычках животного и, вероятно, взял бы его на пробу. Но ему и в голову не приходило, что в козлах может быть какой-то подвох.

Животное в конце концов притащило мистера Кроссмана домой на конце бельевой веревки и было помещено в соседский сарай на ночь, чтобы быть готовым к утренним играм, отдохнувшим. Около 6 часов утра мистер Кроссман выглянул из окна и увидел, как соседская дама вылетает из двери сарая вперед головой, а козел как раз убирал голову от ее полонеза таким образом, который мистер Кроссман, с его взглядами на приличия, счел решительно невежливым.

Полагая, что произошло недоразумение и что козел ревнует к теленку, который был в сарае, и что дело можно удовлетворительно объяснить козлу, мистер Кроссман надел вторую штанину, взял шест для цистерны и вышел на передовую. Козел увидел его приближение, выскочил во двор, встал на задние лапы и подал великий знак бедствия, и когда мистер Кроссман обернулся, чтобы посмотреть, не встал ли кто из соседей, он почувствовал, как землетрясение ударило его чуть ниже того места, где у него были завязаны подтяжки. Мистер Кроссман повторил часть прекрасной пасхальной службы и взобрался на бочку из-под золы, где стоял, тыкая козла в ухо шестом, когда на сцене появился мистер Кромби, который живет рядом и который вышел наколоть дров.

Мистер Кромби — человек, который схватывает ситуацию на лету, и хотя он много раздумывает перед любым великим делом, когда он увидел даму за ящиком с углем, а мистера Кроссмана на бочке, он почувствовал, что здесь нужен великий ум, и перемахнул через забор, прихватив с собой клепку от бочки и топорик. Он сказал Кроссману, что есть только один способ справиться с козлом — быть твердым и смотреть ему прямо в глаза. Он сказал, что у Сепа Уинтермьюта из Уайтуотера когда-то был козел, который гонял всех мальчишек, но он мог делать с ним что угодно, просто глядя ему в глаза.

Он пошел к козлу с «застывшим взглядом», и мистер Кроссман говорит, что одно время ему казалось, по тому, как козел выглядел овечьим, что Кромби — настоящий укротитель львов, но как раз когда он собирался парализовать животное, мистер Кромби зацепился веревками своих кальсон, которые волочились по земле, за гвозди бочкового обруча, и когда он наклонился, чтобы распутать их, козел ударил его головой в точку, находящуюся примерно в двух цепях и трех звеньях в северо-западном направлении от поясницы. Кромби вздохнул, сказал: «Я умираю от руки убийцы» — и запрыгнул на повозку с клепкой и топориком, а обруч запутался у него в ногах.

Козел загнал троих из них на дерево и искал другие миры для завоевания, когда мистер Ноуэлл, который вышел на прогулку, увидел живые статуи и подошел узнать новости. Мистер Кроссман сказал, что не знает, что нашло на козла, если только это не жестяное ведро или газонокосилка, которые были в сарае, но он был явно взбешен, и посоветовал мистеру Ноуэллу позвать полицию.

Ноуэлл сказал, что человек, который вырастил медвежат, не имеет права бояться козла. Он сказал, что все, что нужно сделать для укрощения духа животных, — это завоевать их доверие. Он сказал, что может за две минуты так завоевать привязанность этого козла, что тот будет ходить за ним, как собака, и подошел, погладил животное по голове, почесал за ухом и спросил их, неужели они не видят, что выбрали неверный подход к козлу. Он сказал, что козел во многом похож на человека. Можно уговорить, но нельзя заставить. «Иди сюда, Билли», — сказал он, отходя и щелкая пальцами.

По беспристрастному мнению мистера Ноуэлла, Билли *действительно* пришел. Не то чтобы он видел, как Билли пришел, но у него возникло смутное подозрение, из-за чувства онемения в двух футах от основания мозга, что Уильям прибыл в непосредственную близость, и пока он собирал свои разрозненные мысли и ощупывал позвоночник на предмет отделившихся частей, Билли пришел снова и зажал три пальца мистера Ноуэлла в своем «копре». Этого разговора между джентльменами было достаточно, и мистер Ноуэлл прижался спиной к забору и взобрался наверх задом наперед.

Когда он перевел дыхание, он сказал, что это был худший шок, который он испытал с тех пор, как прошлым летом упал со стремянки. Он сказал, что лучше будет объезжать медведя, чем это.

В этот момент мистер Кромби заметил почтальона на другой стороне улицы и позвал его. Он сказал почтальону, что если тот зайдет во двор и загонит козла в сарай, они все вместе подпишут петицию о повышении зарплаты почтальонам. Нет более любезных граждан, чем наши почтальоны, и этот зашел, подошел к козлу и толкнул животное ногой.

«Этот козел кажется достаточно ручным», — сказал он, оборачиваясь к мистеру Кроссману. Его слова не успели испариться в холодном воздухе, как козел нанес два удара паровым молотом в «центр управления», и почтальон влетел в сарай, упал на тачку, а письма из его сумки разлетелись по стойлу.

Это было прекрасное зрелище, и они бы оставались там до сих пор, если бы не графиня, которая проходила мимо, собирая помои, и компания собрала для нее три доллара, если она заберет козла.

Она взяла ботву репы из своего ведра с помоями, предложила ее козлу, и животное последовало за ней, блея и выказывая всяческое довольство, а джентльмены спустились со своих позиций, пожали друг другу руки и дали кровавую клятву, что не расскажут об этом, и разошлись по домам, чтобы намазать арникой места, куда их лягнул козел.

Единственная неприятность, которая может из этого возникнуть, — это то, что почтмейстер грозится начать судебный процесс против Кроссмана за препятствование работе почты.

ПОДЛАЯ ШУТКА.

Вероятно, самая подлая шутка, которую когда-либо играли с белым человеком, произошла в Милуоки, и тот факт, что там нет комитета бдительности, — единственная причина, почему виновники этой шутки еще живы. Один бизнесмен только что купил новую жесткую шляпу и зашел в салун с полдюжиной друзей, чтобы примерить ее. Они все выпили пива и пустили шляпу по кругу, чтобы все могли ее рассмотреть. Один из самых подлых людей, когда-либо занимавших окружную должность, подошел к бармену, отрезал тонкий ломтик лимбургского сыра, и пока компания рассматривала расписной потолок сквозь пивные бокалы, этот негодяй подсунул сыр под кожаную ленту шляпы, и мужчина надел ее и вышел.

Владелец шляпы — один из тех нервных людей, которые всегда жалуются на плохое самочувствие и чувствуют, что какая-то страшная болезнь вот-вот овладеет ими и унесет в могилу. Он вернулся на работу, снял шляпу, положил ее на стол и принялся отвечать на письма. Ему показалось, что он почувствовал запах, и когда партнер спросил его, не болен ли он, он ответил, что, кажется, болен. Мужчина побледнел и сказал, что, пожалуй, пойдет домой. На тротуаре он встретил человека, который сказал, что воздух полон миазмов, а в трамвае человек, сидевший рядом, отодвинулся в конец вагона и спросил, не из Чикаго ли он приехал. Человек в шляпе ответил, что нет, на что незнакомец сказал, что там сейчас много оспы, и он, пожалуй, выйдет и пойдет пешком, дернул за шнурок и выскочил. Холодный пот выступил на лбу человека в новой шляпе, и он снял ее, чтобы вытереть лоб, когда весь кусок сыра, казалось, перевернулся и задышал, и мужчина получил всю порцию запаха, едва не упав в обморок.

Он пришел домой, жена встретила его и спросила, что случилось? Он сказал, что, кажется, началось омертвение тканей, и она, как только он снял шляпу, сделала один вдох и сказала, что тоже так думает. «Где ты в это вляпался?» — спросила она. «Вляпался?» — сказал мужчина. — «Я ни во что не вляпывался, но какая-то смертельная болезнь овладела мной, и я не жилец». Она сказала ему, что если какая-то болезнь, которая так пахнет, овладела им и собирается стать хронической, то она чувствует, что он будет обузой для самого себя, если проживет долго. Она раздела его, замочила его ноги в горчичной воде, и он уснул. Мужчина спал и видел во сне, что перед его домом вывешен флаг с оспой и что он едет в мясницком фургоне в чумной барак.

Жена послала за доктором, и когда человек с пилюлями прибыл, она рассказала ему все о деле. Доктор взял новую шляпу пациента, примерил ее и понюхал. Он сказал, что шляпа была сорвана до того, как созрела. Доктор и жена провели вскрытие шляпы и нашли ломтик лимбургского сыра. «Мало и коротко были молитвы, что они прочли». Они разбудили пациента и, чтобы подготовить его разум к откровению, которое должно было последовать, доктор спросил его, в удовлетворительном ли состоянии его мирские дела. Он ахнул и сказал, что да. Доктор спросил, составил ли он завещание. Он сказал, что нет, но хочет, чтобы немедленно прислали адвоката. Доктор спросил его, чувствует ли он, что готов отправиться на тот свет. Мужчина сказал, что всегда старался вести другую жизнь и поступать с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с ним, но, возможно, где-то ошибся, и хотел бы, чтобы прислали священника для «инвентаризации». Затем доктор принес к кровати шляпу, открыл кожаную ленту и показал умирающему, что именно так пахло, и сказал ему, что он здоров, как любой человек в городе.

Пациент ущипнул себя, чтобы проверить, жив ли он, выскочил из кровати и потребовал свой револьвер, и доктор не смог угнаться за ним по пути в центр города. Последнее, что мы видели от этого зловонного гражданина, — он пытался подкупить бармена, чтобы тот сказал ему, кто из этих пеликанов подложил ломтик сыра в подкладку его шляпы.

ЖЕНЩИНА — РЫЦАРЬ ПИФИЯ.

Женщина из Бэй-Сити, штат Мичиган, переоделась мужчиной, год проработала клерком в магазине, а затем подала заявление на членство в «Рыцарях Пифия» и была принята. Во время работы над третьей степенью ее пол был обнаружен. Похоже, что в третьей степени у них есть крыса из индийской резины и целлулоидная змея, которые работают на часовом механизме внутри и выглядят очень естественно. Идея в том, чтобы пустить их на кандидата для инициации, чтобы посмотреть, дрогнет ли он. Когда змея побежала на девушку, она сохранила самообладание, но когда крыса попыталась залезть ей под штанину, она схватила свои воображаемые юбки обеими руками, запрыгнула на холодильник, стоявший рядом (который используется в работе четвертой степени), и закричала: «Убивают!». Девушка, однако, является членом ордена, и ничего с этим не поделаешь. Это дело может открыть глаза членам тайных обществ и заставить их проводить расследования. Одна ложа здесь, как мы понимаем, принимает меры предосторожности против приема женщин, тщательно осматривая ноги заявителей. Если ноги достаточно холодные, чтобы заморозить мороженое, кандидату отказывают.

ТРОСТЬ-УДОЧКА ТЕЛЕСКОПИЧЕСКОГО ТИПА.

Есть одна вещь, против которой мы хотим выступить и попытаться искоренить, — это привычка молодых и среднего возраста людей ходить на рыбалку в воскресенье, отправляясь на летние экскурсии за город. Дьявол или какой-то другой изобретатель придумал трость, которая выглядит такой же невинной, как учитель воскресной школы, но внутри нее — рыкающий лев в виде удочки. Мы наблюдали за молодыми парнями и знаем их трюки. В воскресенье утром они говорят родителям, что договорились пойти на Вест-Сайд и посетить раннюю мессу с приятелем, просто чтобы послушать изысканную музыку, и, кстати, могут не вернуться к обеду. И они уходят из дома со своей новой тростью, выглядя такими благочестивыми, будто собирают пожертвования. Когда они заворачивают за угол, они мчатся на станцию, и вскоре уже парят за город. У них в карманах жилетов в конверте полно дождевых червей, а негр из ресторана, которого видели накануне вечером, встречает их на станции и вручает корзину с сэндвичами, из которой торчит бутылка.

Прибыв на летний курорт, они идут на берег озера и берут лодку, а когда отплывают подальше, начинают «распаковывать» трость. Вынув заглушку из конца, они вытаскивают штуковину, выходят три колена удочки, они привязывают леску, надевают червя на крючок и ловят рыбу. Вот на какой «мессе» они присутствуют.

Вечером поезд возвращается в город, и загорелые молодые люди с облезшими носами передают корзину ожидающему негру, от которой пахнет рыбой, а сами идут домой и говорят родителям, что днем ходили на кладбище «Форест Хоум», а солнце было ужасно жарким. Добрая мать знает, что чувствует запах рыбы от одежды сына, но думает, что это какой-то новый вид парфюмерии, и молчит.

Честная, настоящая удочка — это вещь прекрасная и радость навсегда, если рыбалка хорошая, но одна из этих обманчивых, политических удочек, которая складывается и кажется тростью, — подстрекательская и должна быть запрещена. Должен быть принят закон, запрещающий удочку, которая в приличном обществе выдает себя за трость, а в момент, когда вы не ожидаете, вытаскивается для ловли рыбы. В этом нет ничего честного, и изобретение этой проклятой удочки с заводной головкой разрушает страну больше, чем могут преодолеть все политические партии. Если бы был закон, обязывающий владельцев этих тростей вешать на них табличку «Это удочка», то на эти воскресные летние экскурсии брали бы меньше тростей.

Не смотри на трость, когда она полая и выдвигается, ибо в конце концов она тебя выдаст, молодой человек.

«Солнце» получило приглашение на открытие нового отеля в городе Айовы, но присутствовать будет невозможно. Мы помним один отель в Айове, который посетили в 1869 году, когда редакторы из Висконсина остановились там по пути из Омахи — в то время, когда пара клопов утащила дядюшку Дэвида Этвуда на крышу и собиралась сбросить его, и они бы это сделали, если бы отряд тараканов не принял его сторону и не убил клопов.

Сэм Райан помнит, как на полу бильярдной в грязи рос урожай нового картофеля, который весь расцвел; а Чарли Сеймур может рассказать, как ему пришлось целый час спорить, чтобы убедить цветного повара, что специфический запах яичницы-болтуньи связан с тем, что некоторые из них протухли. На сотню гостей приходилось четыре официанта, и это было зрелище, которое надолго запомнилось: как миссис Сеймур и миссис Этвуд несли свою жареную курицу обратно на кухню и ощипывали перья, в то время как добрый дядюшка Макбрайд из Спарты вступил в перепалку из-за своей жареной рыбы, потому что рыба не была почищена от чешуи; где говорили, что единственное, что не было кислым, — это уксус, и где единственное, что не было слишком маленьким, — это счет, и где в каждой комнате пахнет как в морге, а полотенца в номерах не принимали ванну с 1827 года.

В этом отеле владелец мог взять салфетку гостя, чтобы вытереть нос, а босоногая официантка могла поскользнуться на плохо прожаренном яичном желтке, пролитом на пол столовой, и вытереть желток о платье, а потом о фалды льняного пиджака гостя. Это все, что мы хотим от отеля в том месте.

Несколько месяцев назад в Висконсине проходило собрание священников, и после того, как святая работа, которой они были заняты, была выполнена к удовлетворению всех, гражданин того места, где проходила конференция, пригласил многих из них на угощение к себе домой. После ужина дюжина из них удалилась в комнату наверху, чтобы спокойно покурить, как иногда делают священники, когда они заговорили о старых временах, когда они учились в школе и были мальчишками, и человек из «Солнца», который присутствовал там, замаскированный под проповедника, пришел к выводу, что священники скорее люди, чем кто-либо другой, когда они молоды.

Один двухсотфунтовый делегат с сигарой между пальцами выдохнул дым изо рта, который всего несколько часов назад произносил мольбу к Всевышнему сделать нас всех хорошими, ткнул худого старейшину в ребра большим пальцем и сказал: «Джим, ты помнишь, как мы затащили корову и теленка в классную комнату?» На мгновение «Джим» был склонен проявить достоинство и выглядел огорченным, пока они все не начали смеяться, тогда он огляделся, чтобы убедиться, что нет посторонних, и, убедившись, что мы все по-настоящему хорошие, сказал: «Будь уверен, я помню. У меня до сих пор шрам на голени, где эта проклятая корова меня поддела», — и начал закатывать штанину, чтобы показать шрам. Они сказали ему, что поверят на слово, и он опустил брюки и сказал:

«Ну, видишь ли, мне было поручено присматривать за теленком, и я затащил теленка наверх при помощи Билла Смита — который сейчас проповедует в Чикаго; у него теплое местечко, пять тысяч в год, обставленный дом, держит упряжку, и если одна из тех лошадей не рысак, то я не судья в лошадях или в Билле, и если он не надевает старое пальто для езды и не выезжает на дорогу, чтобы погоняться с каким-нибудь мирским человеком, то я не знаю. Слышишь меня — ну, я никогда не знал, что теленок такой тяжелый и у него так много задних ног. Брыкается! Господи, благослови твое старое алебастровое сердце, этот теленок прошелся по мне от Бытия до Откровения. И скажи, нам ведь не сильно досталось на следующее утро, когда пришлось вычищать классную комнату?»

Торжественно выглядящий священник с рыжими волосами, который присутствовал там и чьи глаза поблескивали сквозь дым, сказал другому:

«Чарли, ты помнишь, что ты был полностью без ума от племянницы профессора, которая гостила там из Покипси? Что с ней стало?»

Чарли положил ноги на стол, чиркнул спичкой о брюки и сказал:

«Ну, я не был без ума от нее, как ты говоришь, но она мне просто нравилась. Не слишком сильно, знаешь, но как раз достаточно. У нее был цвет волос, который я никогда не мог выносить — прямо как у тебя, Хэнк, — и когда она начала встречаться с печатником, я как-то отступил, и они поженились. Я слышал, он редактирует газету где-то в Иллинойсе и богатеет. Это было лучше для нее, так как теперь у нее есть где жить, и ей не нужно скитаться по квартирам, как сельской учительнице, как было бы, если бы она вышла за меня». Темноволосый мужчина с застегнутым до самого подбородка пальто и лицом, как у похоронной проповеди, без выражения, как у деревянной утки-приманки, который курил бриаровую трубку, подобранную им на этажерке, принадлежавшей хозяину, выбил пепел в плевательницу и сказал:

«Парни, вы помните, как мы украли ту трехместную повозку и поехали через болото на ферму Кингсли за арбузами?»

Четверо из них сказали, что помнят это достаточно хорошо, а Джим сказал, что все, о чем он просит, — это дожить до того, чтобы расквитаться с Биллом Смитом, чикагским проповедником, за то, что тот предложил ему украсть улей во время той поездки. «Почему», — сказал он, — «прежде чем я отошел на двадцать футов с этим ульем, каждая пчела в нем ужалила меня дюжину раз. И помните, как мы разыграли профессора и заставили его поверить, что у меня ветрянка? О, джентльмены, славное бессмертие ждет вас за гробом за то, что вы выгородили меня из той переделки».

Толстяк заерзал на стуле и сказал, что они, кажется, забыли главное событие той экскурсии, а именно то, как он пытался поднять бульдога над забором за зубы, которые запутались в определенной части его гардероба, о которой не стоит упоминать, и как он оставил образец своих брюк у собаки, и как фермер пришел в колледж на следующий день с подбитыми глазами и куском ткани от брюк, завернутым в бумагу, и хотел, чтобы профессор попытался подобрать их к брюкам кого-нибудь из студентов-богословов, и как ему пришлось надеть пару нанковых брюк и спрятать свои кашемировые в лодочном сарае, пока арбузная история не улеглась и он не смог их починить.

Затем маленький брюнет-священник спросил, не полагается ли ему какая-то заслуга за то, что он подбил фермеру глаза. Он говорит: «Когда он перелез через забор и схватил ближнюю лошадь за удила и сказал, что упечет всю банду в тюрьму, я почувствовал, что нужно что-то делать, и выскочил с другой стороны повозки, подошел к нему, поднял руки и дал ему «раз, два, три» по носу, с моего благословения, и он отпустил лошадь и увел свою собаку обратно в дом».

«Ну», — говорит рыжий священник, — «те арбузы все равно были зелеными, но нас интересовало само удовольствие от их кражи».

В этот момент дверь открылась, вошел хозяин и, разгоняя дым руками, сказал: «Ну, джентльмены, вы хорошо проводите время?»

Они бросили окурки в плевательницу, торжественный человек положил бриаровую трубку туда, откуда взял, а толстяк сказал:

«Брат Дрейк, мы обсуждали пагубные последствия потакания этой привычке, и мы пришли к выводу, что, хотя табак всегда будет использоваться в определенной степени легкомысленными людьми, долг духовенства перед обществом — не поощрять его использование при любой возможности. Пожалуй, нам лучше перейти в гостиную и, попросив божественного руководства, отправиться восвояси».

После того как они ушли, хозяин посмотрел на свою коробку из-под сигар и пришел к выводу, что кто-то, должно быть, унес несколько сигар в кармане.

РУКА, НА КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ ПОЛОЖИТЬСЯ.

Молодой парень лет девятнадцати, который встречается со своей первой девушкой и живет на Вест-Сайде, подхватил симптомы по полной. Он не думает ни о чем, кроме своей девушки, и когда он может быть с ней — что бывает редко из-за стариков, — он там, а когда не может быть там, он там или около того в своих мыслях. Он три месяца пытался придумать, что подарить своей девушке на Рождество, но не мог решить, какой предмет заставит ее думать о нем больше всего, поэтому за день до Рождества он открылся своему работодателю и попросил совета, какой предмет лучше подарить. Старик лысый и подлый. «Ты хочешь подарить ей что-то, что будет постоянным напоминанием о тебе?» — «Да», — сказал он, — «в этом-то и дело». — «У нее есть мозоли?» — спросил старый негодяй. Мальчик сказал, что никогда не интересовался состоянием ее ног, и хотел знать, при чем тут мозоли. Старик сказал, что если у нее есть мозоли, то пара туфель на два размера меньше заставит ее мысли часто возвращаться к нему. Мальчик сказал, что туфли не подойдут. Старик помедлил минуту, почесал голову и наконец сказал:

«Придумал! Полагаю, сэр, когда вы наедине с ней в гостиной, вы обнимаете ее за талию, не так ли, сэр?»

Молодой человек покраснел и сказал, что примерно так оно и есть.

«Полагаю, ей нравится эта часть беседы, э?»

Мальчик сказал, что, насколько он может судить по тому, как она себя ведет, она не против того, чтобы ее придерживали.

«Тогда, сэр, я могу подсказать вам предмет, который заставит ее думать о вас в этом положении все время, с того момента, как она встает утром, до того, как ложится спать».

«Есть ли к нему какое-то дополнение, которое заставит ее видеть меня во сне всю ночь?» — спросил мальчик.

— Нет, сэр! Не будьте свиньей, — сказал нехороший человек.

— Тогда что же это?

Старик произнес одно слово: «Корсет!»

Молодой человек пришел в восторг и отправился в магазин, чтобы купить хороший корсет.

— Какой размер вам нужен? — спросила девушка, которая его обслуживала.

Это был каверзный вопрос. Он и не подозревал, что они бывают разных размеров. Он уже хотел сказать ей, чтобы она выбрала самый маленький, как вдруг кое-что придумал.

— Возьмите сантиметр и измерьте мою руку; это будет как раз впору.

Девушка сделала умный вид, будто сама не раз бывала в подобных ситуациях, установила, что парню нужен корсет двадцать второго размера, и он отправился домой, написал записку и отправил ее вместе с корсетом девушке. Он ничего не слышал об этом до следующего воскресенья, когда зашел к ней. Она встретила его холодно, протянула корсет и со слезами на глазах сказала, что никогда не ожидала от него такого оскорбления. Он ответил, что не собирался ее оскорблять; что не мог придумать ничего такого, что заставило бы ее принять нежное объятие его руки вокруг ее талии за корсет, но если она чувствует себя оскорбленной, то он уйдет, отдаст корсет какой-нибудь бедной семье и пойдет утопится.

Он уже собрался уходить, как она разрыдалась и всхлипывая произнесла следующие слова, орошенные солеными слезами:

— Э-э-это было о-о-очень внимательно с в-в-вашей стороны, но я не могла его почувствовать! Он б-б-больше на ч-ч-четыре размера! Почему вы не взяли восемнадцатый? Вы молчите, вы не можете ответить, довольно!

Они инстинктивно оказались на диване; последовали взаимные объяснения; он снова измерил ее талию; понял, где ошибся, когда его пальцы нахлестнулись при первом обхвате, и поклялся бородой пророка, что обменяет его на другой, если она его не надевала и не испачкала. Теперь у них все наладилось.

ВЫГНАЛИ ИЗ ЦЕРКВИ ЗА ТАНЦЫ.

Пресвитерианский синод в Эри, штат Пенсильвания, исключил из церкви адвоката по фамилии Дональдсон. Обвинение против него заключалось не в том, что он адвокат, как можно было бы предположить, а в том, что он танцевал кадриль. Нам не кажется, что может быть что-то более безобидное, чем танцевать хладнокровную кадриль. Это просто прогулка по кругу, и даже не упражнение. Конечно, человек может, если захочет, сделать достаточно дополнительных шагов, чтобы согреть ноги, но мы утверждаем, что никакая кадриль, где они только касаются рук, проходят по середине и делают «аллеманд влево», не может повлиять на религиозность человека настолько, чтобы заставить его отступиться от веры.

Если бы Дональдсон предавался этой новой «вальсовой кадрили», где есть прерывистые объятия, где голова идет кругом, и мужчине приходится изрядно держаться за партнершу, чтобы не свалиться, и где она нежно смотрит ему в глаза, как будто говоря ему сжимать так сильно, как это необходимо для его удобства, мы бы не так удивлялись тому, что синод устроил ему взбучку за жестокость по отношению к самому себе, но в холодной кадрили нет никакого дьявольства.

Мы полагаем, что нечестивый и извращенный мистер Дональдсон вступит в другую церковь, которая допускает разумно практикуемые танцы, и, возможно, попадет на небеса раньше пресвитерианского синода, и, может быть, будет избран там на какую-нибудь высокую должность, как Артур был избран здесь, после того как синод Хейса и Шермана выгнал его из таможни за исполнение великого «танца добычи».

Здесь часто бывает так — и мы не знаем, почему бы этому не быть на небесах, — что те, кого перевернули и встряхнули, выбили из них пыль и наподдали под зад, обнаруживают, что колесо фортуны поставило их выше тех, кто их карал, и мы легко можем поверить, что если Дональдсон получит первоклассную должность власти над небесами, он устроит решительно жаркий прием своим гонителям, когда они подойдут к стойке со своими саквояжами, зарегистрируются и попросят номер с ванной и пожарной лестницей. Он, скорее всего, посмотрит на ключницу и скажет им, что все занято, но они могут найти довольно сносные условия в другом заведении, в Хот-Спрингс, по европейскому плану, у мистера Дьявола, бывшего жителя Чикаго.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ОБЫСК ЖЕНЩИН.

НЕОБЫЧНАЯ СЦЕНА В ПОЛИЦЕЙСКОМ СУДЕ МИЛУОКИ.

Назревает движение за то, чтобы в полицейском участке работали женщины-сотрудницы, чтобы, когда женщину арестовывают и возникает необходимость обыскать ее на предмет скрытого оружия, денег или подстрекательских документов, эта обязанность могла быть выполнена лицом того же пола, что и задержанная. «Солнце» настаивает на том, чтобы это нововведение было принято немедленно, поскольку нас очень раздражает, что нас каждый день или через день отрывают от дел, чтобы помочь полиции — то есть, конечно, мы готовы оказать помощь кому угодно, но бывают времена — любой это признает.

Необходимость в женщинах-членах полицейских сил никогда не была проиллюстрирована лучше, чем когда полиция арестовала женщин за сбыт фальшивых серебряных четвертаков около шести месяцев назад. Там была пожилая женщина и молодая, и когда их доставили в полицейское управление, репортеры городских газет были там, как обычно, готовые протянуть руку помощи. Обыск пожилой дамы был проведен в короткие сроки детективом Смитом, который подошел к делу по-деловому; но когда пришло время обыскивать молодую женщину, и он заглянул в ее мягкие, влажные глаза и увидел эмоции, которые она не могла сдержать, сердце его дрогнуло, и он сел писать заявление об отставке. Слезы выступили в его больших, оленьих глазах, и он призвал мистера Нортропа, корреспондента «Чикаго Таймс», помочь ему. Мистер Нортроп был закален в трудностях и много знал о том, как женщины прячут деньги, и, будучи одним из «готовых помочь», он сказал мистеру Смиту, что поможет ему.

Даме велели снять верхнюю одежду и смотреть прямо в окно. Она спряталась за занавеской, и быстрее, чем это можно описать, бросила свое платье мужчинам из своего укрытия. Двое мужчин нашли карман в платье, но хоть убей, не могли найти прорезь для кармана. Платье выворачивали наизнанку сорок раз, чтобы найти эту прорезь.

Мистер Йеноуайн из «Ньюс», который присутствовал при этом, сказал, что если они повесят платье на крючок, он сможет найти прорезь для кармана даже в темноте. Он сказал, что никто не сможет обмануть его в поиске прорези для кармана в платье.

Платье повесили в шкаф, и мистер Йеноуайн отправился в арктическую экспедицию, в то время как мистер Нортроп и детектив осматривали корсет, который молодая женщина бросила на пол, в поисках фальшивых четвертаков. Человек из «Ньюс», со всеми своими знаниями о дамских карманах, вышел ни с чем и сказал, что, должно быть, забыл комбинацию, и обвинил уборщика в том, что тот ее выдал. Мистер Смит предложил отрезать карман, но окружной прокурор мистер Маккенни сказал, что это будет явным нарушением закона. Он сказал, что это будет кража со взломом. Тем временем молодая женщина продолжала раздеваться, пока мистер Нейман из «Сентинел» не почувствовал дурноту и не вышел на ступеньки, чтобы глотнуть свежего воздуха, откуда он смотрел через окно.

В то время как джентльмены задавались вопросом, нет ли опубликованных правил этикета, которые сделали бы легким и вежливым обыск женщины на предмет фальшивых двухшиллинговых монет, женщина выбросила на пол предмет женского туалета для их осмотра, который их изрядно напугал.

— Милосердные небеса, — сказал мистер Йеноуайн, который в то время был молодым и невинным человеком, не привыкшим к путям мира, — она взорвалась.

Нортроп ткнул в него тростью и сказал: «Нет, они всегда отстегиваются», и принял вид превосходства над парнями, что было раздражающе.

— Что, всегда? — сказал мистер Нейман, который держал пальцы перед лицом и краснел, как будто у него была перемежающаяся лихорадка.

— Ну, почти всегда, — сказал мистер Нортроп, который поднял его и осматривал критическим взглядом.

— Полагаю, это турнюр, не так ли? — сказал невинный Йеноуайн.

— Иди к черту со своим турнюром, — сказал мистер Смит, — я знаю лучше. Джентльмены, я человек прямой, и за свой век повидал много трудных ситуаций, но если бы это был мой последний день на земле, я бы поклялся, что это не более турнюр, чем я сам. Турнюры не бывают близнецами.

Мистера Харгера из «Висконсин», который спрятался за дымоходной трубой, мистер Смит спросил, что он об этом думает, не может ли это быть адская машина. Мистер Харгер сказал, что никогда не слышал, чтобы они взрывались. Он сказал, что когда он освещал законодательные заседания, члены парламента получали такие вместе с канцелярскими принадлежностями от управляющего государственным имуществом, но он понятия не имел, что они с ними делали.

В этот момент мистера Олдрича, который только что вошел, попросили осмотреть это и сказать, что это такое. Мистер Олдрич взял это как живое существо и уставился на него, как будто пытаясь что-то вспомнить. Приложив палец, тот самый, с бриллиантовым кольцом, к своему морщинистому лбу, он на мгновение замолчал и, наконец, высказал мнение, что это спасательные круги. Он сказал, что в Бостоне все женщины носят их, особенно когда они на экскурсиях или пикниках. «Смотрите», — говорит он, взвешивая его и делая на нем углубление, которое вернулось в естественное положение, как только он убрал палец, — «он наполнен воздухом. Теперь, в случае аварии, это удержит женщину на поверхности воды, пока ее не спасут. Давайте продемонстрируем это дело, надев его на мистера Бойингтона из «Сентинел», отвезем его в морг и поместим в ванну», и он принялся пристегивать спасательный круг вокруг икры ноги мистера Бойингтона.

— Послушайте, куда вы его надеваете? — говорит мистер Б., борясь с желанием расхохотаться. — Вы, ребята, не знаете больше, чем жеребенок Томпсона. Если я знаю свое собственное сердце, а я думаю, что знаю, спасательный круг надевается под жилет.

Мистер Олдрич сказал, что не претендует на то, чтобы знать больше, чем кто-либо другой. Все, что он знал об этих вещах лично, это то, что он видел их висящими в магазинах на продажу, и однажды, когда он делал покупки, он спросил одну из продавщиц, что это висит там, и она сказала, что это спасательный круг, и спросила его, не хочет ли он один, а он ответил ей нет, он только спрашивает для своего друга, который ездит на велосипеде. Он не знал, может, это что-то, что идет к велосипеду.

Все то время, пока шла эта дискуссия, мы сидели у сейфа в полицейском участке. Мы никогда так не жалели группу невинных молодых людей, никогда. Девушка посмотрела на нас и подмигнула, как бы говоря: «Старик, почему бы тебе не прийти на помощь этим молодым хулиганам, которые не знают, о чем говорят, и не сбить с них спесь», и поэтому мы объяснили им, на лучшем языке, которым могли владеть, использование и злоупотребление предметом одежды, который они осматривали, и показали им, как он надевается и как изобретение его заполнило давно ощущаемую потребность нашего американского народа. Все они признали, что мы правы и что это была подделка, вполне способная ввести в заблуждение, и мы верим теперь, что женщина была осуждена за подделку денег главным образом на основании показаний репортеров. Как бы то ни было, мы хотим подчеркнуть властям важность найма дам в полицейское управление для досмотра женщин, арестованных за преступления. Полиция не всегда может рассчитывать на то, что рядом будет газетчик.

О АДЕ.

По газетам ходит заметка, иллюстрирующая, насколько велико солнце и насколько оно горячо, в которой утверждается, что если бы сосульку длиной в миллион миль и сто тысяч миль в поперечнике сунули в одну из горящих полостей солнца, она растаяла бы за сотую долю секунды, и это не вызвало бы такого «шипения», как капля воды на горячей сковороде.

Благодаря этому сравнению мы можем понять, что солнце — это большая штука, и мы можем составить некоторое представление о том, что это было бы за место, чтобы провести летние месяцы. Размышляя об ужасной жаре солнца, мы задаемся вопросом, почему те, чья обязанность — проповедовать ад в загробной жизни, не утверждали, что солнце — это место, куда грешники отправятся после смерти.

Мы не стремимся инициировать какие-либо реформы в религиозных вопросах, но мы понимаем, как обескураживающе должно быть для проповедников проповедовать ад и не иметь ничего, чтобы это показать. Поскольку дело ведется сейчас, они вынуждены черпать из своего воображения место бесконечного наказания, и очень многие люди, которые были бы напуганы до смерти, если бы священник мог показать им ад таким, каким он его видит, смотрят на его разговоры как на своего рода роман из дешевой книжки.

Они хотят чего-то осязаемого, на чем они могли бы основывать свою веру, и хотя священники делают все возможное, чтобы поощрить грешников, рисуя им озеро огня и серы, где катание на лодке исключено, если только вы не будете плавать в котле, кажется, что их труды были бы облегчены, если бы они могли указать на солнце в жаркий августовский день и сказать грешному человеку, что если он не встанет на колени и не скажет свою молитву, не покается, не будет окроплен и не внесет приличную сумму на текущие расходы церкви, и не будет платить свои взносы как чистокровный, то он проснется однажды утром и обнаружит себя на солнце, покрытым волдырями от Бытия до Откровения, жаждущим, как жнец, и ни одной пивоварни в радиусе миллиона миль, умоляющим о цинковом плаще, чтобы охладить свои обожженные задние ноги.

Такой аргумент, с иллюстрацией прямо на классной доске неба, на виду, вселил бы ужас в грешника, и он захотел бы прийти в лоно церкви очень быстро. Что нужно религии этой страны, чтобы она взяла верх, так это ад, который путник, будь он демократ или гринбекер, может увидеть невооруженным глазом. Сейчас грешник, если хочет узнать что-нибудь о загробной жизни, должен получать это из вторых рук, от какого-нибудь священника или дьякона, который сам этого не видел, а получил свое представление об этом от какого-то другого парня, который, может быть, выдумал это во сне.

Какой-нибудь дьякон рассказывает грешнику все об ортодоксальном аде, а грешник не знает, верить ему или нет. Дьякон, возможно, лгал грешнику когда-то при продаже лошади или товаров и обманул его, и откуда он знает, не разыгрывает ли тот же дьякон с ним беспроигрышную игру в загробной жизни или не держит ли его за дурака.

Теперь, если бы у людей, выдвигающих эти идеи о рае или аде, была лицензия указывать на луну, милую, прохладную луну, как на рай, что было бы правдоподобно, по крайней мере, и сказать, что это рай, и доказать это, и могли бы доказать, что солнце — это другое место, что выглядит разумно, согласно всему, что мы слышали о «том» месте, луна была бы так полна, что не было бы места стоять, и им пришлось бы отворачивать республиканцев, в то время как солнце играло бы для пустых скамеек, и там было бы только несколько редакторов, которые попали туда по пропускам.

Конечно, холодной зимой, когда термометр показывал сорок или пятьдесят градусов ниже нуля, и все были заблокированы, а уголь стоил семнадцать долларов за тонну, дело религии не процветало бы так, как летом, потому что когда вы говорили грешнику о том, чтобы вести другую жизнь, иначе он отправится на солнце, он смотрел на свою кучу угля и говорил, что ему наплевать, как скоро он туда попадет, но эти разочарования не были бы больше, чем те, с которыми истинно хорошие люди должны бороться сейчас, и средний показатель за год был бы в значительной степени в пользу отправки на луну.

Луна очень популярна даже сейчас, и если ее правильно рекламировать как небесный рай, где только хорошие люди могли бы получить свою работу, и куда нечестивые не могли бы войти ни при каких условиях, возникло бы огромное желание пойти прямым и узким путем к луне, а путь к нечестивому солнцу зарос бы колючками и был бы выжжен лавой, и немногие захотели бы отправиться по этому маршруту. В любом случае, это стоит изучить.

ОТВИНЧИВАНИЕ КРЫШКИ ФРУКТОВОЙ БАНКИ.

Есть одна вещь, о которой должен быть принят закон, и это стеклянные банки для фруктов с завинчивающейся крышкой. Должно быть уголовным преступлением, наказуемым смертью или изгнанием в Чикаго, для человека производить банку для фруктов для консервирования с завинчивающейся крышкой. Эти банки выглядят красиво, когда фрукты в них заложены, и хозяйка чувствует, что она вознаграждена за весь свой пот над горячей плитой, когда она смотрит на стеклянные банки с разными ягодами на полке в погребе.

Беда начинается не раньше, чем у нее появляются гости, и она решает открыть немного своих отборных фруктов. После того, как ужин уже в полном разгаре, она посылает за банкой и велит служанке отвинтить крышку и вылить фрукты в блюдо. Девушка приносит ее на кухню и приступает к отвинчиванию крышки. Она работает сначала осторожно, потом злится, дергает ее, растягивает запястье и начинает плакать, уткнувшись носом в нижнюю часть фартука, и сдирает кожу на носу о засохшее блинное тесто, которое спрятано в складках фартука.

Затем маленькая хозяйка берет банку с фруктами, улыбаясь, и говорит, что покажет девушке, как снять крышку. Она садится на ящик для дров, зажимает стеклянную банку между коленями, высовывает язык и крутит. Но крышка не крутится. Крышка, кажется, чувствует, что она была помещена туда, чтобы охранять эти фрукты, и она так же неподвижна, как египетские пирамиды. Маленькая леди работает, пока не покраснеет в лице, и пока все ее завитки не распустятся, а затем она отставляет ее в сторону, чтобы ждать, когда старик вернется домой. Он приходит усталый, раздраженный и злой, как шершень, и когда дело излагается перед ним, он идет на кухню, снимает пиджак и берет банку.

Он замечает, что теряется в догадках, для чего вообще созданы женщины. Он говорит, что они хороши только для того, чтобы сидеть и заниматься вязанием крючком, но всякий раз, когда требуются стратегия, мозг и мускулы, тогда они не могут обойтись без мужчины. Он пытается отвинтить крышку, и его большой палец соскальзывает и сдирает кожу с костяшки. Он произносит безмолвную молитву и просит банку с керосином, наливает немного в щель и дает ей пропитаться, а затем пытается снова и ругается вслух.

Затем он просит молоток для обивки, и слегка постукивает по крышке с одной стороны, стеклянная банка разбивается, и сок течет по его штанине, на стол и повсюду. Достаточно фруктов сохраняется для ужина, и старик поднимается по задней лестнице, чтобы перевязать палец тряпкой и сменить брюки.

Все приходят к столу улыбаясь, как будто ничего не случилось, и хозяйка не позволяет никому из семьи брать соус из страха, что они получат битое стекло в свои желудки, но «гости» обеспечены щедро, и все было бы хорошо, если бы не замечание маленького мальчика, который, когда его спросили, хочет ли он еще соуса, говорит, что он «не хочет клубники, маринованной в керосине». Улыбающаяся маленькая хозяйка крадет запах соуса, пока они обсуждают политику, и верит, что она действительно чувствует запах керосина, и она смотрит на старика довольно сердито, когда он бросает взгляд на тряпку на своем пальце и спрашивает, нет ли в доме линимента. Консервирование фруктов в стеклянных банках в этом доме прекращено, и четыре дюжины банок лежат в погребе, чтобы лежать на уме у леди, пока она не получит шанс отправить некоторые из них на благотворительный пикник. Бизнес со стеклянными банками для фруктов закончен, если только не будет изобретена схема, как снять крышку.

ПОТРЕБИТЕЛИ ПАХТЫ.

Огромное потребление пахты в качестве напитка, продаваемого в розницу в барах салунов, заставило людей, выступающих за трезвость, радоваться. Говорят, что в Милуоки продается более двух тысяч галлонов в день. Есть одна вещь в пахте, в ее пользу, и это то, что она не опьяняет, и она занимает место ликера в качестве напитка. Человек может выпить кварту пахты, и хотя он может чувствовать себя как теленок, который сосал, и хотеть стоять в углу забора и блеять, или лягаться и бегать по пастбищу, он не становится пьяным и не бросает пивной бочонок через окно салуна.

Другое дело, пахта не вызывает покраснения носа, и дыхание потребителя не пахнет, как на следующий день после певческого фестиваля. Цвет носа пьющего пахту приобретает бледный оттенок, который очарователен, и хотя его дыхание может пахнуть как ребенок, который слишком много кормился и скис, запах не запрещает его вход в общество трезвости.

РАЗВАЛИЛСЯ ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ЖЕНСКИЙ КЛУБ.

Организация клуба «Космос» чикагских женщин с целью обсуждения «эстетических» дел, древней поэзии и гончарных изделий напоминает попытку организовать такой клуб здесь, в Милуоки. Наши люди здесь слишком заняты делами и домашними заботами, чтобы увлекаться «эстетикой» в целом, и леди из Бостона, которая пыталась создать класс по новому веянию, уехала изрядно разочарованной. Она собрала около пятидесяти наших самых великолепных дам в резиденции одной из них и рассказала им, что делают дамы восточных городов в изучении высших искусств. Она довольно подробно остановилась на изучении норвежской литературы, керамики, безделушек и так далее, и попросила высказаться присутствующих дам. Одна дама сказала, что готова участвовать во всем, что будет способствовать повышению тона общества и сделает женщин лучше подготовленными в качестве помощниц своим мужьям, но она не хочет никакой норвежской литературы в своем. Она сказала, что ее муж однажды баллотировался на должность, и вся банда норвежских избирателей отвернулась от него, и он был навсегда провален.

Бостонская леди воздела руки в святом ужасе и собиралась объяснить выступающей, как она неправа, когда другая дама встала и сказала, что хочет пройти полный курс или ничего. Она хотела быть в курсе древней литературы и керамики. Она уже немного изучала керамику и получила много информации. Она обнаружила, что в случае коклюша гусиный жир, втираемый в горло и легкие, так же хорош, как и в случае крупа, и она чувствовала, что с хорошим учителем любая леди узнает много такого, что будет иметь неоценимую ценность, и она, со своей стороны, собиралась идти на все сто или ничего.

Бостонская леди спасла себя от обморока, энергично обмахиваясь веером, и собиралась показать двум дамам, что у них неправильное представление об эстетике, когда дама с Вест-Сайда, которая только что вышла замуж, встала и сказала, что чувствует, что мы все слишком невежественны в эстетике, и они должны использовать любую возможность, чтобы стать лучше информированными. Она сказала, что когда она впервые начала вести хозяйство, она не могла отличить пекарский порошок, в котором есть квасцы, от чистого продукта, и она почти испортила желудок своего мужа, прежде чем узнала что-то. И говоря о безделушках, она чувствовала, что каждая леди должна научиться экономить, периодически подавая обед из остатков, из безделушек, которые в противном случае были бы потрачены впустую.

Бостонская леди обнаружила, что не может говорить понимающе, поэтому она оставила свой стул и пошла вокруг к разным группам дам, которые разговаривали серьезно, чтобы заинтересовать их. Первая группа из четырех, в которую она вмешалась, говорила о лучшем способе обновить плащи из тюленьей кожи, которые были изъедены молью. Одна дама сказала, что она пробовала весь эстетический порошок от насекомых, который рекламировался в газетах, и моль буквально жирела на нем и просила еще; но прошлой весной она обнаружила, что моль боится виски.

Ее муж работал в оптовом магазине виски, и его одежда пропиталась этим ароматом, и вы не могли бы нанять моль, чтобы она подошла к нему близко. Поэтому она взяла пустую бочку из-под виски и положила туда все свои меха, и моль никогда ничего не трогала. Но она сказала, что у моли было веселое время все лето. Они собирались группами, шли к бочке и нюхали у отверстия, брались под руки и танцевали по комнате, шатаясь, как будто были выборы, и около одиннадцати часов они подходили к красному пятну на ковре и обедали, прямо как мужчины, идущие в салун.

Она сказала, что был один недостаток у бочки из-под виски, так как она выдавала ее, когда она впервые выходила в общество после того, как вынимала свою одежду из бочки. Она надела свой плащ из тюленьей кожи в ложу «Добрых тамплиеров» в первую же ночь после того, как вынула его, и они собирались выгнать ее из ложи на том основании, что она нарушила свое обязательство.

«Вы можете говорить о своей скандинавской литературе», — сказала она, поворачиваясь к бостонской леди, — «но когда дело доходит до того, чтобы не пускать моль в меха, пустая бочка из-под виски бьет все, что я когда-либо пробовала».

Бостонская леди надела свою эстетическую шляпку и собиралась уйти, удовлетворенная тем, что попала не в ту компанию, когда милая маленькая женщина с надутыми губками позвала ее в сторону. Бостонская леди подумала, что наконец нашла одну родственную душу, и сказала:

— Что такое, дорогая?

Маленькая леди помедлила мгновение и со слезой в глазах спросила:

— Мадам, не можете ли вы сказать мне, что хорошо от глистов? Фидо уже неделю ведет себя так, будто он болен, и...

Это решило дело. Бостонская леди ушла и с тех пор о ней ничего не слышали.

«Молодой парень и его девушка вчера катались на санях, и парень вернулся с обмороженным ухом. Нет ничего удивительного в простом факте обмороженного уха, но идея в том, что это было ухо со стороны девушки, которое он по глупости позволил обморозить».

Девушка, которая поедет кататься на санях с молодым человеком и позволит его ушам замерзнуть, не леди, и должна быть арестована. Почему, здесь, в Милуоки, в самые холодные дни, мы видели молодого человека, катающегося с девушкой, и его уши были такими горячими, что они буквально «шипели», и не было ни одного мужчины, едущего по авеню, который не поменялся бы местами с молодым человеком и позволил бы своим ушам остыть. Девушки не могут сидеть слишком близко в такую погоду. Климат суровый.

ИГРЫ С БИБЛИЕЙ.

Отчеты от продавцов канцелярских товаров показывают, что спроса на пересмотренное издание Библии нет вообще, и если бы не газеты, опубликовавшие всю эту историю, было бы очень мало людей, которые потрудились бы даже взглянуть на нее, и считается, что ни один читатель ежедневных газет из ста не читал ничего из Библии, и ни один из десяти тысяч не читал все то, что было опубликовано. Кто придумал эту схему пересмотра Библии, мы не знаем, но кто бы это ни был, он совершил промах. Никто особенно не страдал из-за пересмотра Библии. Она была достаточно хороша такой, какой была. Ни один литературный знаток нынешнего дня не имеет лицензии изменять что-либо в Библии.

Почему, наглые упыри фактически изменили молитву Господню, обрезали ее предвзято и выбросили части о даровании нам на сей день хлеба нашего насущного в корзину для тряпья. Откуда они знают, что Господь сказал больше, чем хотел в этой молитве? Он хотел, чтобы этот хлеб насущный был там, или Он никогда бы его не вставил. Единственное удивление в том, что эти ревизоры не вставили клубничный торт и мороженое вместо хлеба насущного. Некоторые из этих священников, которые пишут речи для Господа, думают, что они умные. Они играли с Нагорной проповедью Христа до тех пор, пока Он не смог бы узнать ее, если бы встретил ее в «Чикаго Таймс».

Это продолжается достаточно долго, и мы хотим, чтобы этому был положен конец. Мы молчали о пиратстве, которое происходит в Библии, потому что люди, которые лучше нас, казалось, одобряли это, но теперь мы сыты этим по горло, и если собирается быть ежегодный церковный пикник, чтобы резать Библию и вставлять новые заповеди и примеры там, где они принесут больше всего вреда, мы запрём нашу старую Библию, где твари не смогут до нее добраться, и выбросим первого книжного агента вниз головой, который попытается навязать нам одну из этих новомодных, «делай-как-хочешь» Библий, со всеми современными улучшениями и без ада.

Теперь, где был общественный спрос на то, чтобы исключить ад из Библии? Были ли какие-либо петиции от людей, направленные этому самозваному законодательному собранию священников-фальшивомонетчиков, с мольбой отменить ад и вставить «аид»? Ни одной петиции. И что это за аид? Где он? Никто не знает. Они забрали наш ортодоксальный ад, который был с нами с тех пор, как мы впервые пошли в воскресную школу, и дали нам аид. Половина из нас не узнала бы аид, если бы увидели его мертвым на дороге, но они не смогли бы обмануть нас в аде.

Нет, эти ревизоры нанесли религии больше вреда, чем могли бы сделать, проповедуя всю свою жизнь. Они открыли бал, и теперь, каждый раз, когда второсортный священник остается без работы, он собирается резать и кромсать Библию. Он придумает много вещей, которые будут звучать лучше, чем некоторые вещи, которые там есть, и постепенно мы будем иметь наши Библии, как наши альманахи, ежегодно, с прогнозами погоды на полях.

Это все неправильно. Неверующие будут смеяться над нами и говорить, что наша старая Библия изношена и вышла из моды, и велеть нам снимать мерку для новой каждую осень и весну, как мы делаем для нашей одежды. Если этот пересмотр — хорошая вещь, почему другая не будет лучше? Леса полны проповедников, которые думают, что могли бы взяться за работу и улучшить Библию, и если мы не прекратим это дело, они примут в этом участие. Если человек спускает американский флаг, мы стреляем в него на месте; и теперь мы предлагаем, что если какой-либо человек изувечит Библию, мы вонзим в него зонтик и раскроем его.

Старая Библия просто отвечала всем требованиям, и мы надеемся, что каждая новая, которая будет напечатана, будет лежать на полках и киснуть. Этот пересмотр Библии считается работой поджигателя. Это схема, придуманная британскими книгоиздателями, чтобы делать деньги на благочестивых людях. Это по тому же принципу, по которому спекулянты устраивают «угол» на свинину или пшеницу. Они получили пересмотр и напечатали достаточно Библий, чтобы обеспечить мир, и не выпускали ни одной за любовь или деньги. Ни одна не была подлинной, если имя этой британской фирмы не было выдуто в бутылке.

Миллионы Библий были отправлены в эту страну фирмой, которая была «длинной» по Библиям, и они должны были быть выброшены на рынок внезапно, после того как были заперты и охранялись полицией, пока люди не проголодались по Библиям.

Издание рекламировалось как цирк, и двери должны были открыться в шесть часов утра. Американские издатели, которые тоже хотели опубликовать Библию, подготовили наборщиков, чтобы выпустить дешевую Библию в течение двенадцати часов, и британцы, которые управляли «углом» на Слово Божье, назвали этих американских издателей пиратами. Идея людей быть пиратами за печатание Библии, которая должна быть такой же свободной, как спасение. Газеты, которым Библии телеграфировались с востока, были также пиратами.

О, пересмотр — это спекуляция в три карты; вот и все.

Джордж У. Пек из «Солнца» недавно выступил с речью перед Ассоциацией молочников штата Висконсин. Ниже приводится выдержка из документа:

Коллеги-крематоционисты: Призвав меня по этому случаю просветить вас по предмету, который дорог сердцам всех американцев, вы нашли нужного человека на нужном месте. Я горжусь тем, что пришел в свой старый дом и раскрыл истины, которые были сложены, сколько я себя помню. Скептики могут сказать, и сегодня в моем присутствии было сказано, что я не знал достаточно, чтобы даже подоить корову. Я отрицаю это обвинение; покажите мне аллигатора. Если у кого-то из присутствующих джентльменов есть здесь корова, и я могу одолжить отжим для белья, я покажу вам, умею ли я доить корову или нет. Или, если здесь есть сырная шахта под рукой, я продемонстрирую, что я могу — сычужный фермент.

Производство сыра и масла было среди самых ранних отраслей промышленности. Далеко в истории мира мы находим Адама и Еву, перевозящих свое молоко из Эдемского сада в однолошадной повозке на фабрику прохладного весеннего сыра, чтобы быть взвешенным на весах. Что бы ни говорили об Адаме и Еве в их дискредитацию при продаже продуктов их сада, никогда не обвиняли их в том, что они останавливались у насоса и добавляли воду в свои молочные бидоны. Несомненно, вы все помните, как Каин убил своего брата Авеля, потому что Авель не позволил ему заниматься сбиванием масла. Мы можем представить Каина и Авеля, загоняющих безрогих коров к дому с пастбища в юго-восточном углу сада, и Адама, стоящего у перекладин с жестяным ведром и трехногим табуретом, курящего пенковую трубку и поющего «Держи форт, ибо я иду через рожь», в то время как Ева сидела на веранде, переделывая свой прошлогодний полонез и подмигивая дьяволу, который стоял за молочным домиком, напевая «Я хочу быть ангелом». После того, как он закончил доить, он подошел и увидел Еву, краснеющую, и он сказал: «Мадам, сыр это», и она выбрала это.

Но переходя к сегодняшнему дню, мы обнаруживаем, что сыр стал одной из самых важных отраслей производства. Он следующий по важности после серебряного интереса. И, коллеги-сыроделы, вы делаете себе большую несправедливость, что не подаете петицию в конгресс о принятии законопроекта о ремонетизации сыра. В этой стране производится больше сыра, чем серебра, и он более ценен. Предположим, вы не ели ни кусочка в течение тридцати дней, и перед вами на столе были бы поставлены десять долларов, отштампованные из серебряных слитков на одной тарелке, и девять долларов, отштампованные из сырных слитков на другой тарелке. Что бы вы взяли первым? Хотя номинальная стоимость девяти сырных долларов была бы на десять процентов ниже номинальной стоимости десяти серебряных долларов, вы бы взяли сыр. Вы могли бы использовать его с большей выгодой в своем бизнесе. Поэтому я говорю, что сыр более ценен, чем серебро, и он должен быть сделан законным платежным средством для всех долгов, государственных и частных, за исключением арендной платы за церковную скамью. Я, возможно, опережаю других выдающихся финансистов, которые изучали валютный вопрос, но я хочу видеть время, и я верю, что день недалек, когда 412 1/2 гран сыра будут равны доллару в треске, и когда веселый звон ломтиков сыра будет слышен в каждом кармане.

Тогда каждая сыроварня сможет чеканить свою собственную монету, денег будет вдоволь, все будут счастливы, и никогда больше не будет войны. Можно спросить, как эта валюта может быть погашена? Я бы имел неоспоримую облигацию, сделанную из лимбургского сыра, который сильнее и долговечнее. Когда это будет сделано, вы сможете отличить богатого от бедного человека по запаху его денег. В наши дни многие из нас даже не чувствуют запаха денег, но в хорошие дни, которые наступают, легкий зефир донесет до нас крепкий лимбургский, и мы будем знать, что денег вдоволь.

Производство сыра — это бизнес, которым бедный человек может заниматься так же, как и богатый. Я говорю это без страха успешного опровержения и говорю это смело, что бедный человек, скажем, с 200 коровами, если он досконально понимает свой бизнес, может продать больше сыра, чем богатый человек, который владеет 300 волами. Это поддается демонстрации. Если бы мой мальчик проявил желание стать государственным деятелем, я бы сказал ему: «Молодой человек, женись, купи безрогую корову, поезжай в округ Шебойган и открой сыроварню».

Говоря о коровах, приходило ли вам когда-нибудь в голову, джентльмены, какая это была бы экономия для вас, если бы вы приняли безрогих коров вместо рогатого скота? Требуется по крайней мере три тонны сена и большое количество молотого корма ежегодно, чтобы держать пару рогов толстыми, и какая от них земная польза? Статистика показывает, что ежегодно убивается 45 000 фермеров скотом с рогами. Вы принимаете законы, чтобы надевать намордники на собак, потому что одна из десяти тысяч сходит с ума, и все же больше людей убивается скотскими рогами, чем собаками. Что нужно стране, так это больше безрогих коров.

Теперь, когда я на эту тему, можно спросить, какая порода лучше всего подходит для молочного хозяйства. Мое мнение разделилось между саутдаунской и кохинхинской. Некоторым нравится одна больше, а некоторым другая, но что касается меня, дайте мне свободу или дайте мне смерть.

Есть много реформ, которые должны быть введены в производство сыра. Почему сыр должен быть круглым? Я склонен к убеждению, что изготовление сыра круглым — это суеверие. Кто не предпочел бы купить хороший квадратный кусок сыра, чем клинообразный кусок, весь в корке с одного конца и тонкий, как оправдание конгрессмена за голосование за обратную выплату с другого? Сделайте свой сыр квадратным, и потребитель восстанет и назовет вас другим.

Еще одна реформа, которая могла бы быть введена, — это облицовка сыра строительной бумагой или досками, вместо освященного временем куска полотенца. Я никогда не видел разрезанного сыра, чтобы не подумал, что ткань вокруг него служила повязкой на каком-то другом пациенте. Но я, возможно, ошибался. Еще одна вещь, которая не кажется правильной, — это видеть так много дырок в сыре. Мне кажется, что твердый сыр, сделанный одним из старых мастеров, без дырок в нем — я не обвиняю вас в обмане, но не чувствуете ли вы себя немного пристыженными, когда видите разрезанный сыр, и дырки — это самая большая его часть? Маленькие ячейки могут быть удобны для сырной мухи, но потребитель чувствует мошенничество в своей самой сокровенной душе.

Среди улучшений, сделанных в производстве сыра, я не должен забывать, что в последние годы сыр не напоминает точильный камень так сильно, как это было годы назад. Было время, когда, если фермер не мог найти свой точильный камень, все, что ему нужно было сделать, это прорезать дырку в середине сыра, повернуть его и точить свою косу. До изобретения нитроглицерина было хорошей дневной работой отколоть сыра достаточно для еды. Время сотворило чудеса с сыром.

ЦВЕТНЫЕ КОНЦЕРТНЫЕ ТРУППЫ.

Иногда кажется, что цветным людям следует назначить опекуна. Теперь, возьмите цветную концертную труппу, и хотя у них могут быть великолепные голоса, они не знают достаточно, чтобы воспользоваться своими возможностями. Люди идут слушать их, потому что они цветные люди, и они хотят слышать старомодные негритянские мелодии, и все же эти «моуки» берутся за итальянскую оперу и высокопарную музыку, которую они не умеют петь.

Они будут петь эти модные оперы, и люди не будут обращать никакого внимания. Ближе к концу программы они споют какую-нибудь старую негритянскую песню, и зал буквально сходит с ума и вызывает их полдюжины раз. И все же они не знают достаточно, чтобы составить программу из такой музыки, которую они могут петь, и такой, которую хочет аудитория.

Они становятся слишком важными, эти цветные люди, и не могут найти свой уровень. Люди, которые слышали Келлогг, Мари Роз и Герстер, больны, когда черная кошка в длинном красном платье выходит и убивает те же пьесы, которые пели примадонны. Мы видели, как цветная девушка пыталась исполнить отрывок из какой-нибудь оперы шарманщика, и она выла и визжала, и ловила дыхание, и приходила снова, и крутилась, и стреляла вокальной шрапнелью, приводила в боевую готовность свою батарею и занимала новую позицию, и снимала с передка и посылала залпы сопрано-картечи и канистры в аудиторию, а затем она цеплялась за самую высокую ноту, которую могла достичь, и держалась за нее, как собака за корень, пока вы не подумали бы, что им придется вылить на нее ведро воды, чтобы заставить ее отпустить, и все это время она кусалась и тряслась, как терьер с крысой, и наконец давала один пинок в конце по своему красному шлейфу задней ногой и пятилась со сцены, выглядя так, как будто ее придется нести на совке, и люди в аудитории смотрели друг на друга с жалостью и никогда не давали ей аплодисментов, когда, если бы она вышла и похлопала себя по ноге, и поднесла одну руку к уху, и спела: «Я собираюсь увидеть Масса Иисуса рано утром», они бы разорвали воздух аплодисментами и вызывали бы ее пять раз.

Дело в том, что у них нет ума.

В той же компании был один темнокожий мужчина с голодным, сутулым и болезненным видом, который значился в программе как исполнитель соло на скрипке. Когда он вышел, люди переглянулись, как бы говоря: «Ну, сейчас повеселимся». Этот «моук» принял позу, насколько мог похожую на позу Оле Булла, учитывая его сорок шестой размер ноги и впалую грудь, и сыграл какую-то дьявольскую пьесу из иностранной «кошачьей оперы», которая прозвучала бы великолепно, если бы ее играл Вильгельм или Оле Булл, но темнокожий брат не смог даже близко подобраться к мелодии. Он терзал свою старую скрипку двадцать минут, пытаясь выглядеть величественно, закрывал глаза и, казалось, уносился на небеса — и публика от всей души желала, чтобы он действительно туда унесся, — а когда он выдохся и выдавил из себя последнюю ноту, и зрители увидели, что он весь взмок от пота, они отпустили его и не стали вызывать на бис. Если бы он вышел, сел на спинку стула и запилил «Сон дьявола» или «Арканзасского путешественника», та толпа приветствовала бы его так, что он возомнил бы себя поважнее Гранта.

Но ума у него не было. Если кто-нибудь пошлет экземпляр этой газеты с отмеченной статьей кому-нибудь из этих темнокожих концертных трупп, и они поймут намек и будут петь негритянские песни, они заработают кучу денег, тогда как сейчас им приходится перебиваться бесплатными обедами.

НЕ МОГ ОТ НЕГО ОТДЕЛАЦЬСЯ.

Многие, возможно, задавались вопросом, почему мы так внезапно перестали гонять нашу лошадь по проспекту. Дня два или три мы только и делали, что ездили по проспекту, и никто не станет отрицать, что наша старая «паровая баба» рысила весьма резво. Мы не тешили себя мыслью, что это самая быстрая лошадь на свете, но она казалась довольно шустрой. Требуется немалая административная сметка, чтобы человеку с третьесортной лошадью удавалось не выезжать на дорогу вместе с лошадьми, которые слишком быстры. Нужно быть хорошим судьей, и когда находишь лошадь, которую можешь обогнать, — держись ее.

Мы неплохо приноровились, но однажды рядом с нами, направляясь вверх по улице, проехал человек, который, казалось, во что бы то ни стало хотел завязать разговор. Это был краснолицый мужчина с бакенбардами, очевидно, немец. Он ехал на длинных санях, запряженных рыжей лошадью, с ящиком позади сиденья — своего рода развозные сани. В санях у него была бочка, наполненная кишками с бойни, две корзины с таким же грузом, коровья голова и две бараньи головы. Он, очевидно, был владельцем колбасной фабрики где-то неподалеку, и, поскольку он все время держался рядом с нами, его компания была несколько утомительной. Не то чтобы мы были гордыми, но мы боялись, что люди на проспекте подумают, будто мы — молчаливый партнер колбасной фабрики и обсуждаем дела.

Мужчина был весьма занимательным собеседником, но груз у него был не самый приятный, и мы были рады, когда добрались до подножия холма, чтобы можно было развернуться, поехать вниз и отделаться от него. Мы развернулись, плюнули на ладони и начали натягивать вожжи, а старая лошадь начала распутывать ноги и припустила. Мы забыли о колбаснике, пока спускались вниз, а свежий воздух заставлял каждый нерв встрепенуться.

Внезапно морда рыжей лошади начала показываться рядом с тем местом, где мы сидели, мы оглянулись, и пусть нам никогда не заработать миллион долларов, если это был не тот краснолицый колбасник — с кишками, коровьей головой, корзинами и всем прочим, и его старая кляча неслась изо всех сил. Мы краснеем за свой пол. Было бы славно попасть в газеты с заголовком о том, что мы устроили гонки нашего чистокровного скакуна против колбасника, не так ли? Наш план созрел мгновенно. Великие генералы составляют планы внезапно, и мы вытащили кнут и коснулись лошади в больном месте, намереваясь немедленно оторваться от удобрений.

Лошадь, казалось, почуяла груз позади себя и была задета за живое, потому что фыркнула и прибавила ходу. Не знаем, поверит ли кто-нибудь, но чем быстрее мчался наш прекрасный и дорогой скакун, тем быстрее карабкалась эта неказистая и дешевая мясницкая лошадь. Сотни людей вдоль всей трассы наблюдали за гонкой. Корзины с колбасными обрезками мотались из стороны в сторону, и мы каждую минуту ждали, что одна из них свалится в наш экипаж.

Дело принимало отчаянный оборот, мы стегнули лошадь еще раз и пролетели последний квартал с ужасающей скоростью, но мясник был прямо рядом с нами — их можно было накрыть одной противомоскитной сеткой, — и мы финишировали ноздря в ноздрю, причем голландец был чуть впереди, потому что его лошадь была без уздечки, и толпа вопила в поддержку мясника. Мы повернули, чтобы ехать обратно, когда мясник поравнялся с нами как раз в тот момент, когда проезжал экипаж с прекрасными дамами, и, поскольку они воротили носы от его груза, он сказал:

«Хорошая была гонка, не так ли, мистер Пек?»

Мы могли бы убить его в холодном бешенстве. Не то чтобы нам не нравилось проигрывать. Нас всегда били. Дело не в этом. Но мы не хотим устраивать скачки с развозным фургоном. Мы не созданы для того, чтобы общаться на ипподроме с грузом отходов со скотобойни. Это слишком многого требует. Мы готовы состязаться с дьяконом Ван Скайком, или братом Антисделом, или старейшиной Хайдом, или старейшиной Гордоном, или любым из тех поистине добрых людей, в которых нет лукавства и в чьих экипажах нет посторонних предметов, но пока разум сохраняет свой трон, мы больше никогда не выйдем на трассу с мясником.

Следует принять закон, делающий уголовным преступлением попытку человека с развозным фургоном состязаться с тем, кто управляет чистокровной лошадью. Это неправильно и приведет к неприятностям. Мы не бросили гонки совсем, но впредь будем очень внимательно осматривать проспект на предмет мясников, прежде чем давать волю нашему четвероногому телескопу. Мясник так же хорош, как и любой другой, поймите нас правильно, но они должны соблюдать дистанцию. Мы не хотим заглядывать в заднюю часть никакого экипажа, наполненного украшениями со скотобойни, и не будем. Это не гордыня или что-то в этом роде, но таким людям следует ездить по Уэллс-стрит или иметь лошадей помедленнее.

СОБАКИ И ЛЮДИ.

Лорильярд, нью-йоркский табачный магнат, лишился пуделя и предложил вознаграждение в пятьсот долларов за поимку вора, а репортеру сообщил, что потратит 10 000 долларов, если потребуется, на поимку и осуждение преступника. [Аплодисменты.]

Аплодисменты, отмеченные там, будут исходить от человеческих скай-терьеров, которые забыли, что всего несколько недель назад несколько сотен девушек, работавших на фабрике Лорильярда, устроили забастовку, потому что, как они утверждают, с ними обращались как с собаками. Мы сомневаемся, что с ними обращались так же хорошо, как с этим пуделем. Мы сомневаемся, что если бы одну из этих бедных, добродетельных девушек похитили, великий Лорильярд предложил бы такое же большое вознаграждение за осуждение человеческого вора, как он предложил за осуждение того, кто сбежал с его пуделем.

Мы надеемся, что аристократия этой страны никогда не дойдет до того, чтобы ценить собаку выше, чем человека. Когда дойдет до того, что богач не позволит пуделю делать на табачной фабрике ту работу, которую делает бедная девушка, чтобы содержать больную мать, лучше пусть ад откроется для летних постояльцев. Когда девушки работают по десять часов в день, очищая мерзкий табак, и в конце недели обнаруживают, что штрафы за разговоры превышают заработок, а штрафы идут на поимку воров, укравших собаку хозяина девушек, никому не нужно приходить сюда, читать лекции по доллару за голову и рассказывать нам, что ада нет.

Когда бедная девушка, которая приползла на работу на рассвете, в полдень выглядывает в окно и видит, как проезжает экипаж ее хозяина, в котором на атласных подушках развалилась собака за пятьсот долларов в попоне за сотню долларов и с ожерельем, усыпанным бриллиантами, а девушку штрафуют на десять центов за то, что она выглянула в окно, вам не стоит тратить время, пытаясь заставить нас отправиться на небеса, где ожидаются такие бессердечные работодатели.

Редко когда «Солнце» выходит из себя, но оно может с большим пылом сказать: «Будь проклят человек, который заставляет бедных девушек работать как рабов, платит им сущие гроши и тратит десять тысяч долларов, чтобы поймать собачьего вора!» Если эти чувства греховны и за их выражение мы являемся кандидатами на огонь и серу, то все в порядке, и дьявол может подбросить топлива и приготовить нам койку, когда услышит, что мы едем на экспрессе.

Кажется сейчас — хотя мы можем изменить свое мнение в первый же день в огне — что мы предпочли бы оказаться в аду вместе со ста миллионами людей, которые всегда поступали по совести, чем на любых небесах, которые пропустят человека, морившего бедняков голодом и платившего десять тысяч долларов за поимку собачьего вора. Мы могли бы провести время чертовски лучше, даже если бы наш ольстер сгорел дотла. Стоило бы заплатить за вход, чтобы стоять спиной к огню, и, когда мы начали бы чувствовать запах горящей шерсти возле кармана для пистолета, корчить рожи миллионерам-собачникам, которые выставляли напоказ свое богатство в другом месте.

«Базар» Эндрюса пишет: «Сборенные талии сейчас очень популярны».

Если бы мужчины собирали талии осторожно и не сжимали их так чертовски сильно, они бы не изнашивались так быстро. Некоторые мужчины принимаются за талию так, будто собираются стричь овец или сгребать и вязать сено. Им следовало бы собирать их так, будто это яйца, упакованные в конусообразный коричневый бумажный пакет в бакалее.

«Индепендент» из Блэк-Ривер-Фолс пишет: «Если у вас есть старые брюки, чтобы отдать их беднякам, отнесите или пришлите их в Женское общество помощи».

Что ж, у нас их полно; но, помилуйте, сомневаемся, что хоть одна участница Женского общества помощи смогла бы их носить. Они не застегиваются.

АРТУР БУДЕТ ДЕРЖАТЬ КОРОВУ.

Телеграфом из Вашингтона сообщается, что генерал Артур будет держать корову в Белом доме в течение своего срока, чтобы обеспечивать семью молоком, вместо того чтобы зависеть от молочника, который имеет привычку продавать смесь, хотя покупатели предпочитают брать в чистом виде. Ничто так не убедит людей в истинной простоте президента, как то, что он держит корову. Ни один человек, который постоянно общается с коровой, размешивает отрубную болтушку и наблюдает, как она тычется носом в самое дно в поисках картофельных очистков, не может быть совсем плохим. Если президент выберет хорошую, честную корову, у нас нет опасений, что он будет тираном в управлении делами. Человек очень склонен впитывать многие характеристики и черты коровы, которую он доит. Если это добродушная, честная, законопослушная корова, которая «поднимает ногу» по команде, стоит твердо и неподвижно во время дойки и легко «отдает» молоко, так что пальцы не сводит, и она не хлещет дояра хвостом по лицу, то человек будет добродушным, щедрым, честным человеком. Но если корова — одна из тех «коммунисток», которую приходится привязывать к яслям, и вам приходится держать одну ногу, чтобы она не опрокинула ведро, и она пытается боднуть вас рогом, постоянно переступает, а ее хвост сбивает вашу шляпу и лезет в глаза, и ваши нервы на пределе из-за страха, что она замышляет какую-то пакость, то человек, чья обязанность — выдаивать молоко из ее вымени, станет суровым, подозрительным, жестоким, хитрым и подлым; и он будет притеснять бедных.

Страна будет надеяться, что мистер Артур при выборе коровы проявит больше здравого смысла, чем при выборе кабинета министров, и подойдет к этому вопросу своим великим умом, как будто понимает всю серьезность ситуации. Мы надеемся, что он не купит корову у демократа. Возможно, у демократов и есть хорошие коровы, но они не продаются, а демократ продал бы ему лягающуюся яловую корову только для того, чтобы навредить его администрации. Пусть он обратится к какому-нибудь другу из своей партии, к человеку, который заинтересован в успехе его администрации, изложит свое дело и, если возможно, возьмет корову на пробу.

Эта политика мудра, поскольку так он сможет увидеть, будет ли корова оставаться хорошей дойной. Некоторые коровы дают много молока, когда впервые попадают на новое место, но через неделю сбавляют, и не успеете оглянуться, как они совсем пересыхают. Мистеру Артуру стоит остерегаться этого. Страна полна наглых, плохих людей, которые подсунули бы лягающуюся корову или ту, что не дает стабильного удоя, своим лучшим друзьям.

Еще одно: мы бы посоветовали мистеру Артуру не использовать одноногий табурет для дойки, а взять трехногий. Недостойно для любого человека растянуться на полу сарая, когда одноногая табуретка бьет его по карману для пистолета, ведро молока разливается по нему, а испуганная корова пятится в стойле, угрожая выколоть ему глаза, и это было бы еще более недостойно для президента Соединенных Штатов. Возьмите трехногий табурет, во что бы то ни стало, или используйте пустой ящик из-под мыла, чтобы сидеть на нем.

Если все эти непрошеные, но добрые советы будут приняты, стране не будет грозить опасность от решения Артура держать корову, и мы будем надеяться увидеть его в какое-нибудь прекрасное утро следующим летом, когда солнце окрасит восточный горизонт своими лучами, как он хлопает ее по крупу куском бочарной клепки, или мы примем приглашение посетить его сарай и показать ему, как смешивать отрубную болтушку, которая приведет вышеупомянутую корову в экстаз и заставит ее молоко течь, как выплаты задолженностей из казны.

Когда дело доходит до коров, мы заслуживаем места в кабинете министров.

ДОЛЖНЫ ЛИ МЫ ОБНИМАТЬСЯ В ПАРКАХ?

Законопослушные жители этого сообщества были поражены во вторник, и величайшее возмущение вызвала редакционная статья в «Сентинеле», осуждающая практику объятий в общественных парках. Статья продолжала показывать, что установка скамеек в парках ведет к объятиям, и редактор осудил объятия самым безумным образом, какой только возможен.

«Солнце» не желает лезть в политику, но когда возникает такой великий конституционный вопрос, оно окажется на стороне слабых против сильных.

«Сентинел» советует убрать скамейки из парка, потому что на них обнимаются. Великие небеса! Дошло ли до этого? Неужели самые дорогие права американского гражданина должны быть ущемлены таким бесцеремонным образом? Давайте обратим внимание этой влиятельной газеты на пункт Декларации независимости, который утверждает, что «все люди созданы свободными и равными, наделены определенными неотъемлемыми правами, среди которых — жизнь, свобода и стремление к счастью». Когда авторы этой великой Декларации независимости работали над этим пунктом, они, должно быть, имели в виду времяпрепровождение в виде объятий в парках.

Объятия — это, безусловно, «стремление к счастью». Люди не обнимаются за зарплату — то есть, если не считать сцены. Никто не обязан обниматься. Это своего рода спонтанное возгорание чувств, если можно так выразиться, и для успеха дела требуются надлежащие атмосферные условия. Те, кто возражает против объятий, обычно стары, пресыщены и похожи на лимон, который уже использовали в цирковом лимонаде. Если бы им предложили работу обниматься, они бы наняли человека, чтобы он делал это за них.

Человек, который возражает против естественных, вдохновляющих душу объятий на задней скамейке в парке вечером, когда фонтан разбрызгивает воду на маленьких чугунных купидонов, вероятно, имеет душу, но она не с ним. Для исследователя природы нет зрелища прекраснее, чем видеть, как стайка молодых людей занимает места в парке после того, как солнце легло спать на западе, а луна накинула на лицо пушистое облако, как вуаль, чтобы не беспокоить молящихся.

Пара, один мужчина и одна женщина, будут сидеть далеко друг от друга на чугунной скамейке некоторое время, пока молодая леди не попытается поправить плащ на плечах, и у нее не получится, и тогда молодой человек поможет ей, а когда он его поправит, он не уберет руку, а оставит ее лежать у нее на пояснице. Он заметит отсутствие руки, удивится, где он ее оставил, вернется за ней, и в темноте будет шарить другой рукой, чтобы найти ту, которую оставил, и внезапно две руки встретятся; они выразят удивление, сцепятся и будут так рады, что начнут сжимать, и есть вероятность, что они разрежут девушку пополам, но они никогда этого не делают. В таких обстоятельствах девушка может существовать при меньшем количестве воздуха, чем когда занимается стиркой.

Существует определенное количество объятий, которые должны быть совершены, и «Сентинел» должен помнить, что у очень многих людей дома нет условий для такой волнующей душу работы, и они вынуждены бежать в парки или в леса, где благодетельное городское правительство предусмотрело все современные удобства.

Объятия так же необходимы молодежи страны, как лекарство больному, и вместо того, чтобы старые люди, чьи дни котячества прошли, лили холодную воду на науку объятий, им следует поощрять ее всеми законными средствами.

Когда, прогуливаясь по паркам, вы натыкаетесь на случай спорадических объятий, вместо того чтобы шуметь на гравийной дорожке, заставляя обнимающихся остановиться, вам следует проследовать бесшумно, встать за дерево и посмотреть, как долго они смогут выдержать, не умирая. Вместо того чтобы убирать чугунные скамейки из парков, мы были бы за то, чтобы предоставить зарезервированные места для пожилых людей, чтобы они могли сидеть и смотреть на объятия.

От объятий нет никакого вреда.

Люди думают, что это нездорово, но никто никогда не простужался во время объятий. Некоторые утверждают, что молодые люди, которые гуляют по ночам и обнимаются, ни на что не годны на следующий день. В этом что-то есть, но если бы они вообще не обнимались, они бы ни на что не были годны в любое время. Они бы все время искали этого.

Нет, добрый мистер «Сентинел», от имени пятидесяти тысяч молодых людей, у которых нет органа, чтобы заявить о своих потребностях, мы просим вас удержать руку и не заставлять убирать скамейки из парков. Помните, сколько еще тех, кому предстоит изучить благородное искусство объятий, и дайте им шанс.

БЕСХВОСТЫЙ БАРСУК.

Прошлый законодательный орган, не имея других дел, принял закон, предусматривающий изменение герба штата. Особых изменений не было, кроме того, что немного передвинули плуги и лопаты, добавили еще несколько слитков свинца, надели новый галстук на моряка, который держит веревку — эмблему суда Линча, — заправили штаны шахтера в сапоги чуть глубже и ампутировали хвост барсуку. Нас не волнуют другие изменения, так как они были предназначены только для того, чтобы дать работу граверу, но когда безответственный законодательный орган ампутирует хвост барсука — эмблемы демократической партии, которая залезает в нору и затягивает нору за собой, — это задевает наш патриотизм.

Барсук, каким его создала природа, — благородная птица, и хотя он слишком похож на скунса, чтобы им гордиться, у них не было права отрезать ему хвост и торчать его, как больной палец. Теперь новичок в нашем Эдемском саду не будет знать, является ли наша эмблема шотландским терьером, вынюхивающим в архивах штата крысу, или растрату, или «sic semper Americanus scunch». Мы не жалуемся на то, что моряк в рубашке с матросским воротником на новом гербе сделан похожим на сенатора Кэмерона, или что шахтер похож на сенатора Сойера. Эти вещи второстепенны, но купирование хвоста барсука и установка его, как у бесхвостой лошади, — это оскорбление для каждого гражданина штата, и когда демократы придут к власти, этот хвост будет восстановлен до нормального состояния, даже если это потребует всей крови и сокровищ штата, и эта работа республиканских поджигателей будет отменена. Идея Висконсина, появляющегося среди плеяды штатов с бесхвостым барсуком, противна всем нашим тонким чувствам.

КАННИБАЛЫ И ПРОБКОВЫЕ НОГИ.

Великие результаты ожидаются от эксперимента, недавно проведенного Американским миссионерским обществом. Прошлой осенью они отправили миссионером на острова каннибалов брата, который потерял обе руки и обе ноги в железнодорожной катастрофе. Он был снабжен пробковыми конечностями, и, поскольку его голос был в хорошем состоянии, считалось, что он сможет работать с язычниками так же хорошо, как если бы он был целым человеком. Идея заключалась в том, чтобы позволить каннибалам убить и съесть его, полагая, что язычники увидят ошибочность своих путей и откажутся от человеческой плоти.

Получен отчет, который очень обнадеживает. Похоже, каннибалы убили доброго миссионера и отрезали ему руки и ноги для своего рода рагу или «бояу», тем самым прямо попав в ловушку, расставленную миссионерским обществом. Миссионер, работающий в соседнем городе, который предоставляет обществу данные, говорит, что это было самое смешное, что он когда-либо видел, — наблюдать, как язычники жуют эти пробковые конечности. Они варили их весь день и всю ночь, продолжая своего рода «прогулку по желанию» или танец свежего мяса, и исполняя священный концерт, похожий на наш национальный «Давай, Лиза Джейн», а когда они воткнули вилку в кипящие конечности и обнаружили, что «мясо» кажется пропитанным водой, они накрыли на стол и затрубили в громкие тимпаны к завтраку.

Выживший миссионер говорит, что никогда не забудет выражение боли на лице каннибала-самца, когда он вонзил зубы в локтевой сустав покойного и наткнулся на латунную петлю. Он выковырял ее, как американец выковырял бы дробь из куска оленины, положил ее рядом с тарелкой в рассеянном состоянии и начал жевать пробковый локоть. Любой человек, который когда-либо пытался вытащить пробку из пивной бутылки зубами, может осознать чувства этих каннибалов, когда они пытались извлечь пропитание из останков пробкового человека. Они были опечалены, и можно с уверенностью сказать, что они разгневаны на миссионерское общество.

Придут ли они к выводу, что все американцы стали жесткими, и перестанут пытаться их жевать, неизвестно, хотя именно этого и добивается общество. Один из каннибалов сказал, что он знал, когда эти ноги и руки не хотели оставаться под водой, когда они варились, и их приходилось прижимать камнями, что мясо было не то, но его жена сказала ему: «некоторая свинина так и будет вариться».

Эксперимент стоит продолжить, и мы полагаем, что впредь будет большой спрос на людей с пробковыми руками и ногами, которых можно будет отправлять миссионерами. После нескольких таких опытов каннибалы могут увидеть ошибочность своих путей, стать христианами и есть собачью колбасу и лимбургский сыр.

МИНИСТЕРСКИЕ КУЛАЧНЫЕ БОЙЦЫ.

Те, кто читал отчет о суде над преподобным Кархартом в Ошкоше, сыты по горло истинной добротой, насколько это вообще возможно. Они открывают церковный суд пением «У меня есть долг, который нужно хранить», а затем брат Хэддок, после того как была произнесена молитва, не хранит свои обвинения, а палит ими в председательствующего старейшину. Старые добрые мелодии поются перед вызовом свидетелей, чтобы дать показания о предполагаемых махинациях с картами «три карты монте» ученика Христа. Святошествующие люди молятся о божественном руководстве, а затем пытаются доказать, что дорогой брат обманул другого дорогого брата на несколько сотен долларов на техасских землях и что он пытался обменять фургон по двойной цене, чтобы уладить дело.

Они поют: «Прими меня таким, какой я есть», а затем пытаются доказать, что тот, кто выдвинул обвинения против другого, не совсем свят, потому что он якобы признался в том, что провел ночь в комнате с прихожанкой в безмолвной молитве, когда он клянется, что это ложь — что он только лежал на кушетке.

Видные методисты собираются на корриду в Ошкоше, принимают сторону одного или другого и ставят свою последнюю молитву на то, что их чемпион выйдет победителем, без единого оскверненного полосатого флага и без стертой звезды:

Одна сторона поет: «Иисус поймал меня, когда я был странником», а другая сторона улыбается, подмигивает и шепчет, что они рады, что его поймали.

Они поют: «Скала веков, расколотая для меня», и приступают к тому, чтобы расколоть скалу характера друг друга. Они бросают один взгляд в сторону небес в молитве, в то время как другим наблюдают за другой стороной, чтобы убедиться, что они не украдут показания.

Кто-то начинает «Маленькие капли воды», и крупные капли пота появляются на поистине добрых лбах из страха, что будут представлены доказательства того, что деньги были получены путем обмана.

И это называется религией!

Среди священников должна быть честь. Оба главных участника этого иска должны быть выгнаны. Если обвинения правдивы, Кархарт должен эмигрировать. Если они не правдивы, Хэддок должен эмигрировать.

МУЗЫКА НА ВОДАХ.

Наши читатели, несомненно, заметили в газетах, что транспортная компания Гудрича наняла оркестр из Вопана для исполнения музыки на судах этой линии между Милуоки и Чикаго этим летом. Что ж, в результате возникли неприятности. Мистер Херсон из линии Гудрича доверил организацию оркестра мистеру Нику Джарвису из Вопана, джентльмену, чья репутация научного колотильщика по бас-барабану получила похвалы от коронованных особ Ошкоша и сыроварни Хейзена.

Имея такое доверие к мистеру Джарвису, мистер Херсон дал ему широкие полномочия с правом привлечь лучшие таланты в известном мире. Он организовал оркестр, и тут мистеру Джарвису пришло в голову, что музыканты всегда привыкли играть на суше и могут заболеть на воде, поэтому он принял меры, чтобы приучить их к морской жизни перед отъездом из Вопана. Он заставил их практиковаться в здании и нанял мальчишек бросать воду на стену дома, чтобы посмотреть, не будет ли их укачивать. Ребята из оркестра выдержали бы море на отлично, если бы только негодяи, нанятые бросать воду, использовали кучу грязной дряни, которую нашли за отелем, и которая пахла ужасно.

Некоторые участники оркестра почувствовали плеск волн о борта дома и почуяли то, что они приняли за соленый морской воздух, и они высунулись из окон и хотели отказаться от своих мест, но у одного немца в компании был лимон и немного сыра, которые дали попробовать и понюхать остальным, и они пришли в себя.

Следующей идеей мистера Джарвиса, чтобы приучить прерийных моряков к бескрайней пучине, было взять их на лодке на мельничный пруд в Вопане. Они выплыли на середину пруда и играли отрывок из оперы «Солид Малдун», когда мальчик, который проскользнул в лодку с удочкой, получил поклевку бычка, что заставило судно накрениться, и воцарилась полная неразбериха. Приказав барабанщику «отрубить главный штаг и закрепить корнет», мистер Джарвис взял бас-барабан в зубы и прыгнул за борт, за ним последовал оркестр, и они побрели к берегу.

В понедельник оркестр прибыл в Милуоки и доложил о прибытии на борт парохода Гудрича, стоявшего на реке, готовый к работе. Им сказали делать что угодно до вечера, когда от них ожидалось играть перед отправлением лодки, а также во время поездки в Чикаго. Мужчины сидели на палубе весь день и нюхали реку. Она пахла иначе, чем любая соленая вода, которую они когда-либо нюхали, и они хотели домой.

В семь часов оркестр сыграл несколько мелодий, пока лодка стояла на реке, и наконец она отпустила канаты и поплыла к озеру, оркестр вопил «Голубой Дунай». Когда лодка ударилась о синюю воду, ее нос поднялся футов на шестнадцать и начал прыгать, корнетист остановился, чтобы вылить воду из своего рожка, и прислонился к столбу. Он был бледен как смерть, а тубист остановился, чтобы посмотреть, что случилось с корнетистом, и перегнуться через перила, чтобы увидеть человека внизу. Баритон съел что-то, что ему не подошло, он перестал играть и лег в спасательную шлюпку, альт замерз в конечностях, бросил играть и пошел к дымовой трубе греться, си-бемоль начал потеть, бросил играть и обмахивался тарелками, и все дующие в рожки были в состоянии «ми-бемоль» и «си-бемоль» на палубе менее чем за две минуты.

Капитан заметил, что в музыке есть некоторое несоответствие, и вышел на палубу, чтобы разобраться. Пробираясь сквозь медные трубы, он подошел к тому месту, где был оркестр, и обнаружил Ника Джарвиса, выбивающего искры из бас-барабана, и Харва Хилла, вырезающего «Голубой Дунай» на малом барабане, и это была вся музыка, которая была. Капитан спросил Джарвиса, что это за бунт, и тот сказал ему, что это лучшее, что они могли сделать в данных обстоятельствах.

Участникам дали восстанавливающие средства, и они немного взбодрились, чтобы начать «Укачанные в колыбели глубин», но не смогли доиграть до конца из-за диспепсии. Капитан завел их в каюту, чтобы они поиграли для молодежи, чтобы та потанцевала, но единственное, что они могли играть, не заболев, было «Снова дома, с чужого берега», и бас-барабан должен был делать все сам. Дующие в рожки были снаружи, глядя на звездный свет, опираясь на перила, так как звезды отражались в воде.

В Расине потребовалось некоторое время на погрузку из-за бурной воды, и посреди всего этого бледный человек с малым барабаном на руке навалился на капитана. Это был Харв Хилл. Он прижал руку ко рту и голосом, сдавленным от эмоций и жареного картофеля, сказал:

«Капитан, я бедный человек, но если вы причалите эту лодку и спасете меня, я дам вам девять долларов».

Капитан решил обойтись без музыки остаток ночи и позволить оркестру обрести морскую устойчивость.

В Чикаго, на следующее утро, Джарвис, который тоже немного заболел, попытался убедить капитана позволить оркестру дойти пешком до Милуоки по берегу, рядом с лодкой. Он сказал, что они могут сыграть любую мелодию, которая когда-либо была сыграна, на суше, и пассажиры могли бы слышать ее так же хорошо, если бы лодка держалась рядом с оркестром. Капитан не выпустил их, и их держали на лодке всю неделю, так что теперь они старые моряки и могут играть как надо. Но в первую ночь было довольно тяжело. Вопан организует прием для оркестра, когда он вернется домой.

ЖЕНЩИНА-ДОЗИНГ ДЕМОКРАТА.

Страшная история доходит до нас из Колумбуса. Группа видных граждан этого места совершила поездку в Деллс штата Висконсин в один из дней на прошлой неделе. Она состояла из дам и джентльменов обеих политических партий, и была надежда, что ничто не омрачит удовольствие от экскурсии.

Когда группа посетила Деллс, мистер Чапин, адвокат демократических наклонностей, вышел на скалу, нависающую над пропастью, или что-то в этом роде, и он был настолько поглощен красотой сцены, что не заметил республиканскую леди, которая покинула толпу и мягко провальсировала к нему сзади. У нее была кровь в глазах и жвачка во рту, и она схватила адвоката, который является слабым человеком, за руки и прошипела ему на ухо:

«Ура Гарфилду, или я сброшу вас головой вниз в зияющую бездну внизу!»

Это был трудный момент. Чапину скорее нравилось, что его держит женщина, но не в таком положении, что если она отпустит его, чтобы плюнуть на ладони, он полетит на сто футов вниз, станет плоским, как партия «гринбекеров», и его придется нести домой в корзине.

За секунду он обдумал все грехи своей прошлой жизни, что было довольно быстрой работой, как признает любой, кто знает этого человека. Он думал о том, как на него будет смотреть свысока Гейб Боук и все остальные ребята, если когда-нибудь выйдет наружу, что его запугали и заставили пойти против своей партии.

Он решил, что умрет, прежде чем крикнет «ура» Гарфилду, но когда безжалостная женщина толкнула его к краю скалы и сказала: «Последний звонок! Кричи, или ты летишь вниз!», он открыл рот и закричал так, что его услышали в Килборн-Сити:

«Ура Гарфилду! Теперь отпусти меня!»

Хотя он был наделен более чем обычным красноречием, никакие замечания, которые он делал раньше, не вызывали таких аплодисментов, как это. Все закричали, и женщина улыбнулась так приятно, как будто она не раздавила молодую жизнь своей жертвы и не оставила его окровавленной жертвой на алтаре своей страны, но когда она осознала, что натворила, ее сердце дрогнуло, и она почувствовала себя плохо.

Чапин никогда не будет прежним. С того момента его гордый дух был сломлен, и все время пикника он, казалось, потерял свою жвачку. Он безжизненно прислонился к дереву, бледный как смерть, и обмахивался шумовкой. Когда группа разложила обед на земле и собралась вокруг, сидя на муравейниках, он сел с ними механически, но аппетит у него пропал, а когда он пропадает, от него не остается достаточно для кворума.

Друзья сплотились вокруг него, передавали соленья, выгоняли муравьев из сэндвича и подавали его ему на куске дранки, но он либо пасовал, либо отказывался. Он сказал, что не может взять ни одного трюка. Позже, когда принесли лимонад, мух с него сняли, и добавили немного подкрашенной воды, чтобы он выглядел привлекательно, но его глаза были остекленевшими. Он сказал, что они не могут его одурачить. После того, что произошло, он не чувствовал, что кто-либо из демократов в безопасности. Он ожидал, что его отравят из-за его политики, и все, о чем он просил, — это дожить до того, чтобы добраться домой.

Ничего не было упущено, чтобы подбодрить его и заставить забыть страшную сцену, через которую он прошел. Только однажды он частично пришел в себя и проявил интерес к мирским делам, и это было тогда, когда обнаружилось, что он сел на малиновое варенье в своих белых брюках. Когда ему сказали об этом, он улыбнулся призрачной улыбкой и сказал, что все могут забрать его долю варенья.

Они пытались заинтересовать его разговором, рисуя военные карты трехзубыми вилками на варенье, но он не показывал, что понимает, о чем они, пока мистер Моак из Уотертауна не взял кисточку, сделанную из цветной капусты, консервированной в горчице, и не заштриховал линии военной карты на брюках мистера Чапина, которые мистер Баттерфилд нарисовал в варенье. Тогда его художественный глаз уловил несоответствие цветов, и он задохнулся и сказал:

«Моак, это уже не модно. Люди заметят».

Но он снова впал в полубессознательное состояние и больше не говорил, не очень много, пока не добрался домой.

Он приказал больше не одалживать сахар и не брать чай туда и обратно между его домом и домом той леди, которая разбила ему сердце, и он объявил, что будет всю зиму без квашеной капусты, чем одалживать машину для резки капусты у женщины, которая уничтожила бы политические перспективы человека, который никогда в жизни не сделал ничего плохого.

Он написал председателю Демократического государственного центрального комитета, чтобы тот приостановил суждение по его делу, пока он не сможет объяснить, как случилось, что убежденный демократ кричал «ура» Гарфилду.

ЖИВОЙ ПОЕЗД.

На прошлой неделе поезд с душевнобольными был перевезен из Ошкошской лечебницы в Мэдисонскую лечебницу. Поскольку поезд стоял на боковом пути на станции Уотертаун-Джанкшен, это вызвало значительное любопытство. Люди, которые когда-либо проезжали Уотертаун-Джанкшен, замечали прекрасного старого джентльмена, который входит в вагон с большой квадратной корзиной, торгуя попкорном. Он один из самых невинных и доверчивых людей в мире. Он честен и верит, что все остальные тоже честны.

Он подошел к депо со своей корзиной и, увидев поезд, спросил Пирса, тамошнего домовладельца, что это за поезд. Пирс, который является самым дьявольским человеком, сказал старому джентльмену, что это груз членов законодательного собрания и женщин-лоббистов, направляющихся в Мэдисон. С той прекрасной уверенностью, которую продавец попкорна питает ко всем людям, он поверил этой истории и пошел в вагон продавать попкорн.

Остановившись у первого сиденья, где одна сидела женщина средних лет, продавец попкорна протянул свою корзину и сказал: «свежий попкорн». Женщина сняла ногу с печки, посмотрела на мужчину мгновение дикими глазами и сказала: «Это — нет, это не может быть — и все же это мой давно потерянный герцог Ошкошский», и она схватила старика за галстук одной рукой, потянула его вниз на сиденье и начала запихивать кукурузу себе в рот. Продавец попкорна покраснел, посмотрел на остальных пассажиров, чтобы увидеть, смотрят ли они, и сказал, поправляя узел галстука из-под левого уха и опуская воротник: «Мадам, вы ошибаетесь. Я никогда не был герцогом в Ошкоше. Я живу здесь, на Джанкшене». Женщина посмотрела на него так, будто сомневалась в его словах, но отпустила.

Он направился к следующему сиденью, когда серьезно выглядящий мужчина встал и поклонился; продавец попкорна тоже поклонился и улыбнулся, как будто мог встретить его раньше. Взяв пакетик попкорна и положив его в карман фалды своего пальто, серьезный мужчина сказал: «Я был честно избран президентом Соединенных Штатов в 1876 году, но был исключен самым гнусным заговором, который когда-либо был задуман на земле, и я верю, что вы один из заговорщиков», и он плюнул на ладони и посмотрел продавцу попкорна в глаза. Продавец попкорна сказал, что никогда не принимал активного участия в политике и вообще не имел никакого отношения к этому делу Хейса. Затем серьезный мужчина сел и начал есть попкорн, в то время как две женщины на другой стороне вагона угощались кукурузой из корзины.

Продавец попкорна протянул руку за деньгами, когда мужчина двумя сиденьями позади подошел и пожал ему руку, говоря: «Они сказали мне, что вы не придете, но вы пришли, Дэниел, и теперь мы будем сражаться до конца. Я возьму эту бритву, а вы можете вооружиться на досуге». Мужчина полез во внутренний карман своего пальто, очевидно, за бритвой, когда продавец попкорна бросился к двери, его глаза вылезли на два дюйма. Каждый человек, мимо которого он проходил, брал пакетик попкорна, один мужчина схватил его за пальто и оторвал одну фалду, другой забрал его корзину, и когда он выскочил на платформу, корзину бросили ему в голову, и женский голос сказал: «Я буду готова, когда карета приедет в 8».

Когда старый джентльмен ударился о платформу и начал приводить в порядок свой туалет, он встретил Фицджеральда, кондуктора, который спросил его, в чем дело. Он сказал, что Пирс сказал ему, что эта толпа едет в законодательное собрание, «но», говорит он, выковыривая кусочки бумажного воротничка из затылка, «если эти люди не делегаты на демократический съезд, то я десять лет торговал попкорном на этой дороге зря и не знаю своего дела». Фиц сказал ему, что это пациенты, едущие в психиатрическую лечебницу.

Старик обдумывал это мгновение, а затем подобрал сцепной штифт и пошел искать Пирса. Он говорит, что убьет его. Пирс с тех пор не выходил из дома. Этот Пирс — тот самый человек, который однажды одолжил нам беглую лошадь.

КАК ОСТРЕЕ ЗУБА ГОНЧЕЙ.

Много лет назад мы поклялись на стопке красных фишек, что никогда больше не будем заводить собаку. Шесть многообещающих щенков, которые были нам подарены, породистые сеттеры и пойнтеры, пошли путем всей собачьей плоти — от чумки и собачьих пуговиц, и упав в цистерну, и мы были опечалены собачьими несчастьями так же часто, как Джон Р. Беннетт из Джейнсвилла был опечален из-за номинации на пост генерального прокурора. Мы не могли посмотреть щенку в лицо, как он заболевал, и поэтому мы решили никогда больше не иметь собаки.

С тех пор этот обет соблюдался свято. Нам обещали тысячи щенков, но мы ни одного не взяли. Один кондуктор обещал нам по меньшей мере семьдесят пять щенков, но так и не смог заставить нас взять хотя бы одного. Любители собак устраивали ночные бдения, чтобы придумать способ уговорить нас принять собаку. Мы твердо держались до прошлой недели. Однажды мы встретили Пирса, владельца отеля в Уотертаун-Джанкшен, и он сказал нам, что у него есть щенок борзой, который является лучшей «хлебной» собакой — нам кажется, он сказал «хлебной», хотя, возможно, это была «колбасная» собака, — в любом случае он сказал, что она породистая, и что когда она вырастет и станет человеком — то есть, фигурально выражаясь, — когда она вырастет и станет полноценной собакой, она будет самым красивым псом на Северо-Западе.

Сначала мы наотрез отказались, но когда он сказал, что сотни людей, видевших щенка, предлагали ему тысячи долларов, но он предпочел бы отдать его другу, чем продать незнакомцу, мы дрогнули и велели прислать его.

Что ж — (извините, пока мы отойдем в уголок и пробормочем пару слов) — в понедельник он прибыл на поезде, и его отвели в сарай. Это самая озадачивающая собака, которую когда-либо видел белый человек. Она цвета замазки и около семи футов в длину, хотя ей всего шесть месяцев. Хвост длиннее кнута, и когда говоришь с этой собакой дерзко, хвост начинает закручиваться под нее, между ног, обвивается вокруг шеи и возвращается туда, где он изначально был прикреплен к собаке, и при этом хвоста остается еще на четырех обычных собак.

Это самый длинный хвост, который мы когда-либо видели в одном экземпляре. Если бы этот хвост разрезать на обычные хвосты, какие носят простые собаки, их хватило бы на всех собак Седьмого округа, да еще осталось бы на бельевую веревку. Когда он ложится, его хвост сворачивается, как моток телефонного провода, и если взяться за него и покрутить, можно услышать собаку на центральной станции. Если эта собака будет такой же длинной в пропорции, когда вырастет, и хвост вырастет так же, как тело, то собака дотянется отсюда до Дома ветеранов.

Его голова размером примерно с маленькую булочку и сужается к кончику не толще швейной иглы, а уши размером с большой палец перчатки, и они висят так, будто собака не хочет ничего слышать. Как в такой голове может поместиться достаточно мозгов, чтобы собака знала, что нужно зайти в дом, когда идет дождь, — загадка. Но он кажется умным.

Если по тротуару идет человек, собака увязывается за ним, идет за ним, пока он не встретит другого человека, а потом следует за тем, пока не встретит следующего, и так далее, пока не переходит за всем населением. Он не аристократическая собака, а будет следовать за любым человеком, и видеть, как он идет по улице со свернутым хвостом, по-видимому, не обращая внимания ни на какие человеческие чувства, — это трогательно.

Его ноги толщиной с черенок трубки, а лапы размером с базу для бейсбола. Он бродит вокруг, следуя за мальчиком, потом за мужчиной средних лет, потом за маленькой девочкой, потом за стариком, и, наконец, ближе к обеду, последний человек, за которым он идет, кажется, проходит мимо сарая, и собака забредает внутрь в поисках буйволиной шкуры или постромки от упряжи, чтобы пожевать. Его содержание ничего не стоит, так как с понедельника он съел только одну рысачью упряжь и одну лисью шкуру, хотя, возможно, не стоит судить о его аппетите, так как он может быть немного не в духе.

Пирс сказал, что это будет хорошая собака, чтобы бегать с лошадью или под каретой. Да помилуйте, он и на двадцать футов к лошади не подойдет, а лошадь убежит, только взглянув на него; к тому же он лезет прямо под колесо кареты, а когда колесо переезжает его, он жалуется и напевает «Пинафор».

Для чего, черт возьми, эта собака вообще может пригодиться — мы не знаем. Он слишком тощий и костлявый для колбасы. Кусок этой собаки размером с палец в колбасе разорил бы мясника. Это было бы полное разоблачение. Он выглядит так, будто мог бы делать стойку на дичь, если бы на нее указали, но он с таким же успехом мог бы сделать стойку на корову. Может, сгодится, чтобы набить его чучелом и поставить во дворе пугать грабителей. Если грабитель не испугается этой собаки, его уже ничто не напугает.

В любом случае, теперь, когда он у нас, мы его вырастим, хотя кажется, что когда он вырастет, он будет напоминать ферменный мост или вагон-холодильник больше, чем собаку. Чтобы он не увязался за какой-нибудь повозкой, мы завязываем его хвост узлом. Те, кто никогда не видел очень длинную собаку, могут заглянуть в сарай ближе к обеду и посмотреть на него.

ШВЕЙНАЯ МАШИНА В ПОДАРОК ГЛАВНОЙ ДЕВУШКЕ.

В ответ на просьбу У. Т. Ванкирка Джордж У. Пек подарил Сельскохозяйственному обществу округа Рок швейную машину, чтобы ее вручили «главной девушке-комбинатору» округа Рок. Вместе с машиной он отправил следующее письмо, в котором объясняет, что он понимает под «девушкой-комбинатором» и т. д.:

Милуоки, 7 июня 1881 г.

У. Т. Ванкирку — Дорогой сэр: Ваше письмо по поводу того, что я должен предоставить какой-то приз кому-то на вашей окружной ярмарке, получено, и я обдумывал его. Я применил свой колоссальный интеллект к этому вопросу, и вот результат:

Сегодня я отправляю вам экспрессом швейную машину в полной комплектации, с крышкой, откидным столиком, подрубателем, сборщиком, окантовывателем, ящиками и всем, что нужно девушке, кроме корсетов и высоких чулок. А теперь я хочу, чтобы вы вручили ее лучшей «девушке-комбинатору» округа Рок с комплиментами от «Солнца».

Под «комбинацией» я подразумеваю ту, которая, по мнению вашего комитета, обладает всеми современными улучшениями и несколькими старомодными достоинствами, такими как здоровье и т. д. Она должна быть привлекательной, то есть не слишком красивой, а ровно настолько, насколько нужно. Вы же не хотите отдать эту машину какой-нибудь женской статуе или салонному украшению, которая не знает, как сыграть на ней мелодию, или которая холодна, как вагон-холодильник, и у которой нет сердца. Наша девушка, то есть наша «Ярмарочная девушка», которая получит эту машину, должна быть «главной». Она должна быть веселой и добродушной, такой девушкой, которая заставила бы молодого человека, женившегося на ней, думать, что округ Рок — это, во всяком случае, соседняя дверь в рай. Она должна быть настолько здоровой, чтобы природный румянец затмевал любые средства, когда-либо созданные человеком, и настолько хорошо сложенной, чтобы не требовалось ничего искусственного, чтобы... ну, Ван, ты понимаешь, о чем я.

Вам нужно выбрать чистокровную, то есть из чистой шерсти, шириной в ярд — то есть, поймите меня правильно, я не хочу, чтобы девушка была шириной в ярд, а просто в самый раз. Ваш комитет не должен «запасть» на какое-нибудь эфирное создание, чей пояс не годится даже на собачий ошейник. Эта премиальная девушка должна быть способна выполнить дневную работу, если потребуется, и быть такой, чтобы не было опасности сломать ее пополам, если ее суженый решит ее обнять.

После того как ваш комитет присмотрит несколько девушек, которые, по их мнению, подходят, им нужно узнать, какие они дома. Узнайте, почитают ли они своих отцов и матерей, помогают ли им и заботятся ли о счастье окружающих так же, как о своем собственном. Если вы найдете ту, которая красива, как Венера — я не знаком с Венерой, но слышал, что она берет приз, — так вот, если вы найдете ту, которая совершенна во всем, но уклоняется от своих обязанностей дома и играет «Я хочу быть ангелом» на пианино, пока ее мать штопает ей чулки или гладит ее «пикниковые юбки», тогда пусть она идет и будет ангелом, сколько хочет, но не давайте ей машину. Уловили идею?

Найдите девушку, в которой есть задатки благородной женщины; ту, чье сердце настолько велико, что ей приходится носить корсет чуть больше, чем некоторым, но ту, которая сделает свой дом счастливым и которая является другом для всех; ту, которая пойдет дальше, чтобы совершить доброе дело и облегчить страдания, чем чтобы пойти в кафе-мороженое; ту, которая скорее будет молчать месяц, чем скажет недоброе слово или причинит боль другому. Пусть ваш комитет остановится на такой девушке, и она более чем достойна этой машины.

Теперь, Ван, вам следует немедленно назначить комитет, и никто не должен знать, кто в него входит. Они должны держать ухо востро с этого момента и до начала ярмарки, и время от времени сверять свои наблюдения. У вас в Джейнсвилле есть несколько великолепных знатоков девушек, но лучше назначьте женатых мужчин. Они обычно более беспристрастны. Они не должны давать знать ни одной девушке, что ее подозревают в том, что она премиальная девушка, до тех пор, пока не будет вынесено решение, чтобы никто не смущался от мысли, что она соревнуется за приз.

Ну, босс, я оставляю конституцию и девушек в ваших руках; и если этот приз послужит поводом для создания дополнительного интереса к вашей ярмарке и заставит людей чувствовать себя добродушными и веселыми, я буду щедро вознагражден.

Ваш друг,

Джордж У. Пек.

НЕ ЦЕНЯТ ДОБРОТУ.

Один из членов Общества защиты животных, живущий в аристократическом районе, был раздражен звуками из конюшни рядом с его домом, которые указывали на то, что мальчик, присматривающий за лошадью, каждое утро энергично колотит животное, пока чистит его от грязи. Гуманному человеку казалось, что мальчик, должно быть, использует бочарную клепку или доску от забора, чтобы чистить лошадь, и то, как животное танцевало по сараю, было ужасно.

Это происходило каждое утро, и гуманный человек решил, что его долг — положить этому конец. Однажды утром он пришел в сарай как раз тогда, когда начался этот «котильон». Заглянув в сучок, он увидел, что лошадь привязана так, что голова ее задрана к самому верху сарая, чтобы она не могла использовать зубы для самообороны. Мальчик стоял со скребницей в одной руке и куском доски в другой, и он «разогревал» лошадь обоими предметами, а животное лягалось изо всех сил.

Гуманный человек подумал, что это худший случай жестокого обращения с животными, который когда-либо был, и постучал, чтобы войти. Мальчик, покрытый потом, конским волосом, навозом и негодованием, открыл дверь, и гуманный человек принялся читать ему лекцию о жестокости к бессловесным животным, назвал его извергом в человеческом обличье и сказал, что вместо дубинки нужна доброта.

Мальчик некоторое время не мог вставить ни слова, но когда мужчина исчерпал свой запас красноречия, мальчик сказал ему, что доброта, может, и работает с обычными лошадьми, но эта лошадь — самое злобное животное в мире. Она кусается и лягается без всякой причины, и нынешний владелец не может ее ни продать, ни отдать. Он сказал, что единственный способ почистить ее — это привязать с обоих концов, а единственный способ запрячь — это набросить на нее упряжь вилами.

Лошадь, с головой, привязанной так высоко, что она не могла ее использовать, посмотрела на гуманного человека одним глазом, полным эмоций — другой глаз был выбит много лет назад — и, казалось, благодарила добросердечного гражданина за то, что он вмешался в этот «матине» и добился прекращения военных действий. Гуманный человек был тронут умным взглядом лошади и настоял на том, чтобы животное отвязали и дали ему свободу. Мальчик сказал, что не осмеливается отвязать ее, потому что она выбьет боковую стену сарая, но мужчина настоял, чтобы он освободил лошадь, и подошел к ее голове, чтобы сделать это, когда мальчик нырнул в навозный люк в стене сарая.

Что произошло, когда гуманный гражданин отвязал недоуздок, возможно, никогда не будет известно точно, но как только мальчик ударился о землю за пределами люка, в сарае раздались звуки веселья, через щели донесся вопль, казалось, что на полу сарая тренируется кавалерийский эскадрон, раздался звук рвущейся ткани, а затем показалось, что что-то карабкается по внутренней стене сарая, после чего можно было услышать, как задние копыта лошади играют на яслях, как на малом барабане. Мальчик разбудил соседей, они вооружились и вошли в сарай. Они нашли лошадь в стойле, головой туда, где должен быть хвост, с полным ртом ткани от панталон, и она лягалась так, будто ее сердце сейчас разорвется.

А гуманный человек, где, о, где он был? Спросите у ветров, которые далеко разнесли по полу сарая обрывки шляпы и фалды пальто.

«Пристрелите лошадь», — раздался слабый голос из верхней части сарая, и все глаза обратились в ту сторону. Гуманный человек был там, цепляясь за перекладину. Он, очевидно, поднялся по лестнице, ведущей на сеновал, немного опередив лошадь, и пока он цеплялся за перекладину, без фалды пальто, без жизненно важной части панталон и части кожи, ушедшей в ту страну, откуда не возвращается ни одна седалищная часть панталон, с лысой головой, покрытой пылью и паутиной, он был воплощением кротости.

Толпа загнала лошадь в другое стойло, головой вперед, и поставила перекладины, а гуманный человек спустился со своего насеста. Схватив лопату для навоза и плюнув на руки, он попросил друзей подождать и посмотреть, как он почистит эту лошадь хоть минутку, на удачу. Он сказал, что хочет прожить ровно столько, чтобы выбить из животного каждое ребро, и если ему простят вмешательство в чужие дела на этот раз, он постарается в будущем вести другую жизнь.

Они обернули его раны конской попоной и отвели домой, и он дал мальчику пять долларов, чтобы тот колотил лошадь по часу каждое утро в течение следующих тридцати дней. Вы не заставите этого человека поверить, что у лошади есть хоть какой-то интеллект.

РЕЛИГИЯ И РЫБА.

Газетные отчеты о деятельности Ассоциации воскресных школ, расположившейся лагерем на озере Монона в Мэдисоне, содержат примерно столько же подробностей о крупном улове рыбы, сколько и о грешниках. Делегаты делят свое время между ловлей грешников на блесну и приведением щук к покаянию. Некоторые из добрых людей торопят свои молитвы, и пока слово «Аминь» еще сходит с их губ, они хватают удочку в одну руку, а коробку из-под пекарского порошка, полную дождевых червей, в другую, и устремляются в Прекрасное Далеко, где каменные окуни поворачиваются боком, а нечестивые перестают беспокоить.

Дискуссии о том, как воспитывать детей в правильном направлении, прерываются дьяконом с облупленным носом, который поднимается на берег с веревкой окуней в одной руке, сломанной удочкой в другой и парой водянистых панталон, капающих грязной водой в ботинки.

Говорят, это прекрасное зрелище — видеть, как истинно добрый человек возносит мольбы из-под широкополой рыбацкой шляпы, и пока он говорит о черве, который никогда, или почти никогда не умирает, красные дождевые черви, выбравшиеся из куска бумаги, в который были завернуты, выползают из кармана его жилета.

Добрые братья обмениваются сведениями о хороших местах для миссионерской работы, где грешников так много, что их можно сбивать дубинкой, а затем они берут лодки и гребут в какое-нибудь место на озере, где местный лжец сказал им, что рыба просто сидит на корточках в ожидании, пока кто-нибудь забросит крючок.

Это смешение религии с ловлей черного окуня и щуки — хорошее дело для религии и не такое уж плохое для рыбы. Пусть эти христианские государственные деятели «западут» на спорт ловли рыбы, и у них будет больше милосердия к бедняку, который, проработав двенадцать часов в день шесть дней в неделю, выходит в воскресенье на озеро, мочит червя в воде, утоляет аппетит нескольких голодных щук Божьих и в придачу добывает себе обед. Аргументируя тем, что ловить рыбу в воскресенье грешно, они окажутся в непосредственной близости к рыбе и смогут лучше, чем прежде, увидеть, что если бедняк гребет на лодке через озеро в воскресенье, а его крючок с куском печени свисает с кормы, и рыба, которую природа сделала голодной, пытается украсть его леску, удочку и печень, то его долг перед обществом — взять эту рыбу за жабры, положить в лодку и вразумить ее, пытаясь показать, что, оставляя свои молитвы в воскресенье и хватаясь за единственный крючок бедняка, она подает плохой пример.

Эти люди из воскресной школы отлично проведут время и сделают много добра, если рыба продолжит клевать, и они смогут вернуться домой с сердцами, полными Божьей благодати, желудками, полными рыбы, зубами, полными костей; и если они выпадут из лодок, а их подтяжки выдержат, они могут поймать таз, полный угрей, в нижней части своих панталон.

Но мы надеемся, что они не будут пытаться соревноваться с местными спортсменами в рассказывании рыбацких историй. Это разрушило бы всю систему воскресных школ.

ДОКТОР ПРАВА.

Один доктор в Эшленде также является мировым судьей, и когда его вызывают посетить дом, он не знает, лечить ему или венчать. Несколько раз его вызывали ночью в деревню, и он предполагал, что кто-то должен быть ужасно болен, и вез целую телегу лекарств, только чтобы обнаружить, что кто-то хочет пожениться. Его так часто дурачили, что теперь, когда его вызывают, он берет с собой сумку с пилюлями и экземпляр законов, и предлагает им самим сделать выбор.

Его вызвали в один дом, и он обнаружил девушку, которая казалась лихорадочной. Она сидела в кресле, красиво одетая, но он сразу увидел, что на ее щеках роковой румянец, а глаза выглядят странно. Он пощупал ее пульс, и он бился со скоростью двести ударов в минуту. Он попросил ее высунуть язык, и она высунула восемь или девять дюймов его нижней части. Он был покрыт черным налетом, и он покачал головой и выглядел печальным. Она никогда раньше не была замужем и полагала, что судья, который собирается поженить пару, должен знать все об их физическом состоянии, поэтому она молчала и отвечала на вопросы.

Она не сказала ему, что ела черничный пирог, поэтому он приписал налет на ее языке болезни, которая подрывает ее конституцию. Он приложил ухо к ее груди, послушал, как бьется сердце, и снова покачал головой.

Он спросил ее, не подвергалась ли она воздействию какой-либо заразной болезни. Она не знала, что такое заразная болезнь, но, исходя из гипотезы, что он имел в виду ухаживания, она покраснела и сказала, что да, но только два вечера, потому что Джон только что вернулся из леса, где рубил дрова, и ей пришлось сидеть с ним.

Доктор достал свои сумки с пилюлями, сделал несколько порошков хинина, дал ей лекарство в двух стаканах, чтобы принимать по очереди, и велел ей попарить ноги, лечь в постель, положить на грудь горчичник, а на шею — лук.

Она разозлилась, вспыхнула и сказала, что она не очень хорошо осведомлена и живет в деревне, но если она знает свое собственное сердце, то не стала бы играть такую шутку с новым мужем.

Доктор разозлился и спросил ее, думает ли она, что он не понимает своего дела; и он уже собирался уйти и дать ей умереть, когда вошел жених и сказал ему продолжать венчание. Док сказал, что это меняет дело. Он сказал, что в следующий раз, когда придет, будет знать, что принести, и тогда она покраснела и сказала ему, что он все равно старый дурак, но он объявил их мужем и женой и сказал, что рецепт будет стоить пять долларов, так же, как если бы кто-то был болен.

Но у дока была наглость. Как раз когда он уходил, он спросил жениха, не хочет ли тот поехать с ним в Эшленд, это всего восемнадцать миль, и поездка будет скучной, но невеста сказала, что ни за что, если суд знает себя, а жених сказал, что раз уж он здесь, то, пожалуй, останется. Он сказал, что его не очень-то тянет в Эшленд.

РАЗНИЦА В ЛОШАДЯХ.

За последние двадцать лет в прокатных лошадях произошли большие перемены. Много лет назад, если молодой человек хотел покатать свою девушку и рассчитывал получить удовольствие, ему приходилось нанимать старую лошадь, худшую в конюшне, которая вела бы себя сама, иначе он никогда не смог бы обнять свою девушку, чтобы спастись. Если он брал приличную упряжку, чтобы пустить пыль в глаза, ему приходилось держаться за вожжи обеими руками, и если он хотя бы отводил глаза от упряжки, чтобы посмотреть на страдающую девушку рядом с собой, ртом, шансы были таковы, что упряжка перепрыгнет через канаву или убежит от сотрясения. Катание с девушками в те дни было лишено большого удовольствия.

Мы знали одного молодого человека, который собирался обнять свою девушку, даже если у него не останется ни цента, и это стоило ему более трехсот долларов. Упряжка понесла, багги разбился, одна лошадь погибла, девушка сломала ногу, а отец девушки отпинал молодого человека по всему саду и сломал главную пружину его часов.

Дошло до того, что прокатная упряжка, которой управлял молодой человек, стала показателем его мыслей. Если у него была стильная упряжка, которая была прямо на удилах и полна уксуса, и он напрягался и тянул изо всех сил, а девушка сидела в углу багги, выглядя так, будто она должна упасть в обморок, если лошадь закинет хвост за вожжи, тогда люди говорили, что у этой пары все в порядке и нет опасности, что они будут в близких отношениях.

Но если они отправлялись с медленной старой лошадью, которая выглядела так, будто все, чего она хочет, — это чтобы ее оставили в покое, как бы невинно ни выглядела компания, люди знали так же хорошо, как если бы видели это сами, что когда они выедут на дорогу или когда наступит ночь, рука этого парня украдкой ляжет ей на талию, и она прижмется к нему, и — о, бросьте, вы уже слышали это раньше.

Что ж, в последние годы прокатчики «раскусили эту штуку», как говорят на церковных посиделках. Они обнаружили, что лошади, которые знают свое дело, пользуются спросом, и поэтому лошадей тренируют для этой цели. Их тренируют специально для ухаживаний на открытом воздухе. Не редкость увидеть молодого человека, подъезжающего к дому, где живет его девушка, на упряжке, которая просто рвет и мечет. Они гарцуют, жуют удила, а молодой человек, кажется, тянет их так, будто у него сейчас выскочит печень. Лошади едва стоят на месте достаточно долго, чтобы девушка села, а затем они срываются с места и, кажется, рассекают воздух, и соседи говорят: «Эти дети когда-нибудь разобьются».

Мать и отец девушки видят, как упряжка трогается, и их умы испытывают облегчение, когда они размышляют, что «пока Джон управляет этой резвой упряжкой, никаких обнимашек быть не может». Старшая сестра девушки вздыхает и говорит: «Это точно», а затем уходит в свою комнату и смеется в голос.

Ученым было бы поучительно понаблюдать за этой упряжкой несколько миль. Лошади буквально в пене, прежде чем они выберутся из города, но, выехав на проселочную дорогу, огненные скакуны переходят на шаг, и они плетутся так, будто всегда работали на катафалке. Достигнут тенистый лес, карета едва движется, и лошади, кажется, идут во сне. Вожжи лежат на приборной панели, левая рука водителя обнимает хорошенькую девушку, и они говорят тихо. Нет необходимости говорить громко, так как они находятся так близко друг к другу, что можно услышать самый слабый шепот.

Но с ними происходит перемена. Впереди появляется карета, движущаяся навстречу. Это может быть кто-то, кто их знает. Молодой человек подбирает вожжи, и лошади в воздухе, и когда они проезжают мимо другой кареты, почти кажется, что упряжка несется, а девушка, которая мгновение назад была в сладком покое, ведет себя так, будто хочет выйти. После того как они проезжают мимо нарушителя, прогулка и разговор продолжаются.

Если вы встретите эту компанию на дороге Уайтфиш-Бэй в 10 часов вечера, лошади идут так же тихо, как волы, и они никогда не просыпаются до самого въезда в город, а затем он натягивает вожжи и проезжает через город, как циклон, и когда он подъезжает к дому, старик стоит на ступеньках и думает, что Джон, должно быть, ужасно устал, пытаясь удержать эту упряжку. И он устал.

Некоторые думают, что у лошадей нет интеллекта, но упряжка, которая знает достаточно, чтобы принять участие в спорадическом случае ухаживаний в багги, имеет смысл. Эти упряжки стоят дорого, но парням они необходимы.

ПРИСТРАСТИЕ К ЛИМБУРГСКОМУ СЫРУ.

Во время расследования дела шефа Кеннеди один свидетель дал показания о том, что должно сделать положение шефа горячим. Когда люди опускаются до того, что засвидетельствовал мистер Чапин, возмущенное общественное мнение должно вмешаться. Мистер Чапин засвидетельствовал — а он человек, чье слово так же надежно, как наша расписка, — он сказал, что встретил Кеннеди в трамвае, и от его дыхания пахло лимбургским сыром. Этого достаточно. Выносите его останки.

Любой человек, который появится в общественном месте, среди людей, с дыханием, пахнущим лимбургским сыром, имеет свое мнение о нас. Это просто проклято. Мы можем понять, как человек, который любит лимбургский сыр, склонен, хотя он, возможно, и завязал, вернуться к горчичной чашке и, после первого вкуса, набить свою кожу сыром, аргументируя это тем, что можно умереть за старую овцу, как и за ягненка.

Это хорошо известный факт, с которым согласны все ученые, что один кусочек запятнает в остальном добродетельное дыхание так же сильно, как целый сыр. Один кусочек сыра ведет к другому, и мы готовы поверить, что если от шефа хоть немного пахло сыром, он был полон им.

Люди не могут быть слишком осторожны с сыром. Если человек чувствует, что собирается совершить подлый поступок — съесть лимбургский сыр, у него есть время пойти на клеевой завод, или на бойню, или в исправительный дом, или в какое-то другое место, чей запах зловонен.

Желание съесть сыр не приходит к человеку внезапно, как желание выпить или отшить кредитора, и им не овладевает демон аппетита, который тащит его в ближайший салун с помощью дьявола в сорок лошадиных сил, как это бывает с человеком, у которого белая горячка.

Сыр делает свое дело тише. Он шепчет ему около 11 часов утра и говорит, что нет ничего лучше сыра. Он сопротивляется, и снова днем сыр овладевает им и ведет его шаг за шагом по зеленым полям, и все же он не падает. Но около 9 часов вечера воздух кажется полным сыра, и он чувствует его запах, куда бы ни пошел, и, наконец, после десяти часов сопротивления, он идет и заказывает сырный сэндвич.

Теперь, когда это чувство впервые возникает, и он закрывает глаза и воображает, что видит лимбургский сыр, если бы жертва пошла и купила ломтик и ушла далеко в деревню, к заводу удобрений, он мог бы съесть свой сыр, и никто, кроме рабочих завода удобрений, не мог бы пожаловаться. Вот что нужно делать, когда человек пристрастился к сыру.

Но этот шеф полиции встал перед лицом общественного мнения, ел лимбургский сыр с наглостью, которая сделала бы честь адвокату, и вошел в общественный транспорт, источая заразу и сыр. В наших сводах законов нет закона, который был бы адекватен для наказания человека, который будет таким образом попирать обычаи общества.

Однако осуждение Кеннеди за поедание лимбургского сыра станет средством оправдания его по другому обвинению — в общении с распутной женщиной. Мы сомневаемся, что найдется распутная женщина, даже если она ужасно распутна, которая позволила бы подойти к себе на несколько кварталов мужчине, который ел этот зловонный сыр.

Если бы мы были на месте Кеннеди, мы бы признали сыр, а затем привели десять тысяч женщин, чтобы они поклялись, остались бы они в одной комнате с мужчиной, который ел этот сыр. Есть мужчины, которые едят сыр, плохие люди, нечестивые классы, которые входят в присутствие женщин, но это одна из вещей, которая вызывает так много самоубийств среди бедных падших девушек. Когда мы слышим, что еще одна непослушная, но симпатичная девушка набила свою кожу парегориком и отбивается от доктора с желудочным насосом, мы инстинктивно чувствуем, будто какой-то мужчина с запахом сыра на своей одежде оказывал ей знаки внимания, и она пришла в отчаяние.

Если они оправдают шефа на основании этих показаний о сыре, это будет уроком для всех мужчин в будущем.

УЖАСНОЕ ВРЕМЯ В ПОЕЗДЕ.

Есть что-то в среднестатистическом молодом человеке из Чикаго, что выдает его и выдает любого, кто с ним свяжется. Он полон практических шуток и является плохим яйцом по общим принципам.

На прошлой неделе мистер Эппенетус Хойт из Фон-дю-Лака отправился в Чикаго с визитом. Он благочестивый джентльмен, чья искренность убедила бы ум искателя праведности, и его присутствие на молитвенном собрании, на вечеринке или на скачках — доказательство того, что все будет проводиться честно.

Мистер Хойт знал молодого человека по имени Джонни Дарлинг, который учился в Медицинском колледже Раш, и через него получил разрешение посетить анатомический зал и взглянуть на миссионерскую работу, которая там проводилась. Мистер Хойт был представлен ряду нечестивых молодых людей, которые разделывали покойного, и после того, как он привык к климату, ему даже понравилось это представление.

Сказал ли молодой мистер Дарлинг парням, что мистер Хойт «свежий» или нет, возможно, никогда не будет известно; но, когда мистер Хойт ходил между плитами, где они работали, каждый сделал вклад из «трупа», над которым работал, в карманы пальто мистера Хойта без его ведома. Пока один привлекал его внимание к конечности, которую он препарировал, другой отрезал ухо, или палец, или нос, или выковыривал глаз и бросал это в карманы пальто мистера Хойта. Наконец, он попрощался с парнями, поблагодарил их за любезность, с которой они показали ему все вокруг, сказал им, что если они когда-нибудь приедут в Фон-дю-Лака, его скамья в церкви в их распоряжении, и он поспешил на поезд и сел в него.

Места были все заняты, и женщина средних лет с тонким лицом и в очках, очевидно старая дева, позволила ему сесть рядом с ней. В вагоне было тепло, и вскоре «останки» дали о себе знать. Он говорил с дамой о «сладком будущем» и надежде на славное бессмертие за гробом, и о стимулах, которые дает хорошая книга тем, кто пытается вести другую жизнь здесь, на земле, когда он почувствовал запах. Дама чувствовала его уже несколько миль, и она уставилась на мистера Хойта, приложив платок к носу. Он сделал глубокий вдох и сказал даме:

«Воздух здесь, в этом вагоне, кажется, немного застоялся, не так ли?» — и он посмотрел на фрамугу.

«Да», — сказала дама, побледнев, и попросила его выпустить ее с места, — «он очень сильно застоялся, и я считаю, что это вы его застояли!» — и она взяла свой саквояж и пошла в конец вагона, где смотрела на него так, будто он был заводом по переработке жира.

Мистер Хойт посвятил несколько минут безмолвной молитве, а затем его внимание привлекла новобрачная пара на сиденье перед ним. Их головы были близко друг к другу, когда внезапно невеста сказала:

«Генри, ты пил?»

Он поклялся всем великим и славным, что не пил, когда она сказала ему, что в его дыхании есть что-то, что напоминает ей крепкий напиток или мясокомбинат.

Он допустил, что это не он, но признал, что заметил, что что-то не так, хотя не знал, может, это некоторые из ее зубов нуждались в пломбировании.

Они оба разозлились на намеки другого, и невеста прислонилась к окну и заплакала, в то время как жених смотрел в другую сторону и вел себя сердито.

Мистер Хойт был очень раздражен запахом.

Запах оставался, и люди вокруг него вставали и уходили в переднюю часть вагона или в заднюю, и когда пришел кондуктор, было дюжина пустых мест и много людей, стоящих в проходе. Кондуктор понюхал один раз и сказал:

«Тот, у кого в кармане кусок лимбургского сыра, должен будет перейти в вагон для эмигрантов!»

Все посмотрели на Хойта, и кондуктор подошел к нему и спросил, не знает ли он ничего лучше, чем носить с собой такой сыр?

Хойт сказал, что у него нет никакого сыра.

Кондуктор настоял, что есть, и велел ему вывернуть карманы наизнанку.

Хойт сунул руки в карманы и почувствовал что-то холодное и липкое. Он вытащил пустые руки, побледнел и сказал, что у него нет никакого сыра.

Кондуктор настоял, чтобы он пощупал еще раз, и он извлек на поверхность пару человеческих ушей, палец и большой палец.

«Что, во имя Апостолов, у вас там?» — говорит кондуктор. — «Вы принадлежите к какому-нибудь консервному заводу, который отправляет консервированных миссионеров каннибалам-язычникам?»

Хойт сказал кондуктору пройти в багажный вагон, и он все объяснит; и когда он проходил мимо пассажиров с обеими руками, полными останков, пассажиры были готовы линчевать Хойта. Он рассказал кондуктору, где был, и что парни подшутили над ним, и пальцы и прочие вещи были выброшены вдоль путей, где кто-то найдет их и подумает, что было совершено убийство.

Впоследствии Хойт зашел в вагон и попытался извиниться перед старой девой, но она сказала, что если он не уйдет от нее, она закричит. Хойт всегда предпочтет уйти, чем слушать женский крик.

Он пытается придумать способ расквитаться с парнями из Медицинского колледжа Раш.

ПЕРЕПУТАННЫЕ САКВОЯЖИ.

Одна из тех старомодных ошибок произошла в поезде из Монро в Джейнсвилл неделю или около того назад. Торговый агент и девушка, которая ехала в колледж Милтон, сидели на соседних местах, и их саквояжи были совершенно одинаковыми, и торговый агент взял не тот саквояж и вышел в Джейнсвилле, а девушка поехала дальше в Милтон.

Коммивояжер пришел в бакалею Ванкирка, положил свой саквояж на прилавок и спросил Вана, как поживает его печень, пока отщипывал кусок трески и ел его, а потом понюхал свои пальцы и сказал: «Ух!» Ван сказал, что его печень «не очень вялая, спасибо; как у вас с чаем?» Коммивояжер сказал, что хотел бы иметь столько долларов, сколько у него чая, и начал открывать свой образец товара. Ван отрезал кусок сыра и ел его, пока шел к коммивояжеру.

Когда чемодан открыли, коммивояжер повалился на бочку с метлами и, ухватившись за бочонок с кленовым сиропом для поддержки, побледнел и сказал, что его разорвет. Ван заглянул в чемодан с образцами и сказал: «С чаем! Я бы сказал, что вы завалены, но это не тот чай, который мне нужен».

Там была длинная женская ночная рубашка, обшитая спереди отделкой и накрахмаленная, и застегнутая от Бытия до Откровения. Ван взял щуп для масла и вытащил ее, и там было больше, чем мера в полбушеля вещей, которые никогда не принадлежали бакалее. Ван сказал: «Если вы путешествуете от шляпного дома, я пошлю мальчика, чтобы он направил вас в шляпный магазин».

Коммивояжер вытер пот с лица кофейным мешком и сказал Вану, что даст ему миллион долларов, если он никогда не позволит фирме в Милуоки узнать об этом, и он запихал вещи обратно. «Что это?» — сказал Ван, поднимая пару головокружительно выглядящих вещей, которые ни один коммивояжер никогда не носил на себе. «Не спрашивай меня», — говорит коммивояжер, — «я не женатый человек».

Он взял саквояж и поехал в Милтон на следующем поезде. Девушка открыла саквояж, который достался ей при разделе, чтобы показать своей соседке по комнате, как сделать стежок крючком, и когда коричневый сахар, кофе, чай, рис, бутылки сиропа, макароны и колода карт оказались на виду, она буквально взвизгнула. После обеда коммивояжер позвонил и попросил об обмене, и они обменялись, и трудно было сказать, кто покраснел больше.

НЕПОСЛУШНЫЙ, НО МИЛЫЙ ЦЕРКОВНЫЙ ХОР.

Вы можете организовать церковный хор и думать, что у вас все отлично, и что каждый его член благочестив и полон истинной доброты, и в такой момент, когда вы не ожидаете, вы обнаружите, что один или несколько из них полны старого Гарри, и это вырвется, когда вы меньше всего этого ожидаете. Нет более прекрасного зрелища для исследователя природы, чем церковный хор. Видя, как члены хора сидят вместе, скромные, преданные и благочестивые, вы думаете, что в их умы никогда не приходит мысль, не связанная с пением гимнов, но иногда вы остаетесь в дураках.

В Милуоки есть один церковный хор, который почти так же идеален, как может быть хор. Он организован давно, никогда не ссорился, и прихожане на него молятся. Когда хор принимает молитвенную позу, этого достаточно, чтобы заставить обычного христианина подумать об ангельском хоре наверху, только певцы-мужчины носят бакенбарды, а женщины — модную одежду.

Вы бы не подумали, что этот хор разыгрывает друг друга во время проповеди, но иногда они это делают. Хор снабжается номерами гимнов, которые должны быть спеты, священником, и они кладут закладку в книгу в нужном месте. Однажды утром они все встали, чтобы петь, когда сопрано побледнела, как туз пик, выпавший из ее сборника гимнов, альт чуть не упала в обморок, когда дама червей упала к ее ногам, а остальная колода была распределена по другим книгам. Они свалили все на тенора, но он клялся, пока священник проповедовал, что не отличает одну карту от другой.

Однажды утром прошлым летом, после того как тенор всю весну разыгрывал остальную часть хора, сопрано принесла в церковь кусок сапожного воска. Тенор был разодет, как Соломон во всей своей славе, в белых брюках и пальто Сеймура. Тенор встал, чтобы посмотреть, кто эта девушка, которая вошла со старушкой, и пока он стоял, сопрано положила сапожный воск на стул, и тенор сел на него. Они все видели это и ждали результата. Это была ужасно длинная молитва, и в церкви было жарко, тенор сам не был айсбергом, а сапожный воск плавится при девяноста восьми градусах по Фаренгейту.

Священник наконец дошел до аминя и прочитал гимн, хор кашлянул и все встали. Стул, на котором сидел тенор, прилип к нему, как брат, и пошел прямо вместе с ним, чуть не порвав его подтяжки. Тенору пора было вступать, и когда большой орган заиграл, он оттолкнул стул от себя, огляделся, чтобы увидеть, спас ли он свои брюки, и начал петь, а остальная часть хора чуть не лопнула от смеха. Тенор был выведен из игры на трех страйках судьей, и альту пришлось вступить, и пока она пела, тенор начал ощупывать первую базу, чтобы понять, в чем дело. Когда он коснулся теплого сапожного воска, его сердце дрогнуло, и он посмотрел кинжалами на сопрано, но она приняла благочестивый вид и приготовила рот, чтобы петь «Держи форт».

Что ж, тенор присел на белый платок, прежде чем отправиться домой, и добрался туда, так что никто его не заметил, и с тех пор он, как говорится, «точит зуб» на сопрано, чтобы расквитаться.

Во всех первоклассных церковных хорах принято, чтобы певцы-мужчины угощали певиц конфетами, и на днях тенор зашел на кондитерскую фабрику и заказал мятный леденец, в середину которого положили около половины чайной ложки кайенского перца. На Рождество он принес свой леденец в церковь и решил, что расквитается с сопрано, даже если умрет от этого.

Конфеты уже раздали, и как раз перед тем, как объявили гимн, в котором сопрано должна была петь соло «Ближе, Господь, к Тебе», этот злодей дал ей «заряженный» леденец. Она положила его в рот, обгрызла края и уже катала его под языком как сладкий кусочек, когда заиграл орган и все встали. Пока хор распевался перед первой частью куплета, готовясь к соло, она разжевала остатки конфеты и проглотила их.

Ну, если бы по ее горлу без приглашения промаршировала процессия демократов с факелами, она не была бы так изумлена. Она наклонилась, чтобы поднять платок и выплюнуть конфету, но по краям ее рта осталось столько перца, что хватило бы, чтобы замариновать целый бочонок овощей.

Настала ее очередь петь, и когда она встала и взяла ноты, ее глаза наполнились слезами, голос дрожал, лицо покраснело, как у вареного лобстера, а то, как она исполнила этот старый гимн, было просто нечто. Со сладким тремоло она запела: «Долг исполнить я должна», и прихожане были почти доведены до слез.

Когда она умолкла, пока органист немного поработал, она повернула голову, открыла рот и выдохнула с шумом «фу-у», чтобы охладить его. Публика видела, как она вытирает слезу, но не слышала звука ее голоса, когда она «фукала». Она вытерла остатки перца платком и допела остальные куплеты с большим воодушевлением, после чего хор сел, и все его участники смотрели на сопрано.

Она попросила воды. Благородный тенор принес ей ее, и после того, как она выпила пару кварт, она прошептала ему: «Молодой человек, я расквитаюсь с вами за эту мятную конфету, даже если мне придется прожить тысячу лет, и не забывайте об этом», а затем они все сели и приняли благочестивый вид, пока священник читал прекраснейшую проповедь о «Вере». Мы полагаем, что однажды в воскресное утро этого тенора вышибет через крышу, и прихожане будут гадать, куда это он так спешит.

РАЗУМ У МАЛЕНЬКИХ ЖУЧКОВ.

На нашем столе живет таракан, у которого больше ума, чем у неплательщика-подписчика. Он — если это «он», мы не уверены — выходит, садится на край баночки с клеем и делает глубокий вдох. Если клей свежий, он ест его, шевелит своим полонезом, как бы благодаря нас, и уходит освежившимся. Если клей прокис и плохо пахнет, он смотрит на нас с печальным выражением и уходит, как будто это была подлая шутка над тараканом, и бегает вокруг, словно обиженный. Когда на столе появляется пакет со свадебным тортом, он первым узнает об этом, сидит и ждет, пока мы перережем веревку, после чего забирается внутрь и ходит по всему торту, пока не доберется до свадебного, тогда он взбирается на него, встает на голову, как бы говоря: «Ням-ням», и радуется, как девчонка с новым ухажером.

В таракане есть человеческая натура. Когда приходит человек и сидит без дела в наш загруженный день, задает вопросы, остается и мешает нам работать, таракан выходит, садится на чернильницу и смотрит на посетителя, как бы говоря:

«Почему бы тебе не уйти по своим делам и не оставить беднягу в покое, чтобы он мог подготовить материал, а не заставлять нас всех стоять здесь без дела?»

Но когда газета выпущена, в помещении царит радостное оживление, и мы рады визитам друзей, таракан летает над бумагами, приветствует каждого гостя так любезно, как может, и, кажется, наслаждается этим.

Однажды клей стал плохо пахнуть, и мы влили в него ложку виски и размешали. Таракан вышел позавтракать, и мы никогда не видели человека, который наслаждался бы едой больше, чем этот таракан. Казалось, он не мог наесться клеем. Вскоре он приложил одну лапку к голове и посмотрел косо. Он попытался слезть с баночки, перевернулся через себя и сделал сальто на промокашке. Затем он посмотрел на нас таинственным образом, подмигнул одним глазом, как бы говоря: «Думаешь, ты умный, а, старый лысый?»

Затем он приложил лапку ко лбу, словно в раздумье, и пошатываясь ушел в ящик, вскоре вернувшись, обняв другого таракана, и отвел его к баночке с клеем, и тот тоже наелся, а затем они сцепились лапками и зашагали по зеленому сукну стола, как будто напевая «Мы не пойдем домой до утра», и сбивали стальные перья, ведя себя совсем как политики после собрания.

В конце концов, один из них сделал замечание, которое не понравилось другому, и они сцепились в самой страшной драке, после чего один бросился прочь, словно за полицейским, а другой, пошатываясь, ушел в свою нору, и мы больше не видели нашего таракана до следующего утра, когда он вышел, держась одной лапкой за голову, а другой за живот, и, понюхав клей и выглядя больным, поплелся к бутылке сельтерской, вскарабкался на пробку и огляделся с таким человеческим выражением, что мы откупорили бутылку и впустили его, и он пил так, будто объелся трески. С того дня он смотрит на нас с подозрением, и когда клей пахнет странно, он идет и приводит другого таракана, чтобы тот сначала попробовал, и наблюдает за эффектом.

Теперь вы не поверите, но этот таракан с первого взгляда понимает, пришел человек со счетом или чтобы заплатить деньги. Мы не знаем, как он это делает, но когда у человека счет, таракан начинает выглядеть серьезным и печальным и прикладывает лапки к глазам, словно плачет. Если человек приходит заплатить деньги, таракан выглядит радостным, улыбка играет вокруг его рта, и он ведет себя игриво. Он ведет себя наиболее по-человечески, когда в офис приходят дамы. Если заходит книжный агент, он даже не пытается показать свое отвращение.

Однажды пришла пожилая особа с биографией Гарфилда, положила ее на стол, открыла на портрете кандидата и ушла. Таракан прошелся по фиолетовым чернилам, испачкал лапки и прошелся по всей книге, оставив свои следы. Женщина увидела следы и подумала, что мы поставили свою подпись, и сказала, что жалеет, что мы написали там свою подпись, потому что у нее есть другая книга для имен подписчиков.

Когда входит красивая дама, таракан в своей стихии, и в нем чувствуется немало гордости. Он засовывает большие лапки в проймы жилетки и расхаживает вокруг.

Однажды мы приблизились лицом к глухой молодой леди, чтобы поговорить с ней, и таракан посмотрел в другую сторону, делая вид, что изучает старый экземпляр «Христианского государственного деятеля»; но когда он обнаружил, что мы просто кричим на леди, он подмигнул, как бы говоря:

«Ну, откуда я знал?»

О, этот таракан — чистокровный!

ЛЕТНИЙ ОТДЫХ.

На днях деловой человек, у которого один из лучших домов в лучшем районе города, у которого полно лошадей и экипажей и который обычно выглядит так, будто только что вышел из коробочки, и счастлив, как учительница на пикнике, сел в трамвай возле депо, представляя собой картину полного краха. На нем был длинный льняной пыльник, воротник заправлен под горловину рубашки, у которой не было воротника, манжеты торчали из кармана пальто, глаза выглядели тяжелыми, а там, где грязь сошла вместе с потом, он выглядел бледным, и был зол, как медведь.

Друг, который был в трамвае по пути в город после рабочего дня, в чистой рубашке, белом жилете и с общим видом свежести, обратился к путешественнику следующим образом:

«Слышал, ездил на летний отдых?»

Грязный на вид человек с болезненным усилием скрестил ноги, словно его кальсоны прилипли к ногам и чуть не содрали кожу, и ответил:

«Да, я был в отъезде две недели. Я сменил десять разных отелей, и если вы когда-нибудь услышите, что я снова уезжаю из города в жаркую погоду, можете считать мою голову чем-то мягким», и он вытер уголек из глаза тем, что когда-то было чистым платком.

«Хорошо, прохладно отдохнул, я полагаю, и получил удовольствие», — сказал человек, который не выезжал из города.

«Прохладно, черта с два», — сказал человек, у которого есть место в двух церквях, пиная свой обмякший саквояж с грязным бельем под сиденье трамвая. — «Я бы предпочел месяц в исправительном доме».

«Почему, в чем проблема?»

«Ну, проблемы нет для тех, кто любит такие развлечения, но с меня хватит. Я не виню людей, живущих в южных штатах, за то, что они едут на север, потому что они наслаждаются как роскошью тем, что мы, живущие в Висконсине, имеем как обычный рацион, но для жителя Чикаго или Милуоки ехать в деревню, чтобы изнывать от жары и не спать по ночам — это чистое безумие. Знаете, с тех пор как я уехал, я спал в комнате размером меньше шкафа, в котором моя жена хранит белье, с одним окном, через которое тянуло воздухом из прачечной, и я спал на раскладушке, которая складывалась, как перочинный нож, и всегда прищемляла меня в петле, где было больно».

«В другом отеле у меня был кувшин с отбитой ручкой, в котором полоскали белье, и я могу показать вам пятна индиго на своей шее. У меня был кусок мыла, который пах как кожевенный завод, и если полотенце не было недавно использованной влажной пеленкой, то я никогда не растил шестерых детей».

«В одном отеле я был первым за столом, и две семьи пришли и их обслужили раньше, чем сенегамбиец удостоил меня взглядом, и через час тридцать минут я получил шанс заказать ростбиф и печеный картофель, но этот потный, тупоголовый пират принес мне вареную баранину и картофель, который выглядел так, будто его положили в корыто и размяли, топчась по нему босыми ногами. Я заплатил двадцать пять центов за лимонад из воды и уксуса, с кусочком чего-то сверху, что могло быть лимонной коркой, а могло быть тыквенной».

«Единственный ночной отдых я получил, когда спал на сиденье в вагоне. В отеле постоянных гостей не давали спать до 12 часов мальчики и девочки с головами как у шестилеток, танцующие до полуночи под музыку профессионального пианиста, а затем два часа молодежь сидела на лестнице, кричала и смеялась, а после этого девушки пошли спать и болтали еще два часа, пока парни напивались и пели 'Allegezan and Kalamazoo'.

«Знаете, в одном месте меня разбудили в 3 часа ночи тем, что я принял за гонки колесниц в коридоре снаружи, но это была всего лишь куча молодых повес, катающих кегли мимо комнат, используя пустые винные бутылки вместо кеглей и китайские плевательницы вместо шаров. Я бы вышел и перестрелял достаточно пьяных олухов, чтобы набрать целую кучу, если бы не боялся, что плевательница отрикошетит мне в челюсть. Говорите об отдыхе, я бы предпочел пойти на котельный завод».

«Слушайте, не знаю, поверите ли вы, но в одном месте я отправил рубашки и прочее в стирку, а они прислали мне в номер кучу женского белья, и когда я возмутился по этому поводу хозяину, он сказал, что мне придется носить его, так как у них нет времени исправлять ошибки. Он сказал, что сезон короткий и им нужно успеть сделать свою работу, и он выставил мне цены отеля 'Пятая авеню' с таким детским и невинным лицом, когда знал, что я два дня вытирался пеленками вместо полотенец».

«Но я должен выйти здесь и посмотреть, смогу ли я найти достаточно воды, чтобы помыться целиком. Увидимся в городе после того, как я похороню эту одежду».

И липкий, злой человек вышел, ругая летние отели и пиратов. Мы не понимаем, где он мог путешествовать.

ВАГОН-ЦЕРКОВЬ.

Поскольку существуют вагоны для роскошной жизни и вагоны для курящих для тех, кто любит табак, некоторые религиозные люди Коннектикута подают петиции железнодорожным компаниям об оборудовании «вагонов-церквей». Вместо карточных столов они хотят орган и пианино, они хотят, чтобы сиденья были расставлены лицом к центру вагона, чтобы они могли видеть всех, кто может проводить службы; вместо плевательниц у них будет ковер, а вместо карт они хотят Библии и сборники церковных гимнов. — Chicago News.

Вот вам идея. Пусть какая-нибудь железнодорожная компания оборудует вагон-церковь согласно вышеуказанному предписанию и пустит его, и проводник в этом вагоне будет самым одиноким человеком в поезде. Сборники церковных гимнов через год будут выглядеть такими же новыми, как сейчас Библии, которые лежат во всех вагонах. Из миллионов людей, которые ездят в поездах, многие из них благочестивые христиане, кто когда-либо видел, чтобы мужчина или женщина сняли Библию с железной полки и читали ее хоть минуту? И все же вы часто можете видеть священников и других исповедующих христианство людей в вагоне для курящих, попыхивающих сигарой и читающих ежедневную газету.

Ну, это все, что они могут сделать, чтобы собрать прихожан в церкви в воскресенье; и неужели кто-то полагает, что когда мужчины и женщины путешествуют по делам или ради удовольствия — а они не путешествуют ни для чего другого — они собираются идти в «вагон-церковь», чтобы слушать какого-нибудь небесного пирата, который был подобран для этой цели, рассказывающего о перспективах доставки груза на небеса?

Ни за что!

Женщины слишком заняты тем, чтобы следить за своим багажом, не попадать угольками в глаза, следить, чтобы дети не высовывали головы из окна, и чтобы им не прищемило пальцы, чтобы заботиться о своих бессмертных душах. А мужчины слишком поглощены целью своей поездки, чтобы слушать евангельские истины. Они думают о том, смогут ли они получить номер в отеле или им придется спать на раскладушке.

Никто не может петь церковные гимны в вагоне, когда горло полно угольков, глаза полны пыли, и велика вероятность, что если кто-то затянет «Долг исполнить я должна», какой-нибудь благочестивый грешник, пытающийся вздремнуть в углу вагона-церкви, скажет:

«О, иди и сними зал!»

Было бы необходимо взимать дополнительную плату в полдоллара с тех, кто занимает вагон-церковь, так же, как взимается плата в салон-вагоне, и вы не наберете двух человек на целый обычный поезд, которые выложили бы никель.

Ну, мы знаем одного висконсинского христианина, стоящего миллион долларов, который, когда едет из Чикаго к месту своего жительства, вешает свое пальто в салон-вагоне, а затем идет в передний вагон и едет, пока не прозвучит свисток для его города, когда он заходит и забирает свое пальто и никогда не говорит «тридцать пять центов» кондуктору или «десять центов» проводнику. Вы думаете, вагон-церковь поймает его на полдоллара? Он скорее увидит вас в Аиде.

Лучший способ — взять немного восемнадцати-каратной религии с собой в вагон для курящих или в любой другой вагон, в котором вы можете оказаться.

Человеку — как мы понимаем религию от тех, кто ею обладает — не нужно выть под аккомпанемент астматического органа, на котором играет женщина с угольком в глазу и сажей на носу, чтобы наслаждаться религией, и ему не нужно находиться в исключительной компании других благочестивых людей, чтобы получить отдачу от своих денег. Есть много религии в том, чтобы сидеть в вагоне для курящих, курить собачий табак в бриаровой трубке и видеть счастливые лица в дыму, который поднимается — лица тех, кого вы сделали счастливыми добрыми словами, хорошими делами или полдолларом, потраченным на то, чтобы прогнать голод, вместо того чтобы платить его за зарезервированное место в вагоне-церкви. Возьмите полдоллара, которые вы заплатили бы за место в вагоне-церкви, и идите в курилку, и найдите какого-нибудь бедного эмигранта, который едет на запад, чтобы расти вместе со страной, после того как его обчистили в Касл-Гарден, и отдайте их ему, и посмотрите, не заставит ли вас взгляд благодарности и радости чувствовать себя лучше, чем слушать дискуссию в вагоне-церкви о том, прошли ли дети Израилевы через Красное море со спасательными кругами или были в резиновых охотничьих сапогах.

Возьмите свой полдоллара для вагона-церкви и купите у разносчика в поезде погремушку из растительной слоновой кости и отдайте ее бледному младенцу больной матери-эмигрантки, и вы сделаете счастливыми четырех человек — младенца, мать, разносчика и себя.

Мы знаем человека, который дал доллар заключенному по пути в тюрьму штата, чтобы купить табак, и который получил больше хорошей, честной религии от этого, чем мог бы получить от всей болтовни и пения, похожего на пиление пилой, которое он мог бы услышать в вагоне-церкви за десять лет. Заключенный был плохим парнем из Ошкоша, который находился в кабине под присмотром шерифа по пути в Уопон. Внимание гражданина было привлечено к заключенному его отталкивающим видом и общим видом «мне-все-равно». Гражданин спросил заключенного, как у него с деньгами на покупку табака в тюрьме. Тот сказал, что у него нет ни цента, и он знал, что худшим наказанием для него будет остаться без табака. Гражданин дал ему доллар и сказал:

«Теперь, каждый раз, когда ты берешь жевательный табак в тюрьме, просто реши для себя быть честным, когда выйдешь».

Заключенный протянул свои закованные в наручники руки, чтобы взять доллар, руки дрожали так, что звенели цепи, и большая слеза размером с пуговицу от рубашки появилась в одном глазу — другой глаз был выбит во время «веселья с парнями» в Ошкоше — и его губы дрожали, когда он сказал:

«Да поможет мне Бог, я буду!»

Этот человек был боссом банды рабочих в сосновом лесу две зимы, и у него есть ферма, за которую выплачен долг на Центральной железной дороге, и он «честен».

Это тот вид практической религии, которую мирской человек может время от времени практиковать, не имея вагона-церкви.

ИНЦИДЕНТЫ ВО ВРЕМЯ ПОЖАРА В «НЬЮХОЛЛ ХАУС».

Во время пожара в «Ньюхолл Хаус» в прошлую субботу утром было много курьезных сцен. Когда людей уведомили, что в доме пожар, но опасность невелика, хотя было решено дать им всем достаточно времени, чтобы подготовиться к худшему, многие вскочили прямо с постели и бросились вниз по лестнице.

Когда мы прибыли на место, нашим первым вопросом была безопасность дам из «Rice Surprise Party», молодых женщин, которые всю неделю выступали на сцене с таким малым количеством одежды. Мы не ожидали найти их в большем состоянии босоногости, чем когда видели их в последний раз, но в некоторых случаях так и было.

Мистер Рэнкин любезно, но твердо сообщил нам, что дамы были спасены. Казалось, все хотели спасти девушек. Мистер Рэнкин знал это и знал, что если молодым и безрассудным джентльменам позволят спасать девушек, это вызовет толки. Он сказал, что он демократ старой закалки, что его дни юношества прошли и что правильно, чтобы он руководил эвакуацией девушек.

Мистер Маккитрик, кондуктор, спорил с ним по этому поводу. Он сказал, что много лет водил поезд, видел все стороны человечества, закален жизнью, полной лишений, и видел много печальных зрелищ в спальных вагонах, и настаивал, чтобы ему позволили руководить эвакуацией девушек.

Дискуссия стала горячей, и в конце концов они пошли на компромисс, договорившись, что Маккитрик должен бросаться в комнаты, вытаскивать их из огня и дыма и передавать мистеру Рэнкину у подножия первой лестницы, который обеспечит их безопасность. Они оба согласились, что первый же посторонний вандал, который прикоснется к ним, должен умереть.

Первая проблема у них возникла с профессором Хаскинсом.

Он вышел из своей комнаты, не имея на себе ничего, кроме очков, мантии для вознесения и одного сапога. Он бросился по коридору, и, находясь перед комнатой девушки, которая носила черные трико с вязанием крючком на ногах, он рискнул пошутить. Он менеджер телеграфа, и он сказал: «Здесь линия упала», когда двухдюймовая струя воды ударила его в область предполагаемого кармана для пистолета. Девушка, которая завязывала свой гардероб в салфетку, услышала его и сказала: «Здесь никто не лежит, не дождетесь». Профессор Хаскинс был шокирован тем, что какая-либо женщина могла принять его за демократа, и, упав головой вперед через цинковый сундук, он вернулся в свою комнату, чтобы послать своего сына Гарри на помощь.

Мистер Маккитрик бросился в комнату, схватил корсет в охапку и передал его вниз по лестнице Рэнкину. Нет человека, который мог бы обмануть Рэнкина. Он не хотел, чтобы его спасали.

Как раз в этот момент по коридору шла девушка в непромокаемом плаще, и мистер Коул спросил ее, не хочет ли она, чтобы ее спасли. Она сказала, что ее уже шесть раз выносил вниз большой фермер, и она застрелит следующего мужчину, который попытается ее спасти. Она сказала, что опасности нет, и хотела знать, почему эти большие олухи не идут помогать тушить пожар.

При наведении справок выяснилось, что девушку действительно шесть раз выносили вниз и оставляли на тротуаре. Она описала человека, который выносил ее, и сказала, что он был взволнован, и как только она поднималась наверх, он хватал ее и снова выносил вниз, пока она почти не замерзла. В последний раз он сказал ей, что спас шесть девушек из огненной могилы.

КАК ЖЕНЩИНЫ УПРАВЛЯЮТСЯ С ПОДУШКОЙ.

Среди недавних изобретений — держатель для подушки. Объясняется, что держатель для подушки предназначен для удержания подушки, пока на нее надевают наволочку. Мы надеемся, что это новое изобретение не войдет в широкое употребление, так как нет более прекрасного зрелища для глаз мужчины, чем видеть, как женщина держит подушку в зубах, пока она нежно натягивает на нее наволочку.

Мы не говорим, что женщина прекрасна с набитым подушками ртом. Никто никогда не сможет обвинить нас в том, что мы это сказали, но в этом есть что-то домашнее и старомодное, что нельзя заменить никаким изобретением.

Мы знаем, что некоторые чрезмерно привередливые женщины давно требуют какой-то новый метод надевания наволочки, но эти люди либо потеряли зубы, либо новые не справляются с ситуацией. Они пробовали несколько новых методов, таких как надувание наволочки и попытка впихнуть подушку, пока не вышел воздух, и они пытались впихнуть подушку, сворачивая наволочку, пока не дойдут до дна, а затем ставя подушку на торец и осторожно разворачивая наволочку, но у всех этих схем есть свои недостатки.

Старый стиль жевания одного конца подушки и удерживания ее так, как ретривер держит утку, пока наволочка не налезет, а затем пара шлепков по подушке с каждой стороны — лучший, и он дает челюстям женщины единственный отдых, который они получают в течение дня.

Если какое-либо изобретение изгонит этот старый обычай от нас, и мы больше не увидим матрон нашей земли с волосами, полными перьев, и ртами, полными полосатого тика, мы почувствуем, что один из самых дорогих наших институтов был безжалостно вырван у нас, и ткань нашего национального превосходства получила печальный удар, и что наши свободы в опасности.

СМЕРТЕЛЬНЫЙ БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ

На Вест-Сайде живет женщина, которая усвоила урок, который запомнится ей на всю жизнь. Она годами носила эти бумажные пакеты, такие, какие используют зеленщики, в качестве турнюров. Бумага жесткая, отлично торчит и делает платье красивым. В прошлое воскресенье утром, пока она одевалась, ее маленький сын пробрался в комнату, надул бумажный пакет воздухом, завязал горловину веревкой и оставил его на стуле. Добрая леди взяла его, привязала и оделась в церковь. Она подкупила мужа, чтобы он пошел с ней в церковь, хотя он своего рода христианин в духе Боба Ингерсолла.

Когда они шли по проходу, священник читал гимн о «Воздаянии громкой Осанны», и леди вошла в скамью первой и села, пока ее муж клал шляпу на пол. Раздался звук, похожий на отдаленный гром. Вы слышали, как взрываются эти проклятые бумажные пакеты, когда мальчики надувают их и сжимают между ладонями.

Ну, это было хуже, и все посмотрели на невинного мужа, который стоял там, будучи идеальной картиной изумления. Он посмотрел на свою жену, как бы говоря: «Ну, это последний раз, когда ты застанешь меня в церкви, если собираешься играть со мной в свои штучки. Ты думаешь, что можешь запугать меня, чтобы я пришел к религии?»

Священник перестал читать гимн и посмотрел поверх своих очков на новоприбывших, как будто его не удивило бы, если бы этот плохой человек взорвал церковь. Бедная леди покраснела и огляделась, как бы говоря: «Я не знала, что он заряжен», и она просмотрела гимн в книге, и когда хор встал, чтобы петь, она предложила одну сторону книги своему мужу, но он выглядел сердитым и благочестивым, стоял в другом конце скамьи и смотрел в витражное окно.

После службы они вместе отправились домой, и когда они повернули за первый угол, он сказал своей жене: «Ну, ты устроила ад на своем посту, не так ли?» Она сказала ему, что в Библии сейчас нет такого понятия, как ад, но что она заставит того мальчика подумать, что не было никакой редакции Библии, которая исключила бы ад, когда она вернется домой. Мы знаем эту историю только со слов мужа.

Он сказал, что не знал, что это за шум, пока они не пришли домой, и после небольшой стычки его жена подняла лопнувший бумажный пакет и спросила мальчика, надувал ли он этот пакет. Он сказал, что надувал, но не знал, что в этом есть что-то плохое. Мальчик, его мать и доска для глажки посетили заднюю кухню, и там раздались звуки веселья. Мальчики будут мальчиками.

ВИРДЖИНСКАЯ ДУЭЛЬ.

Предполагаемая дуэль между сенатором Махоуном и Джубалом Эрли не состоялась по причинам, которые не были преданы огласке. Хорошо известно, что Махоун — самый худой человек в Вирджинии. Мы не намекаем на его политику или его способности, говоря о том, что он худой, а на его телосложение. Он не отбрасывает тени. Он мог бы спрятаться за проволочным забором. Генерал Эрли, после вызова Махоуна, начал практиковаться на куске белой проволоки для бельевой веревки, подвешенной к ветке дерева, но не мог попасть в нее, и он почувствовал, что все преимущество будет на стороне мистера Махоуна, поэтому он попросил Махоуна сделать единственную вещь, которая была в его силах, чтобы уравнять шансы, а именно — съесть количество сушеных яблок за день до дуэли, чтобы раздуть его живот, чтобы джентльмен имел хоть какой-то шанс попасть в него.

Генерал Эрли дал слово чести вирджинского джентльмена, что не будет стрелять в живот Махоуна, а будет целиться в него, а затем сделает линейный выстрел либо выше, либо ниже.

Махоун ответил, что, хотя он ценит преимущество, которое имеет перед своим противником, и готов сделать что угодно разумное, чтобы уравнять шансы, он не может последовательно есть сушеные яблоки, так как они наверняка убьют его. Он был готов рискнуть под пулями своего противника, потому что статистика показывает, что дуэли — самое здоровое занятие, которым может заниматься человек; и он указал на количество дуэлянтов, которые сейчас живут в преклонном возрасте, которые провели сотни дуэлей и никогда не получили ни царапины и не поцарапали противника, но, с другой стороны, он мог привести доказательства того, что многие люди пострадали, если не погибли, от чрезмерного употребления сушеных яблок.

Мистер Махоун сказал, что считает, что уже поздно приводить какие-либо доказательства своей храбрости, но перед лицом того факта, что на него будут указывать как на того, у кого нет пороха, он должен отказаться есть сушеные яблоки, чтобы сделать себя мишенью.

Генерал Эрли сказал, что ценит деликатность своего благородного и высокопоставленного противника, уважает его чувства и не будет настаивать на акте с сушеными яблоками, но что он начнет тренироваться, чтобы уменьшить себя в плоти до размера Махоуна, и надеется, что дело может быть отложено, пока он не сможет сесть на диету. Он сказал, что немедленно начнет курс лечения, чтобы уменьшить свою плоть, остановившись в отеле на летнем курорте, о котором он слышал, где может быть достигнут желаемый эффект.

Так что дуэль отложена на данный момент. И Махоун, и Эрли — высокопоставленные джентльмены, и они не сделают ничего опрометчивого.

РАЗНИЦА.

Одна из великих писательниц по реформе одежды, пытаясь проиллюстрировать, насколько ужасна женская одежда, говорит:

«Возьмите мужчину и приколите к нему три или четыре скатерти, закрепленные сзади резинкой и подхваченные лентами, стяните все его волосы к макушке и туго завяжите, и приколите шпильками пять фунтов других волос и большой бант из ленты. Держите передние локоны на шпильках всю ночь, и пусть они щекочут его глаза весь день, затяните его талию в корсет, и дайте ему перчатки на размер меньше и туфли такие же, и шляпу, которая не будет держаться без мучительной резинки, и маленькую кружевную вуаль, чтобы ослеплять его глаза всякий раз, когда он выходит на прогулку, и он узнает, что такое женская одежда».

Теперь ты думаешь, что сделала это, не так ли, сестренка? Ну, благослови тебя, это тряпье было бы раем по сравнению с тем, с чем приходится сталкиваться мужчине. Возьмите женщину и наденьте на нее мужские кальсоны за четыре шиллинга, которые настолько тугие, что когда они становятся влажными от пота, сестренка, они прилипают так, что вы не можете скрестить ноги без ссадины на коже, пряжка сзади делает сальто и вонзает свои зубцы в ваш спинной менингит; наденьте нижнюю рубашку, которая тянет через грудь так, что вы чувствуете, будто должны прорезать в ней дыру, или две, и которая настолько короткая, что задирается под мышками и позволяет накрахмаленной верхней рубашке тереть, как наждачная бумага, и стирать кожу, пока вы не пожелаете, чтобы наступила ночь, хвост которой не будет оставаться заправленным больше чем на полквартала, хотя вы заправляете, и заправляете, и заправляете; а затем застегните воротник из листового цинка, на два размера меньше вас, вокруг шеи; наденьте жилет и пальто, и печеночную прокладку, и легочную прокладку, и желудочную прокладку, и перцовый пластырь, и сорочку между двумя другими, и вотрите немного линимента, и положите связку ключей, и перочинный нож, и крючок для пуговиц, и бумажник, и пистолет, и кусок табака в карманы, чтобы они натирали ваше тело, а затем идите и выпейте несколько виски-коктейлей, и походите на солнце в тесных сапогах, сестренка, и тогда вы узнаете, что такое мужская одежда.

Если подсчитать, это примерно одно и то же, сестренка, не так ли?

ПОДДЕЛЬНЫЙ РУБЕЦ.

Еще одна вещь, которая массово подделывается, — это рубец. Стороны, которые покупают рубец, не могут быть слишком осторожными. Есть фабрика, которая может сделать рубец настолько естественным, что никто на земле не сможет обнаружить обман. Они берут большой лист резины толщиной около шестнадцатой дюйма в качестве основы и с помощью процесса, известного только им самим, облицовывают его турецким полотенцем и кладут в рассол для пропитки. Ничего не подозревающий хозяин пансиона или владелец ресторана покупает его и готовит, а постоялец или случайный гость просит рубец. Кусок отрезается от проклятого рубца парой ножниц, используемых в жестяной мастерской для резки листового железа, и передается жертве. Он пытается разрезать его и терпит неудачу; он пытается отгрызть его, и если ему удается получить кусочек, это его добивает. Он оставляет свой рубец на тарелке, и его собирают, пришивают к исходному куску и хранят для другого банкета.

Рубец дорогой из-за роялти, которые приходится платить резиновой компании, и часто постояльцу удается съесть часть полотенца, поэтому его приходится облицовывать снова; но если брать круглый год, рубец окупает себя в пансионе.

СЛУЧАЙ ПАРАЛИЧА.

Пожалуй, самая подлая шутка, о которой мы когда-либо слышали, была совершена врачом в Хадсоне в прошлое воскресенье. Жертвой был мировой судья по имени Эванс. Мистер Эванс — человек, у которого самые чертовски большие ноги к востоку от Сент-Пола, и когда он получает новую пару обуви, это событие, которое имеет эффект на кожевенный рынок.

Прошлой зимой он объявил о закрытых торгах на изготовление пары обуви для него, и когда заявки были вскрыты, выяснилось, что местный архитектор по коже получил контракт, и после того, как он заложил свой дом кожевенному заводу в Милуоки и занял немного денег под свои бриллианты у своего «дядюшки» Джона Комстока, который держит там ломбард, он начал строительство обуви.

Из-за снежной блокады и паводков, а также трудностей с поиском рабочих, которые работали бы на куполе, было несколько задержек, и судья Эванс одно время был склонен расторгнуть контракт и вставить веревки в товарные вагоны и носить их вместо обуви, но сочувствие к подрядчику, который вложил все свои средства в материал и труд, побудило его смириться с задержкой.

В субботу обувь была завершена, за исключением укладки пола и установки пары эркеров для мозолей и оранжерей для шишек, и судья решил надеть их в воскресенье. Он надел их, но надел правую на левую ногу, а левую на правую. Когда он шел по городу, правая нога постоянно оказывалась с левой стороны, и он спотыкался о самого себя, и чувствовал боль в ногах. Судья испугался в минуту. Он боится паралича, все мальчишки знают это, и когда он рассказал злому республиканцу по имени Спенсер, как чувствуют себя его ноги, этот деградировавший человек сказал судье, что это один из самых верных симптомов паралича в мире, и посоветовал ему найти врача.

Судья поскакал прочь, спотыкаясь на каждом шагу, сдирая голени, и нашел доктора Хойта. Доктор — один из худших людей в мире, и когда он увидел, как надета обувь, он сказал судье, что его случай безнадежен, если не сделать что-то немедленно. Судья побледнел, пот лил с него, и, достав кошелек, он дал доктору пять долларов и спросил, что ему делать. Доктор прощупал его пульс, посмотрел на язык, послушал сердце, покачал головой, а затем сказал судье, что он будет мертв менее чем через шестьдесят лет, если не сменит обувь.

Судья посмотрел вниз на огромное пространство кожи, обе секции указывали внутрь, и сказал: «Ну, черт возьми, дурак», и «сменил вагоны» на перекрестке. Когда он надел их на правильные ноги и нанял сплавщика, чтобы тот зашнуровал их для него, он сказал, что расквитается с доктором, даже если ему придется подхватить оспу. О, мы полагаем, что в некоторых из этих сельских городов веселья больше, чем можно себе представить.

МУЖСКОЙ И ЖЕНСКИЙ ПИКАП.

В газетах много говорят об арестах «пикаперов», то есть молодых людей, которые стоят на углах и пристают к женщинам, и у многих хороших людей сложилось мнение, что ходить по улицам небезопасно. Это не так. Женщина может ходить весь день и пол-ночи и не быть оскорбленной. Конечно, раз в очень долгое время женщину оскорбит мужчина, так же как мужчина будет оскорблен женщиной.

Ни одна женщина, если она не подмигнет одним глазом, как-то хитро, не подвергается опасности, что мужчина подмигнет ей другим глазом так же. В пикапе должны участвовать две стороны, и одна должна быть женщиной. Слишком много женщин ведут себя странно просто ради забавы, и бедный мужчина начинает вести себя неприлично, прежде чем осознает всю серьезность преступления, а потом становится безнадежно поздно.

Но женщина-пикапер, та, которая совершенно испорчена, как мужские бездельники, которых прогнали с углов, — это ужас. Она оскорбит респектабельного мужчину и посмеется над его румянцем. Одну из них арестовали на днях за то, что она разыграла свой спектакль перед полицейским, который был замаскирован под респектабельного фермера из Стивенс-Пойнта. Эти женщины-пикаперы — просто торнадо.

Знаете, одна из них встретила респектабельного прихожанина на днях и спросила его, как его болезнь печени. Он был человеком, который страдал от болезни печени, и, полагая, что она какая-то знакомая, он остановился на углу и разговаривал с этой девицей около десяти минут, объясняя ей курс лечения, который он использовал, чтобы вылечиться, и десятки людей проходили мимо, которые знали его и знали, что она совсем не в себе.

Наконец она спросила его, не отведет ли он ее в ресторан и не купит ли ей цыпленка и маленькую бутылочку. Он сказал ей, что если она придет к нему домой, то получит курицу, и там полно бутылок, как больших, так и маленьких, которые она может взять. Она послала его к Аиду, и он зашел в аптеку и спросил клерка, кто эта леди, с которой он разговаривал, и когда клерк, который знал ее, сказал ему, что она дорожная грабительница, уличная девка, женщина-пикапер, старик должен был сесть на коробку с лекарствами и обмахиваться шляпой.

Мы упоминаем это, чтобы показать, что дамы — не единственная часть населения, которая может быть окликнута и оскорблена. На днях респектабельный купец шел в оперу с другом из деревни, когда пара сирен встретила их, и одна сказала другой: «Посмотри на этого франта», и она взяла его под руку и спросила, не ее ли он собственный любимый. Он сказал, что его зовут не «Франт», и ему придется заглянуть в свою записную книжку, прежде чем он сможет сказать, является ли он ее любимым или нет, но от запаха джина, исходящего от нее, он бы покраснел, если бы начал импровизировать.

Мы не приводим его точных слов, но в пылу спора он стряхнул ее и сказал, что если она еще раз прицепится к нему, он навсегда пойдет и расскажет ее родителям. И пока он разговаривал с ней, другая уселась рядом с его деревенским другом на бочку с солью перед бакалейной лавкой и шарила в кармане его жилета, чтобы проверить, нет ли у него гвоздики.

Женщина-пикапер намного хуже, чем мужчина-пикапер, как вы можете себе представить. Кто когда-либо слышал, чтобы мужчина-пикапер шарил в кармане жилета беззащитной женщины в поисках гвоздики? О, мужчины просто беззащитны и находятся во власти порочных, расчетливых женщин, и полиция должна защищать их.

О ПОЛЬЗЕ БУМАЖНЫХ ПАКЕТОВ.

Жена одного жителя Первого округа попросила его принести домой к новогоднему ужину кварту устриц, чтобы пожарить их. Он пропустил несколько порций эгг-нога, взял бумажный пакет, полный отборных устриц, и отправился домой. По пути он заглянул в пару-тройку салунов, пакет начал размокать, и когда он вышел из последнего заведения, дно у пакета провалилось, и устрицы оказались на тротуаре.

Оставим этого человека созерцать последствия катастрофы и перенесемся в дом, где его ждут.

Краснолицая женщина заканчивает накрывать на стол и недоумевает, почему муж до сих пор не вернулся с устрицами. Вскоре до ее слуха доносится шум, похожий на скрежет карандаша в замочной скважине; она подходит к двери, открывает ее и видит, как муж вынимает карандаш из скважины. Не заметив устриц, она спрашивает, не забыл ли он их.

— Ниче(ик)го я не забыл, — отвечает он.

Он подходит к столу и просит тарелку, которую ему подает ничего не подозревающая жена.

— Черт возьми, вот так несчаст(ик)ный случай, — сказал этот поистине добропорядочный человек, вынимая из кармана пальто четыре устрицы, немного курительного табака и окурок сигары.

— Скользкие устрицы, ка(ик)кие только бывали, — сказал он, запуская руки в другой карман, откуда извлек пять устриц, клочок конверта и кусок проволоки, служившей дужкой для ведра.

— Все карманы наби(ик)л, — сказал он, доставая крупную устрицу из кармана жилета. Затем он полез в карман брюк, обнаружил там дыру и произнес:

— Шесть больших устриц скатились по штанине. Наверное, найду их в сапоге. — Он сел, чтобы снять сапог, но в этот момент жена забрала тарелку с устрицами и прочим мусором, выкинула все это в помойное ведро, а его самого уложила в постель. Все это время он пытался объяснить ей, как пакет лопнул прямо перед собором Всех Святых.

На предстоящем в следующем месяце суде преподобному доктору Томасу из Чикаго будут предъявлены три отдельных обвинения в ереси. Количество ереси, распространяющейся в этой стране, особенно среди священнослужителей, поистине тревожно. Имена его соучастников не разглашаются, вероятно, из уважения к их семьям. За священником, который проповедует ересь, нужно следить, а если поймают — гнать в шею. Ереси нет оправдания, хотя священнику иногда и может встретиться весьма привлекательная «она», но ему следует сказать: «Отойди от меня, Сьюзен, и когда будет удобный случай, я пришлю за тобой полицию».

В конституцию Соединенных Штатов следует внести поправку, разрешающую бывшему президенту ходить по газонам. Мы не питаем особого восхищения к Хейзу, но когда читаем, что в Кливленде какой-то солдат с жалованьем в тринадцать долларов в месяц приказал ему сойти с газона, и ему пришлось очень прытко перелезать через забор, чтобы спасти заднюю часть брюк от посягательства дешевого штыка, нам становится стыдно, и мы краснеем за Америку. Зрелище человека, который занимал Белый дом и был главным украшением окружных ярмарок, вынужденного подставлять свой живот под забор и переваливаться через него, задрав ноги, словно мальчишка, играющий в догонялки, лишь бы не получить тычок в жизненно важную часть тела, вызывает у нас тошноту.

НОВАЯ УГОЛЬНАЯ ПЕЧЬ.

У нас в доме никогда не было угольной печи до прошлой субботы. Мы всегда использовали сосновые обрезки и куски соседского забора. Они тоже хорошо горят, но забор весь сгорел, а сосед сказал, что новый строить не будет, поэтому мы пошли к Джонсу и купили угольную печь.

Видите ли, мы ничего не смыслили в угольных печах. Мы заполнили печь наполовину сосновым забором, а когда все хорошо разгорелось, доверху засыпали углем. Она пошипела и пофыркала минут пять-десять, а потом погасла. Мы надели пальто и замшевые варежки и тоже «вышли» — на ужин. В ходе этого скудного приема пищи мы заметили, что Джонс — «мошенник», раз рекомендует человеку такой проклятый холодильник, чтобы согреться.

После ужина мы взяли кусок льда, растерли им руки, чтобы согреться, и пошли туда, где стояла печь, решив заставить ее тянуть и гореть, даже если на это уйдет весь сосновый забор Первого округа. Наша благоверная накинула на себя одеяло и, дрожа, заметила, что никогда не знала, что такое настоящее тепло, пока у нее не появилась угольная печь.

Уязвленные ее сарказмом, мы покрутили каждую штуковину на печи, которая двигалась или хоть как-то напоминала заслонку, и вскоре печь начала пыхать жаром. Вскоре она затарахтела, как новый паровой насос Силсби. Вы говорите о жаре! Через десять минут в комнате стало жарче, чем в турецкой бане, и в сто раз горячее, чем в леднике Ливермана. Пот буквально вытапливался из оловянного кулера с водой в соседней комнате. Мы открыли двери, снег начал таять на Вайн-стрит вплоть до дома Хэнскома, и все соседи вокруг начали переодеваться в льняную одежду. А мы никак не могли остановить эту проклятую штуку.

Мы забыли, что Джонс говорил о заслонках, и она продолжала кипеть. Единственное, что нам оставалось — это лечь спать и позволить ей сжечь дом, если ей того хочется. Мы стояли поодаль с шестом, крутили заслонку во все стороны, но при каждом повороте она выбрасывала столько жара, что можно было зажарить быка. Мы легли в постель, полагая, что уголь в конце концов прогорит, но около 12 часов всей семье пришлось встать и сесть на забор.

Наконец мимо проходил человек, который вырос среди угольных печей; он накрылся мокрым одеялом, подполз к печи, повернул нужную штуковину, и она остыла. С тех пор с ней стало максимально комфортно. Если покупаете угольную печь, научитесь ею управлять, иначе рискуете поджариться.

ХОЛОДНАЯ, БЕЗРАДОСТНАЯ ПОЕЗДКА.

Пожалуй, самая хладнокровная история, которая когда-либо случалась, произошла на одном летнем курорте пару недель назад. Намечался пикник, и молодой человек со своей невестой отправились на лодке через озеро, прихватив с собой мороженицу, полную замороженного крема для пикника. Прямо перед прибытием на место лодка перевернулась. Она плавала вверх дном, молодой человек помог девушке забраться на мороженицу, сам залез на лодку, и через полчаса плавания их спасли.

В тот момент, когда ее усадили на мороженицу, девушка не жаловалась, так как была рада оказаться на чем угодно, что держится на плаву. Но когда они выбрались на берег, и у нее появилась возможность поразмыслить и поговорить с другими девушками, она пришла к выводу, что его поступок — залезть на лодку, где было тепло и сухо, а ее усадить на холодную и безрадостную мороженицу — является нарушением этикета, которое клеймит любого мужчину как эгоистичного, бессердечного негодяя. Она отказалась с ним разговаривать и разорвала помолвку.

Он очень расстроен этим делом и пытается объяснить, что был более привычен к лодке, чем она, в то время как он рассудил, что она, естественно, должна быть лучше знакома с мороженицей. Нам это определенно кажется хладнокровным поступком, и хотя молодой человек мог растеряться и не суметь оценить ситуацию так, как сделал бы это, если бы пришлось повторить, девушка определенно имеет право на возмущение.

Мороженица — холодный и безрадостный спутник, даже когда она пуста, а наполненная застывшим кремом и колотым льдом, да еще и в воде, это не могло не стать арктической экспедицией в миниатюре. Кроме того, общеизвестный факт, что мороженицы делают из цинка — самого холодного металла в мире, если не считать женских ног.

О «Поездке Шеридана» слагали стихи и песни, но она меркнет по сравнению с поездкой этой девушки на мороженице. Если бы молодой человек проявил предусмотрительность и пристегнул к мороженице дамское седло, это избавило бы ее от значительной доли ледяного холода, или если бы под седлом было толстое одеяло, но он не предпринял даже такой предосторожности.

В сложившейся ситуации мы не виним девушку за разрыв помолвки. Более того, мы считаем, что любой суд постановил бы, что он должен оплатить имбирный чай и леденцы от кашля, которые ей пришлось принимать, чтобы вылечить простуду.

НЕМНОГО О МОНОПОЛИЯХ.

Мы знаем, что сейчас модно говорить о крупных монополиях, железных дорогах, и показывать, как они высасывают жизненные соки из фермеров, организуя перевозку пшеницы, стоящей сорок центов за бушель при оплате товаром, без железных дорог, на рынок, где фермер получает почти доллар за бушель наличными.

Демагоги трубят об этих монополиях, рассказывают, как директора ездят в роскошных вагонах и пьют вино на доходы от миллионов долларов, вложенных в железные дороги, хотя никогда не упоминают тот факт, что железные дороги позволили фермерам отказаться от воловьих упряжек и ездить на лошадях, способных пробежать милю за 2:40.

Мы полагаем, что железнодорожные менеджеры любят получать неплохие дивиденды на свои инвестиции, но получают ли они дивиденды лучше, чем фермеры на некоторых своих вложениях? Знаете ли вы хоть одного фермера, который жаловался бы, что его продукция продается слишком дорого? Если вы жалуетесь на то, что платите восемь долларов за воз дров из вороньего гнезда во время снежной блокады, спорит ли он с вами, чтобы доказать, что он монополист, или просто говорит, что если вам не нужны дрова, то вы можете их не брать?

Теперь, говоря о железнодорожниках, манипулирующих акциями и пользующихся ростом цен, как насчет яиц? За последние два месяца произошел самый страшный «угол» на яйца, который когда-либо видел мир, и дивиденды, которые фермеры получили на свои вложения, были настолько огромны, что они должны краснеть от стыда, если только они не бездушная корпорация.

Вот, например, фермер заплатил двадцать пять центов за хорошую среднюю курицу 1 декабря. До 1 февраля эта курица снесла пять дюжин яиц, которые стоят два с половиной доллара. Вычтем пять центов на корм, два цента за компанию, которую курица составила, и получается чистая прибыль в два доллара сорок три цента, при этом курица остается у фермера. Делал ли когда-нибудь железнодорожный махинатор больший процент? Говорите о раздувании капитала — разве это хуже, чем кормить курицу, чтобы она несла яйца по четыре шиллинга?

Из достоверных источников нам известно, что некоторые фермеры зашли так далеко, что подкупали законодателей яйцами, чтобы предотвратить принятие закона, устанавливающего цену на продажу яиц. Это серьезное обвинение, и мы за него не ручаемся. Вероятно, фермеры, достаточно хитрые, чтобы устроить «угол» на яйца, благодаря которому их можно взвинтить до фиктивной стоимости, достаточно хитры, чтобы не подставляться под обвинение во взяточничестве, давая яйца напрямую членам парламента, но есть способы этого избежать. Они могут посылать их по домам членов парламента, где они стоят почти на вес золота.

Богатые владельцы железных дорог терпели эту бездушную монополию яичного бизнеса столько, сколько могли, и мы узнали, что они организовали государственную гранжу с рукопожатиями и паролями и будут создавать подчиненные ложи по всему штату, чтобы попытаться разрушить этот гнусный бизнес, который высасывает из них жизненные соки.

Уже подготовлен законопроект для внесения в легислатуру, запрещающий любые манипуляции на яичном рынке в будущем. «Позволим ли мы фермерам штата объединяться с курами и петухами и создавать голод на яйца — продукт питания, на который так много людей полагается, чтобы поддерживать душу в теле?» — спрашивают они.

Наше сердце обливалось кровью в последние шестьдесят дней, как и наш кошелек, пока мы изучали этот вопрос. Мы видели богатых людей, ходящих по улицам и молящих об яйце, чтобы охладить свои пересохшие языки, но их прогоняли без яиц, и они возвращались в свои дворцы, чтобы страдать от невыразимых мук — результата этих нечестивых союзов между фермерами и курами. Они ворочались без сна на своих пуховых перинах, гадая, нет ли бальзама в Галааде, нет ли там петуха. Они тщетно искали сострадания у фермеров, которые лишь смеялись над их страданиями и поднимали цену на яйца.

Пришло время действовать богатым потребителям яиц, и мы рады, что государственная гранжа была сформирована. Пусть несколько решительных людей соберутся в каждой общине и поклянутся лысым пророком, что они сокрушат эту куриную монополию или умрут, и после того, как они поклянутся, пусть пришлют нам запрос на устав ложи — вложив два доллара авансом — и мы вышлем им ритуал ордена.

Если позволить этому продолжаться пять лет, эти фермеры станут неподвластны правительству. Это серьезный вопрос, и если богатые люди не получат облегчения, мы можем попрощаться с нашими американскими институтами, так как свобода, за которую сражались наши предки, не будет стоить уплаты налогов.

В мире нет человека, который легче нас прощал бы несоответствия, возникающие на театральной сцене, но иногда встречается нечто настолько вопиющее, что это причиняет нам боль. Мы видели, как актеры сражались на дуэли в лесу далеко от города, на сцене, и когда один из них падал, пронзенный мечом в самое сердце, мы замечали, что он падал на брюссельский ковер. Это все неправильно, но мы переносили это мужественно.

Мы видели на сцене женщину, которая была настолько прекрасна, что мы легко могли бы стать ее «пикаперами», если бы у нас осталось хоть немного сердца. Ее глаза были того небесного цвета, о котором уже писали, а улыбка — слаще не сыскать, но за кулисами, через кулисы, мы видели, как она пыталась выковырять пробку из пивной бутылки ножницами и спрашивала статиста резким тоном, где штопор, в то время как она намазывала горчицу на кусок сыра, а в конце концов выпила пиво из бутылки и выплюнула куски пробки на пол, сидя верхом на театральном стуле, задрав каблуки на верхнюю перекладину, а ее шлейф был скатан в комок, вывернут наизнанку, демонстрируя грязь с сорока разных театральных сцен.

Эти вещи ранят. Но самое худшее, что когда-либо случалось, чтобы выбить из нас романтику, — это видеть девушку во втором акте, после того как «прошло двенадцать лет», в той же паре красных чулок, которые были на ней в первом акте, двенадцать лет назад. Ну, что это за манера? Не укладывается в голове, что девушка будет носить одну и ту же пару чулок двенадцать лет. Даже если бы она стирала их раз в полгода, они бы износились. Люди замечают такие вещи.

Актрисам этой страны нужно менять чулки. Носить их двенадцать лет, даже в своих мыслях, показывает невнимательность к деталям и правдоподобию пьесы, что должно вредить актрисам, если не вызывать у них мозоли. Пусть театралы настаивают на том, чтобы чулки менялись чаще в этих пьесах, которые иногда охватывают полвека, и тогда чулки не будут изъедены молью. Девушки, следите за мелкими деталями. Следите за чулками, как это делает ваша аудитория, и вы сами увидите, как это бывает.

ЛЫСЫЙ МУЖЧИНА ПОЧТИ СУМАСШЕДШИЙ.

В прошлую среду в 8 часов утра наш телефон зазвонил неистово, и когда мы приложили ухо к телефонной трубке, а рот к микрофону и спросили, в чем дело, тихий, тонкий голос, очевидно, женский, сказал: «У Джулии глисты, доктор».

Мы были несколько ошарашены, но, полагая, что Джулия собирается на рыбалку, мы уже собирались сказать ей, чтобы она не забыла плюнуть на наживку, как мужской голос сказал: «О, иди к черту, а?» Мы не могли определить, чей это голос, но он звучал как у клерка в отеле «Планктон», и мы сели.

Нет человека, который пошел бы дальше, чтобы помочь другу, чем мы, но, клянусь эфиром, есть вещи, которые мы не станем делать ради кого-либо. Пока мы сидели и размышляли, звонок прозвенел еще раз, и тогда мы поняли, что провода перепутались и что у нас будут неприятности весь день. Это был напряженный день, и звонить в колокольчик у уха весь день — не забава.

Телефон — благословенная вещь, когда он здоров, но когда у него не в порядке печень, это худшая помеха из всех существующих. Когда он не в порядке, можно услышать массу разговоров, которые вам не предназначались. Например, мы ответили на звонок после того, как он прозвенел несколько раз, и милый женский голосок сказал: «Вы принимаете завтра?» Мы ответили, что принимаем постоянно. Затем она спросила, почему мы такие хриплые? Мы сказали ей, что сидели на сквозняке из банка, и от этого нас пробирает холодная дрожь, когда приходится платить. Это показалось удовлетворительным, и затем она начала рассказывать нам, что собирается надеть, и спросила, не думаем ли мы, что будет слишком холодно для платья с открытой шеей и рукавами до локтя. Мы сказали ей, что именно это мы и собираемся надеть, и тогда она начала жаловаться, что ее новое платье слишком тесное в разных местах, которые она упомянула, и когда парни подняли нас с пола и начали приводить в чувство, а мы сказали им убрать ее, они подумали, что мы сошли с ума.

Если мы поступили неправильно, разговаривая с совершенно незнакомым человеком, который принял нас за подругу, мы готовы умереть. Мы не могли сдержаться. Час мы не отвечали на постоянный звонок, но наконец звонок затрепетал, как будто крошечная птичка села на провод и встряхивала оперение. Это был не звонок, а мелодия, как будто ангел, лет восемнадцати, ангел-блондинка, держала другой конец передатчика, и мы чувствовали, что нам неправильно сидеть и держать ее в напряжении, когда она явно умирала от желания влить в наше ушное отверстие замечания, которые мы должны были услышать.

А звонок все трепетал. Мы подошли к трубке, приложили ухо к палке и сказали: «Что тебя гложет, дорогая, почему дрожит твоя рука? Прошепчи все, что чувствуешь, своему старому лысому». Затем по проводу и в наше окно донеслись следующие трогательные замечания: «Мало ли что. Я звоню здесь, пока не натерла руки. Нам нужно десять вагонов свиней к послезавтра, иначе мы закроемся». Затем послышалось заикание, а потом другой голос сказал: «Иди в ломбард Лумиса. Человек застрелен в...» — и другой голос прервал, напевая: «В прекрасном будущем мы встретимся на том красивом...» — и другой голос сказал: «...девушку, которую я когда-либо видел. Она ехала с каким-то дураком и вытерла нос, когда я проезжал мимо в трамвае, и я думаю, она запала на меня».

Было очевидно, что телефон пьян, и мы вышли в холл, весь день писали на бочке и отдали ему офис в полное распоряжение.

Мистеру Пеку недавно пришло приглашение присутствовать на собрании Ассоциации коммивояжеров Айовы в Де-Мойне и ответить на тост: «Наши жены, возлюбленные и малыши дома». Он не смог присутствовать, но ответил тем же образом:

«Это самый сладкий тост, на который когда-либо приходилось отвечать человеку. Очень немногие коммивояжеры, у которых есть хорошие жены, любящие возлюбленные и дорогие маленькие дети дома, посылающие им любовные послания, часто сбиваются с прямого и узкого пути. Нет на земле класса людей, у которых больше искушений и лучших возможностей стать «негодяями на колесах», чем у коммивояжеров Северо-Запада; и когда я говорю, что они справляются с этим чертовски лучше, чем такое же количество священников или редакторов, я не хочу, чтобы вы думали, что я угощаю вас конфетами из своего образца».

«Сквозь зимние снега, весеннюю и осеннюю грязь и летнюю жару коммивояжер делает свои связи, отправляет заказы и, кажется, наслаждается религией не хуже других. Но самые счастливые и короткие дни для него — те, что он проводит дома с женой, детьми или возлюбленной. Больше слез на глазах коммивояжера может вызвать маленький ребенок, обвивающий его шею руками и говорящий: «Мой дорогой, драгоценный папа», чем любая другая пресса, которую я знаю, какой бы мощной она ни была».

«Я знаю, что иногда встречается коммивояжер, который всегда готов к приключениям, но он никогда не пренебрегает делами ради глупостей. Он бросит самую красивую деревенскую кокетку, которая когда-либо подмигивала, чтобы продать партию коричневого сахара с отсрочкой платежа на шестьдесят дней».

«Говорят, что обычный коммивояжер займет целое сиденье в вагоне и никогда не предложит уступить половину мужчине, но если войдет красивая женщина, он будет летать вокруг и поделится с ней. Ну, кто, черт возьми, не поделился бы? Это показывает, что его сердце на месте. Мужчина может пойти в вагон для курящих и сесть на ящик с дровами, но женщина должна сидеть, по крайней мере, так бы я это объяснил».

«Парни, пусть поездки становятся короче с каждым годом, а визиты к дорогим людям дома продлеваются, чтобы со временем вы могли быть откомандированы оставаться дома навсегда, с прибавкой к жалованью или долей в бизнесе; и я уверен, когда придет время, вы будете самыми счастливыми парнями, у которых когда-либо компостировали билеты на тысячу миль, и когда придет ваше время присутствовать на грандиозном банкете наверху, и вы предстанете перед святым Петром у ворот и начнете открывать свои образцы, он просто посмотрит на вашу визитную карточку, повернется к клерку и скажет: «Дайте этим парням все передние комнаты, и проследите, чтобы была пожарная лестница и много полотенец, и чтобы комнаты проветривались, а затем спуститесь в кассу и забронируйте им места на священный концерт сегодня вечером. Проходите прямо сейчас и получите номерок для ваших галош»».

НЕСЧАСТНЫЕ СЛУЧАИ И ПРОИСШЕСТВИЯ В ТЕАТРАХ.

Иногда наше сердце обливается кровью за актеров и актрис, когда мы думаем о том, через что им приходится проходить. На днях в Уотертауне, штат Нью-Йорк, мисс Ада Грей играла «Даму с камелиями», и в сцене смерти, где она испускает дух под медленную музыку, произошел несчастный случай, который выбил ее из колеи. Она была окружена скорбящими друзьями, которые пытались сделать все, чтобы ей было приятно, когда кровать, на которой она умирала — импровизированная кровать, сооруженная театральным плотником, — частично перевернулась, и умирающая женщина скатилась на сцену, опрокинула умывальник, наполненный стаканами и бутылками с лекарствами, и подняла черт знает какой шум. Все было бы хорошо, и она могла бы подпереть кровать и продолжить умирать, если бы актриса не растерялась.

Большинство актрис полностью теряются, когда происходит что-то, чего нет в пьесе, и мисс Грей была самой испуганной женщиной из всех, что когда-либо жили. Она подумала, что это кара за то, что она играет умирающего персонажа, и решила, что в весь театр ударила молния и он сейчас рухнет. Спасти себя — вот была ее первая мысль, поэтому она схватила свою ночную рубашку — которая была вышита спереди и имела кружева на рукавах — обеими руками и бросилась к оркестру, самый дикий труп, который когда-либо жил.

Дирижер оркестра поймал ее, но, не будучи гробовщиком, он не стал пытаться ее удержать, и она упала на контрабас, просунула одну ногу через малый барабан и, схватившись за скрипку как за спасательный круг, прыгнула в бушующие декорации за сценой, которые изображали море.

Их пришлось вытаскивать баграми, и прошло полчаса, прежде чем ее удалось уговорить снова лечь в постель и продолжить умирать.

Актрис часто раздражают замечания, сделанные глупыми парнями в аудитории. Замечание человека в зале всегда заставляет людей смеяться, независимо от того, сказал ли говорящий что-то умное или нет.

Недавно в пьесе «Золушка в школе» девушка вышла, накрывшись простыней, как привидение, чтобы напугать парня, который был в нее «влюблен». Он посмотрел на привидение на мгновение и продолжал прикуривать сигарету, когда какой-то олух на галерке сказал так, чтобы все слышали: «Его ни черта не напугаешь!», и аудитория пришла в полный восторг, в то время как хорошенькая девушка стояла там и краснела так, будто ее сердце сейчас разорвется.

Такие вещи неправильны.

Вероятно, одна из самых подлых шуток, которые когда-либо разыгрывали, была разыграна над Мэри Андерсон. Напомним, что в пьесе «Ингомар» Партения и варвар имеют несколько любовных сцен, где они обнимаются — то есть, не слишком много объятий, а как раз столько, сколько нужно. Ингомар носит огромную меховую одежду, сделанную из львиной шкуры или чего-то подобного. Однажды он заметил, что в ней завелась моль, и сказал своему слуге разобраться с молью и выгнать ее. Слуга взял немного порошка от насекомых, надул его в мех одежды и протер внутреннюю часть бензином.

Ингомар надел ее прямо перед выходом на сцену и подумал, что она пахнет не совсем правильно, но у него не было времени разбираться. Он не успел толком встать на позицию, как Партения выскочила вприпрыжку и бросилась ему на шею. Она вдохнула полную грудь порошка от насекомых, а другую — бензина, и когда она сказала: «Будешь ли ты всегда любить меня, Ингомар?», она опустила голову ему на плечо и сказала в сторону: «Ради всего святого, что ты пил?», а затем пару раз чихнула.

Ингомар поддерживал ее как мог, учитывая, что его нос был полон порошка от насекомых, и ответил:

— Я буду: — а затем тихо сказал ей:

— Черт знает, что так воняет!

Они продолжили пьесу между чиханиями, и когда занавес опустился, она сказала Ингомару пойти и отряхнуться, что он и сделал.

В следующем акте заметили, что Ингомар был в льняном пыльнике, и Мэри больше не чихала.

Была еще одна подлая шутка, разыгранная над комиком некоторое время назад. В одной из пьес он входит в комнату как бродяга и просит что-нибудь выпить. Пить нечего, и он спрашивает, можно ли ему выпить керосин из лампы, которая стоит на столе незажженной. Лампа была наполнена пивом, и когда ему говорят, что он может утолить жажду из лампы, он отвинчивает верх, вынимает фитиль и выпивает содержимое. Все смеются, и идея хорошая.

Недавно в Чикаго какой-то друг вылил пиво и наполнил лампу жидкостью того же цвета, но самой тошнотворной на вкус из всех. Комик сделал около трех глотков копытного масла, прежде чем понял шутку, а затем забегал, как отравленная собака, и ушел со сцены, говоря что-то вроде «Нью-Йорк».

Он поклялся убить того парня, который зарядил ему эту лампу.

ВСЕ О СЭНДВИЧЕ.

Времени, чтобы добраться до депо Мичиган Сентрал в Чикаго, было так мало, что нельзя было получить нормально приготовленный ужин, поэтому пришлось взять сэндвич на центральном вокзале. За последние десять лет в сэндвичах, подаваемых в Чикаго, произошли большие улучшения. В 1870 году было принято заключать сэндвичи в прессованную подошвенную кожу. Кожа обрабатывалась по процессу, известному только пруссакам, а хлеб и ветчина вкладывались под гидравлическим давлением, и отверстие запаивалось.

Около четырех лет назад пруссак, знавший секрет, сказал что-то неприятное питчеру бейсбольного клуба, и питчер взял один из сэндвичей и метнул его крученым в глаз пруссака. Его похороны посетили довольно многие, учитывая, что он был человеком замкнутым и имел мало знакомых; но секрет изготовления подошв и верхов железнодорожных сэндвичей умер вместе с ним.

Примерно в это же время были изобретены гофрированные железные ставни, и этот материал сразу же стали использовать для крышек сэндвичей, в то время как нижняя челюсть этого разрушителя аппетита делалась из обычной строительной бумаги, все это покрывалось копытным маслом и сушилось в известковой печи.

Наша цель при поедании одного из сэндвичей состояла в том, чтобы перенести, если возможно, головную боль в желудок, по принципу, по которому шарлатан-доктор вылечил пациента от паралича, вызвав у него припадки, утверждая, что он не силен в параличе, но зато мастер по припадкам. Попадание куска сэндвича в желудок — то есть тех маленьких кусочков, которые нам удалось отбить несовершенными инструментами, имевшимися в ящике аварийной машины — было ознаменовано худшим восстанием, которое наблюдалось в этой стране с 1860 года. Желудок, печень, легкие, селезенка и другие запатентованные внутренности устроили собрание протеста, с желудком в кресле председателя. Открывая собрание, желудок сказал, что, будучи непривычным к публичным выступлениям, он чувствует, что случай требует протеста, и притом в недвусмысленных тонах, против привычки босса швырять в желудок все, что попадается под руку, не задумываясь о последствиях для внутренностей.

Председатель заметил, что ему до сих пор приходилось принимать много тяжелых доз, в частности, армейский бекон, а позже черный хлеб, который босс запихнул во время охоты в Миннесоте в 1876 году, и снова в прошлом году, когда кастрюля бобов из пансиона Билла Уолла на реке Вулф была отправлена вниз без всякого предупреждения. Желудок сказал, что чувствовал себя так, будто готов «выбросить белый флаг» и выйти из игры, но передумал и продолжал пытаться переваривать вещи до сих пор. Но это последнее возмущение, этот чикагский сэндвич, было уже слишком.

— Послушайте, — говорит желудок, поднимая кусок железной крышки сэндвича, чтобы печень могла его видеть, — за какую свалку он принимает это место?

Печень взяла слово и предположила, что желудок поднимает ужасный шум из-за пустяка, и сказала желудку, что он, очевидно, забыл о хороших вещах, которые посылались сверху в былые времена.

— Ты, кажется, забываешь, — говорит печень, разогреваясь, — банкеты, которые босс никогда не пропускает, вкусные обеды, которые он иногда получает дома, и дикую утку, которую он присылает, когда ездит на озеро Кошкононг, а также обеды в отеле «Палмер», которые иногда нас удивляют. Я предлагаю объявить желудку выговор за то, что он брыкается и пытается устроить ссору, и чтобы это собрание закрылось, а мы все занялись своими делами.

Желудок пытался вставить слово, но это было бесполезно, и все дело было на грани ссоры, когда мы уснули в одном из элегантных спальных вагонов Мичиган Сентрал, а утром желудок уже просил еще чего-нибудь и, казалось, не заботился, что именно.

Ни один молодой человек никогда не должен брать двух девушек на пикник. Нам все равно, насколько привлекательны девушки, или насколько предприимчив парень, или насколько обширен и дальновиден его ум, он не сможет отдать должное предмету, если у него две девушки. Возникнет столкновение интересов, которое ни один мальчик в своем «гусином» возрасте, а большинство мальчиков таковы, когда берут двух девушек на пикник, не имеет дипломатии предотвратить.

Если мы с самого начала направим молодежь страны на правильный путь, все будет хорошо, но если они начнут с того, что возьмут двух девушек на пикник, вся их жизнь может стать кислой, и они вырастут, ненавидя самих себя.

Если молодой человек добродушен и пытается поступить справедливо, и устраивается пикник, всегда найдется какая-нибудь старая дева, у которой нет кавалера, желающего пойти, и парни, после того как все они договорились с девушками и наняли экипажи, будут совещаться между собой, кто возьмет эту лишнюю девушку, и это всегда выпадает на долю этого добродушного молодого человека. Он говорит, что, конечно, в экипаже есть место для троих.

Иногда он думает, что, может быть, эту старую деву можно использовать, чтобы управлять лошадью, и тогда он сможет беседовать со своей собственной милой девушкой обеими руками, но в такой момент, когда вы не думаете, он обнаруживает, что лишняя девушка боится лошадей, не смеет управлять и действительно требует некоторого удерживания, чтобы успокоить ее нервы. Он пытается управлять одной рукой и утешать свою хорошую девушку, которая немного сердится на поворот событий, другой, но это провал, и в конце концов его хорошая девушка говорит, что будет управлять сама, и тогда ему приходится обнимать их обеих, что вызывает больше или меньше недовольства, как ни крути.

Если бы у нас был мальчик, у которого, казалось бы, не было больше ума, чем сделать из себя вешалку для шляп, чтобы вешать на нее девушек в экипаже, мы бы поработали с ним и рассказали ему о муках, которые мы испытали в юности, когда парни подсовывали нам двух девушек, чтобы мы отвезли их на загородный пикник, и мы верим, что не можем оказать большей услуги молодым людям, только вступающим в пикник жизни, чем внушить им важность делать одно дело за раз и делать его хорошо.

Молодая пара из округа Грин остановилась в отеле Джейнсвилля во время своего свадебного путешествия, и когда они легли спать, они спешили и задули газ, вместо того чтобы выключить его. Ночью по дому разнесся ужасный запах, и подозрение естественно пало на номер молодоженов. В дверь стучали, но ответа не было, и люди испугались, что молодые люди отправились на небеса, поэтому дверь выломали. Они не отправились на небеса, но оба были без чувств, и их вытащили на свежий воздух с небольшими церемониями и в меньшем количестве одежды. Они пришли в себя, посмотрели друг на друга с укоризной, и когда они натягивали одежду, каждый из них вел себя так, будто если бы они знали об ужасах семейной жизни, они бы оставались одинокими всю свою жизнь.

ДОБРАЯ ВОЛЯ И СОСТРАДАНИЕ.

Герцогиня Мальборо, которая руководит фондом, распределяемым среди определенных частей страдающего бедного населения Ирландии, выпустила циркуляр, нападающий на Парнелла и других за утверждения, что она действует в интересах английских лендлордов. Она заканчивает свой циркуляр следующим образом:

Нет ничего, что вызывало бы у меня большее восхищение, чем щедрость британской нации. У меня есть бесчисленные письма, все выражающие добрую волю и сострадание к бедствиям, которые серия плохих сезонов принесла на запад Ирландии.

Для семьи, которая страдает от нехватки жизненных потребностей, которая смотрела бы на крупную картофелину как на клад, нет ничего приятнее, чем прочитать письмо от англичанина, выражающее сострадание. Как это тонизирует желудок — читать о доброй воле, которая в подавляющем большинстве занимает сердце британца, пишущего письмо герцогине Мальборо.

Возьмите две тарелки, положите на одну из них письма, выражающие добрую волю и сострадание, а на другую тарелку положите немного еды, присланной американцами, и предложите обе тарелки ирландской матери, чьи голодающие дети дергают ее за скудные юбки, и пусть она сделает свой выбор. Как бы ее дрожащая рука схватила тарелку с письмами сострадания. Э? Она не взяла бы эту тарелку, говорите вы? Она взяла бы тарелку с хорошей, честной, звездно-полосатой едой, э? О, вы ошибаетесь. В письме сострадания так много питательности и тепла, что голодающий человек, несомненно, взял бы его и сварил из него суп.

Но если вы думаете, что она бы не взяла, мы не будем спорить. Однако вы признаете, что ирландцы очень странные, и если бы они пошли против своих английских благодетелей и взяли мятежную американскую еду, они были бы виновны в измене, конечно, вы признаете. Мы не удивлены, что нет ничего, что поражает герцогиню больше, чем щедрость британской нации. Это самая замечательная вещь, о которой мы когда-либо слышали.

ЖЕНЩИНА-ВОР.

Каждый день мы видим, что для женщин открываются новые пути, которыми они могут зарабатывать на жизнь. Мы видим в газетах, что женщина в Кливленде была арестована как воровка. Мы не имеем ничего против женщин-карманников, ибо если уж мужчине суждено, чтобы его карманы обчистили, гораздо приятнее чувствовать нежную руку красивой женщины, порхающую вокруг его карманов, чем грубую мужскую руку.

Многие мужчины, которые возражали бы против того, чтобы их карманы обчистил мужчина, были бы готовы потерять десять или пятнадцать долларов только за то, чтобы женщина-карманник «прошлась» по ним.

Для женщин открыто поле деятельности в качестве мошенниц. Если бы мужчину обманула женщина, это оставило бы меньше горечи, чем быть обманутым мужчиной. Но как воры, эта идея кажется отвратительной. Думать о женщинах, ходящих по ночам с ломом и фонарем, открывающих двери или окна и крадущихся по комнатам, — это унизительно. Если мужчина-вор проникает в ваш дом и его обнаруживают, вы можете застрелить его, если опередите его, или спустить с лестницы; но кто хочет стрелять в женщину-вора или пинать ее через перила? Это было бы неестественно. Вы бы почти предпочли позволить ей продолжать воровать и уйти с вашими деньгами, чем стрелять в нее.

К тому же, вы не смогли бы попасть в нее пулей из обычного пистолета в жизненно важную часть. Сердце и другие жизненно важные органы покрыты пуленепробиваемыми корсетами, печеночными и легочными прокладками и пластырями. Возьмите корсет, привяжите его к мешку с мукой и попробуйте выстрелить в него пулей, и вы обнаружите, что пуля упадет на землю. Попробуйте выстрелить пулей через стеганое одеяло, и вы обнаружите, что пуля запутается и скрутится в вате от нарезов ствола пистолета и остановится, проходя сквозь него.

Печеночная прокладка так же хороша, как котельное железо для защиты формы, так что вы видите, что нет места, куда можно выстрелить в женщину-вора, кроме головы и ног. Ни один джентльмен не захотел бы стрелять красивой женщине в лицо, а в длинном платье он мог бы так же хорошо закрыть глаза и стрелять в хмельник, ожидая попасть в шест, как ожидать попасть в ногу женщины.

Так что ясно видно, что женщина-вор была бы в полной безопасности от пистолетного выстрела.

Затем, опять же, естественная галантность мужчины помешала бы ему поднимать большой шум, если бы он обнаружил женщину-вора в своем доме. Если бы обычный мужчина — а большинство мужчин — обычные люди — проснулся ночью и увидел женщину-вора, шарящую в его брюках, обчищающую карманы или роющуюся в ящиках комода, он бы лежал тихо и позволил ей воровать, пока она ведет себя тихо и не будит его жену. Если бы это был мужчина-вор, он бы вскочил, невзирая на свой ночной костюм, и сказал ему убираться оттуда, но он бы колебался вставать перед женщиной-вором. Он не чувствовал бы себя вправе обращаться к женщине-вору без представления. Если бы он заговорил с ней фамильярно, она была бы вправе возмутиться и сказать: «Сэр, я не припоминаю, чтобы мы когда-либо встречались раньше», и очень вероятно, что она повернулась бы к нему спиной и сказала, что оскорблена.

Это ставит галантного мужчину в очень неловкое положение, если женщина-вор грабит его дом, потому что он не был бы джентльменом, если бы не предложил проводить ее безопасно домой. Ни один настоящий джентльмен не хотел бы видеть, как женщина-вор идет домой одна в три или четыре часа утра, и хотя он мог бы чувствовать потерю своего имущества, было бы вежливо с его стороны предложить проводить ее домой и помочь нести добычу.

Если женщины станут ворами, будет больше или меньше раздражения.

ДЕВУШКА, КОТОРУЮ ЗАТИСКАЛИ ДО СМЕРТИ.

Нам прискорбно видеть, что многие юмористические издания находят повод для веселья в случае с девушкой из Кеокука, которую ее возлюбленный затискал до смерти. Он сделал ей предложение в гостиной ее отца, она ответила согласием, и в порыве экстаза он прижал ее к груди, после чего она тут же скончалась. Молодой человек был в ужасе и позвал ее родителей. Предполагается, что она умерла от болезни сердца. Случай этот, безусловно, весьма печальный, и газетам не следует высмеивать происшествие, принесшее столько горя.

Тем не менее, пока этот случай свеж в памяти старых и молодых, мы воспользуемся возможностью — и воспользуемся ею осторожно, из опасения, что тоже кого-нибудь убьем, — чтобы вновь внушить молодым людям то, что мы так часто советовали: проявлять исключительную осторожность, обнимая девушек. Многие юноши обнимают девушку почти до смерти и даже не подозревают, как близки они к тому, чтобы стать убийцами.

Нынешние девушки совсем не те, что были, когда мы с тобой, Мэгги, были молоды. Они не могут вынести столько горя, сколько девушки двадцать лет назад. Почему-то они кажутся не приспособленными для объятий. Если мужчина в наши дни обнимает семнадцатилетнюю девушку и слегка сжимает ее в талии, он ожидает услышать, как что-то хрустнет. Многие гуманные мужчины отпускают девушку, не успев обнять ее и наполовину, потому что она выглядит такой хрупкой, что они боятся сломать ее пополам.

Конечно, бывают исключения из числа хрупких девушек, но большинство из них слишком похожи на пучок спаржи. Некоторые современные девушки отличаются крепким телосложением и, кажется, даже обижаются, если человек перестает их обнимать из жалости; говорят, они отвечают на объятия с такой силой, что это напоминает мужчине о днях давно минувших, но такие встречаются крайне редко.

Нельзя проявлять слишком много осторожности, обнимая современных девушек, и мы хотели бы внушить этот факт молодым людям, которые только выходят на сцену жизни. Разумеется, пожилым мужчинам советы не нужны. Юноши склонны вкладывать в правую руку больше силы, чем сами осознают — на сто процентов больше, чем они стали бы прилагать при распилке дров или переноске корзины с углем.

Им следует помнить, что девушки слишком ценны, чтобы использовать их для развития мышц, как в гимнастическом зале. Вам вовсе не обязательно сжимать девушку так, чтобы ее печень сместилась со своего нормального места, а она начала задыхаться и хватать ртом воздух, чтобы показать ей, что вы ее любите. Нежное пожатие руки, украдкой положенная на талию рука, когда она не смотрит, и легкое давление на пояс — это все, чего требует закон.

Она и по вашему лицу поймет, любите ли вы ее, когда вы сидите в сумерках, глядя в ее глаза, подобные путеводным звездам, ничуть не хуже, чем если бы вы схватили ее, как мешок с пшеницей, и вцепились, как собака в корень.

Анна Дикинсон снова выходит на сцену и собирается играть мужские роли, такие как «Гамлет», «Макбет» и «Клод Мельнот». Мы годами настаивали на том, что Анна Дикинсон — мужчина, и вызываем любого доказать обратное.

Есть один способ разрешить этот вопрос, и он представится, когда она будет играть Гамлета. Пусть театральный менеджер положит большого паука в череп Йорика, и когда Гамлет возьмет череп и скажет: «Бедный Йорик! Я был с ним накоротке», пусть паук выползет из глазницы на руку Гамлету и направится вверх по рукаву мисс Дикинсон. Если Гамлет просто стряхнет паука и продолжит похоронную сцену, невозмутимо, значит, мисс Дикинсон — мужчина. Но если Гамлет закричит «караул, убивают!», швырнет череп в могильщика, свалится в могилу, разорвет на себе рубашку, выскочит из могилы и начнет трясти своими воображаемыми юбками, соберет их в охапку и начнет карабкаться по декорациям, как кошка Саманта, преследуемая собакой, а затем заберется на самый верх кулис, выгнет спину Гамлета и зашипит — тогда мисс Дикинсон — женщина. Страна будет с нетерпением ждать результатов этого теста, который, как мы надеемся, будет проведен в Бостонском театре на следующей неделе.

НАШИ СОСЕДИ-ХРИСТИАНЕ УЕХАЛИ.

Нам больно сообщать, что Ассоциация молодых христиан, которая более года занимала комнаты по обе стороны от нашего офиса, съехала. Мы не знаем, почему они переехали, поскольку старались делать все возможное для их комфорта и подбадривать их в их одинокой жизни. Мы уверены, что соседство с офисом «Солнца» пошло им на пользу, да и нам эта близость, насколько мы знаем, не принесла никакого вреда. Много раз, когда случалось что-то, что в Ла-Кроссе могло бы заставить нас слегка выругаться, вместо того чтобы давать волю огненному духу внутри нас и поднимать шум, мы вспоминали о наших соседях, которые были поистине добрыми людьми, и перепоручали дело нашему бизнес-менеджеру, который либо воздал бы должное предмету обсуждения, либо лопнул бы от усердия.

Когда молодые христиане устраивали вечеринки, мы всегда принимали смиренный и благочестивый вид и появлялись среди них как раз в тот момент, когда добрый лысый брат приносил ведро кофе, а жизнерадостная сестра нарезала торт.

Никто не был более пунктуален на этих бесплатных угощениях, чем мы, хотя мы часто замечали, что нам никогда не доставалось справедливой доли торта, который оставался, когда они делили его, чтобы унести домой для бедных. Мы были настолько мало обеспокоены нашими соседями, насколько это было возможно с кем угодно, кто мог бы занимать эти комнаты.

Правда, порой пение церковных гимнов за стеной, когда мы писали светскую передовицу, сбивало нас с толку, но благочестие, которое мы контрабандой протаскивали в наши статьи через церковную музыку, с лихвой искупит гнев, который мы испытывали от диссонирующих звуков, и мы надеемся, что добрые братья не откажутся замолвить за нас словечко, когда им захочется.

Когда мы одолжили молодым христианам наш кабинет в качестве приемной для дам, когда они устраивали зимний пикник для продавцов мануфактурных лавок, мы действительно почувствовали себя немного уязвленными, обнаружив на следующее утро на ковре столько разных видов шпилек, а пряди длинных волос разных цветов на наших плюшевых креслах и оттоманке из сырого шелка выдали бы нас с головой в любом другом случае, но даже это мы простили молодым христианам, хотя, если мы когда-нибудь повторим это, они должны будут согласиться почистить кушетку и кресла, прежде чем мы снова займем эти комнаты.

Нет ничего труднее, чем объяснить наличие длинного волоса другого цвета, или шпилек, синих бантов и кусочков накладных кос. Они ушли, и нам их не хватает. Больше мы не услышим, как молодой христианин поскальзывается на золотой лестнице и катится вниз, выставив каблуки ботинок к небесам, в то время как вопль страдающей души доносится через перила, а брат кладет руку на карман с пистолетом и выходит через парадную дверь, бормоча безмолвную молитву, с кровью в глазах.

Больше молодой христианин не будет падать в обморок у порога, возвращая наши одолженные стулья и обнаруживая бутылку и шесть стаканов на нашем центральном столе, когда он только что упрашивал нас выступить с речью о трезвости в его лекционном зале. Никогда больше мы не станем свидетелями выражения муки на лице доброго брата, когда мы отказываемся дать пять долларов на помощь освобожденным преступникам, чтобы те получили «тепленькое местечко», в то время как среди нас есть бедняки, которые никогда не совершали преступлений и никогда не содержались за счет государства, испытывая муки голода. Больше нам не придется наблюдать за подозрительными гражданами, которые посещают читальный зал ассоциации, опасаясь, что они войдут в наш офис в тихие ночные часы и уснут на ковре в сапогах.

Они все ушли. Они переправились через прекрасную реку и расположились лагерем рядом с офисом «Христианского государственного деятеля», где все чисто и хорошо, за исключением домов на Второй улице, за конюшней, где их никогда не потревожат, если они не будут туда ходить.

Будут ли с ними обращаться в их новом доме лучше, чем у нас? Будет ли у них такое же доверие к новым соседям, какое они всегда, казалось, питали к нам? Что ж, мы надеемся, что они всегда будут счастливы и продолжат творить добро, и когда они умрут и придут к вратам Святого Петра, если возникнут какие-то пререкания и у них будут проблемы с тем, чтобы войти, добрый старый привратник сим заверяется, что мы ручаемся за истинную доброту и самоотверженную преданность Ассоциации молодых христиан Милуоки, и его просят пропустить их, а счет записать на «Солнце».

ВНЕЗАПНЫЙ ФЕЙЕРВЕРК В РАСИНЕ.

Один из тех несчастных случаев в Четвертое июля, которых всегда ожидают, но которые случаются редко, произошел в Расине в понедельник вечером, вселив ужас в сердца и другие части тел многих почтенных граждан, и за то, что никто не погиб, мы все можем поблагодарить Провидение, которое смягчает фейерверки для потного гражданина в одних рубашках. Предприимчивые горожане собрали крупную сумму денег, которая была разумно потрачена на всевозможные фейерверки, и одна сторона городской площади была отдана под представление.

Тысячи горожан собрались там, из города и деревни, и яркие римские свечи сияли над прекрасными мужчинами и храбрыми женщинами, и шестнадцать тысяч девятьсот двенадцать сердец бились счастливо, в то время как музыка поднималась со своим сладострастным крещендо, и нежные глаза отвечали любовью на любовь, или что-то в этом роде. По крайней мере, именно это рассказал нам один парень из Расина, который был там, чтобы показаться специалисту и вытащить из уха щепку от ракеты.

Несколько штук уже были запущены, несколько связок петард были связаны хвостами и подвешены на проволочную бельевую веревку, как кошки, чтобы сразиться друг с другом, и толпа затаила дыхание в ожидании следующего бума, как вдруг раздался взрыв; земля, казалось, задрожала, а воздух наполнился всевозможными фейерверками. Весь запас пиротехники воспламенился и начал взрываться там, где ему вздумается, не считаясь ни с чьими чувствами.

Толпу охватила паника, и такой сцены никогда не было, и не будет до последнего великого дня, когда несколько тысяч человек внезапно обнаружат, что по ошибке попали в ад, хотя думали, что у них билет в другое место. Это было совершенно ужасно. Почтенные граждане, обычно проявляющие большую отвагу, были страшно напуганы.

Человек по имени Мартиндейл, железнодорожник весом более двухсот фунтов, стоял рядом с телеграфным столбом, и когда началась стрельба, он взобрался на столб так же легко, как белка на дерево, а когда все закончилось, им пришлось доставать пожарную лестницу, чтобы снять его, так как его брюки зацепились за стеклянный изолятор телеграфного столба, а он забыл комбинацию, к тому же он сказал, что не хочет снимать одежду там наверху и спускаться, даже если было темно, потому что это было бы в его духе — чтобы кто-нибудь запустил римскую свечу, когда он спустится.

Достопочтенный Нортон Дж. Филд был еще одним человеком, который потерял самообладание. Он объяснял дамам одну из фигур, которую должны были запустить, — аллегорическую картину, изображающую революцию, — когда все это взорвалось. В тот момент он подумал, что взрыв был частью программы, и как раз успокаивал дам, говоря им, что это напоминает ему батальные сцены, которые он видел, когда был в военном комитете в ассамблее, как вдруг заметил девушку рядом с собой, у которой загорелся полонез, и бросился к ней, схватив ее за платье, намереваясь своими холодными руками потушить огонь.

Девушка почувствовала, что кто-то шарит, как она решила, в поисках ее кошелька, и бросилась бежать, крича «карманник», оставив горящий полонез в руках мистера Филда. Он покраснел и уже собирался объяснить своим дамам, как легко наши мотивы могут быть истолкованы превратно, когда кто-то бросил коробку из четырех дюжин тех больших петард прямо ему под ноги, и все они загорелись. Десять из них взорвались одновременно, и он схватил полонез в одну руку, а горящую полу своего сюртука в другую, и побежал на запад.

Управляющий клуба «Банда Гидеона» в Берлингтоне сказал, что он прибыл туда на рассвете 5-го числа, и все еще держал куски платья, но вся спина его сюртука была выжжена, а подтяжки держались на честном слове. Он сказал, что комета ударила в землю в Расине в 9:30 накануне вечером и сбросила город в озеро, и только он и еще один парень спаслись.

Самым невероятным спасением было спасение молодого мистера Обермана. Он маленький человек, если не считать его сердца и ступней, и когда воздух начал наполняться патриотическими снарядами, он бросился бежать. Проходя мимо офиса «Ньюс», ему пришлось перепрыгнуть через старую угольную печь, стоявшую там, и пока он был в воздухе, в шести футах от тротуара, палка от ракеты прошла сквозь полу его сюртука и пригвоздила его к зданию, где он и повис, в то время как другие палки от ракет падали вокруг него, цветные шары от римских свечей падали на его беззащитную голову и т.д., а одна из этих «негритянских погонь», которые носятся по всей земле, взобралась по стене здания и попыталась залезть к нему в карман брюк.

Мистер Оберман умолял мистера Райта, почтмейстера, снять его, но мистер Райт, который обеими руками и голосом пытался освободиться от связки вертушек на задней части своего сюртука, которые горели и разбрасывали цветные искры, сказал, что у него нет времени, так как он собирается пойти к реке и принять сидячую ванну для здоровья.

Человек, который держит отель по соседству с офисом «Ньюс», вышел с ведром воды, закричал «пожар» и вылил воду на голову мистера Керта Трита. Мистер Трит был очень раздосадован и сказал владельцу отеля, что если тот не может отличить молодого человека с рыжими волосами от вертушки, ему лучше нанять кого-нибудь, кто может. Друзья мистера Трита говорят, что он был бы оправдан, если бы зашел в отель, заказал бутылку газировки и отказался за нее платить, так как вода вымыла весь крахмал из его рубашки.

Те, кто видел взрыв, говорят, что это было одно из самых великолепных, но в то же время ужасных и страшных зрелищ, когда-либо виденных, и удивительно только то, что никто не пострадал. Что добавило ужаса сцене, так это когда они пошли к артезианской скважине за водой, чтобы потушить пожар, и обнаружили, что скважина перестала течь. В ходе расследования они выяснили, что мистер Сейдж, член Ассамблеи, залез в трубу.

Кстати, мистер Оберман в конце концов спустился со своего ужасного положения с помощью редактора «Джорнэл», которому мистер Оберман пообещал угля столько, чтобы его двигатель работал целый год. Очень немногие проявили хладнокровие, кроме мистера Трита и мистера Сейджа.

ЮНЫЕ ГЛУПЦЫ, КОТОРЫЕ ЖЕНЯТСЯ.

В одной газете была заметка, которая может показаться правильной, но она еще сломает спину какому-нибудь юнцу:

«Иллинойсский судья постановил, что ухаживания являются общественной необходимостью и не должны прерываться; поэтому, если молодой человек хочет поцеловать девушку, он может сначала выставить ее отца из комнаты, если захочет».

Публикация вышесказанного может побудить какого-нибудь умника сделать то, о чем он пожалеет. Хромой, болезненного вида отец девушки может войти в гостиную однажды вечером и застать теплокровного юнца на диване с девушкой, и когда старик скажет, что пора прекратить эту ерунду, молодой человек, с этим судебным решением в голове, скажет своему потенциальному тестю, чтобы тот вытер жилет и шел спать.

Старик плюнет на руки, схватит теплокровного юнца за задницу, завяжет его в двойной узел, приколет к нему шарф и выбросит на дорожку к воротам, а затем повернется и даст девушке шлепок там, где плиссировано платье, и она пойдет наверх, держась за сердце, так сказать, а старик подпрыгнет и скажет: «Ух!»

У молодых людей этой страны хватает наглости приходить к девушкам домой по вечерам, не забивая себе голову подобными идеями относительно своих законных прав. Мало найдется отцов, которые молча стерпят, если какой-нибудь юнец в полосатом галстуке и слишком коротких брюках прикажет им уйти.

Эти ухажеры воспринимаются родителями в целом как обуза, и часто они правы. Девять десятых ухаживаний совершаются мальчишками, которые еще не выросли, и они выглядят такими зелеными, что старикам смешно на них смотреть. У них обычно нет даже второй рубашки, и они не более пригодны к браку, чем бычок к проповеди. И все же женитьба — это первое, о чем они думают.

Зеленый мальчишка без гроша в кармане, ни настоящего, ни будущего, регулярно ухаживающий за девушкой и говорящий о женитьбе — это зрелище для богов и людей. Его нужно вразумить, и если он не прекратит это, пока не будет в состоянии содержать жену, не поймет, кого он любит, и не осознает разницу между любовью и страстью, его следует поместить на карантин или в монастырь, построенный специально для таких случаев.

Девять десятых несчастливых браков — результат того, что зеленым человеческим телятам позволяют свободно гулять по общественному пастбищу без всяких колодок. Они женятся и заводят детей раньше, чем у них вырастают усы; они становятся отцами близнецов раньше, чем обзаводятся двумя парами брюк, а маленькие девочки, на которых они женятся, становятся старухами, не достигнув двадцати лет. Иногда один из таких «гусиных» браков заканчивается благополучно, но это чистая случайность.

Если бы существовал закон против того, чтобы юные олухи ухаживали и женились, пока у них не прорезались все зубы, мы полагаем, маленькие засранцы как-нибудь бы его обошли, но против этого должно быть общественное мнение. Этим цыплятам пора думать о поиске курочки, когда они заработают своим трудом достаточно денег, чтобы купить связку реек для постройки курятника. Но они видят девушку, которая выглядит мило, и боятся, что на всех девушек не хватит, и начинают действовать очень резво; и прежде чем они осознают святость брачных уз, они уже связаны на всю жизнь, и прежде чем у них появится кухонная плита или кровать, им приходится вставать ночью и бежать за доктором, так напуганные, что они задыхаются от бега и ругают доктора за то, что он тоже не бежит; а когда доктор приходит, он обнаруживает, что в доме нет даже достаточно белья, чтобы завернуть куклу.

Примерно в это время молодой человек начинает осознавать, что был колоссальным дураком, когда мечется, чтобы нагреть воду и принести ванну, и когда он с воплями бежит за своей матерью или ее матерью, он бледнеет, его волосы за одну ночь становятся рыжими, и он призывает небеса в свидетели, что если доживет до утра, в чем он сомневается, то начнет новую жизнь и никогда больше не женится, пока не станет старше. А утром этот зеленый «отец» уже на ногах еще до открытия аптеки, без воротничка, с волосами, торчащими во все стороны, с налитыми кровью глазами и нервной дрожью, ожидая, когда клерк откроет дверь, чтобы купить шафрана для приготовления чая.

Меньше года назад он думал, что он величайший человек на свете, но в то утро он сидит в доме, в своем свадебном сюртуке, потертом и лоснящемся, в брюках, обтрепанных снизу и с заплаткой на заднице, и сиделка вкладывает ему в руки маленький сверток фланели с спрятанным внутри младенцем, и он держит его, как банан, и когда он смотрит на свою жену-девочку на кровати, почти мертвую от боли и истощения, и думает, что в доме нет достаточно провизии, чтобы прокормить канарейку, у него к горлу подкатывает ком, и он говорит себе, что если бы пришлось начинать все сначала, он оставил бы ту маленькую девочку дома с матерью; и так бы и сделал, пока не накопил бы шесть долларов на детскую фланель и десять долларов, чтобы заплатить доктору.

БОЛЬШИЕ РТЫ В МОДЕ.

Журналы мод, которые являются авторитетом в вопросах стиля, утверждают, что дамы с большими ртами сейчас в моде, а те, у кого рты маленькие и похожие на бутон розы, совсем вышли из моды. Удивительно, какие причуды берет на себя мода. Годы назад рыжеволосую девушку с ртом, похожим на кусок, вырезанный из дыни, высмеяли бы, а теперь на такую девушку стоит ехать смотреть за многие мили.

Легче покрасить волосы в рыжий цвет и быть в моде, чем увеличить рот, хотя рот, который имеет хоть какую-то податливость, можно помочь постоянным применением растяжителя для перчаток в течение дня и удерживанием крышки от жестяной коробки из-под ваксы во время сна. Зачем в мире лидеры моды решили объявить большие рты стилем, знают только небеса.

Возьмите красивое лицо и вырежьте около трети его под рот, и нам кажется, что это большая трата сырья. Нет такого применения, для которого большой рот подошел бы лучше, чем маленький, если только не использовать его как ячейку для хранения старых наборов вставных зубов. Они, конечно, не могут быть лучше для поцелуев.

Вы все помните коммивояжера, который посетил церковную ярмарку в Каламазу, где одна из сестер давала поцелуй за десять центов. Он подошел, заплатил свои десять центов и уже собирался поцеловать ее, как заметил, что ее рот — один из тех больших, открытых, цилиндрических, с продолжением ртов. Он начинался у подбородка и шел около четырех цепей и трех звеньев в северо-западном направлении, затем вокруг уха, поперек под носом и обратно к другому уху к месту начала, и содержал двенадцать акров, более или менее.

Коммивояжер сказал, что он всего лишь бедный сирота и у него есть семья на иждивении, и если он никогда не выйдет оттуда живым, это будет большим горем для тех, кто зависит от него, и он попросил ее в качестве особого одолжения взять руку и сделать складку с одной стороны рта, чтобы он стал меньше. Она согласилась и наморщила горсть того, что было бы щекой, если бы не было ртом. Он посмотрел на нее снова и обнаружил, что рот стал очень однобоким, и сказал, что у него есть еще одна просьба.

Он не был человеком, которого считали трудным в угождении, когда он был дома в Чикаго, но он всегда чувствовал бы, что получил свое за свои деньги, и ушел бы с более приятными воспоминаниями о Каламазу, если бы она любезно взяла свою другую руку и стянула другую сторону рта, и он был бы доволен тем, чтобы получить свои десять центов из того, что осталось незадействованным.

Это было уже слишком, она посмотрела на него ужасным взглядом и вернула ему десять центов, сказав: «Вы думаете, сэр, что, будучи чикагским коммивояжером, за десять центов можете получить поцелуй прямо из лучшей части? Уходите! Ступайте в монастырь», и он пошел и купил лимонад на эти деньги.

Мы бы не советовали ни одной даме, у которой маленький рот, беспокоиться об этой новой моде и пытаться увеличить тот, что дала ей природа. Большие рты будут в моде несколько коротких месяцев и будут очень востребованы последователями моды, но вскоре маленькие, которые надуваются и выглядят мило, выйдут на передний план, а большие будут сдаваться в аренду. Лучший тип рта — средний, с ямочкой по бокам, который всегда в моде.

В ПОИСКАХ БЕЗРОГОЙ КОРОВЫ.

Больно читать замечания, сделанные некоторыми газетами по поводу злых историй, рассказанных о священнике по имени Этуотер из округа Данн, который гулял в лесу с молодой леди. Некоторые редакторы поверили бы во что угодно, что говорят о священнике, даже если бы знали, что это неправда.

Правда дела, по-видимому, заключается в том, что пресвитер зашел навестить мисс Нортроп, прихожанку своей церкви, которая преподавала в школе в Кнэппе. У нее, казалось, было что-то на уме, чем она хотела поделиться с ним, и поскольку в доме, где она жила, были другие люди, было предложено прогуляться на холм, в лесную чащу, где они могли бы поговорить более свободно.

Они отправились в путь, и кучка рабочих с лесопилки увидели их и немедленно решили, что что-то не так, и после того, как «поистине добрые люди» вошли в заросли, мужчины последовали за ними. Как естественно для плохих людей думать, что что-то не так, когда два человека противоположного пола собираются вместе. Пресвитер и учительница зашли в кустарник и сели на бревно, и там она раскрыла ему свою историю горя.

Оказывается, она нарушила одно из правил церкви, танцуя, и чувствовала, что должна признаться, и призналась. Она плакала, как ребенок, и казалась слабой, и пресвитер обнял ее, чтобы она не упала с бревна. Все знают, как легко скатиться с бревна, если не смотреть, и любой мужчина, который не обнял бы девушку, чтобы удержать ее от падения с бревна, был бы дураком, которого было бы низким лестью назвать другим.

Она продолжала плакать — даже сама девушка это признает — и он положил руку ей на лоб, погладил ее по волосам и сказал ей успокоиться, и ее голова, возможно, упала ему на грудь. Количество голов, которые не упали бы при таких обстоятельствах, очень мало. Она была охвачена горем, а он жалостью, и он пытался показать ей, что если она возьмет себя в руки и попытается вести другую жизнь, и завяжет с танцевальным залом и злыми людьми, которые обнимали бы ее, она еще может быть спасена.

Можно представить, что он был недоволен тем, что она ходит в легкомысленную толпу, чтобы ее обнимали на виду у всех под музыку оркестра, и указал ей, насколько прекраснее было бы пойти в лес, на бревно.

Он, как утверждается, закончил ее утешать, и она собиралась вытереть нос платком, а он собирался убрать руку с ее талии, когда те злые и порочные люди с лесопилки с воплями ворвались в чащу, где они сидели, в поисках безрогой коровы с одним сломанным рогом.

Теперь пресвитер и девушка в одно мгновение поняли, что они ищут не безрогую корову, а что они насмешники, и когда они спросили пресвитера, не видел ли он такое животное, он встал с большим достоинством, застегнул сюртук и благочестивым образом сказал, что не видел коровы. Он не стал упрекать их за то, что они ворвались в уединение священной исповедальни в поисках безрогой коровы, а, казалось, вел себя как настоящий джентльмен во всем.

Ничего не произошло такого, что не могло бы произойти в гостиной, если бы в доме не было так много людей, и все же эти неграмотные и нечестивые рабочие с лесопилки пошли и рассказали историю, от которой ангелы покраснели бы. Возможно, пресвитер поступил неправильно, не предложив пойти с ними и поискать безрогую корову, но мы не должны упрекать его за это. У него, вероятно, не было времени собрать свои мысли, и, без сомнения, после того, как он обдумал это, он пожалел, что не предложил им свои услуги в качестве пастуха безрогих коров, но было уже безнадежно поздно.

Они пошли и рассказали старую, старую историю, и ничего не оставалось, кроме как созвать церковное собрание, что и было сделано, и пресвитер и девушка были оправданы в каком-либо правонарушении. Это было правильно. Если людей нужно лишать сана за то, что они сидят на бревне и утешают прихожанку, что станет с миром?

Мы не верим, что у пресвитера был какой-то злой умысел, или что ему в голову пришла мысль, которая не могла бы прийти в голову любому человеку при таких обстоятельствах. И все же это было прискорбно, так чертовски трудно объяснить, зачем они прошли милю, чтобы попасть в лес, где было бревно.

ВРЕДНЫЙ ГАМАК.

Джордж У. Пек из «Солнца Пека» знает о вредном гамаке, как по опыту, так и по наблюдениям, больше, чем любой другой человек в Америке. Его свидетельство гласит следующее:

Молодая пара, которая сидела в гамаке на одном из курортов в этом штате, была серьезно травмирована, опрокинувшись назад и ударившись о щеку старшего официанта. Есть что-то в гамаке, что не поддается описанию, и нет правила, которое могло бы обеспечить безопасность, сидя в одной из этих странных вещей. Есть люди, которые верят, что гамак понимает, что происходит, и иногда позволяет себе пошутить.

Несомненно, пожилой человек с больной спиной может качаться в гамаке полдня, и он никогда не взбрыкнет. Служанки и дети могут залезть в гамак втроем, и никакой опасности нет, но пусть влюбленная молодая пара сядет в гамак хоть сколько-нибудь осторожно, и кажется, будто эта проклятая вещь живая и заключила контракт, чтобы вывалить их на землю во всех видах неловких поз. Что именно вызывает переполох, возможно, никогда не будет известно без расследования каким-нибудь человеком среднего возраста, и если бы сезон не был так близок к завершению, мы бы сами расследовали эту проклятую вещь в интересах наших молодых читателей, которые находятся в полном расцвете «гамачного» возраста.

Не может быть ничего более раздражающего для молодой пары, чем сидеть бок о бок или лицом друг к другу в гамаке, глядя в глаза друг другу и позволяя любви, о которой они не смеют говорить, проявиться в этих очах, и как раз когда они чувствуют, что не могут прожить и минуты, если не прижмут друг друга к вздымающимся грудям — или, по крайней мере, к одной вздымающейся груди и одной накрахмаленной рубашке, — и тут гамак переворачивается вверх дном и приземляет их на затылки, на землю, с ногами, направленными к диким яблокам на деревьях, к которым привязан гамак, руками, дико размахивающими, чтобы подтянуть штанины, и руками, судорожно скребущими гравий, муслин и делен, в то время как румянец заливает лица, которые мгновение назад были фоном для картины юношеской мечты любви, а толпа зрителей на веранде отеля смеется и говорит: «Поставьте их снова». Гамак встряхивается и переворачивается обратно для других жертв, как будто он знал, что сделал, и наслаждался этим.

По всей стране есть молодые люди, которые прошли через такой опыт и вынуждены были идти задом наперед всю дорогу до дома из-за того, что обнаружились прорехи в одежде ниже подтяжек, в то время как число девушек, которые были унижены тем, что им приходилось идти домой, держа в одной руке свои волосы, а в другой — юбки, в то время как шесть мест между полонезом и серьгами болели, как от зубной боли, от контакта с гравийной дорожкой, — легион, и мы призываем власти запретить гамак как общественное зло.

Больше помолвок было расторгнуто гамаками, чем всеми воскресными школами в мире, и ни одна девушка, у которой ноги колесом или лодыжки как брюква, никогда не должна доверять себе в гамаке, даже если его держат полдюжины друзей, так как гамак пугается клочка бумаги так же быстро, как пугливая лошадь, и в такой момент, когда вы не ожидаете, вы оказываетесь на четвереньках, голова кружится, и если на вашем чулке есть дырка размером с надежду демократа на выборы, она будет выглядеть для посторонних такой же большой, как ворота на ярмарочную площадь. О, гамак хуже велосипеда.

МАЛЬЧИКИ И ЦИРКИ.

Есть одна вещь, которую американский народ должен усвоить, и это — давать школьникам полдня выходного, когда в городе цирк. Мы знаем, что опережаем многих видных педагогов страны, когда выступаем за такую политику, но рано или поздно люди, в чьи обязанности входит руководство школами, поймут, что мы правы, и им придется либо догнать нас, либо уйти в отставку.

Во-первых, мальчик пойдет в цирк, если он есть в городе, и вопрос перед учителями и директорами должен стоять не о том, как помешать ему пойти в цирк, а о том, как удержать его мысли на книгах за день до цирка и день после. Несколько миллионов мальчиков стали лжецами из-за того, что школьные чиновники пытались помешать им ходить в цирк, и мы утверждаем, что долг учителей — создавать как можно меньше искушений лгать на пути мальчиков.

Если мальчик знает, что после обеда в день цирка школы не будет, он будет учиться как проклятый все утро и выучит в два раза больше, чем за весь день, если не сможет пойти. Если он знает, что существует заговор между его родителями и учителями, чтобы не пустить его в цирк, он начинает придумывать какую-нибудь ложь, чтобы не идти в школу. Он будет болеть, или сбежит, или что-то еще.

Он попадет туда, если это возможно. И после того, как первая ложь поможет ему выбраться из школы, он становится лжецом с самого начала. Есть что-то, какой-то вид электричества, которое бежит от мальчика к цирку, и все учителя в мире не могут разорвать эту связь. Цирк — это рай для мальчиков.

Вы можете говорить ему о прекрасных приоткрытых вратах и ангельском хоре на небесах, который играет вокруг великого белого престола, и он не может этого понять, но малейший намек на цирковой шатер с пологом, оттянутым в сторону, чтобы войти, и фургон с оркестром, и девушек, прыгающих через обручи, и клоуна — и он сразу понимает вашу игру.

Вы можете попытаться парализовать его историей о Данииле в львином рву и о том, как он был спасен своей верой в высшую силу, а мысли мальчика вернутся к цирку, где человек в трико и блестках входит и командует львами и тиграми, и он будет задаваться вопросом, был ли у Даниила сыромятный ремень и пятился ли он из клетки, не сводя глаз с главного льва.

В определенном возрасте цирк может затмить небеса или что угодно другое в сознании мальчика, и пока цирк не причиняет ему вреда, почему бы не закрыть лавочку на полдня и не позволить ему пойти? Если вы оставите его в школе, он ничего не выучит, а вечером пойдет в цирк и будет полночи смотреть, как рабочие сцены разбирают шатер и грузятся, а на следующий день он будет совершенно выжат и не будет стоить ни гроша. Некоторым покажется глупым распускать школу ради цирка, но это укрепит дружбу между учителями и учениками так, как ничто другое не смогло бы.

Предположим, за день или два до приезда цирка учитель скажет школе: «Теперь я хочу, чтобы вы, ребята, проработали свои уроки, как бродяга — обед, и когда приедет цирк, мы закроем эту лавочку и все пойдем в цирк, а если кто-то из вас не может наскрести денег, чтобы пойти, оставьте свои имена на моем столе, и я увижу вас внутри шатра, даже если мне придется заложить свою рубашку».

Конечно, мы предполагаем, что это сказал учитель-мужчина. Ну, разве вы не думаете, что эти мальчики и девочки стали бы учиться? Они бы просто вопили от восторга. А потом предположим, что учитель нашел сорок мальчиков, у которых не было денег, чтобы пойти, а у него не было школьных средств, которые можно было бы использовать для такой цели.

Как долго он собирал бы деньги, ходя среди бизнесменов, которые сами были мальчишками? Он зашел бы в магазин и сказал, что пытается собрать деньги, чтобы сводить бедных детей в цирк, и дюжина рук полезла бы в дюжину карманов в два счета, и все бы скинулись.

О, мы слишком умны. Мы пытаемся вбить образование в мальчиков из дробовика, когда должны вводить его в них в виде таблеток в сахарной оболочке. Давайте перевернем страницу сейчас и покажем этим мальчикам, что у нас есть души, и что мы хотим, чтобы они хорошо провели время, даже если мы не отложим ни цента.

ТРУДНАЯ СИТУАЦИЯ.

Это было зимой, и видные члены церкви проводили деловое собрание в подвале церкви, чтобы разработать способы и средства оплаты церковной мебели. Вопрос об устричной вечеринке был решен, и они начали говорить об устрицах, и одна старая диаконисса спросила дьякона, не думает ли он, что сырые устрицы на вечеринке пойдут лучше, чем тушеные.

Он сказал, что думает, что сырые устрицы пойдут лучше, но они не будут такими сытными. А потом он рассказал, как далеко однажды зашла сырая устрица с ним. Он сказал, что был на шикарном званом обеде, с дамой по обе стороны от него, и пытался разговаривать с обеими или вести два разговора на две разные темы одновременно.

У них были устрицы в раковинах, и он взял одну на вилку — большую, жирную — и уже собирался положить ее в рот, как дама слева привлекла его внимание, и когда холодная вилка коснулась его зубов, а устрицы на ней не было, он почувствовал, как будто она ускользнула, но не подал виду. Он продолжал разговаривать с дамой, как будто ничего не случилось. Он взглянул на свою грудь и сразу же пустился по следу устрицы, хотя насекомое имело около двух минут форы перед ним. Она спустилась под жилет, под пояс его одежды, и он был бессилен остановить ее продвижение.

Он сказал, что никогда не чувствовал, насколько он бессилен, пока не попытался схватить эту устрицу, положив руку на свое тело, снаружи одежды; затем, когда устрица скользила с одного места на другое, он почувствовал, что человек — лишь бедное, слабое создание.

Устрица, заметил он, имела очень холодные ноги, и чем больше он пытался быть спокойным и собранным, тем больше устрица, казалось, гуляла среди его жизненно важных органов.

Он говорит, что не знает, заметили ли дамы устрицу, когда она начала свое путешествие, или нет, но он подумал, когда откинулся назад и попытался ослабить одежду, чтобы она поскорее спустилась к его туфлям, что они подмигнули друг другу, хотя, возможно, они подмигивали чему-то другому.

Устрица, казалось, была очень резвой, пока не оказалась вне досягаемости, а затем она стала двигаться медленно, по мере того как скользкое покрытие стиралось, и к тому времени, как она пробралась в штанину его брюк, она двигалась очень медленно, хотя оставалась холодной до самого конца, и он приветствовал прибытие этой устрицы в пятку своего чулка с большим восторгом, чем поднятие американского флага над Виксбергом после долгой осады.

Компании спальных вагонов обсуждают идею, выдвинутую «Солнцем», о размещении сейфов в вагонах или железных ящиков с замками, в которые пассажиры могут положить свои часы и деньги. Мы надеемся, что железные ящики будут приняты, так как фланелевые ящики, используемые сейчас, ни в коем случае не безопасны. Правда, их иногда завязывают веревочкой на пояснице, но комбинацию несложно разгадать даже незнакомцу, если только она не завязана на крепкий узел. Дайте нам железные ящики в спальном вагоне, во что бы то ни стало. Конечно, они будут холодными; но в спальном вагоне все холодное, кроме цветного носильщика.

Несколько владельцев восточных курортов объявили, что будут принимать только взрослых и что дети ни при каких условиях не будут допущены в качестве гостей. Сначала мы были склонны сказать, что владелец отеля, который делает такое различие, не может иметь души, но когда мы размышляем, что владелец обслуживает удовольствие большинства своих гостей, тогда мы приходим к выводу, что гости лишены душ.

Что за место был бы летний курорт без счастливых детей? Это была бы больница для разложившихся повес, очень старых дев, женщин, которые ненавидели детей, умников, которые были пикаперами, бездельников и кислых брюзг. День проходил бы в сплетнях, упражнениях старых кокеток с жесткими суставами, выпивке за чей-то счет и охоте на богатых мужей с кладбищенским кашлем, и ловле женщин, которые хотели быть пойманными и не заботились ни на грош, кто их поймает.

Атмосфера в таком месте напоминает буран из жары и холода, наполненный мелким песком, и заставит любого человека с сердцем, любящего детей, подумать, что он попал в ад и ищет там артезианскую скважину.

Владельца отеля, который вот так оскорбляет лучшую часть человечества, должны полностью игнорировать все, кто любит детей. Его следует принудить весь сезон простоять на своей пустынной веранде и наблюдать, как его конкурент через дорогу, который принимает детей, окружен самыми богатыми и лучшими гостями. А это бездушное существо вместе с немногими бездушными, страдающими диспепсией постояльцами, которых он имеет, должны быть обязаны слушать смех тысяч счастливых детей, бегающих наперегонки и играющих в догонялки на лужайке человека, у которого есть душа.

Никто, кто покровительствует летнему отелю, отказывающему маленьким детям в глотке свежего Божьего воздуха, не должен получить ни минуты удовольствия. Пусть их кусают комары, а деревенские собаки лают всю ночь и не дают им спать. Будь то мужчины или женщины, мы молимся, чтобы по ним ползали муравьи, чтобы жуки и черви забирались внутрь, чтобы змеи пугали их до смерти, выскакивая из их сапог или ботинок, чтобы деревенские коровы выгоняли их с пастбищ, а блохи забирались под ночные рубашки и всю ночь танцевали там лансье. Пусть их еда не идет им на пользу, пусть их одежда не возвращается из прачечной, а их бриолин теряет свои фиксирующие свойства.

А тем, кто живет в доме, где рады детям, пусть сопутствуют здоровье и счастье, и пусть они в конце концов попадут на небеса вместе с детьми. И пусть по пути туда они бросят охапку заготовленных дров в яму внизу, где ненавистники детей вздыхают по цинковым жилетам.

КАКОГО ВРАЧА СТОИТ ВЫБИРАТЬ.

В телеграмме из Лонг-Бранча сообщается, что «доктор Блисс сегодня на несколько часов уезжает в Нью-Йорк». Это обнадеживает. Если бы врачи держались от Президента подальше, ему было бы лучше. Он был у них на виду от одного до шести врачей день и ночь более десяти недель. Возьмите больного человека здесь, дома, и пусть врач ходит и сидит с ним день и ночь — как вы думаете, долго ли проживет этот человек?

Больному человеку нужно, чтобы врач практиковался на других людях, а к нему заходил раз или два в день, выпускал немного пара, хлопал пациента по ноге и говорил: «Ну, босс, как ваша печень?» Больному человеку нужно, чтобы врач иногда забывал прийти, когда его ждут, и чтобы пациент из-за этого нервничал, вместо того чтобы нервничать из-за того, что этот «мешок с пилюлями» постоянно торчит рядом и от него несет всем подряд.

Пусть врач, который должен быть у постели больного в 4 часа, скажем, задержится до 6, а потом придет и расскажет, как он был на Южной стороне, чтобы узнать, почему у кого-то заболел ребенок, или зашивал человека, который был в цирке. И раздражительный пациент, который ждал врача, пока не разозлился, сразу пойдет на поправку. Его радует знание того, что у кого-то еще есть ребенок или кто-то получил рану в драке, и он меняет свое решение ругать врача и чувствует себя лучше.

Да ведь некоторые из наших лучших врачей даже не думают лечить человека, пока не разозлят его несколько раз. Человека подбадривает, когда он злится и думает: «Ну вот, этот проклятый старый мешок с пилюлями совсем обо мне забыл, держу пари, он где-то в салуне бросает кости на выпивку». Больной человек действительно набирается сил, лежа в постели и думая о том, как бы он хотел выбить дурь из врача.

Врач, у которого только один пациент, вредит пациенту, и Гарфилд пострадал от присутствия этих врачей, когда его следовало оставить в покое, пока он сам не начал бы в них нуждаться, больше, чем кто-либо может себе представить. Да ведь прощупывание пульса в течение получаса, засекая время, как у рысистой лошади, — это достаточно, чтобы сделать здорового человека больным. Врачу нужно прощупать пульс около секунды, а потом бросить руку пациента и сказать: «О, вы в полном порядке. На следующей неделе мы запишем вас на соревнования по ходьбе».

Он должен сказать что-то в этом роде, даже если человек умирает. Чтобы преуспеть, врач должен быть изрядным лжецом. Мы не хотим сказать, что Блисс не лжец, но почему-то он не проявляет рассудительности. Он слишком навязчив. Блисс слишком часто мелькает перед глазами.

ОНИ НЕ ЗНАЮТ, О ЧЕМ ГОВОРЯТ.

Один знаменитый писатель, рассуждающий о положении в стране, опубликовал в журнале статью, в которой есть следующий абзац:

«Недостатки новоанглийской девушки можно устранить, если придавать меньше значения чисто интеллектуальной или чисто практической стороне ее образования».

Во-первых, мы не признаем, что у бостонской девушки есть какие-либо недостатки, но если они и есть, как утверждает вышеупомянутый писатель и другие ученые люди, мы не видим, как уменьшение внимания к ее интеллектуальности поможет их устранить. Например, есть такой недостаток, когда у девушки голень с обеих сторон ноги или впадина там, где должна быть обычная икра — мы говорим «икра» намеренно, потому что это икра, и никому не нужно ее стыдиться, даже если она ужасно тонкая — мы не видим, как этот недостаток можно устранить, придавая меньше значения чисто практической стороне ее образования. Это не поддается логике. Опилки или отруби помогли бы куда лучше.

Или, опять же, предположим, что у новоанглийской девушки нет бедер, о которых стоило бы говорить, или ее живот впал там, где должна быть полнота. Разве уменьшение внимания к чисто интеллектуальной стороне ее образования устранит эти недостатки или заполнит пустые места и сделает их привлекательными? Ничуть! Мешок канареечного семени, или резиновая воздушная подушка, или тюк хлопка справятся с бостонской идеей куда лучше, и мы готовы оставить это на суд любого, кто хоть что-то понимает.

Теперь насчет волос. Предположим, у бостонской девушки не больше естественных волос, чем у одной из этих мексиканских собак. Разве образование вырастит шевелюру? Отнюдь — ей придется ее купить.

Нет, вы, бостонские журнальные писаки, можете теоретически взять простую, неприкрашенную новоанглийскую девушку с этими недостатками и придавать сколько угодно значения практической стороне ее образования, и вы можете воображать, что устраните эти недостатки и заставите ее сойти за свою в толпе, но когда вы закончите, она будет страшна как каменный забор, а какая-нибудь западная девушка, без всяких недостатков, просто веселая от природы, без лишнего образования и интеллектуальности, появится там, и весь Бостон сойдет по ней с ума.

Вы, ребята, кажется, не знаете, о чем говорите. Ну, мы тоже не знаем, о чем говорим, но нам нужно было что-то написать, чтобы заполнить место, а о девушках писать легче всего на свете.

КАНЗАССКИЙ ЦИКЛОН.

Маленький городок Клайд в Канзасе полон желчи для места такого размера. Главное развлечение местных парней — до смерти пугать приезжих из других штатов, рассказывая небылицы о циклонах.

Там ведут дела двое молодых парней по имени Уилл Мэй и Чарли Армстронг. У них есть магазин, где они скупают масло, яйца и прочее и упаковывают их для восточного рынка. В прошлом июне дядя Армстронг, отец Чарли, и молодой парень по имени Чарли Фармер приехали туда погостить. Хозяева развлекали гостей самыми душераздирающими историями о циклонах, пока те не стали такими нервными, что не могли спать по ночам.

Однажды ночью гости легли спать, а ветер был довольно сильный. Уилл и Чарли забрались в комнату, соседнюю с той, где спали гости, и начали говорить о воронкообразных облаках, деревьях, вырванных с корнем, лошадях, летающих по воздуху, и фургонах, которые подхватывает и уносит прочь — говорили так, чтобы гости могли их слышать. Затем они стали молиться о силе, чтобы пережить страшное испытание; и, притворившись, что циклон уже на них, они бросились вниз по лестнице, сломя голову, чтобы спрятаться в холодильнике в погребе, крича гостям, чтобы те спасались бегством.

Дядя Армстронг уже в годах, но он добрался до погреба на десять ступенек раньше молодого Фармера и попросил позволить ему залезть в холодильник первым. Парням показалось немного жестоким позволить гостям залезть туда в одних нижних рубашках, но они хотели повеселиться, поэтому они усадили их среди кусков льда, и дядя Армстронг сел на цинковый пол и заявил, что если его жизнь будет спасена до утра, он больше никогда не ступит ногой в Канзас.

Молодой Фармер сел на бочонок с маслом, прислонился к обитой цинком стенке холодильника и попытался молиться, но забыл комбинацию и не смог сделать первый взнос.

Уилл и Чарли поднялись наверх якобы для того, чтобы запереть сейф, но на самом деле, чтобы продолжить программу. Первым делом они выстрелили из дробовика, скатили бочонок с гвоздями для дранки по лестнице в погреб и закричали гостям в холодильнике, чтобы те береглись ради Бога, так как в дом ударила молния.

Молодой Фармер слез с бочонка, встал на колени и попытался повторить какой-то урок из воскресной школы, но все, что он мог вспомнить, было: «Худые сообщества развращают два в кустах». Старый джентльмен, которому кусок льда, упавший с масла, попал в поясницу, подумал, что его ударило молнией, и начал петь: «Долг свой я должен хранить».

Парни наверху достали мешок с дробью, открыли его и время от времени бросали горсть на внешнюю дверь погреба, прямо над головами замерзающих обитателей холодильника, одновременно колотя по куску листового железа, чтобы изобразить гром. Они продолжали это час, а затем взяли бочку, наполнили ее битым стеклом и черепками и катали ее по полу наверху, в то время как один из них брал топор и колотил по железному пруту, прислоненному к стене, создавая ужасный шум.

Чарли Фармер сказал, что полагает, что он готов к смерти так, как никогда не будет, но добавил, что отдал бы десять долларов, если бы его штаны были там, внизу.

Дядя Армстронг спросил его, какая разница, в штанах он или нет, и Чарли ответил, что не хочет предстать перед Новым Иерусалимом со всеми своими грехами на голове, перед ангелами, в одной лишь вязаной нижней рубашке.

Они обсуждали этот вопрос, когда издали предсмертный стон, закрыли глаза, и все стихло.

Пленники подумали, что все кончено, и не шевелились минут десять. Они думали, что дом унесло ветром, а они остались живы, и были склонны быть благодарными даже за это; когда Чарли и Уилл спустились вниз, открыли холодильник и сказали им, что буря закончилась, но это был самый страшный циклон, который когда-либо проходил над Канзасом.

КАК БЫЛ ЗАХВАЧЕН ДЖЕФФ ДЭВИС.

Рассказы о захвате Джеффа Дэвиса в женской одежде, которые публиковались с самого конца войны, заставляли многих смеяться и окружили последние дни Конфедерации ореолом нелепости, что вызвало много неприязни между мистером Дэвисом и американским народом. Его друзья были бы гораздо больше довольны, если бы он обнажил грудь перед кавалеристом, который его захватил, был пронзен саблей и умер с гордыми последними словами на устах, такими как «Кто теперь позаботится о матери» или «Дело проиграно. Выпишите ордер на обыск, чтобы его найти».

Это был ужасно нелепый конец великой борьбы, если судить по тому, как мы привыкли читать эту историю, но теперь мы видим этот вопрос в новом свете. Мистер Дэвис написал книгу о войне, в которой приводит следующие подробности своего захвата и проявленной им храбрости. Вместо того чтобы улизнуть в юбке своей жены за ведром родниковой воды, мистер Дэвис описывает этот побег как почти кровавое столкновение. Он говорит:

«Я прошел, может быть, пятнадцать или двадцать ярдов, когда подскакал кавалерист и приказал мне остановиться и сдаться, на что я дал дерзкий ответ и, сбросив с плеч шаль и реглан, двинулся к нему. Он навел на меня карабин, но я ожидал, что если он выстрелит, то промахнется, и мое намерение было в этом случае подставить руку под его ногу, сбросить его на другую сторону, вскочить в седло и попытаться бежать. Моя жена, которая наблюдала за этим, увидев, что солдат целится в меня, подбежала и обняла меня. Успех зависел от мгновенных действий, и, осознав, что возможность упущена, я повернул назад и, так как утро было сырым и прохладным, прошел к костру за палаткой».

Это придает делу совершенно иной оборот, и вместо того чтобы быть трусливым ребенком, он представляет себя архиконспиратором, который переоделся женщиной, чтобы получить хороший шанс сбросить парня с лошади и украсть ее. Мы можем только восхищаться спокойной решимостью человека, который стоял там, ожидая, пока парень выстрелит, чтобы он мог броситься вперед, безоружный, подставить руку под ногу солдата, сбросить его с лошади, сесть самому, не расписываясь правительству за лошадь, и удрать.

Нет необходимости спрашивать, что делал бы парень все то время, пока Джефф стаскивал его с лошади. Мы все знаем, как легко безоружному старику сбросить здорового солдата с лошади. Мы легко видим, что солдат не мог ударить старика по голове пустым карабином, или вытащить саблю и пронзить его, или сделать несколько выстрелов из револьвера.

Джефф, без сомнения, задумал в своем уме усыпить хлороформом смелого кавалериста из Мичигана, но его жена все испортила, обняв его в неподходящий момент, тем самым сковав Президента Конфедерации так, что он не смог разгромить армию Союза. И так, подобно Адаму, Джефф сваливает все дело на женщину. Что бы мы делали без женщин, на которых можно все свалить?

И хотя Джефф всегда будет сомневаться в рассудительности своей жены, сорвавшей его планы в тот трудный момент, когда на кону стояло так много, как же тот солдат, чья жизнь была спасена ее поступком, должен чтить ее память! Если бы женщина не удержала Джеффа, солдата должны были бы сбросить с лошади, и, ударившись головой, он должен был бы погибнуть.

Мистер Дэвис не говорит об этом, но мы не сомневаемся, что его план состоял в том, чтобы солдат ударился головой о выступающий корень или камень, чтобы он погиб. Если будет еще одна война, мы никогда не пойдем в кавалерию, если не будет уговора, что никаким старикам, вооруженным юбками и жестяными ведрами для воды, не будет позволено атаковать кавалеристов и сбрасывать их с лошадей.

Говорят, что во время последней войны никто никогда не видел мертвого кавалериста, но если бы тактика мистера Дэвиса была принята в начале войны, смертность была бы ужасающей, и, возможно, результат войны был бы другим. Мы не можем быть достаточно благодарны за то, что Джефф не додумался до этого способа деморализации кавалерии раньше.

ЭТИ СМЕЛЫЕ, ПЛОХИЕ КОММИВОЯЖЕРЫ.

Около семидесяти пяти торговых агентов были занесены снегом в Грин-Бей во время недавней блокады, и они довольно оживленно проводили время в отелях, тихо развлекаясь в пятницу и субботу и коротая время как могли: некоторые играли в «семерку», другие в бильярд, а остальные наблюдали. Некоторые истинно верующие люди в городе считали парней довольно распущенными, они ходили с длинными лицами и молились, чтобы блокада снялась, чтобы эти щеголеватые ребята могли уехать.

Парни заметили, что иногда какой-нибудь длиннолицый субъект смотрел на них с благочестивым видом, как будто боясь заразиться, поэтому в воскресенье утром они решили пойти в церковь всем составом. Семьдесят пять из них причесались и маршем направились в церковь преподобного доктора Моргана, где достопочтенный джентльмен собирался прочитать проповедь о трезвости. Ни у одного священника никогда не было более внимательной аудитории или более интеллигентной, и когда пустили тарелку для сбора пожертвований, каждый из путешественников бросил туда по серебряному доллару.

Когда церковный староста получил первые десять долларов, пот выступил у него на лбу, как будто его поймали на чем-то. Становилось тяжело, чего никогда раньше не случалось в истории церковных сборов в Бэй. Когда он проходил мимо парней, и доллар за долларом добавлялся к его ноше, он чувствовал себя как на пикнике, а когда на тарелке накопилось двадцать пять долларов, ему пришлось держать ее обеими руками, и в конце концов тарелка наполнилась, и ему пришлось пойти и высыпать ее на стол перед кафедрой, хотя он старался запомнить, на ком остановился, чтобы не подходить дважды к одному и тому же коммивояжеру.

Когда он высыпал монеты на стол, как можно тише, почти каждый человек в аудитории приподнялся, чтобы посмотреть на кучу, и на каждом лице была улыбка, и каждый взгляд обратился к той части церкви, где сидели семьдесят пять серьезных на вид торговых агентов, которые даже не улыбнулись. Староста посмотрел на священника, который выбирал псалом, как бы говоря: «Босс, мы напали на золотую жилу, и я собираюсь вернуться, чтобы еще поработать на этом месте». Священник посмотрел на парней, а затем на старосту, как бы говоря: «Воистину, я бы предпочел проповедовать семидесяти пяти коммивояжерам из Милуоки и Чикаго, чем владеть пивоварней. Иди, ты, и пожнешь еще больше торговых долларов в моем винограднике».

Староста вернулся и начал с того места, где остановился. У него были сомнения, он думал, может, кто-то из парней улизнет в его отсутствие или передумает и положит только никели во втором заходе, но первый человек, которому староста протянул тарелку, выложил свой доллар, и все парни последовали его примеру, никто не «пасовал» и не «отлынивал», и когда последний коммивояжер был опрошен, староста принес к столу самый большой груз серебра, который он когда-либо видел.

Некоторые серебряные доллары покатились по полу, и ему пришлось рассовать часть по карманам пальто, но он собрал их все, оглядел прихожан с улыбкой, вытер пот со лба банданой и подмигнул, как бы говоря: «Первый человек, который в моем присутствии неуважительно отзовется о торговом агенте, получит по шее, и не забывайте об этом».

Священник поднялся на кафедру, посмотрел на богатство на столе и прочитал псалом «Долг свой я должен хранить», и прихожане присоединились, а путешественники подхватили радостный гимн, как будто они принадлежали к хору «Пины». Все они склонили головы, пока священник, одним глазом поглядывая на доллары, произносил благословение, и служба закончилась.

Торговые агенты вышли под улыбки дам и направились в отель, в то время как половина прихожан двинулась вперед к «скамье кающихся», чтобы «посмотреть на останки». Можно с уверенностью сказать, что в будущем будет небезопасно говорить пренебрежительно о торговых агентах в Грин-Бэй, пока память об этом воскресенье блокады остается свежей у тамошних добрых людей.

АНГЕЛЫ ИЛИ ОРЛЫ.

Нам говорят, что в пересмотренной версии Библии отрывок «И увидел я ангела, летящего посреди неба» был изменен на «орла», и что все упоминания об ангелах были заменены на «орлов». Это выбивает всю дурь из ангельского дела, и поэзия желания стать ангелом, «и с ангелами встать», превратилась в самую настоящую прозу.

У нас никогда не было особого желания стоять с ангелами, не в этом году, но была определенная красота в идее, что все мы станем ангелами, когда закончим здесь шуметь и отправимся на небеса.

Особенно это касалось детей, женщин и стариков, и уничтожение ангельского дела кучкой беловоротничковых ревизоров — это уже слишком. Многие из нас никогда не стали бы очень привлекательными ангелами, если бы нас сильно не переделали и не уменьшили в размерах.

Некоторым из нас, чтобы сойти за ангелов, пришлось бы носить парики. Как выглядел бы лысый ангел-мужчина с красным носом и одним глазом, летящий наперегонки в голубом эфирном пространстве с стройной девушкой-ангелом? Остальные ангелы просто сидели бы на земле, выщипывая перья из своих крыльев и смеясь так, что парню захотелось бы уйти куда-нибудь, спрятаться за дерево и проклясть свою судьбу.

Мало найдется мужчин, которых улучшило бы прикрепление крыльев к лопаткам, и мы никогда не верили, что они смогут заставить эту штуку работать, но проповедники продолжали вдалбливать это в нас, пока у всех нас не появилось представление, что будет какой-то процесс, который превратит нас в ангелов, которые сойдут за своих в толпе.

А теперь возьмите Лонг Джона Уэнтворта из Чикаго, человека семи футов ростом и весом в четыреста фунтов. Какого ангела он бы сделал? Им пришлось бы приделать ему крылья размером с палатку бродячего цирка, иначе он никогда не смог бы сдвинуться с места. Только представьте Джона, кружащего над Новым Иерусалимом, пока он не увидел двадцатидолларовую золотую монету, лежащую на тротуаре золотых улиц. Он бы сорвался и полетел вниз так быстро, что это разбило бы его вдребезги.

А потом предположим, что ангел Стори из «Таймс» и ангел Медилл из «Трибьюн» увидели бы эту лежащую золотую монету и оказались бы там примерно в одно время, до того как прибыл ангел Джон, и начали бы ссориться из-за нее? Джон сбил бы Стори на гидрант одним крылом, а ангела Медилла раздавил бы в сточной канаве другим, взял бы золотую монету в пальцы ног и улетел туда, где пел хор, и сорвал бы им все пение, распевая: «Ты никогда не заметишь отсутствия воды, пока колодец не высохнет».

Мы никогда не придавали большого значения ангельской доктрине, потому что довольно хорошо знали, из какого материала они должны быть сделаны, но мы предпочли бы быть ангелами, чем орлами. Кто, черт возьми, хочет умереть и стать орлом, как «Старый Эйб», и есть крыс? На небесах, полных орлов, была бы самая ужасная драка, какая только может быть, и воздух был бы полон перьев. Орлы не подойдут, и ревизоры должны были это знать.

Если уж мы должны кем-то стать, давайте настаивать на том, чтобы быть ангелами, согласно Библии, и тогда мы сможем повеселиться. С большими стаями ангелов, хорошей погодой и отсутствием дел, кроме как петь хвалу и бродить вокруг, чтобы скоротать время, без арендной платы и без счетов, за которыми нужно следить, кажется, что некоторые из нас могли бы придумать какие-нибудь живые картины, или пикник, или что-то еще, чтобы хорошо провести время, но давайте бастовать против того, чтобы быть орлами, ревизоры или нет.

НЕЛЕПОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ.

Самая нелепая сцена произошла в церкви в Ньюкасле, штат Пенсильвания, одно воскресенье, некоторое время назад. Полицейский проходил мимо церкви, когда оттуда выходил джентльмен. Мужчина в шутку обратился к полицейскому и сказал, что его ждут внутри, имея в виду, что был бы рад, если бы тот отвернулся от своих заблуждений, искал истину и наслаждался миром, который превыше всякого понимания. Глупый полицейский подумал, что в церкви что-то случилось, и вошел.

Церковный староста, увидев полицейского, захотел предоставить ему хорошее место, поэтому сказал: «Проходите прямо сюда», отвел его в скамью и махнул рукой, как бы говоря: «Располагайтесь». В скамье был еще один человек, дьякон со зловещим выражением лица, как показалось полицейскому, и он решил, что это тот человек, которого они хотели арестовать, поэтому он похлопал дьякона по руке и сказал ему выйти в проход. Дьякон сопротивлялся, думая, что полицейский сумасшедший, и пытался вырваться, но его потащили. Многие прихожане подумали, что дьякон сделал что-то не так, и некоторые из них встали позади дьякона и помогли офицеру выставить его вон.

Прибыв в участок, полицейский увидел человека, который сказал ему, что его ждут в церкви, и спросил, в чем обвинение против дьякона, а тот не знал, тогда обратились к старосте, и он не знал, и в конце концов спросили заключенного, в чем дело, и он не знал.

Полицейского спросили, за что он арестовал человека, и он не знал, и через некоторое время все прояснилось, и полицейский, которому нужно было кого-то арестовать, взял под стражу человека, который сказал ему, что его ждут в церкви, и тот был оштрафован на пять долларов и судебные издержки.

Он говорит, что больше никогда не будет пытаться обратить полицейского, а полицейский говорит, что больше никогда не пойдет в церковь, если там начнут колотить друг друга сборниками гимнов.

ПРИЗОВЫЕ БОИ И МОРМОНИЗМ.

Трудности, которые обычно испытывают призовые бойцы в поиске места, где они могут драться, не подвергаясь преследованиям, должны быть очевидны всем, и «Солнце» хотело бы предложить выход из этой ситуации.

Пусть правительство выделит часть государственных земель рядом с каким-нибудь военным постом и примет закон о том, что призовые бои должны быть не более незаконными, чем многоженство или воровство у правительства. Если призовые бойцы могут иметь такую же неприкосновенность от ареста и наказания, какую имеют многоженцы и казнокрады, это все, о чем они просят, и кажется неразумным не просить об этом.

Конечно, призовой боец, избивающий друга, чтобы заработать деньги на содержание одной жены и одной семьи детей, когда другой парень готов рискнуть быть избитым, не так плох, как молящийся старый хрыч, который женится на двадцати-сорока слабоумных женщинах и растит стаю узкоголовых детей, чтобы потом выпустить их в мир, с мозгами не больше, чем у гусят.

Если двое мужчин хотят выйти и насладиться «жизнью, свободой и стремлением к счастью», избивая друг другу лица, почему их должны забирать, а чиновнику, который крадет полмиллиона долларов у правительства, позволяют устраивать новогодний прием? Это не выглядит правильным для человека, который верит, что это свободная страна и что каждый человек наделен определенными неотъемлемыми правами, среди которых право платить свои долги.

Другое дело, правительство, если бы оно решило выделить определенную землю для призовых боев, могло бы создать должность «рефери» и назначить на нее какого-нибудь честного, порядочного человека, который подавал заявку на консульство, но вакансии не было, с хорошей зарплатой. Что нужно призовым бойцам, так это рефери, на которого можно положиться, и было бы не хуже назначить государственного рефери, чем давать казнозарядное оружие и боеприпасы индейцам, чтобы они выходили на тропу войны.

Призовые бои не приносят никакого вреда. Если один из участников убит, что случается нечасто, правительство от этого только выигрывает. Правительство предоставило бы яд, если бы мормоны убивали себя сами. Почему бы не предоставить призовым бойцам возможность взойти по золотой лестнице? Дело в том, что как народ мы выступаем против призовых боев, потому что это «жестоко», и мы идем на матч по борьбе, где люди причиняют себе в два раза больше вреда, чем если бы они стояли и сбивали друг друга с ног. Мы кричим против призовых боев, и все же большинство мужского населения прошло бы десять миль, чтобы увидеть призовой бой, когда они не проехали бы и мили, чтобы посетить церковь.

Мы хотели бы, чтобы люди не дрались, но если они хотят, им следует либо разрешить это, либо подавить все другие виды глупости. Если бы каждый уважающий себя деловой человек в этой стране мог боксировать так же хорошо, как Салливан, преступности было бы не так много, как сегодня. Предположим, все люди, которые были ограблены в прошлом году трусливыми бандитами, могли бы «поднять руки» и отправить грабителей в середину следующей недели, разве не было бы меньше головных и сердечных болей, меньше вдов, оплакивающих своих убитых мужей, и меньше сирот?

Ношение оружия запрещено законом, и все же если человек открывает школу бокса, чтобы учить людей защищать себя и подготовить их так, чтобы они могли сбить спесь с грабителя, на него смотрят косо. Мы хотим дожить до времени, когда у каждого молодого человека будут мышцы и он будет знать, как ими пользоваться, и тогда будет меньше бесчинств. Если у уважаемого гражданина есть дочь, которая является гордостью его сердца, он предпочел бы, чтобы она пошла в театр или на вечеринку с мужчиной, который может защитить ее своей сильной рукой, чем с женоподобным любопытным существом, у которого пробор посередине и который побоялся бы встретить карлика в темноте.

Мы советуем каждому мальчику, который читает «Солнце», выбросить револьвер, который он купил, чтобы носить в кармане, или продать его какому-нибудь трусу, а деньги использовать, чтобы нанять кого-нибудь, кто научит его боксировать и наносить удар, от которого любого, кто оскорбит сестру мальчика, стошнит. Просто полагайтесь на свои мышцы, чтобы пробиться в мире. Если семья мальчика истинно верующая и хочет, чтобы он ходил в воскресную школу, он должен это делать и учиться всему доброму, но ему следует хотеть немного упражняться руками между приемами пищи и узнать эффективность двух кулаков, ибо иногда они бывают полезны.

Мы слышали о случаях на молитвенных собраниях, где дьяконы начинали драться, даже в этом штате, и парень, который лучше владел кулаками, стоял дольше всех, хотя противник использовал стул. Мы знаем священников в Висконсине, которые являются хорошими боксерами, и хотя они не стали бы учить боксу с кафедры, они не возражали бы, чтобы каждый мальчик знал, как это делается. С тех пор как бродяги начали сбивать людей с ног в Индианаполисе, мы с нетерпением ждем новостей о том, что один из них напал на нашего старого друга, преподобного Майрона Рида; так как мы знаем, что этот бродяга отправился бы в больницу, это точно. Мальчики, учитесь боксировать.

НЕПРАВИЛЬНОЕ МЕСТО В СПАЛЬНОМ ВАГОНЕ.

Есть одна вещь в спальных вагонах, которую следует изменить, и это номер полки на занавеске, чтобы, когда человек встает ночью, чтобы выйти в конец вагона и посмотреть в ночь, сияют ли звезды, и, закончив смотреть, возвращается, он не залез не на ту полку.

С той ночи мы не удивляемся, что в подобном случае, в мертвый час ночи, как сообщается, истинно добрый мистер Бичер, который покинул свою полку, чтобы увидеть проводника и спросить его, сколько времени осталось до прибытия, вернулся на то, что он считал своей полкой, и сел на край, чтобы снять брюки, и криком был оповещен, что он не в той скамье. Мы не возлагаем никакой вины на мистера Бичера и защищали бы его до последнего вздоха, потому что для человека, чей разум занят великими мыслями, полки выглядят одинаково. Мы также не виним мисс Энтони за крик. Она не могла знать в несовершенном свете, который был дарован ей в спальном вагоне, что это ошибка. У нее не было времени спорить; это был случай, когда требовалось немедленное решение, и она поступила правильно, закричав — она не могла поступить иначе. Но когда подлые люди говорят нам, опуская веки и подмигивая, что это была «ошибка, как женщина держала трактир в Мичигане», они совершают несправедливость по отношению к благородному проповеднику, о котором лгали и который обладает лучшим суждением, чтобы делать это сознательно.

Поэтому мы говорим, что любой может ошибиться; но если бы кто-нибудь сказал нам, когда та женщина из Пер-Маркетт, с заячьей губой и ногой как футляр от скрипки, залезла на полку рядом с нашей, что в мертвый час ночи мы будем сидеть на краю ее полки, мы бы его убили.

Мы более чем когда-либо поражены старой поговоркой, что пути Провидения неисповедимы и не позволяют найти правильную полку. Мы вышли в заднюю часть вагона и стояли в носках на холодном цинковом полу пару-тройку минут, глядя на прекрасный мичиганский пейзаж и водную гладь, когда поезд проезжал Мичиган-Сити, спросили проводника, есть ли в поезде бар, и вернулись по проходу, чтобы найти свою полку.

Отодвинув занавески, мы сели и собирались закинуть ногу в простыни, когда холодная, твердая рука, мозолистая, как роговая ложка, схватила нас за поясницу, и два пронзительных глаза метнули острые взгляды на нашу человеческую фигуру.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что мы открыли не те занавески. Каждую секунду мы ожидали, что женский крик разорвет воздух, что пассажиры вывалятся с полок и что кондуктор арестует нас за сговор с целью обмана. Казалось, прошли годы, пока мы сидели там, а эта холодная рука сжимала ситуацию, и мы отдали бы половину своего состояния, чтобы оказаться на полке, хотя бы на одну ближе к Канаде.

Всему приходит конец, и как раз когда мы воображали, что женщина с заячьей губой ощупывает свободной рукой, чтобы вытащить из тайника в корсете разделочный нож, которым можно отрезать пару ломтиков от нашей печени, голос сказал: «Ну, что, черт возьми, вы делаете на этой полке, в конце концов?»

Проводник подошел с фонарем, и мы посмотрели на женщину с заячьей губой и басовым голосом, и это была вовсе не женщина, а детройтский коммивояжер фирмы по продаже печей. Обнаружив, что мы не полуночный убийца и не женщина, коммивояжер отпустил нашу поясницу, и мы забрались на свою полку; но это было близкое спасение; женщина с заячьей губой была на верхней полке. Мы узнали об этом утром, когда она говорила в нос проводнику о том, чтобы он принес ей стремянку, чтобы она могла спуститься.

ПАРАЛИЧ В ТЕАТРЕ

Поскольку, кажется, других дел перед собранием нет, мы желаем, господин Спикер, выступить с личным объяснением. В Оперном театре, в последний вечер, когда «Rice Surprise Party» играли «Revels», произошло нечто, что поставило нас в ложное положение перед публикой.

Мистер Ганнинг, художник-декоратор, гордился тем, что сцена трансформации, которую он подготовил для спектакля, была настолько хороша, насколько это возможно, и так как мы признались, что накануне вечером видели ее лишь частично, с одной стороны зала, он настоял, чтобы мы заняли место прямо перед сценой, в партере, и получили хороший обзор.

В шоу было много ног, и мы не хотели сидеть прямо впереди весь вечер, поэтому мы пошли на компромисс, согласившись сидеть в бельэтаже до тех пор, пока не придет время для сцены трансформации, а затем, после того как все легкомысленные девушки уйдут за кулисы, мы спустимся и займем переднее место, прямо за оркестром, и посмотрим сцену трансформации.

Ну, они закончили с высокими прыжками и все ушли, кроме одной девушки, цыганки, которая собиралась спеть песню, а затем прозвенел бы звонок, и все сценические эффекты изменились бы как по волшебству. Когда она закончила песню и станцевала вальс влево, мы встали, прошли вперед и заняли одно из целого ряда свободных мест, надели очки и были готовы. Знаете ли, каждый осел в этой аудитории видел, как мы спустились туда? Они все подумали, что мы пошли туда, чтобы быть ближе к головокружительным трико, и начали хлопать в ладоши и ликовать. Мы думаем, Чапин, адвокат, который нас не очень любит, начал это, и каждый ребенок на галерке подхватил, и зал буквально звенел от аплодисментов при виде нашей лысой головы прямо впереди. Мы никогда не чувствовали себя такими подлыми с тех пор, как бросили воровать овец.

Толпа смеялась и улюлюкала, а режиссер принял аплодисменты за «бис» и приказал девушке выйти и спеть еще. Она знала лучше, знала, что они насмехаются над лысым мужчиной впереди, и вся труппа знала это, и девушки высовывали головы из-за кулис и смеялись; но девушка вышла и спела снова. Если она не подмигнула нам, когда вышла, то мы не знаем, что такое подмигивание, а мы тоже кое-где бывали.

Она спела какую-то проклятую любовную песню, вроде «Дорогая, поцелуй мои ресницы», или «Держи форт», или что-то в этом роде, и постоянно смотрела на нас, улыбаясь, как на церковной вечеринке. Толпа тоже все это приняла. Ее платье было с декольте, или с низким вырезом внизу, и мы были ближе к ангельскому хору, чем лысый семейный человек когда-либо должен быть, но помочь было нечем. Она была единственной девушкой в труппе, которая носила черные трико, и мы благодарили звезды за это, но даже со всеми этими смягчающими обстоятельствами в нашу пользу дело выглядело плохо, и мы это признаем. Конечно, любой знал бы, что мы не стали бы отклоняться от своего пути, чтобы увидеть черные чулки, но толпе казалось, что мы это сделали.

Мы смотрели в лицо смерти на многих полях сражений, но мы никогда не знали, что такое хотеть уйти из места так сильно, как тогда. Если вы знаете, как чувствует себя человек, когда его поражает паралич или кусок кирпичного дома, вы можете представить что-то об этом. Мы попытались принять благочестивый вид, выражение лица дьякона, как у человека, который передает тарелку для сбора пожертвований в церкви, но румянец на нашем лице совсем не выглядел дьяконским. Мы пытались смотреть вдаль и думать о загробной жизни или о том, что было до нее, но эта цыганка, распевающая «Дорогая, глаза цвета морской волны», и сорок девушек за кулисами, строящих рожи, и пятьсот человек позади нас, веселящихся за наш счет, — это было слишком, и мы просто хотели умереть. Если бы был люк, чтобы провалиться в пивной салун внизу, мы бы воспользовались им в ту же минуту.

Но она наконец закончила петь, началась сцена трансформации, и мы вернулись на свое место в бельэтаже, изменившимся человеком, и больше никогда не смотрели ни на кого в аудитории, но когда представление закончилось и мы вышли, и Чапин сказал: «Привет, старик, думаю, мы расквитались с тобой на этот раз», мы чувствовали, что готовы убить кого-то в холодном поту и перьях. Впредь, если кто-нибудь когда-нибудь поймает нас на переднем месте на драме с ногами, они могут вычесть это из нашей зарплаты. Господин Спикер, мы высказались.

САМОЕ СТРАННОЕ ИМЯ.

В Чикаго есть случай, когда молодой человек собирается подать заявление на смену имени. Имя человека — Изес, ему сейчас около восемнадцати лет, и он только начинает входить в общество. Утверждается, что он был помолвлен с наследницей, но она разорвала помолвку, пока он не сменит имя. Она и так не была в восторге от этого имени, а в понедельник вечером, когда она шла с ним из театра Хаверли, случилось нечто, что ее окончательно добило.

Отец молодого человека был благочестивым человеком, и он назвал сына Абиджа. Его товарищ дал ему прозвище «Бидж». Когда он выходил из театра со своей невестой под руку, старый друг, коммивояжер из чикагской бакалейной фирмы, случайно увидел его, подошел и сказал: «Ну, Бидж Изес, как дела?» Молодой мистер Изес пожал руку другу и представил его своей девушке, а она посмотрела на сквернословящего коммивояжера уголком глаза и затрепетала за его душу, думая о том, как он обязательно попадет в ад, когда умрет.

Мистер Изес объяснил другу, пока они выходили из здания, что он помолвлен с девушкой, и когда они расстались на платформе трамвая, коммивояжер схватил ее за руку и потряс ее, как терьер крысу, и сказал: «Ну, миссис Бидж Изес, будущая, позвольте пожелать вам много счастливых возвращений».

Мистер Изес покраснел, девушка была зла как черт, когда разжала пальцы, и они поехали домой в молчании. У ворот она сказала ему: «Бидж Изес, я до сегодняшнего вечера не знала, какое ужасное имя я собираюсь взять себе, и я приняла решение, что не могу прожить остаток своей естественной жизни в Чикаго, будучи известной как «маленькая женщина Бидж Изес». Мистер Изес, я надеюсь, мы расстанемся друзьями. Если бы вы могли прийти ко мне под любым другим именем, вы были бы милы, но Бидж Изес я никогда не буду иметь на своих визитных карточках». Молодой человек нанял адвоката и сменит свое имя. Девушка была на волосок от ошибки, и она может поблагодарить коммивояжера за то, что он обратил на это ее внимание.

ЦЕРКОВНОЕ КЕНО.

Хотя большинство наших путешественников, наших коммивояжеров — милые христианские джентльмены, изредка попадается такой, в ком чертовщины столько же, сколько малярии в яйце в это время года. Несколько вечеров назад один из них остановился в провинциальном городке, где проходила церковная ярмарка. Он — блондин, добродушный на вид, рассудительный в разговоре малый, и поскольку он останавливается в этом городе каждый месяц уже лет двенадцать, его все знают. Он всегда скидывается на сбор средств, поминки или петушиные бои, и город в нем души не чает.

Он посетил ярмарку, и одна веселая сестрица из церкви, замужняя дама, взяла его под руку и повела через зеленые луга, где девушки продавали ему десятицентовые лотерейные билеты на опилочных кукол, и к тихим водам, где девица продавала ему подслащенную воду с привкусом несварения желудка под видом лимонада из колодца Ревекки. В конце концов сестрица встала рядом с ним, пока дьякон зачитывал номера. Разыгрывали лоскутное одеяло, и по мере того, как выпадали номера, всем не терпелось узнать, кто же его выиграл. Наконец, после того как было вытянуто несколько номеров, дьякон объявил, что одеяло досталось номеру пятнадцать, и сестрица повернулась к коммивояжеру и сказала: «Ой! Это мой номер. Я выиграла. Что мне делать?» «Подними свой билет и крикни "кено"», — сказал он.

Маленькая дьяконисса не стала задумываться о том, что в коммивояжере может таиться лукавство, но, переполненная радостью от выигрыша одеяла, а также мороженого, которое купил ей коммивояжер, она бросилась в толпу к дьякону, подняв свой номер, и закричала так, что ее услышали во всем помещении: «Кено!»

Если бы в здании лопнул банк, удивление не было бы таким сильным. Дьякон побледнел и посмотрел на бедную сестрицу так, словно она пала во грехе, и все прихожане печально уставились на нее, в то время как мирские люди хихикали. Маленькая женщина поняла, что вляпалась, покраснела, попятилась и спросила коммивояжера, что значит «кено». Он ответил, что точно не знает, но всегда видел, как люди, выигрывая в этой игре, кричат «кено». Она до сих пор не совсем понимает, что такое кено, но говорит, что зареклась слушать советы благочестивых на вид коммивояжеров. Теперь ее называют «Маленькая Кено».

АДВЕНТИСТСКИЙ ПРОПОВЕДНИК И ВОЗДУШНЫЙ ШАР.

В этом мире иногда случаются происшествия, которые заставляют человека смеяться, даже если этот смех граничит с кощунством. Например, не найдется ни одного христианина, который не улыбнулся бы невежеству адвентистского проповедника из округа Джексон, который, увидев в небе воздушный шар воздухоплавателя Кинга, решил, что это второе пришествие Христа, опустился на колени и закричал Кингу, который как раз выбрасывал мешок с песком, в то время как его спутник открывал бутылку экспортного пива: «О, Иисус, не пройди мимо меня».

И все же грешно смеяться над беднягой, который принял рекламного агента чикагского магазина одежды за Спасителя, совершающего, как он полагал, свой второй прощальный тур. Священник так долго проповедовал о втором пришествии Христа, что ждал Его каждую минуту. Живя в глуши, он с таким же успехом мог бы принять за объект своих поисков парня, едущего по проселочной дороге на велосипеде с волосами и ногами, расставленными в разные стороны.

Нам следует пожалеть беднягу за его невежество — нам, которые верят, что когда Христос действительно придет, Он придет по старинке, а не в роскошном вагоне или верхом на корзине воздушного шара. Но мы не можем не задаться вопросом, что подумал адвентист, когда он воззвал к своему Спасителю, как он полагал, а воздухоплаватель швырнул в него мешком с песком, а другой парень в корзине выбросил пивную бутылку и спросил: «Где, черт возьми, мы находимся?»

Адвентист, должно быть, подумал, что Спаситель человечества путешествует в чертовски странной компании или что Он взял другого парня с собой в качестве устрашающего примера. И что мог подумать адвентист, когда увидел сообщение, выброшенное с воздушного шара, и с дрожащими конечностями и бьющимся сердцем подобрал его, веря, что это повеление свыше для грешников, а обнаружил, что это всего лишь рекламная листовка чикагского магазина готовой одежды.

Он, должно быть, пришел к выводу, что Сын Человеческий опустился довольно низко, раз взялся за работу расклейщика объявлений для базара двусторонних ольстеров и бумажных воротничков. Это, должно быть, дало пищу для размышлений адвентистскому проповеднику, когда он поднял пустую пивную бутылку, брошенную в него с колесницы, которая, как он полагал, несла на землю искупителя людей. Он, должно быть, задавался вопросом, не отправился ли какой-нибудь пивовар из Милуоки на небеса и не открыл ли там пивоварню.

Конечно, мы, люди разумные, которые узнали бы воздушный шар, если бы увидели его, не имели бы подобных мыслей, но мы должны помнить, что этот бедный адвентистский проповедник думал, что настал день, обещанный так давно, и что Христос собирается совершить посадку в крепком республиканском округе. Мы можем посмеяться над разочарованием адвентиста из-за того, что воздушный шар не привязался к пню и не взял его на борт, но для него это было серьезное дело.

Он ждал повозку, полный надежд, и когда она появилась, и он увидел шлем на голове Кинга и решил, что это венец славы, его сердце забилось от радости, и он умолял в жалобных выражениях не проходить мимо, а проклятый газовый мешок полетел дальше и приземлился на клюквенном болоте, и бедному, глупому, слабому, близорукому человеку пришлось очень резво поработать, чтобы уворачиваться от мешков с песком, пивных бутылок и рулонов рекламных плакатов магазина одежды.

Адвентист был бы оправдан, если бы отрекся от своей религии и вступил в Демократическую партию. Это действительно печально.

ПРИЧИНА РЕВМАТИЗМА.

Одна из самых примечательных вещей в медицине — это открытие, недавно сделанное филадельфийским врачом. Когда проходят сотни лет без каких-либо новых открытий, а когда одно и делается, вроде вакцинации, и они не уверены до конца, стоит ли оно чего-нибудь, новое открытие, за которое первооткрыватель готов поручиться, — это большое дело. Этот филадельфийский врач обнаружил, что ревматизм является прямым следствием холодных ног.

Нет ни одного открытия в анатомии человека, которое было бы более логичным, чем это. Многие тысячи мужчин ходят скрюченными и искалеченными ревматизмом, страдая от невыразимых мук, и они никогда не знали, что заставляет их кости ныть. Конечно, они знали, что у их жен холодные ноги, но они понятия не имели, что каждый раз, когда эти «ледышки» второго размера прикладывались к пояснице, чтобы согреться, они сеяли семена ревматизма.

Мы полагаем, что на каждый квадратный дюйм холодной женской ступни приходится сто фунтов мужского ревматизма, и филадельфийский врач должен быть поблагодарен мужчинами с ревматическими наклонностями, а также женщинами с арктическими конечностями за это своевременное открытие. Нет женщины, которой нравилось бы видеть своего мужа в муках ревматических болей, и теперь, когда они знают, что их холодные ноги принесли столько страданий, мы надеемся, что они постараются начать другую жизнь.

Конечно, мы не ожидаем, что какая-нибудь женщина будет ложиться в постель, оставляя ноги на полу или под угольной печкой. Этого ожидать нельзя. Но они могут принять какие-то меры, чтобы смягчить суровость лютой зимы. Они могут покрасить свои ступни в приятный теплый цвет или нарисовать летний закат на подъеме стопы, или камин на подошве. Все, что сделает их ноги теплыми на вид, станет облегчением для их ревматичных мужей. Пара цинковых калош для ношения в постели помогла бы сделать очень холодные ноги на несколько градусов теплее.

Мужчины слишком ценны, чтобы быть искалеченными ревматизмом только ради временного комфорта, который они могут доставить своим женам, позволяя использовать свою поясницу вместо каминной решетки. Мы надеемся, что холодноногая часть нашего женского населения посмотрит на это дело в истинном свете и, если потребуется, будет оставлять свои ноги в комнате швейцара перед сном, получая за них квитанцию.

КАК БЫЛ ИСКАЛЕЧЕН БАКАЛЕЙЩИК.

Стрельба в бакалейщика в Эпплтоне человеком, которому тот предъявил счет, напоминает нам о единственном бакалейщике, которого мы когда-либо искалечили за предъявление счета. Его звали Смит, и он жил в Ла-Кроссе. Мы полагаем, что на свете бывали люди и похуже, чем этот Смит в то время, хотя как это возможно, мы не понимаем. Мы накопили довольно большой счет в его бакалее и были готовы продолжать закупаться у него, но почему-то он заупрямился и сказал, что этому должен прийти конец.

Мы сказали ему, что никогда не закупались у него потому, что нам нужны были его товары, а просто чтобы доставить ему удовольствие нашего общества, и указали ему на ущерб, который нанесет его бизнесу наш уход. Мы сказали ему, что люди подумают, будто он нас обманул, и больше не придут к нему. Он ответил, что знает, что это будет довольно тяжело, но постарается как-нибудь справиться.

Что ж, спорить было бесполезно, и в конце концов, помогая ему по хозяйству, мы оплатили весь счет, кроме полутора долларов, и тут он начал свои преследования. Он называл нас плешивым старым катамараном. Он следовал за нами в салун, когда кто-то угощал, забирал наш стакан пива и говорил, что запишет нам это в счет. Он ловил нашу собаку и предлагал отрезать кусок ее хвоста, чтобы записать нам это в счет по такой-то цене за дюйм.

Он встречал нас при выходе из церкви и прямо при людях просил нас пойти на пивоварню и сыграть в педро. Он говорил, что как-нибудь придет к нам домой на обед, и всякие другие гадости. Однажды мы зашли в его лавку, чтобы насладиться его обществом и поесть крекеров с сыром — ибо знайте, мы никогда не обижались на него, на самом деле нам даже нравился этот старый хрыч, — когда он предложил нам присесть и поговорить.

Мы сели на ящик из-под крекеров, на котором был пчелиный воск, и после жаркой дискуссии о финансах обнаружили, что расплавили около двух фунтов воска на своих брюках, и Смит настоял на том, чтобы записать это на наш счет. Это стало последней каплей, и когда он назвал нас дьявольским, вспыльчивым гутугеном, наша горячая южная кровь закипела. Мы схватили треску, которая висела перед лавкой, пока не стала твердой и острой, как тесак, и ударили его.

Острый край трески пришелся ему по второму суставу указательного пальца и отсек палец так чисто, как это можно было сделать бритвой.

Он сказал, что это все решает, выдал нам квитанцию об оплате в полном объеме, и с тех пор мы стали закадычными друзьями.

Одну вещь он утверждает даже сейчас, а именно: рассказывая людям, которые спрашивают его, как он потерял палец, что он стер его, стирая отметки «севен-ап» на столе во время игры в педро.

Сейчас он пытается вести другую жизнь, будучи городским клерком Ла-Кросса, но эта статья напомнит ему о старых временах, и он сможет вспомнить, с каким видом оскорбленной невинности мы вытерли кровь с той трески и повесили ее как вывеску, и как Смит продал ее на следующий день Фрэнку Хэтчу в качестве подкладки под седло. Нет, спасибо, мы не пьем.

ЛАГЕРНОЕ СОБРАНИЕ В БЕЗЛУННУЮ НОЧЬ.

Житель Дартфорда, посещавший лагерное собрание в том месте, спрашивает у Brandon Times, почему лагерные собрания всегда проводятся тогда, когда луна не светит. Сотрудник Times сдается и переадресовывает вопрос The Sun. Мы тоже сдаемся.

Не похоже, чтобы организаторы лагерных собраний намеренно заглядывали в альманах, чтобы выбрать неделю для собрания в безлунную ночь, хотя такие собрания всегда проводятся тогда, когда луна не имеет никакого значения. Если они это делают, значит, на то есть причина. Хорошо известно, что щука лучше всего клюет в безлунные ночи, и вполне возможно, что грешники лучше «клюют» в это время.

Может быть, в атмосфере безлунной ночи есть что-то такое, что делает лагерное собрание более приятным. Безусловно, братья и сестры могут общаться так же хорошо, если не лучше, когда нет яркой луны, которая могла бы помешать и напугать их, и они могут делиться своим опытом так же легко, как если бы было светло.

Молитвы праведников так же действенны в темноте чулана, как и в выставочном павильоне с электрическим светом, и пока грешники будут делать много того, чего не должны делать, и не делать того, что никогда не должны были делать, безлунная ночь, вероятно, самая полезная.

Люди не хотят обгореть на солнце ночью. Нам кажется, что работа по обращению могла бы проводиться так же хорошо и при полной луне, но статистика показывает, что это не так, и мы готовы предоставить участникам лагерных собраний презумпцию невиновности.

Опять же, может быть, виновата луна. Никто бы не винил луну, если бы она была полной и смотрела на обычное лагерное собрание, если бы ее стошнило, она пошатнулась за облаком, побледнела и отказалась выходить, пока лагерное собрание не разогнала полиция.

ЕЩЕ ОДИН ВЗГЛЯД НА БОЧОНОК

Убийство старого мистера Атли в округе Грин-Лейк его сыном предстало в новом свете после того, как сын сделал свое заявление. В то время, когда поступили первые новости, мы были склонны винить молодого мистера Атли, так как нет ничего, что ранило бы наши чувства сильнее, чем известие о том, что юноша в самом расцвете мужественности, когда на его верхней губе только начинают появляться пушок, и когда весь мир лежит перед ним, чтобы он покорил его и положил к своим ногам, преднамеренно выпустил шесть пуль 40-го калибра в различные места тела своего почтенного отца, который воспитывал его с детства, наполнял его ум полезными знаниями или, возможно, играл в «мамблти-пег» с помощью щепки по тому месту, где в более поздние годы другой отец может приложить продолговатые куски кожи, из-за его привычки класть свой юный живот на калитку, на которой качается нежная дева, принадлежащая этому другому отцу, в то время как он кормит ее глюкозой по поводу прекрасного замка, который он воздвигнет своими собственными руками на господствующей высоте, окруженный виноградными лозами и розами, в золотые порталы которого он введет ее и высыплет к ее ногам драгоценные сокровища Востока, когда этот хрыч знает, что он никогда не сможет заработать больше двенадцати шиллингов в день на ферме в самый долгий день своей жизни, и что если она выйдет за него замуж, ей придется подрабатывать мытьем лестниц, готовить печень на масляной горелке и носить то же платье, в котором она вышла замуж, пока оно не начнет стоять само по себе. Мы говорим, что мы против того, чтобы молодые люди убивали своих отцов. Нам это никогда не казалось правильным. Но поскольку дополнительные отчеты по этому делу получены, и мы узнаем, что старый мистер Атли был пьяным дебоширом, который брал фермерских лошадей и уезжал в город на трехдневную пьянку, оставляя молодого человека делать всю работу, а возвращаясь, жаловался, что работа не сделана, и если парень пытался объясниться, его сбивали с ног поленьем, и что в этот раз он пытался препарировать молодого Атли мясницким ножом, утверждая, что собирается повесить его шкуру на заборе и вырезать ему печень и желудок, и другие вещи, которым доктор Таннер предоставил отпуск, и что молодой человек застрелил своего отца просто чтобы сохранить мир в семье и спасти свою собственную жизнь, и что в панджандруме старика было четыре кварты сырого виски, когда он отдал концы, мы чувствуем желание извиниться перед молодым человеком и сказать ему, что он оказал своей стране огромную услугу, уничтожив своего родителя, дитя мое. Когда старик доходит до того, что не может наслаждаться жизнью, не напиваясь виски и не вырезая куски печени из живых людей, чем скорее он поднимется по золотой лестнице, тем лучше.

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ДЬЯКОН И МИРСКАЯ КОРОВА.

Один из тех случаев, которые заставляют благочестивого человека проклинать все живое, произошел в Джейнсвилле на прошлой неделе. Деловой человек, которого мы все знаем, встал в прошлый вторник утром и прогулялся вниз к Монтерею, чтобы полюбоваться красотами природы и нагулять аппетит к завтраку. Это человек, который весит около 150 фунтов, хотя он такой же игривый, как и любой другой, когда случай требует игривости.

Вглядываясь в кристальные воды реки Рок, он решил искупаться, поэтому разделся, положил одежду на землю и нырнул. Он резвился с волнами и махал руками уже несколько минут, когда услышал мычание на берегу, и, подняв глаза, увидел корову, которая рыла землю и вонзала рога в его одежду. Вы знаете, как запах крови или падали заставляет самую кроткую корову встать на дыбы, рыть землю и мычать. Не то чтобы там была кровь или падаль, но корова вела себя именно так. Возможно, она учуяла запах демократа от его одежды. Как бы то ни было, она заставила Монтерей взвыть, а крупный мужчина в воде нырнул за камнями, чтобы бросать их в корову. Она проткнула одним рогом одну штанину его брюк, а другим рогом — широкую часть, и была занята жеванием его рубашки, когда камень попал ей в круп, и она помчалась с этими двумя предметами одежды к приюту для слепых, куда она, очевидно, и принадлежала, тряся головой, чтобы сбросить брюки с рогов, и жуя рубашку, как будто это была отрубная каша.

Благочестивый человек выскочил из воды к корове и сказал «кис-кис, кис-кис» (ко-босс, ко-босс), но она взглянула на его фигуру, отвернулась и не очень-то «ко-боссила». Военная карта мыслей этого джейнсвилльского бизнесмена, когда он увидел, как корова уходит, хорошо бы продавалась, если бы она была проиллюстрирована картинкой туземца-зулуса, собирающего листья бучу. Он сказал, что он благочестивый человек и всегда старался вести другую жизнь и поступать по справедливости, но отныне он будет проклят, если не убьет каждую проклятую корову, которая ему попадется.

Единственное, что оставила корова, — это его шляпа, жилет, туфли и чулки. Он надел их и бросился в погоню за коровой. Жилет был одним из тех жилетов «дедушкиных часов», которые останавливаются, чтобы никогда больше не пойти, своего рода жилет эмигранта, который стоит дорого. Это был не длинный, затяжной, эмоциональный жилет; его нельзя было назвать благотворительным жилетом, потому что благотворительность начинается дома и покрывает множество невыплаченных долгов в казну. Он попытался вспомнить некоторые из десяти заповедей, чтобы повторить их, но единственное, что пришло ему на ум, было «Подтяни свой жилет».

Его глаза обшарили горизонт, чтобы увидеть, не смотрит ли кто, и он увидел, что территория вокруг приюта для слепых кишит людьми обоих полов. Он поблагодарил небеса за то, что по непостижимым путям Провидения люди были созданы слепыми, но его радость по поводу этого бедствия смешалась с печалью, когда он подумал, что учителя в приюте наделены самым совершенным зрением.

Когда корова приблизилась к воротам территории, он сделал одну попытку преградить ей путь, но она пробежала мимо него, и тогда он попытался достать пистолет из заднего кармана своих брюк, чтобы покончить с собой, когда снова осознал, что он действительно босой от жилета до чулок, и сел под деревом, чтобы умереть от медленного голода, но прежде чем начать голодать, он снова встал и принял вертикальное положение из-за муравьев. Это пикник для муравейника — полакомиться человеком, который потерял свои брюки, как бы то ни было, и он последовал за коровой, говоря «ко-босс» самыми жалобными акцентами, которые когда-либо использовал житель Джейнсвилла.

Корова оглянулась, и в этот момент брюки зацепились за саженец, соскочили с ее рогов и упали на землю. Благочестивый человек увидел в этом прямое вмешательство Провидения, и он пожалел, что ругался. Он влез в свои брюки так быстро, что у него закружилась голова, и как раз когда толпа в приюте спустилась к воротам, чтобы посмотреть, что за странного вида теленок идет домой за коровой, мужчина побежал в город, оставив рубашку корове.

У людей в приюте есть рубашка, и на воротнике вышиты инициалы этого человека, но он никогда за ней не придет. Один рукав сжеван, а грудь разорвана противоречивыми эмоциями и коровьими зубами. Мужчина продает гвозди и шумовки с отсутствующим выражением лица и больше не хочет, чтобы коровы бегали на свободе.

ВОПРОС О КОШКАХ.

Нью-Йоркское общество защиты животных наконец приняло меры, направленные на уничтожение неподобающих, аморальных и бездомных кошек, и агенты работают, отлавливая ночных бродяг и передавая их в соответствующие органы общества, которые распоряжаются их умертвить.

Это действие не может не получить одобрительных комментариев со стороны всех лояльных граждан, и, поскольку Общество защиты животных Милуоки является филиалом Нью-Йоркского общества, вполне разумно предположить, что пройдет немного времени, прежде чем наше местное общество займется истреблением кошек. Здесь есть огромное поле деятельности для такого общества, и аплодисменты ждут гуманных людей, которые объединились, чтобы избавить этих кошек от их страданий.

Мы знаем, что найдутся те, кто скажет, что кошки не страдают, когда извергают те душераздирающие пассажи из ненаписанных опер под кустами смородины, но мы не можем не думать, что они находятся в самых сокрушительных страданиях, избавить их от которых было бы милосердием, иначе они не жевали бы свои слова так и не сплевывали бы воображаемый табачный сок, смешанный с шерстью и сквернословием. Мы знаем, что люди, когда наслаждаются обществом друг друга, не стонут, не царапаются и не ходят с выгнутыми спинами, выпученными глазами и не взбираются на заборы, и можно сделать безопасный вывод, что эти ночные кошки испытывают боль. Конечно, кошки не люди, хотя они наделены некоторыми человеческими инстинктами, такими как ночные прогулки и следование за другими кошками.

Сидение на остром краю дощатого забора часами, глядя на соседскую кошку и изредка мяукая, может быть уподоблено исследователем природы людям, которые часами сидят на чугунном сиденье в парке, обнявшись; но это совсем другое. Мы еще не слышали о случаях, когда в парках на земле находили клочья шерсти, и ни один молодой человек или девушка после вечера в парке не приходит на работу утром с выцарапанными глазами, искусанными ушами или настолько скованными, что не могут встать из-под печки, не получив пинка. Взвешивая это дело тщательно и беспристрастно, мы должны отдать пальму первенства за хорошее поведение, правильную осанку и хорошее гражданство людям, которые посещают парки ночью, а не кошкам, которые устраивают пикники под нашими кустами крыжовника и играют в «Копенгаген» на наших заборах, когда те, кто вырастил их с невинного котеночного возраста, думают, что они в постели и спят.

Так что ясно, что у общества защиты животных есть работа. Мы, как народ, устали видеть кота Томаса, который никогда не платил налогов, взбирающегося на поленницу, раздувающего хвост до размеров скалки, бросающего вызов всем законам, плюющего на лапы и говорящего на вульгарном языке кошке Марии, скромной и застенчивой, «Нападай, Макдафф, и проклят будь тот, кто первым крикнет "мяу"». Этому должен прийти конец. Общество защиты животных скоро выйдет на след врага.

Мы знаем, что война вот-вот начнется, потому что мистер Холтон ушел с поста президента общества. Но в обществе есть смелые люди, которые не такие мягкосердечные, как брат Холтон, и они будут бороться с этим кошачьим вопросом до победного конца.

Мы почти видим мистера Оливера с его верным дробовиком, пробирающегося по задним переулкам в полночь, его белый плюмаж всегда можно найти там, где кошачьей шерсти больше всего. Джон Вудхалл встретит его после того, как враг будет в беспорядке изгнан за забор и найдет убежище под кустами, и они сравнят записи и кошек. Добрый мистер Спенсер видит надпись на стене, и его голос замолкнет для кошек. Уинфилд Смит и Чез Рэй выйдут при бледном лунном свете с набитыми дубинками и будут играть на понижение кошек, в то время как профессор Макаллистер и капеллан Гордон из Маяка споют торжественный реквием за упокой предполагаемых душ ночных оперных исполнителей на заднем заборе, и благодарный народ примет резолюции с благодарностью за то, что там, где когда-то были хаос и кошачья шерсть, к утру будет мир и добрая воля. И пусть благодать, милость, мир и множество кошачьих скальпов пребудут с отважными ночными всадниками Общества защиты животных Милуоки. Брысь!

РЫЦАРЬ И БРАЧНАЯ СПАЛЬНЯ.

Во время конклава в чикагском отеле произошла одна из тех вещей, которые так близки к драке и в то же время настолько смешны, что не знаешь, стоишь ты на ногах или на лошади. Конечно, некоторые из присутствующих Рыцарей были из глуши, и хотя они хорошо разбирались во всех тайных делах ордена, они были ужасно «новыми» в отношении городских обычаев.

Был один Сэр Рыцарь из висконсинских сосновых лесов, который никогда раньше не был в большом городе, и его свежесть была предметом замечаний. Он был великодушным джентльменом и другом, которым мог бы гордиться любой человек. Но он был свеж. Он пришел в отель «Палмер Хаус» во вторник вечером, после большого бала, уставший почти до смерти, зарегистрировался и попросил кровать.

Клерк сказал ему, что, возможно, придется спать на красной кушетке в комнате с двумя другими людьми, но это лучшее, что можно сделать. Он сказал, что это нормально, он «пытался спать на одной из тех коек в лагере, но это чуть не сломало ему спину», и он будет очень рад попасть на кушетку. Клерк позвал посыльного и сказал: «Проводите джентльмена в 253-й».

Мальчик взял саквояж Рыцаря и пошел к лифту, дверь открылась, Рыцарь вошел и начал снимать пальто, когда огляделся и увидел женщину на обитом плюшем сиденье лифта, прислонившуюся к стене с головой на руке. Она была одета в бальный костюм, в одно из тех белых платьев с оксфордскими завязками, с низким вырезом на подъеме, которое выглядело в помятом и растрепанном состоянии, в котором она сбежала с выставочного бала, очень похожим для Рыцаря на рыцарскую рубашку. Изумленный лесоруб перестал снимать пальто и побледнел. Он посмотрел на женщину, а затем на лифтера, которого принял за жениха, и сказал:

«Клянусь Галлом, мне сказали, что мне придется спать с парой других людей, но я понятия не имел, что попаду на свадебную вечеринку в чертовски маленькой брачной спальне не больше курятника. Но во мне нет ничего подлого, только клянусь, это довольно тесные помещения, не так ли, мисс?» и он сел на один край сиденья, поставил носок одного ботинка на икру своей ноги, взял пятку другой рукой и начал его снимать.

«Сэр!» — говорит леди, открывая глаза и начиная осознавать ситуацию, и она вскочила и уставилась на Рыцаря так, словно собиралась его съесть.

Он перестал тянуть за каблук ботинка, посмотрел на женщину, когда она накинула свободную шаль на свои плечи с низким вырезом, и сказал:

«Ну не надо так реагировать. Бухгалтер сказал мне, что я могу спать на кушетке, но вы можете ее занять, а я устроюсь на полу. Я не свинья. Иногда они думают, что мы немного грубые там, в Восо, но мы всегда отдаем лучшие места женщинам, и не забывайте об этом», — и он снова начал дергать ботинок.

К этому времени лифт достиг следующего этажа, и когда дверь открылась, женщина выскочила из двери, а лифтер спросил Рыцаря, на какой этаж он хочет подняться. Он сказал, что «не хочет ни на какой этаж», если только та женщина не хочет кушетку, но если она обиделась и не хочет там оставаться, он собирается спать на кушетке, и начал расстегивать жилет.

В этот момент дюжина дам и джентльменов вошли в лифт с этажа гостиной, и все они с изумлением посмотрели на Рыцаря. Пять дам сели на плюшевое сиденье, а он огляделся, подобрал свои ботинки и саквояж и направился к двери, говоря:

«О, скажите, это уже слишком. Я мог бы ужиться с одной женщиной и мужчиной, но когда они подсовывают двенадцать взрослых человек фермеру в такой душегубке, как эта, я лучше пойду в лагерь», — и он вышел, чтобы встретиться с полицейским, управляющим дома и двумя клерками, которых вызвала женщина, вышедшая первой и сказавшая, что в лифте пьяный мужчина. Они обнаружили, что он трезв, и все, что с ним было не так, — это то, что он не был «соленым» (опытным), последовали объяснения, и его отправили в номер по лестнице.

На следующий день некоторые из Рыцарей услышали эту историю, и это стоило человеку из Восо несколько долларов, чтобы оплатить счет в баре, и говорят, что он угощает до сих пор. Такие случайности случаются в этих больших городах.

ГОНКА ДОМАШНИХ ПРИСЛУЖНИЦ.

На ярмарке в Миннеаполисе уже несколько месяцев рекламировалась двадцатимильная скачка на лошадях между калифорнийской и миннесотской девушками, и в среду она состоялась. Девушки были великолепными наездницами, но им приходилось менять лошадей каждую милю, а лошади были незнакомы девушкам и возбуждены, и толпа из 30 000 человек была возбуждена, и девушек пинали, топтали и силой втискивали в седла, и лошади срывались с места, толпа выла, лошади летели, а бедные девушки вздыхали и держались зубами и ногтями, ожидая каждую минуту, что их сбросят и затопчут лошади и толпа.

Пандемониум продолжался до седьмого раунда, когда седло мисс Джуэтт, девушки из Миннесоты, соскользнуло, и она была выброшена на землю на задней прямой, и толпа требовала, чтобы распорядитель соревнований послал ей другую лошадь, в то время как калифорнийская девушка с криками неслась по треку. Им пришлось послать носилки за девушкой, и ее принесли к судейской трибуне почти как холодный труп, ее бледное лицо проступало сквозь грязь, а обмякшее тело говорило само за себя.

Тогда люди, которые наслаждались «весельем», посмотрели друг на друга, как бы говоря: «Мы самые большие дураки за пределами конгресса, раз наслаждаемся хладнокровным убийством и называем это весельем». Девушка будет жить, хотя некоторые из ее костей искривлены. Вся эта тема женской верховой езды неправильна. Используются те же глупые дамские седла, что использовались до потопа, без каких-либо улучшений с тех пор, как Ева ездила в город за доктором, когда у Адама был ревматизм.

Женщины могут ездить так же хорошо, как и мужчины, если им дать шанс, но сажать их на лошадь, когда обе ноги находятся с одной стороны животного, так что им приходится учитывать такой же вес других частей тела с другой стороны для баланса, — это неуклюже и опасно, и удивительно, что больше из них не падают и не расплющиваются. Хорошо сложенная женщина способна ездить верхом так же, как и мужчина. Ее ноги достаточно сильны, чтобы удержать ее на лошади — мы говорим «ноги» со знанием дела, потому что это правильное название для них, — если она может держать по одной с каждой стороны, но закрыть одну ногу, как складной нож, и повесить ее на луку седла, и получить за нее квитанцию, и забыть, что у нее есть нога, а другую позволить безвольно свисать рядом с лошадью, пяткой ударяя ее в шестое ребро, — это все чепуха, и эти две ноги, которые должны быть главной опорой всадника, бесполезны, как две бейсбольные биты, подвешенные к седлу. От всех преимуществ ног в дамском седле их можно было бы так же хорошо отрезать и оставить дома.

Конечно, они удобны, если дама хочет спешиться в лесу и собирать цветы или залезть на дерево за белкой, но как только она садится в седло, ее ноги не стоят пороха, чтобы их взорвать. А если говорить об упражнениях и развитии мышц, то ходьба на милю лучше, чем езда все лето.

При ходьбе ноги и все мышцы тела приходят в действие, кровь бежит по венам, и девушка выглядит как чистокровная, но при верховой езде ноги остаются в бездействии, засыпают и их приходится будить, когда владелица спешивается, и все упражнения достаются частям человеческого тела, в которых нам никогда не казалось, что есть абсолютная необходимость в большем развитии.

Правда, верховая езда делает щеки красными. Что ж, кровь, которая не прилила бы к голове после такой болтанки, не стоила бы того, чтобы ее иметь. Она должна куда-то деваться. Она не может пойти в ноги, потому что они парализованы, будучи свернутыми, как у портного, чинящего брюки. Верховая езда для дам в дамском седле — это заблуждение и ловушка, она не стоит и выеденного яйца, и никогда не будет стоить ни цента, пока женщины не смогут ездить как мужчины. Тогда нижние конечности — теперь это конечности — будут развиты, результатом будет здоровье, и не будет опасности, что седло перевернется и беспомощную женщину потащит к смерти.

Нет ничего неприличного в том, чтобы ездить по обе стороны лошади, если они однажды привыкнут к этому. Но они должны избавиться от этого суеверия, что для верховой езды женщина должна закручивать свои конечности в папильотки.

ПРОБЛЕМЫ МИСТЕРА СТОРИ.

В депеше из Чикаго говорится, что Уилбур Ф. Стори из Times находится в плохом состоянии, и что он передвигается, опираясь на свою молодую жену одной рукой и на трость другой, что он верит, что его конец близок, и что он щедро жертвует церквям, перестал оскорблять священников и пытается вести другую жизнь.

Мы не имели бы возражений против того, чтобы мистер Стори отправился на небеса. Как бы он ни пытался революционизировать там все и управлять этим местом, нас там будет достаточно, чтобы удерживать баланс сил и не дать ему причинить какой-либо особый ущерб. Кроме того, мы не верим, что он несет ответственность за мерзости своей газеты. Это все злые молодые люди, которых он держит. Четверо, которых мы знаем, Уилки, Сноудон, Сеймур и Док Хинман, — это достаточно, чтобы у поистине доброго мистера Стори были ночные поты. Они никогда не отказываются, когда вы приглашаете их, и они полны коварства.

Стори больше всего одурачили со Сноудоном. Сноудон — выпускник хорошего христианского колледжа в Рипоне, красивый молодой блондин с самым смиренным и благочестивым лицом, которое мы когда-либо видели, таким, которое, кажется, притягивает к нему людей. Его сердце нежное, и он плачет при рассказе о страданиях. Незнакомец, глядя на его лицо в покое, сказал бы, что он евангелист и столп какой-нибудь церкви, и что он общается только с поистине хорошими людьми, но он играет в дро-покер лучше всех в Чикаго.

Ребята говорят, что когда Стори нанял Сноудона после пожара, он поручил ему заниматься отделом воскресной школы, следить за церковными собраниями и освещать полуденные молитвенные собрания, но что, давая ему инструкции об обязанностях, которые он должен будет выполнять, Стори предложил, поскольку вечер был уже поздний, сыграть в «старую деву», невинную игру в карты.

Мистер Сноудон поначалу колебался, сказал, что это то, чего он никогда не позволял себе делать, прикасаться к картам, так как обещал своему старому профессору, мистеру Мерриллу из колледжа Рипон, что никогда не сделает ничего, что могло бы навлечь позор на его alma mater, но, видя, что это Стори, он сыграет одну партию, просто на удачу. Ну, вы знаете, как это бывает. Одно слово за другое, они перешли, легкими этапами, к дро-покеру, и прежде чем Сноудон ушел, он выиграл у Стори двести восемьдесят долларов и цепочку для часов из оро-иде.

Мистер Стори сказал своей жене на следующее утро, что он никогда в жизни так не ошибался в благочестивом на вид молодом человеке. «Почему», — сказал он, листая Библию, чтобы прочитать главу перед утренней молитвой, — «этот белобрысый хрыч собирал пару двоек и получал фулл-хаус из тузов. Давайте объединимся в молитве».

Однако он не собирался позволить никакой другой газете заполучить талант Сноудона, поэтому он дал ему отдельный кабинет наверху в здании Times, и в любой день, после 3 часов дня, вы можете пойти туда и одолжить у него пару долларов, если вы в Чикаго на мели.

The Sun надеется, что мистер Стори может жить столько, сколько сможет делать на этом деньги, и когда он умрет, что он может отправиться в небесные сферы, но он не должен идти и строить там временные места и брать по доллару с головы за нас, парней из провинции, чтобы посмотреть, как проходит процессия. Мы можем терпеть такие вещи здесь, на земле, но когда мы попадем туда, мы должны получить честную игру или выйти из игры.

ТРАГЕДИЯ НА СЦЕНЕ.

Тенденция сцены — представлять практические, повседневные дела в пьесах, и наиболее успешными являются те, которые наиболее естественны. Подковка лошади на сцене в пьесе привлекает внимание аудитории удивительным образом и хорошо собирает залы. Внутренняя работа пивоварни или мельницы — это большой козырь, но в этом мало трагедии. Если бы они могли пропустить человека или двух через колесо и превратить их в фарш или короновать их в пивном чане? Аудитория могла бы аплодировать так же, как они делают, когда восемь или девять человек зарезаны, отравлены или обезглавлены в «Гамлетах» и «Трех Ричардах», где трупы навалены друг на друга.

Что нужно людям, так это компромисс между старой трагедией и новой комедией. Теперь, если бы какой-нибудь менеджер мог поставить любовную пьесу, где героиня идет на бойню, чтобы поговорить о любви с мясником, вместо кузницы или пивоварни, это бы сработало. Можно было бы создать декорации для бойни со всей атрибутикой для забоя скота и статистами-мясниками, которые стояли бы вокруг звездного мясника с тесаками и ножами.

Звездный мясник мог бы сидеть на бочке со свиными ножками или куче голов и рогов и размышлять о своей безответной любви, затачивая мясницкий нож о свой сапог. Час забоя настал, скот можно было бы выгнать на сцену, звезда мог бы сбить быка, перерезать ему горло, повесить его за задние ноги и освежевать, а аудитория смотрела бы на это, затаив дыхание.

Как только он собирался вскрыть тело мертвого животного, оркестр мог бы внезапно нарушить тишину, и героиня могла бы вывальсировать из-за кучи сушеного мяса, висящего с одной стороны, одетая в лавандовое атласное платье принцессы со шлейфом, в белой приемной шляпе со страусиными перьями и, пробираясь через кровь быка на ковре, крикнуть: «Останови свою руку, Реджинальд!»

Звездный мясник мог бы остановиться, вытереть нож о свой фартук, жестом приказать статистам-мясникам уйти, и он сделал бы три шага через кровь и шерсть к героине, взял бы ее за запястье своей окровавленной рукой и крикнул: «Чего ты хочешь, Мэри Андерсон де Монморанси?» Затем они могли бы сесть на ящик с кишками, печенью и прочим и обсудить это, и занавес мог бы опуститься, когда героиня падает в обморок в объятиях мясника.

Между этим актом и следующим могло бы пройти семь лет, и сцена могла бы быть в пансионе, и какая-то часть той же говядины могла бы быть на столе, и все такое. Конечно, мы не хотим вдаваться в детали. Мы не драматурги, но мы знаем, что работает. Люди устали от имитации крови на сцене. Они возмущаются, видя, как человека убивают в одном акте, а в следующем он выходит как новенький. Любой хороший драматург может взять подсказку из этой статьи и дать стране пьесу, которая возьмет приз.

Представьте Джона Маккалоу или Барретта, которые вместо того, чтобы убивать римских статистов в ночных рубашках и с голыми ногами, убивают техасского быка. Вот где вы получили бы то, за что заплатили. Это заставило бы их показать металл внутри себя, и им пришлось бы танцевать вокруг, чтобы не получить рог в свои брюки. Не требуется никакой смелости, чтобы выйти за кулисы с мечом и убить достаточно статистов для месива. Дайте нам немного трагедии на бойне, прямо сейчас.

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Нет ничего более трогательного, чем галантность мужчин, совершенно незнакомых людей, по отношению к даме, попавшей в неловкое положение. Любой мужчина, у которого есть сердце и который видит, что одежда дамы пришла в беспорядок таким образом, что она сама этого не замечает, даже если она ему совершенно незнакома, укажет ей на ее неприятность, чтобы она могла привести себя в порядок и не привлекать к себе лишних взглядов. Но иногда эти попытки совершить доброе дело не находят понимания, и мужчины оказываются в дураках.

Это наглядно проявилось в Уотертауне на прошлой неделе. Люди, без сомнения, заметили, что одна из последних женских мод — носить по подолу платья красную полосу, которая идет по всему кругу. Посвященным это кажется очень милым, но мужчина, не разбирающийся в моде, поклялся бы, что у женщины отваливается нижняя юбка, и если бы ее не предупредили и не дали возможности поправить ее, она вскоре оказалась бы в ужасном положении на улице.

Это было в понедельник неделю назад, когда дама из Ошкоша приехала в Уотертаун с визитом, и на ней было черное шелковое платье с красной полосой по подолу. Когда она переходила мост, мистер Кэлвин Чини, джентльмен, у которого сердце на месте, увидел то, что, как он предположил, вскоре приведет к ужасному происшествию, которое поставит даму в неловкое положение, поэтому он подошел к ней с максимально возможной вежливостью, снял шляпу и сказал:

«Прошу прощения, мадам, но, мне кажется, ваш наряд пришел в беспорядок. Вы могли бы зайти прямо сюда, к Кларку, и поправить его», — и он указал на подол ее платья.

Она одарила его взглядом, от которого у него застыла кровь, и, встряхнув платье, пошла дальше. Он сказал, что это был последний раз, когда он пытался помочь женщине в беде.

Она прошествовала вниз к бакалейной лавке и остановилась, чтобы посмотреть на виноград, когда наметанный глаз достопочтенного Питера Брука заметил, что что-то не так. Для Питера подумать — значит сделать, и он тут же сказал:

«Мисс, ваша нижняя юбка, кажется, спадает. Вы можете зайти в магазин, зайти за тот ящик с треской и поправить ее, если хотите».

Это был добрый поступок со стороны Питера, поступок, которым мог бы гордиться любой джентльмен, но он был поражен, когда она велела ему заниматься своим делом, а она сама позаботится о своей нижней юбке, и она удалилась, будучи слегка разгневанной.

Она зашла на почту, чтобы отправить открытку, как раз в тот момент, когда мистер Моак, почтмейстер, вышел из своего личного кабинета вместе с достопочтенным Л. Б. Кэсуэллом, конгрессменом. Мистер Моак, без помощи своих очков, увидел, что назревает неприятность, поэтому попросил Кэсуэлла извинить его на минутку и, повернувшись к окну выдачи, где она спрашивала клерка, во сколько приходит почта, сказал:

«Прошу тысячу извинений, мадам. Негоже незнакомцу обращаться к столь прекрасной особе без представления, но я полагаю, что не нарушаю правила гражданской службы, установленные мистером Хейсом для руководства почтмейстерами, когда говорю вам, леди, что что-то развязалось и красный предмет одежды, который вы так хотели скрыть от взоров мира, заявил о себе и виден невооруженным глазом примерно на две цепи и три звена ниже вашего платья. Я собираюсь уходить, навестить Джо Линдона, независимого кандидата в шерифы, а вы можете зайти в задний кабинет и подтянуть его».

Он не увидел огня в ее глазах, когда выходил, потому что не смотрел на ее глаза. Она вышла, и Док Сполдинг, у которого сердце размером с товарный вагон, увидел это и, коснувшись своей широкополой фетровой шляпы, прошептал:

«Мадам, вам лучше зайти в шляпный магазин и застегнуть вашу...»

Но она пробежала мимо него и уже входила в скобяную лавку, держа руку на кармане, где лежал пистолет, когда мимо проходил Джул Киз. Надо сказать, Джул счел бы себя конокрадом, если бы позволил женщине идти по улице с чем-то не в порядке в одежде, не предупредив ее о последствиях, поэтому он остановился и сказал ей, что она должна извинить его, совершенно незнакомого человека, за упоминание ее нижней юбки, но дело в том, что она спадает.

К этому времени женщина была в ярости. Она купила пистолет и направилась к депо, твердо решив убить первого же мужчину, который к ней пристанет. Она никого не встретила, пока не прибыла на станцию, и села в депо отдохнуть перед приходом поезда.

Пирс, владелец отеля, — один из самых наблюдательных людей, и не успела она просидеть и минуты, как его глаз уловил несоответствие в ее наряде. Он пытался уговорить телеграфиста и экспресс-агента пойти и сказать ей об этом, но они отказались, поэтому он подошел и сел рядом с ней.

«Теплый день, мадам», — сказал Пирс, глядя на красную полосу по подолу ее платья.

Она вытащила пистолет, взвела курок, направила его на Пирса, у которого дрожали все ноги, и сказала:

«Слушай сюда, ты, сопляк. Мне уже полдюжины взрослых людей в городе сказали, что моя нижняя юбка спадает, и я терпела, потому что думала, что они достаточно взрослые, чтобы знать, о чем говорят, но когда мальчишки твоего возраста подходят и думают, что разбираются в женской одежде, это уже слишком, и сейчас начнется стрельба».

Мистер Пирс одним прыжком достиг двери, а затем спрятался за белой борзой и стал ждать, пока она уйдет, что она вскоре и сделала. Когда она садилась в вагон, кондуктор Джейк Сазеровски сказал ей:

«Ваш наряд, мадам, кажется, деморализован», — но она ворвалась в вагон, и ее больше не видели.

С тех пор эти джентльмены узнали, что мода требует красной полосы по подолу платья, и больше не будут совершать ошибок. Но все они были вполне серьезны, и их вмешательство было продиктовано чистой добротой сердца, а не какими-либо злыми помыслами.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ДЬЮБЬЮКА.

На прошлой неделе молодой человек из сельской местности к западу отсюда приехал на вечернем поезде и направился к Гранд-авеню, причем свежая на вид молодая женщина держалась за одну ручку саквояжа, а он держал другую. Они свернули в отель «Планктон Хаус», и с диким блеском в глазах мужчина подошел к книге и зарегистрировал свое имя и имя дамы, которая была с ним.

Пока клерк выбирал пару комнат поблизости, мужчина оглянулся на чернокожего, который нес саквояж, и когда клерк сказал: «Проводите джентльмена в № 65, а даму в № 67», он сказал: «Погоди, эсквайр! Одной комнаты хватит».

Когда их проводили в номер, новобрачный вышел вместе с коридорным и появился в конторе. Выбрав добродушного джентльмена с хорошим местом для роста волос на голове, который стоял за стойкой, жених сказал:

«Скажите, может ли человек наслаждаться религией в этом доме?»

Мистер Уайт сказал, что может, если привезет ее с собой. У них не было ее в наличии для выдачи гостям, но они никогда не мешали тем, у кого она была по прибытии.

«Почему, — говорит управляющий домом, — кто-то мешал вашим молитвам здесь?»

«Нет, не здесь, — сказал мужчина, вытирая лоб красным платком. — Но в Дьюбьюке мешали. Я расскажу вам, как это было. Я женился пару дней назад, и позавчера вечером остановился в отеле в Дьюбьюке. Моя жена никогда раньше не была замужем, совсем, и она застенчива, и думает, что все наблюдают за нами и смеются над нами.

Она вздрагивает от малейшего звука. Ну, мы пошли в наш номер днем, и она начала плакать и сказала, что если бы она не вышла замуж, то никогда бы не вышла, сколько бы ни жила. Я вроде как обнял ее и только собирался сказать ей, что все должны жениться, как раздался стук в дверь, и она подпрыгнула больше чем на тридцать футов. Видите этот палец? Ну, булавка на ее поясе проткнула его насквозь и чуть не заставила меня упасть в обморок. Я держал палец во рту и, сказав ей, что дом не горит, подошел к двери, а там носильщик, который хотел узнать, не нужно ли мне еще угля в камин. Я прогнал его и сел в большое кресло-качалку с женой на коленях, гладил ее по волосам и говорил ей, что если она простит меня за то, что я женился, я больше никогда так не сделаю, и пытался сделать так, чтобы она чувствовала себя как дома, когда раздался еще один стук в дверь, и она перепрыгнула через всю комнату и опрокинула кувшин с водой.

Это кольцо с печаткой на моем пальце зацепилось за ее завитки, и будь я проклят, если вся верхняя часть ее головы не слетела. Я был немного взволнован и подошел к двери, а там горничная с охапкой полотенец, она протянула мне пару и ушла. Моя жена снова вернулась в лагерь и начала плакать и обвинять меня в том, что я дергаю ее за волосы, когда я подошел к ней и обнял ее за талию и только собирался поцеловать ее, как любой мужчина был бы оправдан в поцелуе своей жены при таких обстоятельствах, как она закричала «убийство» и упала на комод.

Я оглянулся, дверь открылась, и в комнату вошел чернокожий с керосиновой лампой, он усмехнулся и сказал, что просит прощения. Теперь я человек, который не дает гневу взять верх над собой, но так как до темноты оставалось три часа, я не видел смысла в лампе и велел ему убираться оттуда. До 6 часов вечера в дверь постучали двадцать раз, и нам стало плохо. Моя жена сказала, что не останется в этом доме и за миллион долларов. Поэтому мы отправились в Милуоки.

Я пытался немного поспать в вагоне, но каждые несколько минут кондуктор будил меня и переворачивал на сиденье, чтобы посмотреть мой билет, а тормозные кондукторы натыкались на мои ноги в проходе вагона и выкрикивали названия станций, пока я не пожалел, что вообще уехал из дома. Теперь я хочу покоя и тишины. Могу я получить их здесь?

Управляющий сказал ему идти в свой номер, и если ему понадобится уголь или ледяная вода, звонить, а если кто-нибудь постучит в его дверь без приглашения, начинать стрелять пулями через дверь. Это решило дело, и когда эти люди вернулись в Айову, они сказали, что эта страна сильно отличается от Дьюбьюка.

ССОРА ВЕТРЕНЫХ ДЕВУШЕК.

Телеграмма из Бруклина гласит, что по окончании спектакля в театре гардероб Фанни Дэвенпорт был арестован Анной Дикинсон, и делается замечание, что Фанни будет оспаривать это дело. Что ж, мы полагаем, что она будет. Какая девушка будет сидеть молча и позволит другой арестовать свой гардероб, не оспаривая этого? Это не пустяк для актрисы — иметь арестованный гардероб после окончания спектакля. Конечно, Фанни могла бы набросить на себя что-нибудь, кусок декорации или занавеску, и пойти в свой отель, но как бы она выглядела? Мисс Дэвенпорт всегда хорошо выглядела в своем гардеробе, но, возможно, дело было только в гардеробе. Без гардероба она может выглядеть очень просто и непривлекательно.

Анна Дикинсон поступила очень плохо. Она ударила Фанни в жизненно важную часть. Актриса с гардеробом — одно из благороднейших творений природы. Она — следующее после честного человека, который является благороднейшим творением, хотя мы не говорим это хвастливо. Мы говорим, что она — следующая после честного человека, с гардеробом, но если у нее нет гардероба, это нехорошо.

Однако мы сменим тему, пока она не стала слишком глубокой для нас.

Теперь вопрос в том, что Анна Дикинсон собирается делать с гардеробом Фанни? Она может думать, что талант Фанни идет вместе с ним, но если она тщательно обыщет карманы, то обнаружит, что Фанни сохранила свой талант и, вероятно, спрятала его под бушелем, или зонтиком, или чем-то еще к этому времени. Анна не может носить гардероб Фанни, чтобы играть на сцене, потому что она не больше банана, в то время как Фанни почти шесть футов ростом, от кончика до кончика. Если бы Анна вышла на сцену в гардеробе Дэвенпорт, мальчишки забросали бы ее рулонами ваты.

Платье Фанни, привыкшее к такому количеству таланта, пришлось бы набить всякой всячиной. В платье Фанни, если бы его надела Анна, как мы помним обеих, нашлось бы место, чтобы положить перину, одиннадцать рулонов ваты, двенадцать фунтов семян для птиц, четыре резиновые воздушные подушки, два десятка полотенец, две латунные птичьи клетки, пачку старых газет, мешок отрубей и тюк сена. То есть в разных местах. Конечно, весь этот хлам не поместился бы в платье в каком-то одном месте. Если бы Анна надела платье Фанни, набила его так, чтобы оно выглядело хоть сколько-нибудь прилично, и попыталась поехать в Канаду, ее бы арестовали за контрабанду.

Да ведь если бы Дикинсон надела пару чулок Дэвенпорт, ну, например, потребовалось бы выписать ордер на обыск, чтобы найти ее. Она могла бы приколоть их верх брошью к горлу, и вся ее фигура не заполнила бы один чулок и наполовину так хорошо, как они были заполнены до того, как их арестовали, и Анна выглядела бы как подарок Санта-Клауса в виде плачущей куклы, повешенной на каминную полку.

Фанни Дэвенпорт — одна из самых красивых и великолепно сложенных женщин на американской сцене и настоящая леди, в то время как Дикинсон, которая получает ее старую одежду по закону, маленькая, некрасивая и сварливая особа, которая думает, что у нее есть миссия. Люди этой страны предпочли бы видеть Фанни Дэвенпорт без какого-либо гардероба, о котором стоит говорить, чем видеть Дикинсон с одеждой, достаточной для открытия магазина секонд-хенд.

НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ СВОЮ ЖВАЧКУ ГДЕ ПОПАЛО.

Женщина в Вайосене, которая жует жвачку, положила свою «жвачку» на зеленую бумажную коробку, а когда снова собралась жевать, отравилась, и с трудом удалось спасти ей жизнь. Это напоминает нам о происшествии, которое случилось с Мэри Андерсон, когда она была здесь в последний раз. Мэри вспомнит, что во второй сцене «Ингомара», как раз когда Партения обвивала себя вокруг сердца варвара, она выглядела бледной, и всякий раз, когда она пыталась сказать ему сладкие слова, она вела себя так, будто была на прогулке по озеру.

Во время некоторых любовных сцен мы помним отсутствующий взгляд в ее глазах, как будто она искала непостижимое или искала дружелюбные перила, чтобы опереться, и когда ее грудь вздымалась от волнения, она вела себя так, будто ожидала вестей из глубинки и сомневалась, останутся ли ее ботинки на ногах или выкинут какой-нибудь номер. Те, кто сидел в левой ложе, вспомнят, что когда она откинула голову на плечо Ингомара, она сплевывала вату в сторону задней части сцены и вела себя как маленькая девочка, которая наелась помидоров.

Ингомар, казалось, заметил, что что-то не так, и держал свое лицо как можно дальше от Партении, насколько позволяли правила светского общества, и теория о том, что она ела лук, выдвинутая лысым мужчиной в партере, нашла много сторонников. Однако это было не так, как мы выяснили, расспросив одного джентльмена-статиста. Хорошо известно, что мисс Андерсон страдает привычкой жевать жвачку и что, выходя на сцену, она приклеивает свою жвачку на старый замок, нарисованный на декорациях.

Был один негодный молодой человек, игравший второстепенную роль в спектакле, с которым Мэри обошлась пренебрежительно, как он думал, и слышали, как он говорил, что заставит ее почувствовать себя плохо. Он сделал это. Он взял ее жвачку и размазал ее так, что она стала тонкой, как бумага, затем положил внутрь жевательный табак, аккуратно завернул и приклеил обратно на старый замок. Мэри ушла со сцены, когда опустился занавес, и, подойдя к замку, клюнула, как окунь. Положив жвачку, которая, как она не подозревала, была с начинкой, в рот, она размяла ее между зубами и перекатывала как сладкий кусочек под языком. Говорят те, кто оказался за кулисами, что когда табак начал действовать, произошла самая ужасная сцена трансформации, которую когда-либо видели на сцене. Воздух, сказал один статист, казался полным мелко нарезанного табака и еловой смолы, а Мэри стояла там и опиралась на нарисованную скалу, картина тоски по дому.

Она была бледна, как смерть, и дрожала, как осиновый лист на ветру. Она была спокойна, как летнее утро, и хотя скрытность, как червь в яблоке, грызла ее желудок и рвала шнурки корсета, она не упрекнула негодяя, который подсунул мерзкую пилюлю ей в рот. Все, что она сказала, повернув бледное лицо к нарисованному плющу на скале и схватившись левой рукой за нарисованную каминную полку, в то время как правая рука покоилась на вздымающемся желудке, было: «Я умираю от руки убийцы». И мягкая сценическая луна медленно поднялась, и она спокойно смотрела вниз из-за кулис, и Мэри была спасена. Женщины не могут быть слишком осторожны в том, куда они кладут свою жвачку.

КАК ДАВАТЬ ИМЕНА ДЕТЯМ.

Имена индейцев иногда настолько своеобразны, что люди задаются вопросом, как краснокожие стали их обладателями. Имена «Сидящий Бык», «Бешеная Лошадь», «Человек, боящийся своих лошадей», «Красное Облако» и т. д. вызывают много раздумий у тех, кто не знает, как даются имена. Дело в том, что после рождения ребенка леса знахарь подходит к двери, выглядывает наружу, и первый предмет, который привлекает его внимание, используется для того, чтобы дать имя ребенку. Когда мать того великого воина родила своего ребенка, знахарь выглянул наружу и увидел быка, сидящего на задних ногах; отсюда и имя «Сидящий Бык». Это свидетельство нашей превосходной цивилизации, что мы называем детей по другому плану, беря имя какого-нибудь выдающегося мужчины или женщины, какого-нибудь дяди или тети, чтобы прикрепить его к ничего не подозревающему незнакомцу. Предположим, что обычай, существующий среди индейцев, был бы в ходу у нас, у нас были бы вместо «Джорджа Вашингтона» и «Ханнер Джейн» и таких красивых имен, одни из самых худших ломающих язык имен, которые когда-либо были. Предположим, что лечащий врач подошел бы к двери после рождения ребенка и назвал его в честь первого предмета, который он увидел. У нас мог бы появиться будущий государственный деятель по имени «Рыжая служанка с резиновой грелкой с горячей водой» или «Лысый муж, ходящий взад-вперед по переулку с руками в карманах и клянущийся, что это никогда больше не повторится». Если бы доктор случайно подошел к двери, когда там был фургон доставки продуктов, он назвал бы ребенка «Мальчик из бакалеи Диксона с треской за хвост и мешком овсянки», или если бы ледник был первым предметом, который увидел доктор, какая-нибудь красивая девушка могла бы войти в историю с именем «Пират с куском льда размером с бриллиант солитер». Или предположим, что это было время выборов, и доктор выглянул бы наружу, он мог бы назвать ребенка, который имел право вырасти священником, «Кандидат на должность, настолько полный спиртного, что его коренные зубы плавают»; или предположим, что он выглянул бы наружу и увидел женщину, переходящую грязную улицу, он мог бы назвать ребенка «Женщина в котиковой шубе и с дыркой в чулке, идущая в город, чтобы купить красную шляпу». Совсем не годилось бы называть детей так, как это делают индейцы, потому что врачи держали бы все дело в своих руках, а справочники и так уже достаточно большие.

О ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫХ КОНДУКТОРАХ.

Примерно в то время, когда кондукторов Висконсинской центральной железной дороги пропесочивали, какая-то газета совершила очень несправедливый поступок, намекнув, что на старых устоявшихся дорогах вот-вот начнется генеральная проверка, и провела идею о том, что среди кондукторов, которые были доверенными сотрудниками больше лет, чем прожили репортеры газет, делающих эти намеки, есть нечестность.

Это совершенно неправильно. Вполне нормально шутить над кондукторами по поводу «дележа с компанией» и все такое, и кондукторы воспринимают такие шутки нормально и смеются над ними, но когда серьезное обвинение выдвигается газетой, это не шуточное дело.

Люди, которые занимали ответственные должности в течение пятнадцати лет под началом управляющих, являющихся самыми проницательными людьми в этой стране, вряд ли будут нечестными, и мы замечаем, что когда есть шанс, их повышают, а если они уходят с железной дороги, то всегда для того, чтобы заняться лучшим делом, и их везде почитают.

Мы утверждаем, что никто не может занимать должность на одной из наших великих железных дорог в течение десяти лет, если он нечестен. Кондуктору не было бы выгодно воровать, даже если бы у него было желание. Все они — семейные люди, с хорошими связями, и у многих из них есть взрослые дети. Стали бы они совершать поступок, который принес бы позор не только им самим, но и их родственникам, женам, детям, и навсегда отлучил бы их от общества за жалкие несколько долларов, которые они могли бы выманить у железнодорожной компании? Эта идея нелепа и является оскорблением их интеллекта.

С таким же успехом можно сказать, что бухгалтеры наших торговых домов, управляющие наших мануфактур систематически обворовывают работодателей. У кондукторов есть голова на плечах. Эти разговоры о воровстве отвратительны. Вы отправляете своих жен и детей на поезде, который может попасть в аварию. Первое, что вы делаете, если знакомы с дорогой, — это узнаете, какой кондуктор будет вести поезд. Если это тот, кого вы знаете, вы чувствуете себя так же безопасно, как если бы жена и дети были под эскортом вашего брата.

Вы знаете, что если что-то случится, первая мысль кондуктора — о безопасности женщин и детей, ценой его собственной безопасности. И когда ваши близкие возвращаются домой в целости и сохранности, и вы встречаете их у поезда, а кондуктор стоит на платформе, когда поезд подается в депо, ни на кого не глядя, но его глаз устремлен на возможность аварии, вам всегда хочется обнять его и сказать: «Молодец, старина».

Если у вашей жены заканчиваются деньги в пути, кондуктор лезет в свой собственный карман, а не в карман железнодорожной компании, и говорит ей не волноваться, протягивая ей столько денег, сколько ей нужно. Если ваш ребенок заболевает в пути, кто, как не кондуктор, позаботится о том, чтобы отправить вам телеграмму быстрее молнии, и кто принесет подушку из спального вагона и сделает малышу так же удобно, как он сделал бы своему собственному ребенку дома?

Вы цените эти вещи в то время, но однажды вы скажете: «Как человек может содержать быструю лошадь на восемьдесят долларов в месяц?» Тогда вы думаете, что вы умны. Мы вам скажем. Кондукторы — довольно проницательные деловые люди. Они не могут все время путешествовать и вступать в контакт со всем миром и не быть проницательными. Они видят шансы заработать деньги вне своего бизнеса.

Например, один из них, будучи хорошим судьей, видит лошадь в каком-нибудь внутреннем городе, которая, как он знает, стоит в три раза больше в Милуоки или Чикаго, чем просит владелец. Он был бы дураком, если бы не купил ее. Мы знали кондуктора, который заработал на двух сделках с лошадьми больше денег, чем его зарплата за три месяца. Вы бы возражали против того, чтобы он это делал? Он не пренебрегал делом, которое компания платила ему выполнять.

Иногда кондуктор чувствует в глубине души, что есть признаки того, что пшеница растет в цене. Хуже ли для него заключить сделку с пшеницей, чем для дьякона в его церкви? Если он зарабатывает пятьсот долларов на сделке и делает пристройку к своему дому, честно ли с вашей стороны говорить, что он украл это у компании? Их знание железных дорог и бизнеса часто дает им представление о том, что акции могут расти или падать, и часто они инвестируют с хорошими результатами.

Мы рискнем считать кондукторов честными людьми, наравне с любыми деловыми людьми, и нас приводит в бешенство, когда люди говорят об их воровстве. С таким же успехом можно сказать, что раз один банковский кассир ворует, то все они грабят банки. Прекратите это сейчас.

ПЕРЕГРЕТАЯ БУКСА НА ПИКНИКЕ.

Молодой человек из Ошкоша отправился на пикник в багги с двумя девушками, и когда они проехали полпути, у них перегрелась букса заднего колеса багги, и они простояли там весь день, поливая колесо водой, пропустив пикник. Нет ничего, что вызвало бы перегрев буксы в багги так быстро, как поездка на пикник с девушками. Особенно это касается случаев, когда у кого-то две девушки. Ни один молодой человек никогда не должен брать двух девушек на пикник. Он может думать, что хорошего много не бывает, и что он превосходит большинство парней, у которых только одна девушка, но до окончания пикника он заметит выражение удовлетворения на лицах других парней, когда они бродят в весенней тени, и он будет оглядываться на своих двух девушек так, будто его желудок переполнен. Нам все равно, насколько привлекательны девушки, или насколько предприимчив парень, или насколько обширен и дальновиден его ум, он не сможет отдать должное предмету, если у него две девушки. Будет определенное столкновение интересов, которое ни один молодой парень в своем юношеском возрасте, как большинство парней, когда они берут двух девушек на пикник, не имеет дипломатии предотвратить. Теперь это может показаться пустяком, чтобы писать об этом и чтобы великая благочестивая газета публиковала это, но в основе этого лежит больше, чем принято считать. Если мы с самого начала правильно направим молодежь страны, они будут в порядке, но если они начнут с того, что возьмут двух девушек на пикник, вся их жизнь может стать кислой, и они вырастут, ненавидя себя. Если молодой человек добродушен и пытается поступить справедливо, а пикник организован, остальные парни могут сыграть с ним злую шутку. Всегда найдется какая-нибудь старая дева, у которой нет парня, которая хочет пойти, и парни, после того как все они договорились с девушками и багги, будут совещаться между собой, чтобы увидеть, кто возьмет эту лишнюю девушку, и это всегда выпадает на долю добродушного молодого человека. Он говорит, конечно, в багги есть место для троих. Иногда он думает, может быть, эту старую деву можно использовать, чтобы управлять лошадью, и тогда он сможет беседовать со своей собственной милой девушкой, обеими руками, но в такой момент, когда вы не думаете, он обнаруживает, что лишняя девушка боится лошадей, не смеет управлять, и действительно требует некоторого удержания, чтобы сохранить ее нервы в покое. Молодой человек начинает понимать к этому времени, что жизнь — это одно большое разочарование. Он пытается управлять одной рукой и утешает свою хорошую девушку, которая немного сердится на поворот, который приняли дела, другой, но это провал, и в конце концов его хорошая девушка говорит, что она будет управлять, и тогда ему приходится обнять их обеих, что вызовет большее или меньшее недовольство, как ни крути. Если бы у нас был парень, у которого, казалось, не было больше ума, чем сделать из себя вешалку для шляп, чтобы вешать на нее девушек в багги, мы бы поработали с ним и рассказали ему о муках, которые мы испытали в юности, когда парни подсовывали нам двух девушек, чтобы мы отвезли их на сельский пикник, и мы считаем, что не можем оказать большей услуги молодым людям, которые только вступают в пикник жизни, чем внушить им важность делать одно дело за раз и делать его хорошо. Начните правильно с самого начала, и жизнь будет одной непрерывной поездкой на багги для пикника, но если ваш ум разделен в юности, вы всегда будете искать перегретые буксы и раздражение.

СОРВАЛИ МОЛИТВЕННОЕ СОБРАНИЕ.

Несколько месяцев назад представилось зрелище очень респектабельной дамы из Седьмого округа с фингалом под глазом. Никогда не было случая предвыборной борьбы, который был бы более совершенным, чем тот, который эта дама носила с собой.

Мы видели миллионы фингалов в свое время, некоторые из которых наблюдались в зеркале, но мы никогда не видели такого, который указывал бы на драку яснее, чем тот, который носила дама из Седьмого округа. Он был косой, что является последним стилем фингала, и был окаймлен фиолетовым и оранжевым оттенком, и отделан тем же самым. Вероятно, мы никогда бы не узнали о фингале, если бы дама не спросила, держа руку над глазом, есть ли хоть доля правды в истории, что сырая устрица вылечит фингал. Она пришла к нам как к эксперту. Когда мы сказали ей, что кусок бифштекса стоит двух устриц, она открыла глаз.

Он выглядел так, будто был написан одним из старых мастеров.

Чтобы никто не подумал, что у нее была драка, она объяснила, как это случилось. Она сидела со своим мужем и маленькой дочкой в гостиной, и пока они читали, малышка исчезла. Мать пошла в комнату девочки на цыпочках, чтобы посмотреть, не спит ли она. Она нашла девочку со всеми ее куклами на полу, у них было кукольное молитвенное собрание. Она поставила их всех на колени и позволяла им молиться по очереди, а затем петь. Одна из кукол, которая пищала, когда нажимали на живот, была запевалой, а маленькая девочка командовала всем этим делом. Была одна кукла-старая дева, которой маленькая девочка, казалось, была недовольна, потому что кукла слишком много говорила, и она говорила:

«Вот, мисс, вы садитесь и дайте некоторым другим сестрам вставить слово».

Послушав это несколько мгновений, мать услышала, как девочка сказала:

«Теперь, Полли, передавай тарелку для сбора пожертвований, и никто не должен класть леденцы, а потом мы все пойдем в танцевальный класс».

Все это было так нелепо, что мать попыталась броситься вниз по лестнице по три ступеньки за раз, чтобы муж пришел на молитвенное собрание, когда она споткнулась о лестничный прут, и — ну, она получила фингал во время спуска по лестнице, хотя что ее ударило, она, вероятно, никогда не узнает. Но она сказала, что когда начала катиться вниз по лестнице, она чувствовала в глубине души, что преждевременно сорвала это молитвенное собрание.

СТРЕЛЬБА В ВОСКРЕСЕНЬЕ, РТОМ.

Нет ничего в мире прекраснее, чем видеть, как спортивный человек, тот, кто любит стрелять диких луговых тетеревов и гоняться за прыгающей уткой по равнинам, уважает день субботний. Слишком много наших спортивных друзей, которые, если они выезжают на неделю пострелять, забывают, что они должны отложить смертоносное казнозарядное ружье в воскресенье, после того как смажут его, и занять себя чтением хороших книг или снаряжением патронов.

Однако мы гордимся тем, что среди наших знакомых есть один спортивный джентльмен, который скорее разрубил бы собаку пополам, чем охотился в воскресенье. О нем рассказывают, что однажды, находясь в лагере в оленьих краях, его гончие погнались за оленем в воскресное утро, и что наш друг был настолько возмущен собаками, что схватил свое ружье и застрелил одну из собак насмерть, кроме того, ранив оленя, и что ему пришлось следовать за оленем более четырех миль, прежде чем он смог настичь животное и избавить его от страданий.

Злой компаньон сказал, что он стрелял в оленя и случайно убил собаку, но те, кто знает мистера Ван Бранта, ни на минуту не поверили бы в эту историю. Не так давно этот джентльмен покинул свой дом в Хориконе и отправился в Оватонну, штат Миннесота, на несколько недель поохотиться. Он много охотился в городе и несколько познакомился с прекрасным полом, а также с тетеревами и другими утками прерий. Однако наступило воскресенье, и пока другие негодяи ходили стрелять в воскресенье, наш друг поспешил в воскресную школу. Его присутствие было замечено учительницей, и он, кстати, заметил ее присутствие, и, будучи незнакомцем и благочестивым на вид человеком, она пригласила его помочь ей учить ее класс. Он согласился и, сидя рядом с прекрасной учительницей, вставлял случайные замечания в класс, глядя в душевные, благочестивые глаза красивой учительницы. Она представила его суперинтенданту как благочестивого молодого человека из Висконсина, и суперинтендант пригласил его обратиться к школе.

Это было новое дело для нашего друга, но он сказал, что никогда не позволял ничего сваливать на себя, если не переносил это как мужчина, поэтому он встал, под взглядом девушки, и рассказал детям прекрасную историю о кресте, и как Самсон поднялся на огненной колеснице, и Адам был найден в тростнике воскресной учительницей, пока он стрелял голубокрылых чирков, и как Ной и Сат Кларк построили ковчег и плавали вокруг озера Уорикон и приземлились на Айрон-Ридж и отправили утку-крякву посмотреть, есть ли что-нибудь живое по эту сторону Шлейзингервилля, и как утка вернулась с веточкой дикого сельдерея в клюве, которую она нашла на озере Кошкононг.

Он рассказал, как саранча обрушилась на демократическую партию и выбрала Гарфилда, и посоветовал детям быть хорошими, и у них будет мягкое дело. Он сказал, что злые сообщения развращают двух одного сорта, и они не могут быть слишком осторожны со своими пенни, и посоветовал им отказаться от разрушительной для души привычки покупать ириски и попытаться вести другую жизнь, и положить свои деньги в миссионерскую коробку, где злые перестают беспокоить, и дать нам отдохнуть.

Он продолжал бы весь день, если бы только суперинтендант воскресной школы не сказал детям, что упражнения закончатся «Маленькими каплями воды», и наш друг сел и вытер пот со лба.

Учительница сказала, что его слова открыли для нее новые красоты в Писании, хотя он немного ошибся в некоторых своих статистических данных. Он сказал ей в качестве извинения, что она не может ожидать много религии от человека, который приехал из такого сильного демократического округа, как округ Додж. Это может быть все ложь, но если это так, мы получили ее от одного из лучших лжецов штата.

ВАШИНГТОНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА-СЮРПРИЗ.

Когда мистер и миссис Хейс вернулись в Вашингтон с далекого запада, их друзья из Огайо устроили для них вечеринку-сюрприз. Они только что легли спать, довольно рано из-за усталости, когда дверной звонок яростно зазвонил. Мистер Хейс надел брюки и, накинув одну подтяжку на плечо и придерживая ее руками, подошел к двери и спросил, кто там. Получив ответ, что там Джон Шерман, мистер Хейс предположил, что случилось что-то важное, и открыл дверь.

Мистер Шерман вошел с корзиной сэндвичей, за ним последовало около сотни дам и джентльменов, нагруженных предметами, которые обычно берут на вечеринки-сюрпризы. Мистер Хейс был застигнут врасплох, и, застегивая брюки и заправляя ночную рубашку сзади, он сказал, что надеется, что они извинят его на минутку, пока он не поднимется наверх, не наденет воротничок и чулки и не позовет миссис Хейс, которая была в постели.

Мэтт Карпентер сказал, не беспокойтесь; он сам позовет миссис Хейс, и он сделал прыжок, скачок и побежал наверх по три ступеньки за раз, за ним последовал мистер Хейс, который дрожал от прикосновения своих босых ног к клеенке в холле.

«В чем дело, Резерфорд?» — сказала миссис Хейс, когда мистер Карпентер ворвался в комнату.

«Вставай и одевайся, ты окружена, и побег невозможен».

Миссис Хейс закричала, увидев смелого флибустьера, натянула постельное белье на голову и сказала: «Мы погибли».

В этот момент Хейс, который надел пару шерстяных чулок и застегивал бумажный воротничок, сказал: «Я говорю, Мэтт, конечно, это все хорошо, и я не хочу, чтобы ты обиделся, но не мог бы ты просто выйти в холл, чтобы миссис Хейс могла надеть свою одежду».

«Ну, конечно, — сказал Мэтт, вставая из кресла-качалки, на котором лежали три юбки, красная нижняя юбка, эмансипированный корсет и пара полосатых чулок с длинными подтяжками, приспособленными для застегивания на талии, — конечно, я выйду, но ты не обращай на меня внимания. Я близорук».

Мэтт спустился вниз с толпой, и когда он ушел, миссис Хейс высунула голову из-под одеяла и хотела узнать, в чем дело и нельзя ли им улететь.

Хейс сказал ей не волноваться, так как это была всего лишь одна из тех чертовых вечеринок-сюрпризов. Он сказал, что внизу двести голодных людей с корзинами сэндвичей и солений, и есть вероятность, что они съедят все, что есть в доме, и втопчут крошки и холодный язык в ковер.

Миссис Хейс встала и отправила Резерфорда в бельевой шкаф за чистой белой юбкой, а он вернулся с ночной сорочкой, и его пришлось отправить обратно. Пока она снимала волосы с папильоток и наносила бандолин на уши, она высказала мистеру Хейсу свое мнение о вечеринках-сюрпризах. Она сказала, что тот маленький креветка, Александр Стивенс, будет сидеть на клавишах пианино и стучать каблуками ботинок по корпусу пианино, а Дэйв Дэвис упадет на подставку для нот и сядет в ее лучшее кресло-качалку и сломает его.

В этот момент она коснулась носа щипцами для завивки, которые нагрела в газовой горелке, закричала и разбудила мистера Хейса, и он хотел узнать, в чем дело. Она перевернулась в постели, пощупала нос, чтобы проверить, на месте ли он, и сказала мистеру Хейсу, что ей приснилось, что в дом пришла вечеринка-сюрприз.

Он сказал: «Дорогая, я надеюсь, что нас не ждет такая судьба. Ты нервничаешь. Попробуй немного того сидра из диких яблок, ляг на живот и посмотри, не сможешь ли ты уснуть».

РАЗНИЦА В ОДЕЖДЕ.

Есть что-то в практике «практических шуток», что очень приятно и доставляет удовольствие, если шутка направлена на кого-то другого. Около шести лет назад мы бросили практические шутки, и причина была в том, что парни сыграли одну с нами, которая буквально сломала нам спину. Мы всегда были полны этого, и возможность подшутить над другом была для нас пикником, но в этот раз у нас все вытянулось и буквально распуталось.

Компания, состоящая из Хогана, Хэтча, Рута, Вуда и Уэбба, неделю охотилась на уток на болотах недалеко от Ла-Кросса. Мы приготовились свернуть лагерь и сесть на поезд до Браунсвилля в 2 часа, откуда мы сели на небольшой пароход до Ла-Кросса.

Мы были на охоте и не добрались до лагеря, пока все не было упаковано, и едва успели на поезд в нашей охотничьей одежде. Остальные ребята были в лагере час, надели свою хорошую одежду, умылись и выглядели как джентльмены, какими они и были, в то время как мы выглядели как бродяга, которым мы не были. Все сели на маленький пароход и жались вокруг котла с другими пассажирами, потому что была холодная ночь.

Мы чувствовали себя немного пристыженными из-за старой охотничьей одежды, которую носили столько лет и которая была покрыта кровью и грязью, но возможности переодеться не было, и мы сели с ребятами. Наконец Рут, который был самым большим задирой в мире и прекрасно выглядящим джентльменом, повернулся к капитану лодки и сказал, указывая на нас:

«Я хотел бы, капитан, чтобы вы попросили этого рыжего ловца ондатр сесть на другой стороне от меня. Он плохо пахнет».

Если бы нас поразила молния, мы не могли бы быть более удивлены. Пассажиры все посмотрели на грязного на вид «ловца ондатр» и задрали носы. Капитан вежливо попросил нас, не могли бы мы, пожалуйста, переместиться и сесть с «подветренной стороны» от пассажиров. Он сказал, что не имел в виду ничего обидного, но запах ондатр часто вызывает у людей тошноту.

Ну, положение было довольно щекотливое, но мы выдавили из себя смешок, по-свойски оглядели остальных парней и заговорили с ними. Ни один из них не пожелал нас признать. Капитан повернулся к Хогану и спросил: «Это ваш приятель?» Хоган сделал брезгливую мину и ответил, что видит нас впервые. «Впрочем, — добавил Джим, — возможно, это весьма достойный человек своего круга».

Капитан сказал, что нам лучше пойти в другой конец котельной и лечь там, где тепло, вместе с собаками. Мы попытались обратить все в шутку, повернулись к Хэтчу и попробовали завести разговор о гусе, которого он убил накануне, но он и слушать не хотел. Он заявил, что от запаха, исходящего от нашей одежды, можно избавиться, только закопав ее, а затем принялся рассказывать, как однажды подстрелил скунса и испортил себе костюм.

В качестве последней надежды мы обратились к полковнику Вуду, одному из нашей компании, но он лишь шумно выдохнул: «Ух!» — и прижал платок к носу. Мы никогда в жизни не чувствовали себя такими ничтожествами. Вся банда ополчилась против нас, и мы уже поднялись, чтобы уйти, вынашивая планы мести, как вдруг Уолт Уэбб сказал: «Давайте выбросим этого гада за борт». Мы пошли и улеглись на саквояжи, пытаясь придумать, как отыграться на парнях, но тут Рут сказал капитану, что в этих саквояжах лежат ценные вещи и им вовсе не нужно, чтобы какой-то бродяга на них валялся, и тот подошел и в самом деле прогнал нас с нашего же саквояжа.

Что было еще хуже, в этот момент к нам подошел невзрачный норвежский пес, которого мы одолжили для охоты — худшая на вид тварь, какую только можно представить, и которая целую неделю была посмешищем всего лагеря, — вильнул хвостом и увязался за нами, а парни сказали: «Посмотрите на собаку, которая принадлежит ловцу ондатр». Это был самый обидный прокол.

Мы расхаживали по палубе и время от времени останавливались, чтобы поговорить с кем-нибудь из парней, надеясь, что они уже достаточно поиздевались и сменят гнев на милость, но всю дорогу до Ла-Кросса никто из них не проронил ни слова, а когда лодка причалила, Рут в присутствии пассажиров сунул нам четвертак и спросил, не поможем ли мы Майку Дойлу, коку, перенести багаж на берег.

Это была самая злая шутка, какую когда-либо разыгрывали над нами, и даже когда мы сошли на берег, а Хэтч сказал: «Пойдем, старый рыжий, выпьем по кружке пива», мы едва могли улыбнуться. С тех пор, отправляясь на охоту, мы надеваем самую лучшую одежду, какая у нас есть.

Спустя годы, когда компания шутила, кто-нибудь из наших обязательно спрашивал: «А как в этом сезоне с ондатрами?» Мы дошли до того, что не могли смотреть ондатре в глаза. Поэтому мы говорим: практические шутки — это прекрасно, если они направлены на кого-то другого. Всегда вовремя уходите, когда начинают шутить над вами.

ЛЕКЦИЯ О ТРЕЗВОСТИ, КОТОРАЯ ВЫШЛА БОКОМ.

На днях неподалеку от Стивенс-Пойнта нашелся, пожалуй, самый изумленный борец за трезвость на свете. Этого трезвенника зовут Сазерленд.

Он милый джентльмен, но, как и многие другие, не может видеть человека с бочонком «огненной воды», не прочитав ему нотацию.

На днях Сазерленд ехал по дороге и нагнал индейца, который попросил подвезти. Тот забрался в повозку, и тут Сазерленд обнаружил, что дыхание индейца способно остановить часы трезвенника. От него разило, как от тротуара перед оптовым винным складом. Индеец был пьян в стельку, настолько, что у него уже «зубы плавали».

Сазерленд решил, что самое время заняться просвещением, и начал рассуждать перед индейцем о порочности взгляда на виски, когда оно краснеет и играет в носу. Он рассказал индейцу о разрушенных домах, нищете, позоре и смерти, которые следуют за употреблением спиртного, и закончил мольбой бросить пить, примкнуть к ангельскому воинству и распевать осанну в обществе трезвости. Индеец не понял ни слова из того, что говорил Сазерленд, но, решив по виду его носа и умоляющим глазам, что тот хочет выпить, достал из-под одеяла большую черную бутылку, протянул ее Сазерленду и заметил: «Ух! Проклятая огненная вода».

Сазерленд подумал, что обратил грешника в свою веру, и, сказав индейцу, что рад его решению начать новую жизнь, взял бутылку и швырнул ее о землю, разбив вдребезги.

Что ж, воздух, казалось, наполнился индейцами. Если бы Сазерленд вырвал индейцу сердце, он не смог бы причинить краснокожему большего вреда.

С боевым кличем индеец прыгнул на сиденье, схватил Сазерленда за волосы и вышвырнул его на землю. Сазерленд завопил, а индеец проскакал по нему. Лошади понесли, а индеец принялся колотить Сазерленда. Он рассек ему лицо, поставил фингал под глазом, разбил нос и начал шарить в поисках ножа, чтобы прирезать его.

Сазерленду удалось вырваться и добежать до Стивенс-Пойнта, где ему перевязали раны. Он говорит, что если какой-нибудь джентльмен хочет взять на себя работу по исправлению индейцев, он готов уступить свое место. Он хотел как лучше, но ему не хватило благоразумия.

Заметка в «Ла-Кросс Кроникл» гласит: «Вчера в старшей школе были убиты две кошки и собака для осмотра классом физиологии».

В подготовке молодежи к деловой карьере нет ничего, что способствовало бы развитию ума и готовности преодолевать препятствия, которые неизбежно встретятся в дальнейшей жизни, больше, чем умение разрезать собаку пополам.

Невежество некоторых современных деловых людей во многом объясняется тем, что преподаватели молодежи в старые времена никогда не учили их препарировать собак. Сколько раз, уже став взрослыми, мы оказывались в ситуациях, когда, ломая голову над какой-нибудь великой научной проблемой, мы отдали бы десять лет своей молодости за умение свести концы с концами, пусть даже это были бы собачьи концы?

Знания, которые современные студенты получают при изучении собаки, пригодятся им, если они когда-нибудь попадут на дынную бахчу, и собака вцепится зубами в их одежду. Они будут знать, как научно подойти к делу, чтобы разжать собачьи челюсти, вместо того чтобы тянуть в одну сторону, пока собака тянет в другую, пока не порвется ткань или кожа.

Будет здорово знать все о том, как устроена собака. И если этих студентов научат убивать кошек, они с лихвой окупят свои деньги, когда вырастут.

Невежественные люди, у которых не было преимуществ изучения кошки в мертвом виде, пытаются убить их каблуками, пустыми бутылками из-под эля и банками из-под томатов, но следующее поколение будет знать, как сделать это научно и не причинить кошке боли.

Это, безусловно, век прогресса, и «Солнце» желает, чтобы школьники знали все об анатомии праздничной собаки и ночной кошки, даже если они не умеют писать собственные имена.

ХРАБРОСТЬ МИССИС ГАРФИЛД

Газетные корреспонденты в Белом доме, вторя замечаниям врачей, постоянно говорят о храбрости миссис Гарфилд, и мы часто видим утверждения, что она «самая храбрая женщина в мире» и все в таком духе. Выражая огромное восхищение этой одаренной леди в том тяжелом испытании, через которое она прошла, и признавая, что она храбра, как и подобает американской женщине, и что своим поведением она значительно поддержала своего любимого мужа, когда его печень была смещена пулей убийцы в поясницу и он не знал, доживет ли до утра, мы должны сказать, что миссис Гарфилд не храбрее тысяч других достойных женщин.

Она просто приняла риск его смерти, как тысячи других жен делают это каждый день, и ради его блага держалась как могла и сдерживала слезы. Но сколько безвестных женщин делали то же самое, сидя у постели умирающих мужей, заставляя больного верить, что ему становится лучше, и улыбаясь, в то время как их сердца разрывались? Была ли миссис Гарфилд храбрее сестры милосердия, да благослови ее Господь, которая едет с Севера ухаживать за совершенно незнакомыми людьми в охваченном эпидемией южном городе, зная, что через неделю смертельная лихорадка убьет ее?

Сравните на минуту жену президента с женой пьяницы, который наставляет револьвер ей в сердце, держа нервный палец на спусковом крючке, и объявляет, что убьет ее. Жена смотрит ему в глаза и говорит: «Убей меня, Джон, но сначала поцелуй», и пьяный зверь ломается и плачет, а она забирает у него револьвер, укладывает его в постель, парит ему ноги и приносит хороший ужин. Вот это — храбрость.

Подумайте о хрупкой маленькой женщине, чья жизнь была сплошным терновым венцом и чьи счастливые часы были настолько редки, что если час, казалось, открывается ей счастьем, она не смеет насладиться им из страха, что это ошибка и не ей суждено им наслаждаться. В крушении жизненных амбиций и надежд она сохранила только дорогую маленькую дочурку, и ее сердце настолько связано с ней, что перестает биться, когда она думает, что Бог может забыть, что малышка — это все, что у нее есть, и призовет ее домой.

Однажды малышка приходит домой с лихорадкой, ложится в постель и неделями балансирует на грани земли и неба. Маленькая мать, едва держащаяся на ногах, верит так же твердо, как в то, что она жива, что ее любимица умрет и что два сердца будут похоронены в одном гробу, и все же она дежурит у ее постели день и ночь с улыбкой на лице, поет ей, словно ее сердце наполнено счастьем, и время от времени весело смеется, просто чтобы поддержать свою маленькую любимицу и заставить ее поверить, что опасности нет, а когда врач говорит: «Она будет жить», храбрая маленькая мать идет в свою комнату, плачет в первый раз и падает в обморок.

Ах, господа корреспонденты, вы хорошо делаете, что говорите о храбрости жены президента, но вы знаете, что эти случаи, которые мы рассказали, и случаи, которые вы видели в своем собственном опыте, показывают не меньшую, если не большую храбрость и героизм, чем у первой леди страны. О, страна полна женщин, которые храбрее самого храброго мужчины, когда-либо ходившего по земле.

ИЛЛЮСТРИРУЯ ПОКУШЕНИЕ.

Удивительно, как великое бедствие, подобное попытке покушения на президента, сближает людей и заставляет их обсуждать вещи, о которых они раньше ничего не знали. Люди, которые никогда не задумывались о таких вещах, кроме как в сезон огурцов, стали экспертами по своей печени и внутренним органам и говорят так бойко о брюшной полости, пупке — а также о том гаде, который стрелял в него, — перитоните, толстой кишке, подвздошной кишке, диафрагме, алякумбамблетопе и диафанозном холагоге, как будто они посещали соревнования по разделке мяса в Чикаго в студенческом анатомическом театре. Мужчины говорят почти только об этом, и это особенно заметно среди тех, кому нечего делать.

Два старика, которые часто слоняются вокруг бакалейной лавки, обсуждали рану президента, и один пытался показать другому, как это было. Он надел очки, взял щуп для масла и подошел к покупательнице, которая наклонилась над прилавком, принюхиваясь к каким-то пансионатским черносливам. Она была крупной дамой и, пожалуй, лучшим объектом, который можно было найти. Первый старик подозвал другого к женщине сзади и сказал:

«Вот, убийца стоял примерно так же, как ты, и выглядел, вероятно, так же, как ты. Теперь возьми этот кран и укажи на женщину, примерно сюда...» — и он приложил щуп для масла к ее спине, возле пояса.

«Да, вижу», — сказал второй старик, откусывая кусочек от содового крекера и направляя деревянный кран на женщину, держа палец на спусковом крючке. Женщина была занята тем, что проверяла, нет ли червей в черносливе, и не замечала, что происходит.

«Вот так», — сказал первый старик, прижимая конец щупа для масла чуть сильнее к женщине. — «Пуля вошла здесь и прошла вокруг, близко к печени, хотя, вероятно, не задела ее, прошла через тонкую мембрану и, вероятно, застряла здесь», — и он потянулся левой рукой вокруг женщины к тому месту, где был завязан ее фартук. — «Теперь, если они не смогут извлечь пулю, великая опасность заключается в перитоните...»

В этот момент женщина заметила, что происходит, и пришла в такую ярость, в какую только может прийти женщина. Схватив за хвост треску, лежавшую на бочке с сахаром, она огрела первого старика, державшего щуп для масла, по голове и сказала:

«Перитонит начинает развиваться, ты плешивый старый негодяй, и результатом будет общее истощение. Я научу тебя обнимать меня. Я не манекен. Ты принимаешь меня за анатомический театр? Положи это ружье, идиот», — сказала она, размахивая треской в сторону второго старика, который все еще держал кран.

Бакалейщик, который резал сыр, вышел из-за прилавка с сырным ножом в руке и сказал, что надеется, что кровопролития больше не будет, и попросил старика положить щуп для масла и уйти. Двое стариков вышли на тротуар, когда женщина сказала бакалейщику, что ни одна женщина не находится в безопасности ни на минуту, пока этим старым негодяям позволяют разгуливать на свободе, и что когда она опустится до того, чтобы позволить людям практиковаться в покушениях на ней с помощью деревянных кранов и щупов для масла, она пойдет в цирк. Когда двое стариков вышли на улицу, второй сказал первому:

«Ты не знал эту женщину?»

«Знал ее? Нет. Я не думал, что необходимо формальное знакомство в такое трудное время, когда мы все хотим получить как можно больше информации о великой трагедии. Некоторые люди совсем не идут навстречу. Но она ушла, так что давай вернем кран и щуп для масла, может быть, бакалейщик угостит нас сидром».

И два старых бездельника вошли обратно, сели на бочки и заговорили о том, как они знали людей, которых в 1837 году расстреливали в клочья, а они выживали.

НЕВЕРУЮЩИЙ И ЕГО СЕРЕБРЯНЫЙ РУДНИК.

В газетах сообщается, что полковник Ингерсолл, неверующий с билетом по доллару, озолотился на серебряном руднике и теперь стоит миллион долларов. Вот еще одно доказательство благости Божьей. Ингерсолл относился к Богу с величайшим презрением, называл Его всеми именами, какие только мог придумать, называл Его лжецом, бессердечным негодяем и стоял на пне, вызывая Бога сбить щепку с его плеча, и вместо того, чтобы Бог дал ему ниже пояса и выбил из него семь видов холодных закусок, Бог дает ему наводку на серебряный рудник, и неверующий загребает чистый миллион и посмеивается в кулак, в то время как тысячи бедных работников на винограднике зависят от сборов, которые приносят больше пуговичных заклепок и латунных пуговиц от штанов на тонну руды, чем серебра. Может, это и правильно, и мы надеемся, что так оно и есть, и мы не хотим давать советы по чужим делам, но христианам было бы гораздо приятнее увидеть, как этого дерзкого человека берут за задницу и выставляют в богадельню, а серебро, которое ему досталось, распределяют между благотворительными обществами, миссионерскими школами и церквями, чтобы священник мог получить свое жалованье и купить новую пару брюк взамен тех, у которых он протер колени, стоя на коленях на грубом полу в молитве.

Это слабое утешение для дам церковного общества — устраивать вечеринки, продавать мороженое, клубничные фестивали и все такое прочее, чтобы собрать деньги на ковер для церкви или лекционного зала, и самим мыть посуду, а потом слышать, что какой-то неверующий, который разъезжает по стране, называя Бога пиратом и конокрадом, по доллару с головы, при полных залах, чудесным образом наткнулся на серебряный рудник стоимостью в миллион долларов.

Трудящемуся священнику, который молится без устали, ест треску и покупает одежду в секонд-хенде, довольно обидно видеть, как Боб Ингерсолл наткнулся на миллионный серебряный рудник. Но, может, это и правильно, и мы полагаем, что так оно и есть. Может, Бог зацепил Боба на крючок и дает ему поплавать, как рыбак черному окуню, и когда он думает, что управляет всей игрой, и бьется, и пугает другую рыбу, возможно, Боба подтянут, и он окажется на дне лодки с пальцем и большим пальцем в жабрах и тяжелым сапогом на брюхе, и он будет вынужден выплюнуть крючок, наживку и все остальное, и будет лежать там, пытаясь вывалиться из лодки, и гадать, что это за игра, которую с ним ведут.

Все когда-нибудь заканчивается хорошо, и, судя по тому, что мы слышали о Боге, время от времени, мы не верим, что Он позволит какому-то заурядному человеку, плешивому и апоплексичному, забрать всю хурму, показывать фигу и вызывать правителя вселенной наступить на хвост его сюртука.

Боб Ингерсолл сейчас имеет преимущество перед всеми христианами и «берет больше воды», чем кто-либо другой, но Тот, кто замечает падение воробья, без сомнения, следит за этим жирным негодяем, и однажды сожмет два или три пальца вокруг горла Боба, когда его глаза вылезут так, что на них можно будет повесить шляпу, и он заблеет, как теленок, встанет на колени и скажет:

«Пожалуйста, мистер Бог, не душите так, и я все верну и буду ходить и рассказывать парням, что я самый великий лжец, который когда-либо брал по доллару с головы за то, чтобы послушать выходящий воздух из надутого пузыря. О, добрый Бог, не делайте больно. У меня вся шея натерта».

А потом он умрет, и Бог продолжит свои дела на старом месте.

ВЕЛИКИЕ МОНОПОЛИИ.

В Нью-Йорке существует ассоциация старых ископаемых, называющих себя «Антимонопольной лигой», которая взяла на себя задачу спасения страны от вечной и бесконечной гибели от рук гигантских монополий, железных дорог, и эта лига через своего президента Л. Э. Читтендена рассылает передовицы и отрывки из речей, произнесенных великими людьми, которым отказали в проездных билетах или которых железные дороги не наняли для ведения судебных процессов в той мере, в какой они считают, что должны были быть наняты, в газеты по всей стране с просьбой об их публикации.

«Солнце» получает свою регулярную долю этих документов каждую неделю, которые отправляются в корзину для мусора с регулярностью, которая поистине замечательна, учитывая, что мы не являемся железнодорожной монополией. Но в этих статьях есть что-то настолько смешное, что нельзя не рассмеяться. Они утверждают, что страна находится в тисках гигантских монополий и что они задушат страну до смерти и разорят всех, хотя какова цель управления страной и всеми, кто в ней живет, не уточняется.

Эти монополии взяли страну, когда она была слаба, как каша, и подняли ее за задницу на лидирующую позицию среди наций. Монополии проложили свои пути по всему Божьему творению, где землю нельзя было даже раздать даром, возили туда эмигрантов, устраивали их в бизнесе и делали бросовые земли правительства ценными. Они сделали перевозки настолько дешевыми, что эмигрант из Германии прошлого года может отправлять пшеницу из Дакоты на родину, и Бисмарк с королем Вильгельмом могут получить ее дешевле, чем пшеницу, выращенную в миле от их замков.

Эти монополии, против которых воют выдохшиеся антимонопольные лиги, сделали страну такой, какая она есть, и если есть кто-то в этой стране, кому это не нравится, они могут взять билеты для эмигрантов и уехать в Германию или Норвегию и занять места тех людей, которых монополии заставляют селиться здесь. Конечно, мы все могли бы управлять железными дорогами лучше, чем их владельцы, но пока у нас нет денег, чтобы купить их, нам лучше закрыть свой рот и позволить Джею Гулду и его ребятам делать со своим имуществом все, что им угодно, пока они позволяют стране процветать так, как она процветает сейчас. Антимонопольщикам лучше пойти водить трамваи.

ОЧЕРЕДНОЙ ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ.

Снова мы вынуждены извиняться перед нашими читателями за рекламу того, что, как мы имели основания ожидать, должно было произойти в объявленное время, но что не появилось. Мы имеем в виду конец света, который должен был состояться в прошлое воскресенье.

Мы со смирением признаем, что нас снова ввели в заблуждение, заставив поверить, что долго откладывавшееся событие произойдет, и вместе с другими мы собрали вещи, которые намеревались взять с собой, только для того, чтобы в понедельник утром быть вынужденными их распаковывать.

Теперь с этим покончено, и в следующий раз, когда какая-нибудь партия объявит, что миру придет конец, мы не будем принимать это всерьез. И тогда нам как раз не повезет, и мир действительно закончится, когда мы будем не готовы. В этом деле где-то есть худший вид бесхозяйственности, и мы не уверены, не лучше ли позволить Богу самому заниматься завершением земных дел, а этим ребятам, которые вычисляют конец всего сущего с грифельной доской и карандашом, дать пинка под зад.

Это чистый убыток для страны в миллионы долларов каждый раз, когда появляется предсказание, что миру придет конец, потому что есть много людей, которые бросают дела за недели до этого и не пытаются зарабатывать на жизнь, а ходят и бездельничают. Мы потеряли более пятнадцати долларов на рекламе на прошлой неделе от людей, которые думали, что если дело накроется в воскресенье, то нет смысла больше рекламировать, и мы отказались от двадцати долларов, потому что думали, что если это последняя газета, которую мы собираемся выпустить, то мы могли бы закончить работу в пятницу и субботу и пойти поймать связку окуней. Людей достаточно дурачили этим, и первого человека, который появится с новыми предсказаниями, следует арестовать.

У людей и так достаточно забот: платить налоги, покупать клубнику и сахар для консервирования, чтобы не думать о том, что если они получат квитанцию об уплате налога, деньги будут выброшены на ветер, или если они заставят погреб консервированными фруктами, мир перевернется и разобьет каждую банку и раздавит каждую жестяную консервную банку.

Впредь мы намерены продолжать жить так, как будто мир собирается оставаться в правильном положении, стричься и стараться вести себя прилично, а если старая мать-земля улетит в космос без предупреждения, мы рискнем вместе с остальными ухватиться за край какой-нибудь пролетающей мимо звезды, закинуть ногу и познакомиться с людьми там, а может, запустить юмористическую газетку и расколоть звезду пополам.

НАШИ СИНЕМУНДИРНЫЕ ОТРАВИТЕЛИ СОБАК.

«Папа, жестокий полицейский убил маленького Гипа! Он подкрался и бросил хороший кусочек мяса Гипу, и Гип съел его, и поблагодарил полицейского хвостом, и побежал за ним, выпрашивая еще, но полицейский решил, что с Гипа хватит, а потом Гип остановился и посмотрел так, будто пожалел, что съел его, а вскоре лег и умер, а полицейский рассмеялся и ушел, чувствуя себя хорошо. Если бы Дэн Шиэн был полицейским, он бы не отравил мою собаку, правда, папа?»

Такое приветствие получил плешивый сотрудник «Солнца» в четверг, и пара четырехлетних карих глаз была полна слез, способных разбить сердце полицейского с многолетним стажем, а маленький, раздавленный горем хозяин мертвого спаниеля Кинг Чарльз уснул, всхлипывая и веря, что полицейские — величайшее пятно на цивилизации девятнадцатого века.

Здесь был маленький человечек, который с того дня, как впервые встал на ноги после скарлатины, позволил своему сердцу переплестись любовью к этой бедной маленькой собачке. Почти год собака была готова играть с ребенком, когда все остальные уставали, и ни разу собака не была сердитой или не отказывалась от игры, и смех и лай много раз были единственным звуком счастья в округе.

Если мальчик спал слишком долго после обеда, собака подходила и тыкалась в него, как бы говоря: «Послушай, мистер Рой, ты больше не можешь играть в это со своим партнером. Вставай, и мы устроим отличную забаву, и не забывай об этом». И вскоре на лестнице слышались звуки детских ног и собачьих когтей, и начинался цирк.

Если собака спала слишком долго днем, мальчик искал ее, брал за хвост одной рукой, а за ухо другой, и тащил в гостиную, говоря: «Гип, слишком много сна — это то, что губит собак в этой стране. А теперь соберись и поиграй со мной в лошадку». И тогда начиналось веселье.

Что ж, все кончено; но пока мы пишем, маленький человечек спит на подушке, испачканной слезами, мечтая, возможно, о небесах, где леса полны спаниелей Кинг Чарльз, а привратник стоит с дубинкой, чтобы не пускать полицейских. И все же мы не можем винить полицейских — виноват закон — мудрецы, которые идут в законодательное собрание и делают месяцы с одним лишним днем, принимают законы, что собака должна быть в наморднике и носить латунный жетон, иначе она может взбеситься. Статистика показывает, что ни одна собака из миллиона никогда не бесится и что они более склонны беситься зимой, чем летом; но несколько сотен лет назад кто-то сказал, что лето — это «собачьи дни», и законодатели этого просвещенного девятнадцатого века все еще настаивают на проволочном наморднике в то время года, когда собаке нужны воздух и вода, и когда она хочет высунуть язык.

Поэтому мы заставляем наших стражей порядка ходить и заниматься убийством собак. Люди, которые, будучи гражданами, отрубили бы себе руки, прежде чем причинить вред собственности соседа или грубо поговорить с его собакой, когда нанимаются на службу городу, должны подавить все чувства человечности и опуститься до уровня парижских мусорщиков. Мы заставляем их делать это. Если бы они встали на дыбы и сказали городу Милуоки: «Мы будем охранять ваш город, и защищать вас от оскорблений, и умрем за вас, если это станет необходимым; но мы увидим вас в аду, прежде чем будем ходить и убивать собак», мы, как народ, больше уважали бы их и, возможно, построили бы им приличный участок, чтобы они могли отдохнуть.

Закон о собаках такой же глупый, как закон против угощения, и если бы он не соблюдался, вреда бы не было. Нашим законодателям все равно приходится принимать много законов, и мы должны использовать свое суждение при их исполнении.

Но собака мертва, и маленький человек замышляет страшную месть. Он собирается завести козла, который может побить полицейского, говорит он; тогда в доме священника будет веселье.

И ОН ВСТАЛ И ЗАГОВОРИЛ.

В общем и целом железнодорожники — «довольно шустрые», как говорится, и не очень склонны пугаться. Но на прошлой неделе на Ла-Кросском отделении дороги Сент-Пол произошел случай, от которого у многих волосы встали дыбом.

Поезд из Сент-Пола, идущий на восток, следует до Ла-Кросса, где происходит полная смена бригады, и новый состав отправляется в Чикаго. В той поездке, о которой идет речь, в багажный вагон в Сент-Поле погрузили гроб, а в Лейк-Сити туда же поставили клетку с попугаем. Прежде чем поезд дошел до Уиноны, сверху навалили другой багаж, так что от гроба остался виден только один конец, а клетка с попугаем оказалась за сундуком, рядом с бочкой питьевой воды, вне поля зрения, где клетку не могло зажать. В Ла-Кроссе сменилась бригада, и кондуктор Фред Корнс, когда часы пробили 6:35, прокричал свое бодрое «По местам!», и поезд тронулся. Гроб видели все люди в багажном вагоне, и всех охватила торжественная серьезность. Железнодорожники никогда не чувствуют себя «вполне счастливыми», когда в поезде везут покойника.

Поезд дошел до Спарты, и Фред заглянул в багажный вагон. Заметив гроб и скорбный вид парней, он велел им взбодриться и вести себя с достоинством. Он сказал, что рано или поздно всех нас ждет то же самое, а лично для него один или два покойника в вагоне — туда или сюда — никакой разницы не составляют. Он добавил, что лучше уж везти целый вагон мертвецов, чем ехать в вагоне для эмигрантов, где одни едят вонючий сыр, а другие снимают обувь и кормят младенцев.

Он сел на стул и пересчитывал билеты, размышляя, откуда берутся все эти бесплатные проездные, когда легислатура не заседает. Поезд как раз проходил через туннель возле Гринфилда, и Фред говорит:

«Парни, мы сейчас в недрах земли, гораздо глубже, чем в могиле. Фу! Как здесь сперто пахнет».

В этот самый момент багажный мастер зачерпнул кружкой воды из бочки и только собрался сделать глоток, как загробный голос, который, казалось, исходил из гроба, произнес:

«Черт возьми, выпустите меня!»

У багажного мастера был полон рот воды, и, услышав голос из гробницы, он выплюнул ее через весь вагон на курьера экспресс-почты, побледнел и прислонился к сундуку.

Фред Корнс услышал шум, сунул билеты в карман, схватил фонарь и, глядя на гроб, сказал:

«Кто это сказал? Так, парни, без чревовещания. Я старый путешественник, со мной такие шутки не пройдут».

Багажный мастер к этому времени перевел дух и поклялся своей честью, что покойник там живой и просится наружу.

Фред вышел из вагона, чтобы отметиться в Гринфилде, курьер экспресс-почты открыл дверь, чтобы выгрузить ящики с яйцами, а багажный мастер потянул сундук. Он был так слаб, что не смог его поднять. Все они были бледны, как побеленный забор.

После того как поезд отошел от Гринфилда, они все собрались в вагоне и прислушивались, держась на почтительном расстоянии от гроба. Было так тихо, насколько может быть тихо в вагоне, идущем со скоростью двадцать пять миль в час. Они подошли немного ближе, но шума не было, и тогда Корнс сказал, что они все свихнулись и им лучше остудить головы.

«Вы, ребята, переутомились и нервничаете. Компания должна дать вам отпуск и оплатить расходы на поездку к морскому побережью».

В этот момент послышался шорох, как будто кто-то ворочается в постели, и голос произнес так отчетливо, как только возможно:

«О, как я страдаю!»

Если бы взорвалась бомба с нитроглицерином, переполох не был бы больше. Курьер экспресс-почты бросился вперед, собираясь перелезть в тендер паровоза, багажный мастер рванул в эмигрантский вагон, чтобы проверить, нет ли там кого из той местности в Германии, откуда приехала его служанка, а Корнс вдруг вспомнил, что не взял плату за проезд с индейца, который сел в Гринфилде с кучей шкурок ондатры. Меньше чем через четыре секунды покойник и попугай остались единственными обитателями вагона. Трое железнодорожников и тормозной кондуктор встретились в эмигрантском вагоне и уставились друг на друга.

Минуты две они не произносили ни слова, пока Фред не начал разговор. Он сказал, что нет смысла бояться: если человек мертв, он не опасен, а если жив, то они вчетвером могут с ним справиться, если он вздумает качать права. Их долг — выпустить его. Никто не может наслаждаться жизнью, будучи заколоченным в такой саркофаг.

«Так вот, — говорит Корнс, — в спальном вагоне едет врач из Милуоки. Я пойду попрошу его зайти в багажный вагон, а вы, ребята, идите и снимите сундуки с этого гроба, а мы возьмем отвертку и консервный нож и дадим человеку воздуха. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Он пошел, нашел врача и сказал, что у него есть для него случай. Он хотел, чтобы тот попрактиковался на мертвеце. Врач надел брюки и пальто и пошел с Фредом. Когда они вошли в багажный вагон, парни как раз снимали большой сундук с гроба, и тут голос произнес:

«Полегче. Слава аллилуйя!»

Тогда они все снова побледнели, но взялись за багаж и принялись работать с усердием, пока врач держал отвертку, которую выудил из ящика с инструментами.

Врач сказал, что человек явно жив, но есть вероятность, что он может умереть от удушья, прежде чем они отвинтят все шурупы на внешнем ящике и гробу, и добавил, что, возможно, лучший способ — взять топор и взломать его.

Фред сказал, что это и была его мысль, и он уже направился за топором, когда тормозной кондуктор сдвинул бочку с водой, опрокинул клетку с попугаем, и попугай встряхнулся, посмотрел сердито и сказал: «Вот, растяпы! Полли хочет крекер».

Корнс как раз подошел с топором и собирался сказать тормозному кондуктору рубить ящик, когда попугай заговорил.

«Ну, черт возьми...» — сказал багажный мастер. Врач рассмеялся, тормозной кондуктор выглянул в дверь посмотреть, какая погода, а кондуктор сказал: «Я все время знал, что это попугай, но вы, ребята, так рвались разрубить ящик, что я решил дать вам это сделать. Никогда не видел людей с таким любопытством». Затем они все вместе принялись уговаривать врача не рассказывать эту историю в Милуоки.

ПОПАЛ НЕ В ТУ СКАМЬЮ.

Когда Ассоциация молодых христиан покинула наш кров и стол без законной причины или провокации и обосновалась в зале «Бон Аккор», мы почувствовали себя так, будто лишились плодотворного источника тем, и поначалу были склонны дать объявление об ассоциации и предупредить торговцев, чтобы они не доверяли им от нашего имени, так как их кредит был так же хорош, как наш, но почти каждый день мы слышим что-то, о чем можно написать.

Новый зал ассоциации раньше использовался профессором Шерманом как танцевальная школа, и на днях, когда молодой мистер Коллингборн договорился зайти в танцевальную школу около половины десятого и проводить подругу домой, он не знал об этих переменах. В назначенное время он пришел туда, где всегда находил танцевальную школу, и у подножия лестницы встретил человека с торжественным видом, который вручил ему листовку и сказал: «Входи, брат, и пей свободно воды жизни».

«Будь уверен, — говорит Коллингборн, выбрасывая сигару на улицу, — но разве нам не дадут ничего, кроме воды?»

Мистер Коллингборн — последний человек в мире, который выглядел бы непочтительным, но он думал, что это танцевальная школа, и когда скорбный человек на первой площадке взял его под руку и сказал: «Придите все труждающиеся и обремененные», он почувствовал, что кто-то пытается стащить его часы, поэтому он вырвался от брата и сказал ему, что ему не нужны никакие любезности, и если тот не будет осторожен, то получит пинка, от которого у него заболит голова.

Добрый брат подумал, что Коллингборн — это головня, которую было бы похвально выхватить из огня, поэтому он последовал за ним наверх, говоря ему, что спасение есть для всех, но получил ответ, что ему лучше заниматься своим делом, иначе он получит такую взбучку, что его родные его не узнают.

На вершине лестницы он встретил двух мужчин, которых никогда не видел в танцевальной школе, и почувствовал, что его загоняют в угол не к добру, так как другой парень заблокировал его сзади. Двое новых братьев взяли его каждый за руку и говорили, как они рады, что он проявил склонность начать новую жизнь и попытаться жить иначе, и они начали рисовать ему красоту веры, когда он отступил к перилам и сказал: «Я не знаю, кто вы такие, но вы напали не на того парня. Я вырос в этом городе, знаю все игры, и вы не проведете меня на этой удочке», а затем он посмотрел на дверь, когда пианино заиграло прекрасную мелодию «С ледяных гор Гренландии», и спросил: «Во сколько заканчиваются танцы?» Добрый брат сказал ему, что еще рано, и «пока лампа горит, самый отъявленный грешник может вернуться».

Посетитель сказал, что, пожалуй, зайдет и разок тряхнет ногами, просто на удачу, и открыл дверь. Такое зрелище предстало его глазам, какого он никогда не видел в танцевальной школе. Почти вся паства стояла на коленях, и добрый человек возносил молитву, которая была поистине прекрасна. Коллингборн начал потеть на трех разных языках, но, будучи джентльменом, который питал самое безграничное уважение к религии во всех ее формах, он снял шляпу и почтительно склонил голову, пока произносилась молитва.

Когда все закончилось, он повернулся к одному из истинно верующих людей в зале, который наблюдал за его благочестием, и сказал: «Слушай, босс, это явно новая схема. Я думал, это танцевальная школа Шермана. Вы должны извинить мою кажущуюся непочтительность. Если вы пнете меня вниз по лестнице, я сочту это особым проявлением провидения», и он спустился в грешный мир и спросил полицейского, где находится танцевальная школа. Всю дорогу домой подруга спрашивала его, почему он такой серьезный, но он лишь ответил, что ботинки слишком быстро стали ему малы. Теперь он никогда не ходит в танцевальную школу, не узнав, на месте ли она еще.

ДВОРЦОВЫЕ ВАГОНЫ ДЛЯ СКОТА.

Газеты публикуют сообщения о прибытии на восток поезда из дворцовых вагонов для скота и иллюстрируют, насколько лучше чувствует себя скот после поездки в одном из таких вагонов, чем скот, который совершал путешествие в обычных вагонах.

Насколько мы понимаем, вагоны обставлены самым роскошным образом, красным деревом и палисандром, а обивка — нечто совершенно грандиозное, чего никогда раньше не предпринималось, за исключением дворцов старого света.

Когда вы входите в вагон, там есть приемная с несколькими стульями, кушеткой и оттоманкой, и техасский бык вежливо приглашает вас присесть рогами, одновременно смахивая хвостом вашу шляпу. Если есть какая-то конкретная корова, бычок или вол, которых вы хотите увидеть, вы отдаете свою карточку быку-администратору, и он извиняется и рысью бежит найти того, кого вы желаете видеть. Вам не приходится долго ждать, ибо животное любезно встает, выгибает спину, потягивается, зевает и с замечанием: «Этот олух, вероятно, хочет взять у меня интервью, а я бы хотел, чтобы он держался подальше», — тот, кого искали, подходит к приемной, протягивает переднюю ногу для рукопожатия, улыбается и говорит: «Рад, что вы пришли. Боялся, что вы позволите нам уехать и не заглянете».

Затем корова или бык садится на задние ноги, и разговор течет в легком русле. Вы спрашиваете, как им нравится страна, хорошо ли они проводят время, не слишком ли много работают, и все в таком духе; они зевают и говорят, что страна великолепна в это время года и что, проезжая по дороге, им хочется выйти на какой-нибудь луг, поесть травы и помахать хвостом от мух.

Бык спрашивает посетителя, не хочет ли он осмотреть вагон, на что тот отвечает, что хотел бы, если это не слишком затруднительно. Бык говорит, что это совсем не затруднительно, в то же время тряся рогами, как будто он злится, и сбивая копытом позолоту с каюты.

«Это, — говорит бык, выполняющий обязанности хозяина, — каюта, которую занимает старая Бриндл, которую везут из Сент-Джозефа, штат Миссури. Бриндл весит 1600 фунтов живого веса — Бриндл, вставай и покажись джентльмену».

Бриндл сбрасывает красное одеяло, лениво вращает глазами, мычит и встает на полке, выгибает спину так, что поднимает верхнюю полку и заставляет телку, которая пытается проспать похмелье от отрубной каши, лягнуть, как быка, а затем смотрит на интервьюера, как бы говоря: «О, иди уже и дай нам отдохнуть». Бриндл поворачивает голову к фонтанчику, в котором течет вода «Аполлинарис», ароматизированная свежескошенным сеном, пьет, поворачивает голову, лижет себе спину, останавливается и задумывается, а затем, оглядываясь, как бы говоря: «Джентльмены, вы должны меня извинить», ложится, кладет голову на подушку, натягивает покрывало и начинает храпеть.

Бык-администратор проводит посетителя в следующее отделение, которое является большим и заполнено скотом в самых разных позах. Одна лежит в гамаке, положив ноги на окно, и читает статью в «Чикаго Таймс» об «Олеомаргарине, или Бычьем масле», время от времени прерывая чтение, чтобы проклясть автора, который утверждает, что олеомаргарин — это незаконный продукт, содержащий вредные вещества.

Компания из четырех волов сидит вокруг стола, играя в «севен-ап» на выпивку, и когда бык-администратор проходит мимо, пестрый вол с одним сломанным рогом заказывает четыре ведра воды из Уокеши с добавлением овсянки. «И сделайте погорячее», — говорит вол, подсчитывая очки.

Проходя мимо игроков в карты, посетитель замечает пианино и спрашивает, для чего оно, и бык-администратор говорит, что они все любят музыку, и спрашивает, не хотел бы он послушать, как играют некоторые из скота. Он говорит, что хотел бы, и бык зовет белую корову, которая рисует, и просит ее спеть несколько нот. Корова садится на задние ноги на табурет для пианино, сказав, что у нее такой насморк, что она не может петь, и, кроме того, оставила свои ноты дома на пастбище. Перевернув несколько страниц передним копытом, она находит что-то знакомое и начинает ходить передними ногами по клавишам пианино и мычать: «Встреть меня на бойне, когда наступит срок оплаты», или что-то в этом роде, когда посетитель говорит, что ему пора на скотный двор на прием колорадского скота, и он сваливает.

Мы полагаем, что эти дворцовые вагоны для скота будут иметь успех и что скот будет получать от них большое удовольствие. Говорят, что стороны, желающие зафрахтовать эти вагоны для экскурсий для людей, могут быть обслужены в любое время, когда они не нужны для перевозки скота, если они дадут обязательство вернуть их в таком же порядке, в каком нашли.

УТКА ИЛИ НИКАКОГО ОБЕДА.

Нет ничего, что раздражало бы благочестивых людей больше, чем слышать стрельбу в воскресенье на каком-нибудь соседнем болоте, пока они молятся, и нет ничего более раздражающего для нечестивых воскресных охотников, чем утки, которые привычно летают в окрестностях церкви.

Уиннеконн, вверх по реке Вулф, примерно поровну разделен между церковными людьми и теми, кто получает больше удовольствия, стоя с ружьем. Когда утки летают вокруг Уиннеконна весной, они следуют вверх и вниз по реке, и мост в городе — излюбленное место для охотников, чтобы стоять и посыпать уток дробью.

Одно воскресенье около трех недель назад утки летали ужасно, и когда прозвенел колокол к церкви, мост был довольно плотно покрыт охотниками, и многие прихожане входили в церковь неподалеку с запахом пороха на своих весенних шляпках. Охотники были так увлечены утками в воздухе, что не заметили уток, идущих в церковь.

Наконец, все прихожане расселись, и священник прочитал им отличную проповедь, которую лишь изредка прерывал добрый человек, пригибаясь за кафедрой, чтобы избежать случайного заряда дроби № 4, который влетал через открытое окно. Никаких жалоб не поступало, и не было сделано никаких саркастических замечаний о нечестивых людях, у которых не было мяса и которые немного постреливали к обеду, хотя возносились безмолвные молитвы за нарушителей субботы.

Наконец служба закончилась, и хор пел «У меня есть долг, который нужно хранить», когда священник выковыривал утиную дробь из своих брюк, как вдруг поднялся переполох. Ранненая утка упала на порог церкви и, будучи только «подбитой», впорхнула в церковь и заползла под сиденья, когда пара ретриверов, принадлежащих немцу, ворвалась в священное здание и с воем бросилась под сиденья за уткой, в то время как голос владельца можно было услышать снаружи, кричащего: «Rouse mit em!»

Ну, некоторые из них, те, у кого были чулки с часовым механизмом, подняли ноги в воздух, чтобы убрать их от собак, в то время как другие запрыгнули на скамьи и вопили благим матом. Некоторые бросились к окнам, и тормозной кондуктор говорит нам, что старший дьякон упал в обморок.

Собаки принесли утку, и когда прихожане вышли из церкви, немец пошел к мосту, сворачивая шею утке и пиная собак за то, что у них не хватило ума не лезть прямо в церковь во время службы.

С охотниками Уиннеконна должен поговорить председательствующий старейшина. Они поступают очень плохо, стреляя в воскресенье.

МОРСКАЯ СВИНКА.

Никто не знает, кого винить в том, что первая морская свинка была привезена в эту страну, но, конечно, он не сделал ничего особо похвального. Морская свинка ничего не знает и ничему не учится. Это довольно милая маленькая игрушка для детей, и если бы у нее был хоть какой-то ум, она стала бы домашним любимцем, но она ничему не учится.

Леди, живущая недалеко от театра в этом городе, недавно купила морскую свинку в Чикаго и принесла ее домой, и с тех пор она живет в семье, и она ничему не научилась, кроме того, что когда она голодна, она подходит к леди и грызет ее ногу, а как она этому научилась, никто не знает.

Однажды она сбежала и забрела в театр, где бегала вокруг, пока зрители не расселись на вечернее представление, когда свинка начала возиться под сиденьями, вероятно, ища леди, которой принадлежала. В первом ряду бельэтажа сидели молодой человек и женщина из Уокеши. Неизвестно наверняка, приняла ли морская свинка девушку за свою хозяйку, но видели, как животное залезло под сиденье, занятое молодой женщиной.

Ее спутник наклонился над ее плечом, шепча ей на ухо, когда внезапно она подпрыгнула на два фута вверх и схватилась за платье обеими руками. Ее кавалер поцарапал подбородок булавкой, которая держала бант на ее плече, и, вытирая его, он спросил ее, когда она снова опустилась на сиденье, часто ли с ней такое бывает.

Лысый гражданин, сидевший рядом с ней, с изумлением посмотрел на женщину, взял свое пальто и пересел на другое место. Она дерзко посмотрела на лысого мужчину и сказала своему спутнику, что мужчина ее оскорбил. Он сказал, что разберется с этим мужчиной после окончания шоу.

Примерно через три ряда ближе к сцене сидела девушка с Вест-Сайда с молодым парнем, и они были очень общительны. Внезапно он наклонился, чтобы поднять программу, которую уронил, как раз когда морская свинка укусила ее за подъем ноги. Она отстранилась от своего спутника, краснея, и с негодованием, отраженным на каждом лице, посмотрела в другую сторону и больше не разговаривала с ним весь вечер. Он подумал, что она флиртует с кем-то другим, и разозлился, и они сидели там весь вечер, выглядя так, будто они женаты.

Морская свинка пошла дальше по ряду, и вскоре другая женщина выскочила из сиденья, сказала: «Ради всего святого, что это было?» — и оглянулась на мужчину, который сидел на сиденье позади нее, как будто могла съесть его живьем.

Перед самым поднятием занавеса свинка залезла в галошу к леди и уснула, а когда представление закончилось и она пошла надевать обувь, она немного вскрикнула и запрыгнула на сиденье, сказав что-то о крысах, что привело к ней на помощь билетера, и он взял морскую свинку и отправил ее владельцу. На несколько минут поднялся почти такой же переполох, как на пикнике, если бы мальчик разорил гнездо шершней.

КРАХ СОЛИДНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ.

Мы удивлены, узнав, что бостонский торговец консервами разорился. Если есть одна отрасль бизнеса, которая должна быть солидной, так это консервирование фруктов и прочего, ибо на этом должна быть самая огромная прибыль, какая только может быть. Нужно помнить, что продукты консервируются тогда, когда они не продаются в своем естественном виде.

Если бы консервщики брали помидоры, например, когда они только появляются, по полдоллара за шесть штук, и консервировали их, было бы оправдано брать двадцать пять центов за полную жестяную банку, но они ждут, пока лозы будут так полны помидоров, что производитель оплатит перевозку, если вы их заберете, а затем помидоры окунают в горячую воду, чтобы кожица слезла, и запихивают в банки, которые стоят два цента каждая, а вы платите два шиллинга за них, когда проголодаетесь по помидорам. То же самое с горошком, персиками и всем остальным.

Вы когда-нибудь пробовали есть консервированный горошек? Это всегда старые запасы, которые тверды и безвкусны, как щепки, и консервируются после того, как их высушили на семена. Мы однажды купили банку горошка за два шиллинга и не смогли расколоть его щипцами для орехов. Но это не была полная потеря, так как следующей осенью мы использовали их как дробь. На самом деле, мы подстрелили енота зарядом этого гороха, и он упал в воду и умер от холеры на следующий день.

Говорить о консервированных персиках; за блестящую карьеру в сорок лет мы никогда не видели и шести банок персиков, которые стоили бы пороха, чтобы их взорвать. Человек, который изобретет консервный нож, способный вскрыть один из этих бледных, болезненных, твердосердечных консервированных персиков, плавающих в пинте сока вяза в жестяной банке, получит состояние. И они дошли до консервирования тыквы и берут за это деньги.

Почему, за доллар консервная фирма может купить тыкв достаточно, чтобы заполнить все жестяные банки, которые они могут сделать за год, и все же они берут с парня двадцать центов за банку тыквы, а потом консервное предприятие разоряется. Должно быть, какая-то сырая тыква прокисла в руках бостонской фирмы, или, может быть, и теперь мы думаем, что на правильном пути, чтобы выследить причину краха, может быть, консервирование бостонских печеных бобов — это то, что вызвало остановку.

Мы читали о бостонских печеных бобах со школьных лет и никогда не видели их до четырех лет назад, когда мы пошли на пикник и купили банку, чтобы взять с собой. Мы знали, как должны готовиться печеные бобы из многолетнего опыта, но предполагали, что бостонский боб должен превосходить любой другой боб, поэтому, когда банка была открыта и мы обнаружили, что каждый боб отделен от каждого другого боба и, казалось, был сам по себе, и что они были тверды, как кремень, мы отдали их детям играть в шарики и разочаровались в бостонских печеных бобах. Вероятно, именно консервирование бостонских бобов разорило консервное предприятие.

Мероприятия в честь Дня поминовения в Эпплтоне были несколько омрачены дискуссией о том, следует ли украшать могилы солдат Конфедерации, и один человек — профессор Сойер — солдат, потерявший ногу на войне, сказал, что если кто-нибудь попытается украсить могилу солдата-мятежника в его округе, это придется делать через его — Сойера — труп.

Несмотря на этот душераздирающий рассказ, могилы солдат-мятежников во многих местах этого штата и по всему северу были украшены солдатами Союза. Какой вред от того, чтобы бросить несколько цветов на глину, покрывающую того, кто когда-то был вашим врагом? Никто не думает хуже о солдате Союза из-за этого, и южной матери или сестре погибшего мальчика стало бы намного легче узнать, что добрые руки на севере совершили благородный поступок.

Предположим, этот профессор Сойер был убит и похоронен на юге, и люди Конфедерации украшали бы могилы своих собственных мертвецов, и они бросили бы несколько цветов на его могилу, и какой-нибудь горячий, мстительный мятежник начал бы возмущаться и говорить, что человек, который положил этот букет на могилу янки, должен убрать его или драться. Профессор, если бы он лежал там и слышал это, захотел бы выбраться из могилы, взять костыль и выбить дурь из фанатичного мятежника.

Мы украшаем не дело мятежника, но мы кладем несколько цветов над его останками, чтобы показать людям, которые любили его дома, что в нас все-таки нет ничего такого уж подлого, и что мы поступаем так, как хотели бы, чтобы поступали с нами, и что, хотя мы были злы, дерзки и полны желания драться восемнадцать лет назад, мы хотим быть друзьями, пожать руки над могилами наших близких и перестать делать из себя дураков.

Нелепая сцена произошла в Пальмире на днях. В печь в подвале церкви можно попасть через люк, который находится прямо рядом с кафедрой. Там был новый проповедник из других мест, и он ничего не знал о люке, а церковный сторож спустился туда, чтобы поправить огонь, до прибытия нового священника. Священник как раз разогрелся в своей проповеди и рисовал своим слушателям ад во всем его жаре. Он разгорячился и рассказал об озере горящей серы внизу, где дьявол был кочегаром, и где жара была в десять тысяч раз сильнее, чем в политической кампании, и где души грешников будут жариться, и вариться, и тушиться, пока место не замерзнет.

Вытирая пот с лица, он сказал, указывая на пол: «Ах, друзья мои, посмотрите вниз в это кипящее, горящее озеро, и...» Как раз в этот момент люк немного приподнялся, и появилось лицо сторожа, все в угольной саже. Он хотел подняться и послушать проповедь.

Если бы ад разверзся, новый священник не мог бы быть более удивлен. Он отступил, схватил свою рукопись и уже собирался спрыгнуть с кафедры, когда дьякон на переднем сиденье сказал: «Все в порядке, брат, он просто спускался вниз, чтобы проверить огонь». Сторож поднялся и закрыл люк, цвет вернулся на лицо священника, и он продолжил, хотя инцидент, казалось, выбил из него всю дурь.

Путешествующий человек, который случайно оказался в церкви, говорит нам, что он знает, что священник был напуган, потому что он так вспотел, что пот стекал прямо на ковер и образовал лужу, как будто там опрокинули кружку воды. Священник говорит, что не был напуган, но мы не видим, как он мог этого избежать.