СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ.

БИБЛИОТЕЧНОЕ ИЗДАНИЕ.

В ТРИДЦАТИ ТОМАХ.

ТОМ XIII.

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ.

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ.

LONDON: CHAPMAN AND HALL (LIMITED),

11 HENRIETTA STREET, COVENT GARDEN.

АВТОР:

ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ.

Ernst ist das Leben.

ШИЛЛЕР.

[1843.]

СОДЕРЖАНИЕ.

КНИГА I.

BOOK I.

PROEM.

I. Midas 3

II. The Sphinx 10

III. Manchester Insurrection 19

IV. Morrison's Pill 29

V. Aristocracy of Talent 34

VI. Hero-Worship 41

BOOK II.

THE ANCIENT MONK.

I. Jocelin of Brakelond 51

II. St. Edmundsbury 60

III. Landlord Edmund 65

IV. Abbot Hugo 73

V. Twelfth Century 79

VI. Monk Samson 84

VII. The Canvassing 92

VIII. The Election 96

IX. Abbot Samson 105

X. Government 112

XI. The Abbot's Ways 117

XII. The Abbot's Troubles 124

XIII. In Parliament 131

XIV. Henry of Essex 134

XV. Practical-Devotional 139

XVI. St. Edmund 148

XVII. The Beginnings 157

BOOK III.

THE MODERN WORKER.

I. Phenomena 171

II. Gospel of Mammonism 181

III. Gospel of Dilettantism 188

IV. Happy 192

V. The English 197

VI. Two Centuries 208

VII. Over-Production 213

VIII. Unworking Aristocracy 218

IX. Working Aristocracy 228

X. Plugson of Undershot 235

XI. Labour 244

XII. Reward 250

XIII. Democracy 260

XIV. Sir Jabesh Windbag 275

XV. Morrison again 280

BOOK IV.

HOROSCOPE.

I. Aristocracies 297

II. Bribery Committee 312

III. The One Institution 318

IV. Captains of Industry 333

V. Permanence 341

VI. The Landed 348

VII. The Gifted 355

VIII. The Didactic 361

Summary and Index 371, 383

ПРОЛОГ

ГЛАВА I.

МИДАС.

Положение Англии, о котором сейчас выходит множество брошюр и которое занимает мысли каждого думающего человека, справедливо считается одним из самых зловещих и в то же время самых странных, когда-либо виденных в этом мире. Англия полна богатств, разнообразных продуктов, всего, что необходимо для удовлетворения человеческих потребностей, и все же Англия умирает от истощения. Земля Англии цветет и плодоносит с неизменной щедростью; она волнуется золотыми нивами, густо усеяна мастерскими и промышленными орудиями, на ней трудятся пятнадцать миллионов рабочих, считающихся самыми сильными, самыми искусными и самыми трудолюбивыми из всех, что когда-либо знала наша Земля. Эти люди здесь; работа, которую они совершили, плоды, которые они создали, здесь, в изобилии, в избытке окружают нас со всех сторон: и вот, некое зловещее повеление, словно чары, пронеслось над страной, глася: «Не прикасайтесь к этому, вы, рабочие, вы, мастера-работники, вы, мастера-бездельники; никто из вас не может прикоснуться к этому, никому из вас не станет от этого лучше; это заколдованные плоды!» На бедных рабочих это повеление падает в первую очередь, в самой грубой форме; но оно падает и на богатых мастеров-работников; и богатые мастера-бездельники, и любой богатейший или высокопоставленный человек не могут избежать этого, но все они рискуют быть низвергнутыми и стать достаточно «бедными» — в денежном смысле или в гораздо более фатальном.

Из этих успешных и искусных рабочих около двух миллионов, как сейчас подсчитано, сидят в работных домах, тюрьмах по закону о бедных; или же им бросают через стену «внедомашнюю помощь» — работная Бастилия переполнена до предела, а строгий закон о бедных сломлен еще более строгим. [1] Они сидят там уже много месяцев; надежда на избавление пока невелика. В работных домах, приятно названных так потому, что работа в них не может быть выполнена. Двенадцать сотен тысяч рабочих только в одной Англии; их искусная правая рука парализована, бездействует на их скорбной груди; их надежды, перспективы, доля в этом прекрасном мире — все заперто узкими стенами. Они сидят там, взаперти, словно под какими-то ужасными чарами; радуясь тому, что они заключены в тюрьму и околдованы, лишь бы не умереть с голоду. Живописный турист в солнечный осенний день, проезжая через это щедрое королевство Англия, замечает на своем пути работный дом Союза. «Проезжая мимо работного дома в Сент-Айвсе в Хантингдоншире в ясный день прошлой осенью, — говорит живописный турист, — я увидел сидящими на деревянных скамьях перед их Бастилией, внутри кольцевой стены и ее ограды, около полусотни или более этих людей. Высокие крепкие фигуры, в основном молодые или среднего возраста; с честными лицами, многие из них выглядели задумчивыми и даже интеллигентными. Они сидели там, рядом друг с другом; но в каком-то оцепенении, особенно в тишине, которая была очень поразительной. В тишине: ибо, увы, что тут было сказать? Земля лежит вокруг, взывая: придите и возделайте меня, придите и пожинайте меня; — но мы сидим здесь, околдованные! В глазах и на челах этих людей застыло самое мрачное выражение, не гнева, но горя, стыда и многообразного невыразимого страдания и усталости; они ответили на мой взгляд взглядом, который, казалось, говорил: «Не смотрите на нас. Мы сидим здесь, околдованные, сами не зная почему. Солнце светит, и Земля зовет; но правящие Силы и Бессилия этой Англии запрещают нам повиноваться. Это невозможно, говорят они нам!» В выражении всего этого было что-то, напоминающее Ад Данте; и я поспешно уехал».

Так много сотен тысяч сидят в работных домах: а другие сотни тысяч еще даже не попали в работные дома; и в самой бережливой Шотландии, в Глазго или Эдинбурге, в их темных переулках, скрытых от всех, кроме ока Божьего и редкого благодетеля, служителя Божьего, происходят сцены горя, нищеты и запустения, подобных которым, можно надеяться, Солнце никогда не видело прежде даже в самых варварских краях, где обитали люди. Компетентные свидетели, храбрый и гуманный доктор Элисон, который говорит то, что знает, чье благородное Искусство Исцеления в его милосердных руках вновь становится поистине священным, сообщают нам об этих вещах: эти вещи не этого года и не прошлого года, они не имеют отношения к нашему нынешнему состоянию коммерческого застоя, но только к обычному положению дел. Не в приступах острой лихорадки, а в хронической гангрене такого рода страдает Шотландия. Закон о бедных, любой и всякий закон о бедных, можно заметить, есть лишь временная мера; болеутоляющее, а не лекарство: богатые и бедные, когда голые факты их положения сталкиваются, не могут долго существовать вместе на одном лишь законе о бедных. Совершенно верно: — и все же человеческие существа не могут быть оставлены умирать! Шотландия тоже, пока не появится что-то лучшее, должна иметь закон о бедных, если не хочет стать притчей во языцех среди народов. О, какое расточительство там происходит; расточительство благородных и трижды благородных национальных добродетелей; крестьянского стоицизма, героизма; доблестных мужественных привычек, души национального достоинства — которые не купить за весь металл Потоси; для которых металл Потоси и все, что вы можете на него купить, есть шлак и пыль!

Зачем останавливаться на этом аспекте дела? Он слишком неоспорим, теперь уже ни для кого не сомнителен. Спуститесь, куда хотите, в низший класс, в городе или деревне, каким угодно путем — через фабричные расследования, сельскохозяйственные расследования, через отчеты о доходах, через комитеты по делам горнорабочих, просто открыв глаза и посмотрев, — тот же скорбный результат обнаруживается: вы вынуждены признать, что рабочий класс этой богатой английской нации опустился или стремительно опускается в состояние, которому, если рассмотреть все его стороны, буквально никогда не было параллелей. На Стокпортских ассизах — и это тоже не имеет отношения к нынешнему состоянию торговли, будучи датированным ранее — мать и отец предаются суду и признаются виновными в отравлении троих своих детей, чтобы обмануть «похоронное общество» на 3 фунта 8 шиллингов, причитающихся за смерть каждого ребенка: они преданы суду, признаны виновными; и официальные власти, как шепчутся, намекают, что, возможно, этот случай не единственный, что, возможно, вам лучше не копать глубже в этой области вещей. Это осень 1841 года; само преступление относится к предыдущему году или сезону. «Жестокие дикари, деградировавшие ирландцы», — бормочет праздный читатель газет, едва задерживаясь на этом происшествии. И все же это происшествие стоит того, чтобы на нем задержаться; развращенность, дикость и деградировавшее ирландство признаны как нельзя лучше. На британской земле человеческая мать и отец, белокожие и исповедующие христианскую религию, совершили это; они, со своим ирландством, нуждой и дикостью, были доведены до этого. Такие примеры подобны вершине высочайшей горы, показавшейся из-под облаков; под которой лежит целый горный край и земля, еще не вышедшая на свет. Человеческая мать и отец сказали себе: «Что нам делать, чтобы избежать голодной смерти? Мы глубоко опустились здесь, в нашем темном подвале; и помощь далеко». — Да, в Голодной башне Уголино случаются суровые вещи; любимый маленький Гаддо упал мертвым на колени отца! — Стокпортские мать и отец думают и намекают: «Наш бедный маленький голодающий Том, который весь день плачет от голода, который увидит в этом мире только зло, а не добро: если бы он избавился от страданий сразу; он мертв, а остальные из нас, возможно, останутся в живых?» Это обдумывается и обсуждается; наконец, это совершается. И теперь, когда Том убит, а все потрачено и съедено, кто этот бедный маленький голодающий Джек, который должен уйти, или бедный маленький голодающий Уилл? — Что за комитет по изысканию средств!

В голодающих осажденных городах, в полнейшей обреченной руине древнего Иерусалима, павшего под гневом Божьим, было предсказано и сказано: «Руки жалостливых женщин варили собственных детей». Суровое еврейское воображение не могло представить себе более черной бездны несчастья; это был ультиматум деградировавшего, наказанного Богом человека. А мы здесь, в современной Англии, изобилующей всякого рода припасами, осажденные чем-то, если не невидимыми чарами, — достигаем ли мы этого? — Как происходят эти вещи? Почему они существуют, почему они должны быть?

И не только они, из работных домов Сент-Айвса, из переулков Глазго и подвалов Стокпорта, являются единственными несчастными среди нас. Эта успешная индустрия Англии с ее избыточным богатством пока никого не сделала богатым; это заколдованное богатство, и оно пока никому не принадлежит. Мы могли бы спросить: кого из нас оно обогатило? Мы можем тратить тысячи там, где когда-то тратили сотни; но не можем купить на них ничего хорошего. У бедных и богатых, вместо благородной бережливости и достатка, праздная роскошь чередуется с подлой скудостью и неспособностью. У нас есть роскошные украшения для нашей жизни, но мы забыли, как жить посреди них. Это заколдованное богатство; никто из нас пока не может прикоснуться к нему. Класс людей, которые чувствуют, что они действительно стали жить лучше благодаря ему, пусть назовут себя!

Многие люди едят более изысканные блюда, пьют более дорогие напитки — с какой пользой, могут сообщить они сами и их врачи: но в глубине души, если мы выйдем за пределы диспептического желудка, какое приращение блаженства там есть? Стали ли они лучше, красивее, сильнее, храбрее? Являются ли они даже тем, что называют «счастливее»? Смотрят ли они с удовлетворением на большее количество вещей и человеческих лиц на этой Божьей Земле; смотрят ли больше вещей и человеческих лиц с удовлетворением на них? Не так. Человеческие лица мрачно, нелояльно смотрят друг на друга. Вещи, если это не просто хлопковые и железные вещи, становятся непослушными человеку. Мастер-работник околдован в настоящее время, как и его работник из работного дома, тщетно взывая до сих пор к самому простому роду «свободы»: свободе «покупать там, где он находит дешевле, продавать там, где он находит дороже». С гинеями, звенящими в каждом кармане, он не стал ни на йоту богаче; но теперь, когда сами гинеи грозят исчезнуть, он чувствует, что он действительно беден. Бедный мастер-работник! А мастер-бездельник, разве он не в еще более фатальной ситуации? Останавливаясь среди своих охотничьих угодий, с грозным взором — как он вполне может! Принуждая арендаторов, платящих пятьдесят фунтов; принуждая, подкупая, заискивая; «делая то, что ему нравится со своим собственным». Его рот полон громких тщетностей и аргументов, доказывающих превосходство его Хлебного закона; а в сердце — чернейшее предчувствие, отчаянное полусознание того, что его превосходный Хлебный закон не защитим, что его громкие аргументы в его пользу таковы, что могут буквально лишить людей дара речи.

Для кого же тогда это богатство Англии является богатством? Кто тот, кого оно благословляет; делает счастливее, мудрее, красивее, в каком-либо отношении лучше? Кто завладел им, чтобы заставить его служить себе, как истинного слугу, а не как ложного, мнимого слугу; чтобы оно оказало ему хоть какую-то реальную услугу? Пока никто. У нас больше богатств, чем когда-либо было у какой-либо нации; мы получаем от них меньше пользы, чем когда-либо получала какая-либо нация. Наша успешная индустрия до сих пор безуспешна; странный успех, если мы остановимся здесь! Посреди избыточного изобилия люди гибнут; с золотыми стенами и полными амбарами никто не чувствует себя в безопасности или удовлетворенным. Рабочие, мастера-работники, бездельники, все люди, приходят к остановке; стоят неподвижно и не могут идти дальше. Фатальный паралич распространяется внутрь, от конечностей, в работных домах Сент-Айвса, в подвалах Стокпорта, через все члены, как будто к самому сердцу. Неужели мы действительно околдованы, прокляты каким-то богом?

Мидас жаждал золота и оскорбил олимпийцев. Он получил золото, так что все, к чему он прикасался, становилось золотом, — и он, с его длинными ушами, мало что от этого выиграл. Мидас неверно оценил небесные музыкальные тона; Мидас оскорбил Аполлона и богов: боги исполнили его желание и дали пару длинных ушей, которые также были хорошим дополнением к нему. Какая истина в этих старых баснях!

[1] Отчет о пауперах в Англии и Уэльсе на Леди-дэй 1842 года: «Внутридомовых 221 687, внедомовых 1 207 402, итого 1 429 089». Официальный отчет.

ГЛАВА II.

СФИНКС.

Как верна, например, та другая старая басня о Сфинксе, который сидел у дороги, предлагая свою загадку прохожим, и если они не могли ответить, он уничтожал их! Таким Сфинксом является эта наша Жизнь для всех людей и обществ людей. Природа, подобно Сфинксу, обладает женственной небесной прелестью и нежностью; лицо и грудь богини, но заканчивается когтями и телом львицы. В ней есть небесная красота — что означает небесный порядок, податливость мудрости; но есть также тьма, свирепость, фатальность, которые являются адскими. Она богиня, но еще не освобожденная; все еще наполовину заключенная в тюрьму — членораздельное, прекрасное все еще заключено в нечленораздельном, хаотическом. Как верно! И разве она не предлагает нам свои загадки? У каждого человека она спрашивает ежедневно, мягким голосом, но с ужасным значением: «Знаешь ли ты значение этого Дня? То, что ты можешь сделать Сегодня, мудро ли ты пытаешься сделать?» Природа, Вселенная, Судьба, Существование, как бы мы ни называли этот великий невыразимый Факт, посреди которого мы живем и боремся, — это небесная невеста и завоевание для мудрых и храбрых, для тех, кто может распознать ее веления и исполнить их; разрушающий демон для тех, кто не может. Ответь на ее загадку, и тебе будет хорошо. Не отвечай на нее, проходи мимо, не обращая внимания, она ответит сама; решение для тебя — это вещь из зубов и когтей; Природа — это немая львица, глухая к твоим мольбам, свирепо пожирающая. Ты теперь не ее победоносный жених; ты ее изувеченная жертва, разбросанная по утесам, как раб, оказавшийся предателем, отступником, каким должен быть и обязан.

С нациями так же, как с индивидуумами: могут ли они разгадать загадку Судьбы? Эта английская нация, узнает ли она значение своего странного нового Сегодня? Достаточно ли здравого смысла, обнаружимого где-либо или как-либо, в наших объединенных двадцати семи миллионах голов, чтобы распознать это; достаточно ли доблести в наших двадцати семи миллионах сердец, чтобы осмелиться и исполнить веление этого? Это будет видно!

Секрет золотого Мидаса, который он со своими длинными ушами никогда не мог обнаружить, заключался в том, что он оскорбил Высшие Силы; — что он расстался с вечными внутренними Фактами этой Вселенной и последовал за преходящими внешними Внешностями ее; и так прибыл сюда. По сути, это секрет всех несчастных людей и несчастных наций. Если бы они знали истинную правду Природы, истинная правда Природы сделала бы их свободными. Они стали околдованными; шатаются, ослепленные чарами, балансируя на краю огромной опасности, потому что они были недостаточно мудры. Они забыли истинное Внутреннее Истинное и увлеклись Внешним Мнимо-истинным. Они отвечают на вопрос Сфинкса неверно. Глупые люди не могут ответить на него правильно! Глупые люди принимают преходящее подобие за вечный факт и все больше сбиваются с пути.

Глупые люди воображают, что, поскольку суд за злое дело откладывается, здесь, внизу, нет справедливости, а есть лишь случайная. Суд за злое дело много раз откладывается на день или два, на век или два, но он верен, как жизнь, он верен, как смерть! В центре мирового вихря, поистине сейчас, как и в самые древние дни, обитает и говорит Бог. Великая душа мира справедлива. О брат, может ли быть нужно сейчас, в эту позднюю эпоху опыта, после восемнадцати веков христианской проповеди, напоминать тебе о таком факте; который всевозможные магометане, древние языческие римляне, евреи, скифы и греки-язычники, и, действительно, более или менее все люди, которых создал Бог, сумели в свое время увидеть; более того, о котором ты сам, пока «красная лента» не задушила в тебе внутреннюю жизнь, имел когда-то некоторое представление: что здесь, внизу, есть справедливость; и даже, в конечном счете, что нет ничего, кроме справедливости! Забудь это, ты забыл все. Успех никогда больше не будет сопутствовать тебе: как он может теперь? У тебя вся Вселенная против тебя. Больше никакого успеха: лишь мнимый успех, на день и дни; поднимающийся все выше — к своей Тарпейской скале. Увы, как в своем мягко подвешенном экипаже, полированном для телесного глаза, из философии красной ленты, из целесообразностей, клубной морали, парламентских большинства для умственного глаза, ты прекрасно катишься: но знаешь ли ты, куда? Это к концу пути. Старый обычай; установленные методы, привычки, когда-то верные и мудрые; благороднейшая склонность человека, его настойчивость, и самая низкая, его инерция; что бы ни было благородного и низкого в консерватизме в людях и нациях, всегда сильнее всего в самых сильных людях и нациях: все это как дорога для тебя, вымощенная гладко через бездну — пока все это не закончится. Пока горькие нужды людей не смогут терпеть тебя больше. Пока терпение Природы к тебе не иссякнет; и нет больше дороги или опоры, и бездна разверзается прямо!

Парламент и суды Вестминстера почтенны для меня; как почтенны; поседевшие от тысячи лет почетного возраста! В течение тысячи лет и более Мудрость и верная Доблесть, борясь среди множества Глупости и алчной Низости, не без самых печальных искажений в борьбе, построили их; и они такие, какими мы их видим. В течение тысячи лет эта английская нация находила их полезными или сносными; они служили нуждам этой английской нации; были дорогой к ней через бездну Времени. Они почтенны, они велики и сильны. И все же хорошо всегда помнить, что они не самые почтенные, не самые великие и не самые сильные! Акты Парламента почтенны; но если они не соответствуют письменам на «Адамантовой скрижали», что они такое? По сути, их единственный элемент почтенности, силы или величия заключается в том, что они во все времена соответствуют ей настолько близко, насколько это возможно для человека. Они лелеют разрушение в своей груди каждый час, пока продолжают действовать иначе.

Увы, сколько дел, которые могут хорошо защищать себя в судах Вестминстера; и все же в общем суде Вселенной и свободной Души Человека не имеют ни слова, чтобы сказать! Достопочтенные джентльмены могут счесть это достойным рассмотрения в такие времена, как наши. И поистине, шум торжествующей юридической логики, и все трясение париков из конского волоса и мантий ученых сержантов, благополучно закончившись, мы сделаем хорошо, если спросим себя также: что говорит тот высокий и высочайший Суд на вердикт? Ибо это Суд судов, тот самый; где всеобщая душа Факта и самой Истины восседает Президентом; — и туда, все быстрее и быстрее, с действительно ужасным увеличением быстроты, все дела в эти дни стекаются для пересмотра — для подтверждения, для модификации, для отмены с издержками. Знаешь ли ты этот Суд; имел ли ты какую-либо юридическую практику там? Что, ты никогда не входил; никогда не подавал никакой петиции о возмещении, рекламации, отказе или возражении, написанной как кровью твоего сердца, для твоей собственной пользы или чужой; и молча ждал исхода? Ты не знаешь такого Суда? Слышал лишь о нем по смутному преданию как о вещи, которая была или имела место? От тебя, я думаю, мы получим мало пользы.

Ибо мантии ученых сержантов хороши: пергаментные записи, фиксированные формы и бедная земная Справедливость, с конским волосом или без него, какой здравомыслящий человек не будет почитать их? И все же, смотри, человек не в здравом уме, а безумен, кто считает только их почтенными. Океаны конского волоса, континенты пергамента и красноречие ученых сержантов, если бы оно продолжалось, пока ученый язык не стерся бы в неутомимом ученом рту, не могут сделать несправедливое справедливым. Великий вопрос все еще остается: был ли суд справедливым? Если несправедлив, он не найдет и не может найти себе пристанища или продолжать иметь опору в этой Вселенной, которая была создана не Кем-то Несправедливым. Принуждайте его какими угодно статутами, тремя чтениями, королевскими одобрениями; раздувайте его на четыре стороны света всеми видами стеганых трубачей и герольдов, позади них сколько угодно виселиц и палачей, он не устоит, он не может устоять. От всех душ людей, от всех концов Природы, с Трона Божьего вверху, есть голоса, приказывающие ему: Прочь, прочь! Не принимает ли он предупреждения; стоит ли он, сильный в своих трех чтениях, в своих виселицах и артиллерийских парках? Тем больше горе ему, тем страшнее горе. Он будет продолжать стоять свой день, свой год, свой век, совершая зло все это время; но у него есть Один враг, который Всемогущ: распад, взрыв и вечные Законы Природы непрестанно приближаются к нему; и чем глубже его укоренение, чем упорнее его продолжение, тем глубже и огромнее будет его крах и опрокидывание.

В этом Божьем мире, с его дико кружащимися водоворотами и безумными океанами пены, где люди и нации гибнут, как будто без закона, и суд за несправедливое дело сурово откладывается, думаешь ли ты, что поэтому нет справедливости? Это то, что сказал глупец в сердце своем. Это то, что мудрые во все времена были мудрыми, потому что они отрицали и знали вечно, что это не так. Я говорю тебе снова, нет ничего, кроме справедливости. Одну сильную вещь я нахожу здесь, внизу: справедливую вещь, истинную вещь. Мой друг, если бы у тебя была вся артиллерия Вулиджа, грохочущая у тебя за спиной в поддержку несправедливого дела; и бесконечные костры, видимые впереди тебя, чтобы пылать веками за твою победу от его имени, — я бы посоветовал тебе остановиться, бросить свой жезл и сказать: «Во имя Божье, Нет!» Твой «успех»? Бедный дьявол, к чему сведется твой успех? Если дело несправедливо, ты не преуспел; нет, даже если костры пылали с Севера на Юг, и звонили колокола, и редакторы писали передовицы, а справедливая вещь лежала растоптанной вне поля зрения, для всех смертных глаз отмененная и уничтоженная вещь. Успех? Через несколько лет ты будешь мертв и темен — весь холодный, безглазый, глухой; никакой блеск костров, звон колоколов или передовицы не будут видны или слышны тебе снова никогда: Что это за успех!

Правда, все идет по приближению в этом мире; с любым не невыносимым приближением мы должны быть терпеливы. Есть благородный консерватизм, а есть и низкий. О, если бы Небеса, ради самого консерватизма, оставили только благородное, а низкое, какой-нибудь суровой рукой, было бы безжалостно отсечено, запрещено когда-либо снова показываться! Ибо только правое и благородное будет иметь победу в этой борьбе; остальное — сплошное препятствие, отсрочка и страшная опасность для победы. К вечному центру правоты и благородства, и только к нему, стремится вся эта путаница. Мы уже знаем, к чему все это стремится; что будет иметь победу, а что нет! Самое тяжелое достигнет центра. Самое тяжелое, опускаясь через сложные колеблющиеся среды и вихри, имеет свои отклонения, свои препятствия, более того, временами свои отскоки, свои рикошеты; после чего какой-нибудь болван будет услышан ликующим: «Смотрите, ваше Самое тяжелое поднимается!» — но во все моменты оно движется к центру, так быстро, как это удобно для него; опускаясь, опускаясь; и, по законам, более старым, чем Мир, старым, как первый План Мира Творца, оно должно прибыть туда.

Жди исхода. Во всех битвах, если вы ждете исхода, каждый боец преуспел в соответствии со своим правом. Его право и его сила, в конце счета, были одним и тем же. Он сражался со всей своей силой, и в точном соответствии со всем своим правом он одержал верх. Сама его смерть — не победа над ним. Он умирает, конечно; но его работа живет, очень верно живет. Героический Уоллес, четвертованный на эшафоте, не может помешать тому, чтобы его Шотландия стала однажды частью Англии: но он мешает тому, чтобы она стала, на тиранических несправедливых условиях, ее частью; командует до сих пор, как голосом бога, из своей старой Валгаллы и Храма Храбрых, чтобы был справедливый реальный союз, как брата и брата, а не ложный и лишь мнимый, как раба и господина. Если союз с Англией является на самом деле одним из главных благословений Шотландии, мы благодарим Уоллеса также за то, что это не было главным проклятием. Шотландия — не Ирландия: нет, потому что храбрые люди восстали там и сказали: «Смотрите, вы не должны попирать нас как рабов; и вы не будете — и не сможете!» Сражайся, храброе истинное сердце, и не дрогни, через темную судьбу и через светлую. Дело, за которое ты сражаешься, насколько оно истинно, не дальше, но именно настолько, очень верно победит. Только ложь в нем будет побеждена, будет отменена, как и должно быть: но истина в нем — часть собственных Законов Природы, сотрудничает с вечными Тенденциями Мира и не может быть побеждена.

Пыль противоречий, что это, как не ложь, улетающая от всех видов конфликтующих истинных сил и создающая такой громкий пыльный вихрь, — чтобы остались только истины и обнялись по-братски в какой-то истинной результирующей силе! Это всегда так. Дикие сражающиеся Гептархии: их борьба — это установление, кто имеет право править кем; чтобы из такой расточительной склоки Саксонии могла возникнуть мирно сотрудничающая Англия. Ищите по этой Вселенной; если не совиными глазами, вы не найдете там ничего питаемого, ничего сохраненного в жизни, кроме того, что имеет право на питание и жизнь. Остальное, посмотрите на него не совиными глазами, не живет; все умирает, все как будто мертво! Справедливость была установлена от оснований мира; и будет длиться с миром и дольше.

Из чего я делаю вывод, что внутренняя сфера Факта, в этой нынешней Англии, как и везде, бесконечно отличается от внешней сферы и сфер Подобия. Что Временное, здесь, как и везде, слишком склонно брать верх над Вечным. Что тот, кто живет во временных Подобиях и не проникает в вечную Субстанцию, не ответит на загадку Сфинкса Сегодня, или любого Дня. Ибо только субстанция существенна; это закон Факта; если вы не обнаружите этого, Факт, который уже знает это, даст вам также знать это со временем!

Что такое Справедливость? это, в целом, вопрос Сфинкса к нам. Закон Факта в том, что Справедливость должна и будет совершена. Чем скорее, тем лучше; ибо Время становится строгим, пугающе давящим! «Что такое Справедливость?» — спрашивают многие, на кого только жестокий Факт сможет ответить. Это как шутящий Пилат, спрашивающий: Что есть Истина? У шутящего Пилата не было ни малейшего шанса установить, что есть Истина. Он не мог бы знать ее, если бы бог показал ее ему. Густая безмятежная непрозрачность, гуще амавроза, скрывала те улыбающиеся глаза его от Истины; внутренняя сетчатка их была парализована, мертва. Он смотрел на Истину; и не распознал ее, там, где она стояла. «Что такое Справедливость?» Облеченная, воплощенная Справедливость, которая сидит в Вестминстер-холле, со штрафами, пергаментами, жезлами, очень видна. Но невоплощенная Справедливость, частью которой другая является либо эмблемой, либо ужасной невыразимостью, не так видна! Ибо невоплощенная Справедливость — от Небес; Дух и Божество Небес — невидима для всех, кроме благородных и чистых душой. Нечистые, низкие смотрят глазами, и ее там нет. Они докажут вам это логикой, бесконечными дебатами в Гансарде, вспышками парламентского красноречия. Это не утешительно видеть! Ибо, собственно, сколько людей в Нации, которые могут также видеть невидимую Справедливость Небес и знать, что она на Земле также всемогуща, столько людей стоят между Нацией и гибелью. Столько, и не больше. Тяжело нагруженная Англия, сколько их у тебя в этот час? Высшая Сила посылает новых и все новых, всех рожденных по крайней мере с сердцами из плоти, а не из камня; — и само тяжелое Страдание, однажды достаточно тяжелое, окажется дидактичным!

ГЛАВА III.

МАНЧЕСТЕРСКОЕ ВОССТАНИЕ.

Блюстеровски, Колакорд и другие редакционные пророки Континентально-Демократического Движения в своих передовицах показали себя склонными поносить недавнее Манчестерское восстание, как свидетельствующее у бунтовщиков об экстремальной неготовности к битве; более того, как знаменующее в самом английском Народе, возможно, нехватку должной животной храбрости, необходимой в эти века. Миллион голодных рабочих людей поднялся в крайнем пароксизме отчаянного протеста против своей участи; и, спросите Колакорда и компанию, сколько выстрелов было сделано? Очень мало по сравнению! Определенные сотни обученных солдат были достаточны, чтобы подавить эту многоголовую гидру и втоптать ее, без малейшего умиротворения или надежды на таковое, обратно в ее подземные поселения, чтобы там переосмыслить себя. По сравнению с нашими восстаниями в Лионе, в Варшаве и других местах, не говоря уже о несравненном городе Париже, прошлом или настоящем, какое агнчее Восстание!

Нынешний Редактор здесь не для того, чтобы со своими читателями оправдывать характер Восстаний; и нам не важно, могут ли Блюстеровски и остальные считать англичан мужественным народом или не мужественным. Мимоходом, однако, упомянем, что, на наш взгляд, это было не безуспешное Восстание; что, как идут Восстания, мы не слышали в последнее время ни о каких, которые преуспели бы так хорошо.

Миллион голодных рабочих людей, как говорит Блюстеровски, поднялись все, вышли все на улицы и — стояли там. Что еще они могли сделать? Их обиды и горе были горькими, невыносимыми, их ярость против них была справедливой: но кто те, кто причиняет эти обиды, кто те, кто честно приложит усилия, чтобы исправить их? Наши враги — мы не знаем кто или что; наши друзья — мы не знаем где! Как мы можем атаковать кого-то, стрелять или быть застреленными кем-то? О, если бы проклятый невидимый Кошмар, который выжимает жизнь из нас и наших, принял форму; приблизился бы к нам, как Гирканский тигр, Бегемот Хаоса, сам Архидемон; в любой форме, которую мы могли бы увидеть, и вцепился! — Человек может позволить себя застрелить с радостью; но нужно сначала, чтобы он ясно видел за что. Покажите ему божественный лик Справедливости, затем дьявольского монстра, который затмевает его: он бросится на горло такого монстра, пусть даже самого чудовищного, и не нужно будет приказа, чтобы сделать это. Вулиджская картечь очистит все улицы, взорвет в невидимость столько тысяч людей: но если ваша Вулиджская картечь лишь затмевает Божественную Справедливость, и Божье сияние само светит узнаваемо сквозь такую картечь — тогда, да, тогда пришло время для борьбы и атаки. Все артиллерийские парки стали слабыми и готовы рассеяться: в Божьем громе их жалкий гром слабеет, прекращается; обнаруживая, что это, во всех смыслах этого термина, животный гром!

То, что Манчестерское восстание стояло неподвижно, на улицах, с нежеланием стрелять и проливать кровь, было мудростью для него даже как для Восстания. Восстание, пусть даже самое необходимое, — это самая печальная необходимость; и правители, которые ждут этого, чтобы научиться, несомненно, вступают на самые фатальные пути — доказывая себя Сынами Ночи и Хаоса, слепой Трусости, а не видящей Доблести! Как может быть какое-либо лекарство в восстании? Это лишь объявление о болезни — видимое теперь даже Сынам Ночи. Восстание обычно «выигрывает» мало; обычно растрачивает как много! Один из его худших видов расточительства, не говоря уже об остальном, — это раздражение и озлобление людей друг против друга, насилием; что всегда обязательно является несправедливостью, ибо насилие совершает даже справедливость несправедливо.

Кто вычислит расточительство и потерю, препятствие всякого рода, которое было произведено в Манчестерском регионе одним только Питерлоо! Около тринадцати безоружных мужчин и женщин изрублены — число убитых и искалеченных очень исчислимо: но сокровищница ярости, горящая скрыто или явно во всех сердцах с тех пор, более или менее извращающая усилия и цели всех сердец с тех пор, неизвестного размера. «Как вы пришли среди нас, в своей жестокой вооруженной слепоте, вы, невыразимое Графское Ополчение, сабли сверкают, копыта гарцуют, и изрубили нас в свое животное удовольствие; глухие, слепые ко всем нашим требованиям, бедам и обидам; с быстрым зрением и чувством только к своим собственным требованиям! Там лежат бедные желтые, измученные работой ткачи и больше не жалуются; женщины сами изрублены и саблированы, воющий ужас наполняет воздух; и вы едете процветающие, очень победоносные — вы, невыразимые: дайте нам сабли тоже, и тогда подходите!» Таковы Питерлоо. Во всех сердцах, которые были свидетелями Питерлоо, написано, как огненными знаками, или дымными знаками, готовыми снова стать огнем, разборчивый балансовый счет мрачной мести; очень несправедливо сбалансированный, сильно преувеличенный, как это бывает с такими счетами: но оплачиваемый легко по предъявлении, полностью с процентами! Таких вещей следует избегать как самой чумы! Ибо сердца людей не должны быть настроены друг против друга; но настроены друг с другом, и все против Злой Вещи только. Души людей должны быть оставлены видеть ясно; не желтушными, ослепленными, искривленными, от мести, взаимной ненависти и тому подобного. Восстание, которое может объявить о болезни, а затем удалиться без такого балансового счета, открытого где-либо, достигло высочайшего успеха, возможного для него.

И это было то, что эти бедные манчестерские рабочие, со всей тьмой, которая была в них и вокруг них, сумели выполнить. Они задали свой огромный нечленораздельный вопрос: «Что вы собираетесь делать с нами?» — способом, слышимым каждой думающей душе в этом королевстве; вызывая глубокую жалость во всех добрых людях, глубокую тревогу во всех людях вообще; и никакой пожар или вспышка безумия не пришли, чтобы омрачить это чувство где-либо, но везде оно действует неомраченным. Вся Англия услышала вопрос: это первая практическая форма нашей загадки Сфинкса. Англия ответит на него; или, в целом, Англия погибнет; — одного пока не ожидают последнего результата!

В остальном, что Манчестерское восстание могло пока не распознать никакого сияния Небес ни на одной стороне своего горизонта; но боялось, что все огни, О'Коннора или других сортов, до сих пор зажженные, были лишь обманчивыми прозрачными рыбьими огнями, или болотными огнями блуждающих огоньков, а не рассветом свыше: за это мы также будем чтить бедное Манчестерское восстание и предвещать ему хорошее. Глубокое невысказанное чувство лежит в этих сильных людях — незначительных, почти глупых, как все, что они могут членораздельно выразить из него. Посреди всей насильственной глупости речи, право благородного инстинкта того, что выполнимо и что невыполнимо, никогда не покидает их: сильные нечленораздельные люди и рабочие, которых Факт покровительствует; о которых, во всякой трудности и работе, есть хорошее предзнаменование! Эта работа тоже должна быть сделана: Правители и Правящие Классы, которые могут членораздельно выразить и высказать, в какой-либо мере, что такое закон Факта и Справедливости, могут рассчитывать, что здесь есть Управляемый Класс, который будет слушать.

И поистине эта первая практическая форма вопроса Сфинкса, нечленораздельно и так слышно заданная там, является одной из самых впечатляющих, когда-либо заданных в мире. «Смотрите на нас здесь, так много тысяч, миллионов, и увеличивающихся со скоростью пятьдесят каждый час. Мы очень желаем и способны работать; и на Планете Земля полно работы и зарплаты для миллиона раз большего количества. Мы спрашиваем, собираетесь ли вы вести нас к работе; пытаться вести нас — путями новыми, никогда еще не слышанными до этого нового неслыханного Времени? Или если вы объявляете, что не можете вести нас? И ожидаете, что мы останемся тихо не ведомыми и в спокойной манере погибнем от голода? Что вы ожидаете от нас? Что вы собираетесь делать с нами?» Этот вопрос, я говорю, был задан в слух всей Британии; и будет снова задан, и снова, пока не будет дан какой-либо ответ на него.

Несчастные Рабочие, еще более несчастные Бездельники, несчастные мужчины и женщины этой реальной Англии. Мы еще очень далеки от ответа, и не будет существования для нас без нахождения одного. «Справедливая дневная зарплата за справедливую дневную работу»: это такое же справедливое требование, как Управляемые люди когда-либо делали Управляющим. Это вечное право человека. Неоспоримое как Евангелия, как арифметические таблицы умножения: оно должно и будет выполнено; — и все же, в эти наши времена, с какой огромной трудностью, соседствующей с невозможностью! Ибо времена действительно странные; сложности, запутанные со всей новой шириной вечно расширяющегося мира; времена здесь полубезумной скорости импульса, там — самой мертвой на вид тишины и паралича; времена, определяемые как показывающие два качества, Дилетантизм и Маммонизм; — самые запутанные затрудненные времена! Более того, если бы не было небесного сияния Справедливости, пророческого, ясно Небесного, различимого за всеми этими запутанными всемирными сплетениями, интересов Землевладельцев, интересов Производителей, интересов Тори-Вигов, и кто знает, каких еще интересов, целесообразностей, корыстных интересов, установленных владений, закоренелых Дилетантизмов, Маммонизмов с ушами Мидаса — это казалось бы каждому плоской невозможностью, которую все мудрые люди могли бы так же хорошо сразу оставить. Если вы не знаете вечную Справедливость от моментальной Целесообразности и понимаете в глубине своих сердец, как Справедливость, сияющая, благодетельная, как всепобеждающий Элемент Света, является также в сущности, если нужно, всепобеждающим Элементом Огня, и плавит все виды корыстных интересов, и самую твердую железную пушку, как если бы они были мягким воском, и всегда в конечном счете правит и царствует, и не позволяет ничему другому править и царствовать — вы также говорили бы о невозможности! Но это только трудно, это не невозможно. Возможно? Это, с какой бы трудностью, очень ясно неизбежно.

Справедливая дневная зарплата за справедливую дневную работу! восклицает саркастичный человек: Увы, в каком уголке этой Планеты, с тех пор как Адам впервые проснулся на ней, это было когда-либо реализовано? Дневная зарплата за дневную работу Джона Мильтона, названную «Потерянный рай» и «Работы Мильтона», была Десять Фунтов, выплаченных в рассрочку, и довольно близкий побег от смерти на виселице. Подумайте об этом: это не риторический оборот; это аутентичный, совершенно тихий факт — эмблематичный, тихо документальный для целого мира таких, с тех пор как началась человеческая история. Оливер Кромвель оставил свое фермерство; предпринял Геркулесов Труд и пожизненную борьбу с той Лернейской Гидрой, широкой как Англия, шипящей до небес через свои тысячи коронованных, увенчанных, в лопатообразных шляпах голов шарлатанов; и он боролся с ней, самая верная и самая ужасная борьба, о которой я слышал; и он боролся с ней, и косил и рубил ее на доброе количество стадий, так что ее шипение с тех пор жалко в сравнении, и можно ходить на свободе в сравнительном мире от него; — и его зарплата, как я понимаю, была погребение под висельным деревом возле Тернпайк Тайберн, с его головой на фронтоне Вестминстер-холла, и два столетия теперь смешанных проклятий и насмешек от всех видов людей. Его прах лежит под Эджвер-роуд, возле Тернпайк Тайберн, в этот час; и его память — Да что важно, какая его память? Его память, в конечном счете, есть или еще будет как память бога: ужас и страх для всех шарлатанов и трусов и неискренних людей; вечное поощрение, новый мементо, боевой клич и залог победы для всех храбрых. Это естественный ход и история Божественного, в каждом месте, в каждое время. Какой бог когда-либо ладил с Десятифунтовыми Франчайзерами; в Открытом Вестри, или с каким-либо Синедрионом значительного положения? Когда бог был найден «приятным» для всех? Обычный путь — повесить, убить, распять ваших богов, и проклинать и топтать их под вашими глупыми копытами век или два; пока вы не обнаружите, что они боги — а затем приниматься реветь над ними, все еще в очень длинноухой манере! — Так говорит саркастичный человек; в своей дикой манере, очень печальные истины.

Дневная зарплата за дневную работу? продолжает он: Прогресс Человеческого Общества состоит даже в этом самом, Лучшем и лучшем распределении зарплаты за работу. Дайте мне это, вы дали мне все. Платите каждому человеку точно то, за что он работал, что он заработал и сделал и заслужил — этому человеку широкие земли и почести, тому человеку высокие виселицы и беговые дорожки: что еще я должен просить? Царство Небесное, о котором мы ежедневно молимся, пришло; Божья воля исполняется на Земле так же, как на Небесах! Это сияние небесной Справедливости; в свете или в огне которой все препятствия, корыстные интересы и железная пушка все больше и больше плавятся как воск и исчезают с путей людей. Вещь, вечно стремящаяся вперед; неудержимая, продвигающаяся неизбежно; совершенствующая себя, все дни, все больше и больше — никогда не будучи совершенной до того общего Судного дня, окончательного Завершения и Последнего из земных Дней.

Правда, что касается «совершенства» и так далее, отвечаем мы; правда достаточно! И все же вместе с тем мы должны заметить, что несовершенное Человеческое Общество держится вместе и находит место под Солнцем в силу просто того, что некоторое приближение к совершенству фактически сделано и приведено в практику. Мы замечаем далее, что есть сносные приближения, а затем также несносные. С некоторыми, почти с любыми, сносными приближениями люди склонны, возможно, слишком склонны, оставаться лениво терпеливыми и говорить: Это сойдет. Таким образом, эти бедные манчестерские ручные рабочие имеют в виду только, под дневной зарплатой за дневную работу, определенные монеты денег, достаточные, чтобы поддерживать их жизнь; — в обмен на их работу, такой модус еды, одежды и топлива, который позволит им продолжать их работу саму! Они пока не требуют большего; остальное, все еще нечленораздельное, не может пока сформироваться в требование вообще и только лежит в них как немое желание; возможно только, еще более нечленораздельное, как немое, совершенно бессознательное желание. Это сносное приближение, с которым они оставались бы терпеливыми, Чтобы своей работой они могли быть сохранены в живых, чтобы работать больше! — Это однажды ставшее недостижимым, я думаю, ваше приближение может считать себя достигшим несносной стадии; и может готовиться, с какой бы трудностью, нежеланием и изумлением, к одной из двух вещей, к изменению или гибели! С миллионами, больше не способными жить, как могут единицы продолжать жить? Слишком ясно, что сама Нация на пути к самоубийственной смерти.

Скажем ли мы тогда, что мир в последнее время утратил способность соразмерять плату с трудом? У мира всегда была такая способность, в большей или меньшей степени. Были времена, когда простому чернорабочему не нужно было заявлять о своих требованиях миру посредством Манчестерских восстаний! Мир с его «Богатством народов», «спросом и предложением» и тому подобным в последние дни стал ужасающе невнимателен к этому вопросу о труде и оплате. Мы не станем говорить, что бедный мир деградировал даже здесь: мы скажем скорее, что мир с такой неистовой энергией бросился выполнять работу, и всё больше работы, что у него не осталось времени подумать о распределении платы; и он просто предоставил им самим бороться за неё по Закону Сильнейшего, закону спроса и предложения, закону лэссе-фэр и другим праздным Законам и Беззакониям, говоря в своей ужасной спешке выполнить работу: «И так сойдет!»

А теперь миру придется немного притормозить и заняться другой стороной проблемы, и всерьез стремиться к какому-то её решению. Ибо она стала насущной. Какая польза от ваших сшитых рубашек? Они висят там миллионами, не находя сбыта; а здесь, миллионами же, прилежные обнаженные спины, которые не могут их получить. Рубашки полезны для покрытия человеческих спин; в противном случае они бесполезны, в противном случае это невыносимая насмешка. Вы ужасно отстали в этой стороне проблемы! Манчестерские восстания, Французские революции и тысячи явлений, больших и малых, громко возвещают, что вы должны снова немного продвинуть её вперед. Никогда до сих пор, в истории Земли, которая и по сей день нигде не отказывается растить хлеб, если вы будете её пахать, давать рубашки, если вы будете прясть и ткать на ней, простой ручной работник (как бы ни обстояли дела у других работников) не взывал напрасно о такой «плате», как он понимает «справедливую плату», а именно: еда и тепло! Божественное не могло и не может быть оплачено; но Земное всегда могло. Герт, простой свинопас, прирожденный раб Седрика Сакса, пас свиней в лесу и получал кое-какие объедки от свинины. Подумать только, четвероногий работник уже получил всё то, чего требует этот двуногий! Как часто я должен напоминать вам? В Англии нет ни одной лошади, способной и желающей работать, которая не имела бы должной еды и крова; и ходит с лоснящейся шерстью, довольная в душе. А вы говорите: «Это невозможно». Братья, я отвечаю: если для вас это невозможно, что же станет с вами? Для нас невозможно верить в то, что это невозможно. Человеческий мозг, глядя на этих лоснящихся английских лошадей, отказывается верить в такую невозможность для английских людей. Уходите скорее; расчищайте пути поскорее, пока не случилось худшего. Мы же со своей стороны намерены, при полном осознании огромной трудности, при полном неверии в невозможность, стараться, пока в нас есть жизнь, и умереть, стараясь, мы и наши сыновья, пока не достигнем этого или пока все не умрем и не закончимся.

Такая банальность Мира, в котором все рабочие лошади могли бы быть хорошо накормлены, а бесчисленные рабочие люди должны умирать с голоду, — не лучше ли было бы покончить с ним; разделаться с ним и вернуть его раз и навсегда Ётунам, Грязевым великанам, Ледяным великанам и Хаотическим Грубым богам Начала? Для старых Анархических Грубых богов это, может быть, и сойдет; но это банальность, которую Люди не должны поддерживать своим присутствием в ней. Мы молим вас, пусть слово «невозможно» исчезнет из вашего словаря в этом вопросе. Оно предвещает ужасное: всем нам и вам прежде всего.

ГЛАВА IV.

ПИЛЮЛЯ МОРРИСОНА.

«Что делать, что бы вы хотели, чтобы мы сделали?» — спрашивает многие с тоном нетерпения, почти упрека; а затем, если вы упоминаете какую-то одну вещь, какие-то две вещи, двадцать вещей, которые можно было бы сделать, поворачивается с сатирическим хихиканьем: «Вот и все ваши средства!» Состояние ума, обозначенное таким вопросом и таким ответом, стоит того, чтобы над ним задуматься.

Этими вопрошающими философами, по-видимому, принимается как должное, что существует какая-то «вещь» или горстка «вещей», которые можно было бы сделать; какой-то Акт Парламента, «меры по исправлению положения» или тому подобное, которые можно было бы принять, благодаря чему социальный недуг был бы честно встречен, побежден, положен ему конец; так что, имея в кармане вашу меру по исправлению положения, вы могли бы затем идти дальше торжествующе и больше не беспокоиться. «Вы говорите нам о зле, — кричат такие люди, как будто справедливо обиженные, — и не говорите нам, как его исцелить!»

Как его исцелить? Братья, мне жаль, что у меня нет Пилюли Моррисона для исцеления недугов Общества. Было бы бесконечно удобнее, если бы у нас была Пилюля Моррисона, Акт Парламента или мера по исправлению положения, которую люди могли бы проглотить один добрый раз, а затем продолжать свой старый путь, очистившись от всех страданий и бед! К несчастью, у нас нет такой; к несчастью, сами Небеса в своей богатой фармакопее не содержат такой. Не будет сделано никакой «вещи», которая исцелит вас. Произойдет радикальное всеобщее изменение вашего режима и образа жизни; произойдет мучительнейший развод между вами и вашими химерами, роскошью и фальшью; произойдет самый тяжкий, почти «невозможный» возврат к Природе, к её истинам и её целостности: чтобы внутренние источники жизни могли снова начать, подобно вечным Источникам Света, излучать и очищать ваше раздутое, опухшее, гнилое существование, приближающееся, как сейчас, к безымянной смерти! Либо смерть, либо всё это произойдет. Судите сами, можно ли при таком диагнозе обнаружить хоть какую-то Пилюлю Моррисона!

Но когда Источник Жизни внутри вас снова заструится, какое бесчисленное множество «вещей», целые наборы, классы и континенты «вещей», год за годом, десятилетие за десятилетием и век за веком, станут тогда выполнимыми и будут сделаны! Не Эмиграция, Образование, Отмена Хлебных законов, Санитарное регулирование, Земельный налог; не только это, и не в тысячу раз больше, чем это. Боже правый, тогда появится свет во внутреннем сердце того или иного человека, чтобы различить, что справедливо, что заповедано Всевышним Богом, что должно быть сделано, даже если это «невозможно». Пустой жаргон в пользу явно несправедливого тогда сократится в своих пределах. Пустой жаргон на предвыборных собраниях, в Парламентах или где бы то ни было еще, когда здесь и там у человека есть видение существенной Божьей Истины вещей, о которых идет жаргон, станет очень пустым. Молчание того или иного такого человека, как оно красноречиво в ответ на такой жаргон! Такой жаргон, испугавшись собственного тощего эха, невыразимо утихнет; более того, на некоторое время может почти исчезнуть — мудрые ответят на него молчанием, и даже простые возьмут с них пример, чтобы освистать его, где бы он ни был услышан. Это будет благословенное время; и многие «вещи» станут выполнимыми — и когда мозги вышиблены, абсурд умрет! Нелегко снова Хлебный закон будет аргументировать десять лет в свою пользу; и всё говорить и спорить, когда беспристрастным людям приходится со вздохом говорить, что столько времени назад они не слышали ни одного «аргумента», выдвинутого в его пользу, кроме такого, который мог бы заставить ангелов и почти самих ослов плакать! —

Совершенно благословенное время: когда жаргон может утихнуть, и здесь и там начнется какая-то подлинная речь. Когда благородному открытому сердцу, как только такому сердцу они и открываются, все благородные вещи начали становиться видимыми; и разница между справедливым и несправедливым, между истинным и ложным, между трудом и фальшивым трудом, между речью и жаргоном была снова, как она была для наших более счастливых Отцов, бесконечной — как между Небесной вещью и Адской: одна вещь, которую вы не должны были делать, которую вы были мудры не пытаться делать; которую было бы лучше для вас, если бы вам привязали жернов на шею и бросили в море, чем заниматься её деланием! — Братья, это будет не Пилюля Моррисона или мера по исправлению положения, которая принесет всё это для нас.

И всё же, совершенно буквально, пока в той или иной форме это не будет достигнуто, мы остаемся неизлечимыми; пока это не начнет достигаться, исцеление не начинается. Ибо Природа и Факт, а не Бюрократия и Видимость, являются по сей день основой человеческой жизни; и на них, через какие бы слои этих последних ни проходило, человек, его жизнь и все его интересы, рано или поздно, неизбежно приходят к покою — и либо поддерживаются, либо поглощаются в зависимости от того, согласуются ли они с ними. Вопрос задается им не: «Как вы согласуетесь с Даунинг-стрит и аккредитованной Видимостью?», а: «Как вы согласуетесь с Божьей Вселенной и фактической Реальностью вещей?» Эта Вселенная имеет свои Законы. Если мы ходим по Закону, Законодатель будет благоволить нам; если нет, то нет. Увы, никаким Биллем о реформе, Избирательной урной, Хартией из пяти пунктов, никакими урнами, биллями или хартиями вы не можете совершить эту алхимию: «Дано: мир Плутов, произвести Честность из их объединенных действий!» Это дистилляция, раз и навсегда, невозможная. Вы пропускаете её через перегонный куб за перегонным кубом, она выходит всё еще Нечестностью, в новом платье, с новым цветом. «Пока мы сами остаемся лакеями, как может прийти какой-нибудь герой, чтобы править нами?» Мы управляемы, совершенно неизбежно, «лжегероем» — чье имя Шарлатан, чья работа и управление — Правдоподобие, а также Фальшь и Глупость; на что Природа говорит, и должна сказать, когда приходит её черед говорить, вечно Нет! Нации перестают пользоваться благосклонностью Законодателя, когда они не ходят по Закону. Вопрос Сфинкса остается ими нерешенным, становится всё более неразрешимым.

Если ты спросишь снова, следовательно, по гипотезе Пилюли Моррисона: «Что делать?», позволь мне ответить: «Тобою, на данный момент, почти ничего». Ты там, вещь, которую тебе нужно сделать, — это, если возможно, перестать быть пустым звучащим сосудом слухов, эгоизмов, близоруких дилетантизмов; и стать, пусть даже в бесконечно малом масштабе, верной проницательной душой. Ты должен спуститься в своего внутреннего человека и посмотреть, есть ли там хоть какие-то следы души; до тех пор ничего нельзя сделать! О брат, мы должны, если возможно, воскресить в нас какую-то душу и совесть, обменять наши дилетантизмы на искренность, наши мертвые каменные сердца на живые сердца из плоти. Тогда мы различим не одну вещь, а, в более ясной или тусклой последовательности, целое бесконечное множество вещей, которые можно сделать. Сделай первую из них; сделай её; вторая уже станет яснее, выполнимее; вторая, третья и трехтысячная тогда начнут становиться возможными для нас. Никакую универсальную Пилюлю Моррисона мы тогда, ни как глотатели, ни как продавцы, не будем спрашивать вовсе; но совсем другой сорт средств: Шарлатаны больше не будут иметь власти над нами, но истинные Герои и Целители!

Разве не будет это вещью, достойной «делания»; избавить себя от шарлатанов, лжегероев; избавить весь мир всё больше и больше от таких? Они — единственная беда мира. Как только очистишь мир от них, он перестает быть Дьявольским миром, во всех своих волокнах жалким, проклятым; и начинает быть Божьим миром, благословенным и работающим ежечасно к блаженству. Ты, по крайней мере, не будешь снова голосовать за какого-нибудь шарлатана, оказывать честь какой-нибудь позолоченной пустоте в человеческом облике: кант будет узнан тобою по звуку его; — ты будешь бежать от канта с содроганием, никогда не испытанным прежде; как от открытой литании Колдовских Шабашей, истинного Дьяволопоклонства этой эпохи, более ужасного, чем любое другое богохульство, сквернословие или подлинное негодяйство, слышимое где-либо среди людей. Тревожно наблюдать — в его нынешнем завершенном состоянии! И Шарлатан и Простак, как мы должны всегда помнить, являются верхней и нижней стороной одной и той же субстанции; обратимые персонажи: переверните своего простака в надлежащую питательную среду, и он сам может стать шарлатаном; в нем есть должная зудящая неискренность, открытая жадность к наживе и закрытое чувство к истине, из которых сделаны шарлатаны тоже, во всех своих видах.

Увы, не герою, а лжегерою, по праву и необходимости, принадлежит лакейский мир. «Что делать?» Читатель видит, похоже ли это на поиск и проглатывание какой-то «меры по исправлению положения»!

ГЛАВА V.

АРИСТОКРАТИЯ ТАЛАНТА.

Когда индивид несчастен, что ему больше всего подобает делать? Жаловаться на этого человека или на того, на эту вещь или на ту? Наполнять мир и улицу плачем, порицанием? Совсем нет; обратное этому. Все моралисты советуют ему не жаловаться ни на кого и ни на что, а только на самого себя. Он должен знать по правде, что, будучи несчастным, он был неразумен, он. Если бы он верно следовал Природе и её Законам, Природа, всегда верная своим Законам, принесла бы ему плоды, приумножение и счастье: но он следовал не Законам Природы; и теперь Природа, её терпение к нему закончилось, оставляет его опустошенным; отвечает с очень выразительным значением ему: «Нет. Не по этой дороге, сын мой; по другой дороге достигнешь ты благополучия: эта, ты видишь, есть дорога к неблагополучию; оставь её!» — Так советуют все моралисты: чтобы человек покаянно сказал себе прежде всего: «Смотри, я был недостаточно мудр; я оставил законы Факта, которые также называются Законами Бога, и принял за них Законы Фальши и Видимости, которые называются Законами Дьявола; поэтому я здесь!»

Ни с Нациями, которые становятся несчастными, в основе своей не иначе. Древние наставники Наций, Пророки, Священники или как бы ни было их имя, хорошо знали это; и, вплоть до поздней эпохи, внушительно учили и внушали это. Современные наставники Наций, которые также идут под большим разнообразием имен, Журналисты, Политические экономисты, Политики, Памфлетисты, полностью забыли это и готовы отрицать это. Но тем не менее это остается вечно неоспоримым: и нет никакого сомнения, что мы все будем научены этому еще, и заставлены снова признать это: мы все будем полосованы и бичеваны, пока не выучим это; и в конце концов либо узнаем это, либо будем полосованы до смерти в процессе. Ибо это неоспоримо! Когда Нация несчастна, старый Пророк был прав, а не неправ, говоря ей: «Вы забыли Бога, вы оставили пути Бога, или вы не были бы несчастны». Это не по законам Факта вы жили и направляли себя, а по законам Заблуждения, Самозванства и намеренной и ненамеренной Ошибки Факта; смотрите поэтому, Неистинность изношена; долготерпение Природы к вам исчерпано; и вы здесь!

Конечно, нет ничего очень невообразимого в этом, даже для Журналиста, для Политического экономиста, Современного памфлетиста или любого двуногого животного без перьев! Если страна находит себя несчастной, конечно, эта страна была неверно направляема: это с несчастными Двадцатью семью Миллионами, ставшими несчастными, как с Единицей, ставшей несчастной: они, как и он, оставили курс, предписанный Природой и Верховными Силами, и так впали в скудость, бедствие, несчастье; и, остановившись, чтобы подумать о себе, должны сетовать и говорить: «Увы, мы были недостаточно мудры! Мы приняли преходящую поверхностную Видимость за вечную центральную Субстанцию; мы отошли далеко от Законов этой Вселенной, и смотрите теперь, беззаконный Хаос и пустая Химера готовы поглотить нас!» — «Природа в последние века, — говорит Зауэртейг, — повсеместно предполагалась мертвой; старые восьмидневные часы, сделанные много тысяч лет назад, и всё еще тикающие, но мертвые как латунь, — на которые Создатель, самое большее, сидел глядя, в отдаленной, странной и действительно невероятной манере: но теперь я счастлив заметить, она повсюду утверждает себя не мертвой и латунной вовсе, а живой и чудесной, небесно-адской, с акцентом, который снова проникнет в самую толстую голову этой Планеты со временем!» —

Достаточно неоспоримо для всех смертных теперь, руководство этой страной не было достаточно мудрым; люди слишком глупые были поставлены на руководство и управление ею, и направили её сюда; мы должны найти более мудрых — более мудрых, или иначе мы погибнем! До этой степени прозрения вся Англия теперь продвинулась; но пока не дальше. Вся Англия стоит, ломая руки, спрашивая себя, почти в отчаянии: «Что дальше?» Билль о реформе оказывается неудачей; Бентамистский радикализм, евангелие «Просвещенного Эгоизма», вымирает или сокращается до Хартизма из пяти пунктов, среди слез и улюлюканья людей: что дальше мы должны надеяться или пробовать? Хартия из пяти пунктов, Свободная торговля, Церковное расширение, Скользящая шкала; что, во имя Небес, мы должны дальше пытаться, чтобы мы не утонули в пустой Химере и не были поглощены Хаосом? — Дело насущное, и одно из самых сложных в мире. Божье послание никогда не приходило к более толстокожим людям; никогда Божье послание не должно было пробиваться через более толстые покровы, в более тяжелые уши. Это Факт, говорящий снова, чудесным громовым голосом, из центра мира; — как неизвестен его язык глупому и глупому множеству; как отчетлив, неоспорим, ужасен и всё же благодетелен, для слышащего меньшинства: «Смотрите, вы станете мудрее, или вы умрете! Вернее к Факту Природы, или пустая Химера поглотит вас; в вихрях огня, вы и ваши Маммонизмы, Дилетантизмы, ваши Мидасоухие философии, двуствольные Аристократии, исчезнете!» — Таково Божье послание нам, снова, в эти современные дни.

Мы должны иметь больше Мудрости, чтобы управлять нами, мы должны быть управляемы Мудрейшими, мы должны иметь Аристократию Таланта! — кричат многие. Верно, самое верное; но как получить её? Следующий отрывок от нашего молодого друга из «Хаундсдитч Индикатор» стоит прочтения: «В это время, — говорит он, — пока есть крик повсюду, членораздельный или нечленораздельный, об «Аристократии Таланта», а именно Правящем Классе, который действительно правил, а не просто который брал плату за управление, и не мог со всем нашим усердием быть удержан от неправильного управления, хлебозаконничества и игры в черт знает что с нами, — может быть не совсем бесполезно напомнить некоторым из более зеленых голов, каким ужасно трудным делом является получение такой Аристократии! Ожидаете ли вы, мои друзья, что ваша незаменимая Аристократия Таланта должна быть завербована сразу, каким-то родом вербовки заранее, из общего населения; устроена в верховном полковом порядке; и поставлена править над нами? Что она будет просеяна, как пшеница из мякины, из Двадцати семи Миллионов британских подданных; что любая Избирательная урна, Билль о реформе или другая Политическая Машина, с Силой Общественного Мнения, никогда не бывшей такой активной на ней, вероятно, выполнит упомянутый процесс просеивания? Хотел бы я, чтобы у нас было сито; чтобы мы могли хотя бы вообразить какой-то вид сита, ветродуек или не-плюс-ультра механизмов, изобретаемых человеком, которые сделали бы это!

«Сделано тем не менее, конечно, оно должно быть; оно будет и будет. Мы мчимся быстро по дороге к разрушению; каждый час приближает нас, пока это не будет, в какой-то мере, сделано. Делание этого не сомнительно; только метод и затраты! Более того, я даже упомяну вам безошибочный процесс просеивания, посредством которого тот, кто имеет способности, будет просеян, чтобы править среди нас, и та самая благословенная Аристократия Таланта будет поистине, в приблизительной степени, дарована нам со временем: безошибочный процесс просеивания; в котором, однако, никто не может помочь своему ближнему, но каждый должен, с благочестивой молитвой к Небесам, стараться помочь себе сам. Это, о друзья, чтобы все мы, чтобы многие из нас, приобрели истинный глаз для таланта, который ужасно отсутствует в настоящее время! Истинный глаз для таланта предполагает истинное почтение к нему, — о Небеса, предполагает так много вещей!»

«Например, ты, Бобус Хиггинс, Колбасник в большом масштабе, который поднимает такой шум из-за этой Аристократии Таланта, что это такое, что ты делаешь, в том большом сердце твоем, главным образом на самом деле, воздаешь почтение? Это талант, внутреннее мужское достоинство любого рода, ты несчастный Бобус? Самого мужественного человека, которого ты видел идущим в рваном пальто, ты когда-нибудь почитал его; ты хотя бы знал, что он был мужественным человеком вообще, пока его пальто не стало лучше? Талант! Я понимаю тебя как способного поклоняться славе таланта, силе, деньгам, знаменитости или другому успеху таланта; но сам талант — это вещь, которую ты никогда не видел глазами. Более того, чем ты в самом себе больше всего гордишься, что ты получаешь больше всего удовольствия, созерцая медитативно в моменты раздумий? Говори теперь, это голый Бобус, содранный с самого своего имени и рубашки, и выпущенный на общество, которым ты восхищаешься и благодаришь Небеса; или Бобус со своими денежными счетами и кладовыми, источающими жир, со своими респектабельностями, теплыми гарнитурами и пони-экипажем, достойный в некоторой мере для некоторых из лакейского вида? Твоя собственная степень достоинства и таланта, она бесконечной ценности для тебя; или только конечной, — измеримой степенью валюты и завоеванием похвалы или пудинга, к которой она привела тебя? Бобус, ты в порочном круге, более круглом, чем одна из твоих собственных колбас; и никогда не проголосуешь за или не продвинешь никакой талант, кроме того таланта или лжеталанта, который уже получил себя проголосованным!» — Мы здесь прерываем «Индикатор»; все читатели понимая, куда он теперь клонит.

«Больше Мудрости» действительно: но где найти больше Мудрости? У нас уже есть Коллективная Мудрость, в своем роде — хотя «классовое законодательство» и еще одна или две вещи влияют на неё несколько! В целом, как говорят, «Каков народ, таков и священник»; так мы можем сказать: «Каков народ, таков и король». Человек получает себя назначенным и избранным, кто наиболее способен — быть назначенным и избранным. Что могут самые неподкупные Бобусы избрать, если это не какой-то Бобиссимус, если они найдут такого?

Или снова, возможно, нет, во всей Нации, Мудрости достаточно, «собрать» её как мы можем, чтобы сделать адекватный Коллектив! Это тоже случай, который может случиться: разоренный человек шатается к разорению, потому что не было мудрости достаточно в нем; так, ясно также, могут Двадцать семь Миллионов коллективных людей! — Но действительно один из самых безошибочных плодов Немудрости в Нации — это то, что она не может получить использование того, какая Мудрость действительно есть в ней: что она не управляется мудрейшими, которые у неё есть, которые одни имеют божественное право управлять во всех Нациях; но лжемудрейшими, или даже открыто не-столь-мудрыми, если они наиболее удобны иначе! Это самый безошибочный результат Немудрости; а также самый пагубный, неизмеримый — не столько то, что мы можем назвать ядовитым плодом, сколько всеобщая болезнь смерти и отравление всего дерева. Ибо тем самым взращиваются, вскармливаются до гигантского объема, всякого рода Немудрости, ядовитые плоды; пока, как мы говорим, дерево жизни повсюду не делается деревом анчар, смертельная Немудрость затмевающая все вещи; и делается то, что лежит в человеческом умении задушить всю Мудрость повсюду в зародыше, поразить наш бедный мир бесплодным от Мудрости — и сделать вашу величайшую Коллективную Мудрость, если бы она была собрана и избрана Радамантом, Эаком и Миносом, не говоря уже о пьяных Десятифунтовых Избирателях с их избирательными урнами, неадекватным Коллективом! Мудрости нет теперь там: как вы «соберете» её? Так же хорошо мыть Темзскую грязь, улучшенными методами, чтобы найти больше золота в ней.

Действительно, первое условие незаменимо, Что Мудрость должна быть там: но второе подобно ему, собственно одно с ним; эти два условия действуют и реагируют через каждое волокно их, и идут неразрывно вместе. Если у вас много Мудрости в вашей Нации, вы получите её верно собранной; ибо мудрые любят Мудрость и будут искать её как жизнь и спасение. Если у вас мало Мудрости, вы получите даже ту малую плохо собранной, растоптанной под ногой, сведенной как можно ближе к уничтожению; ибо глупцы не любят Мудрость; они глупы, прежде всего, потому что они никогда не любили Мудрость — но любили свои собственные аппетиты, амбиции, свои коронованные кареты, кружки тяжелого пива. Так ваша свеча зажжена с обоих концов, и прогресс к завершению быстр. Так исполняется то изречение в Евангелии: «Тому, кто имеет, будет дано; и от того, кто не имеет, будет взято даже то, что он имеет». Очень буквально, очень фатальным образом, то изречение здесь исполнено.

Наша «Аристократия Таланта» кажется на значительном расстоянии еще; разве нет, о Бобус?

ГЛАВА VI.

ГЕРОЙ-ПОКЛОНЕНИЕ.

Для настоящего Редактора, не меньше чем для Бобуса, Правительство Мудрейших, что Бобус называет Аристократией Таланта, кажется единственным исцеляющим средством: но он не так оптимистичен как Бобус в отношении средств реализации этого. Он думает, что мы сразу упустили реализацию этого, и пришли к нужде в этом так насущно, отойдя далеко от внутренних вечных Законов, и принявшись за временные внешние видимости Законов. Он думает, что «просвещенный Эгоизм», никогда не бывший таким светящимся, не есть правило, по которому жизнь человека может быть ведома. Что «Лэссе-фэр», «Спрос-и-предложение», «Денежная оплата как единственный узел» и так далее, не были, не есть и никогда не будут, практическим Законом Союза для Общества Людей. Что Бедный и Богатый, что Управляемый и Управляющий, не могут долго жить вместе на любом таком Законе Союза. Увы, он думает, что человек имеет душу в нем, отличную от желудка в любом смысле этого слова; что если упомянутая душа асфиксирована и лежит тихо забытая, человек и его дела в плохом состоянии. Он думает, что упомянутая душа должна будет быть реанимирована от своей асфиксии; что если она окажется нереанимируемой, человек недолго на этом свете. Вкратце, что Мидасоухий Маммонизм, двуствольный Дилетантизм и их тысячи дополнений и следствий, не есть Закон, по которому Бог Всемогущий назначил эту свою Вселенную идти. Что, раз и навсегда, эти не есть Закон: и затем дальше, что мы должны будем вернуться к тому, что есть Закон — не по гладким цветочным путям, вероятно, и с «огромными приветствиями» в нашем горле; но через крутые нехоженые места, через штормовые пропасти, пустые океаны и лоно торнадо; спасибо Небесам, если не через самый Хаос и Бездну! Реанимация души, которая ушла в асфиксию, не есть мгновенный или приятный процесс, но долгий и ужасный.

Для настоящего Редактора, «Герой-поклонение», как он назвал это в другом месте, означает гораздо больше, чем избранный Парламент или установленная Аристократия Мудрейших; ибо в его диалекте это резюме, конечная сущность и верховное практическое совершенство всякого рода «поклонения» и истинных достоинств и благородств вообще. Такого благословенного Парламента и, будь он однажды в совершенстве, благословенной Аристократии Мудрейших, богом-почитаемой и человеком-почитаемой, он действительно ожидает, всё более и более совершенствуемой — как высшую благословенную практическую вершину целого мира, реформированного от лжепоклонения, информированного заново поклонением, истиной и блаженством! Он думает, что Герой-поклонение, делаемое по-разному в каждую разную эпоху мира, есть душа всех социальных дел среди людей; что делание этого хорошо, или делание этого плохо, измеряет точно, какая степень благополучия или неблагополучия есть в делах мира. Он думает, что мы, в целом, делаем наше Герой-поклонение хуже, чем любая Нация в этом мире когда-либо делала это прежде: что Бернс — Акцизный чиновник, Байрон — Литературный Лев, являются по сути, всё учитывая, более низким и ложным явлением, чем Один — Бог, Магомет — Пророк Бога. Это ясное мнение этого Редактора, соответственно, что мы должны научиться делать наше Герой-поклонение лучше; что делать это лучше и лучше, означает пробуждение души Нации от её асфиксии и возвращение благословенной жизни к нам — Небесной благословенной жизни, а не Маммоновой гальванической проклятой. Реанимировать Асфиксированного, по-видимому теперь умирающего и в последней агонии, если не реанимированного: такое и никакое другое кажется завершением.

«Герой-поклонение», если хотите — да, друзья; но, прежде всего, будучи сами героического ума. Целый мир Героев; мир не Лакеев, где никакой Герой-Король не может править: это то, к чему мы стремимся! Мы, со своей стороны, отложим всё Лакейство, Низость, Неистинность от нас; мы будем тогда надеяться иметь Благородства и Истинности, поставленные над нами; никогда до тех пор. Пусть Бобус и Компания насмехаются: «Это ваша Реформа!» Да, Бобус, это наша Реформа; и кроме этого, и того, что последует из этого, у нас нет надежды вовсе. Реформа, как Благотворительность, о Бобус, должна начинаться дома. Однажды хорошо дома, как она будет излучаться наружу, неудержимо, во всё, что мы трогаем и обрабатываем, говорим и делаем; зажигая всё новый свет, через неисчислимое заражение, распространяясь в геометрической прогрессии, далеко и широко — делая добро только, где бы она ни распространялась, а не зло.

Биллями о реформе, Биллями против Хлебных законов и тысячами других биллей и методов, мы будем требовать от наших Правителей, с акцентом, и впервые не без эффекта, чтобы они перестали быть шарлатанами, или иначе ушли; чтобы они не ставили никакого шарлатанства и тупоголовости где-либо править над нами, чтобы они не произносили или не делали никакого канта нам — будет лучше, если они не будут. Ибо мы будем теперь знать шарлатанов, когда увидим их; кант, когда услышим его, будет ужасен для нас! Мы скажем, с бедным французом у Бара Конвента, хотя в более мудром стиле, чем он, и «на пространство» не «часа», а целой жизни: «Je demande l'arrestation des coquins et des lâches». «Арест плутов и трусов»: ах, мы знаем, что это за работа; как долго будет, прежде чем они все или большинство будут «арестованы»: — но вот один; арестуйте его, во имя Бога; это одним меньше! Мы будем, всеми практическими способами, словом и молчанием, действием и отказом действовать, энергично требовать этого ареста — «je demande cette arrestation-là!» — и постепенно неизбежно достигнем этого. Неизбежно: ибо свет распространяется; все человеческие души, никогда не бывшие такими затемненными, любят свет; свет однажды зажженный распространяется, пока всё не станет светящимся; — пока крик «Арестуйте ваших плутов и трусов» не поднимется императивно из миллионов сердец, и не зазвонит и не воцарится от моря до моря. Более того, сколько из них мы можем «арестовать» своими собственными руками, даже сейчас; мы! Не потворствуйте им, ты там: отвернись от их лакированных роскошей, их восхваляемых софизмов, их змеиных любезностей, их сказанного и сделанного канта, со священным ужасом, с Apage Satanas. — Бобус и Компания, и все люди постепенно присоединятся к нам. Мы требуем ареста плутов и трусов, и начинаем с ареста наших собственных бедных самих из этого братства. Нет другой реформы мыслимой. Ты и я, мой друг, можем, в самом лакейском мире, сделать, каждый из нас, одного не-лакея, одного героя, если хотим: это будут два героя для начала — Мужество! даже это есть целый мир героев для конца, или что мы бедные Двое можем сделать в содействии этому!

Да, друзья: Герой-короли, и целый мир не негероический — там лежит порт и счастливая гавань, к которой, через все эти штормовые моря, Французские революции, Хартизмы, Манчестерские восстания, которые делают сердце больным в эти плохие дни, Верховные Силы ведут нас. В целом, благословенны будьте Верховные Силы, суровые как они есть! К той гавани будем мы, о друзья; пусть все истинные люди, с тем, что способности есть в них, склоняются доблестно, непрестанно, с тысячекратным усилием, туда, туда! Там, или иначе в Океанских безднах, это очень ясно мне, мы прибудем.

Ну; здесь действительно нет ответа на вопрос Сфинкса; не ответ, который безутешная публика, спрашивающая в Колледже Здоровья, была в надеждах! Полное изменение режима, изменение конституции и существования из самого центра его; новое тело, которое нужно получить, с реанимированной душой — не без конвульсивных родовых мук; как всякое рождение и новое рождение предполагает муки! Это печальные новости для безутешной проницательной Публики, надеющейся отделаться какой-то Пилюлей Моррисона, какой-то коррозийной смесью Святого Иоанна и, возможно, небольшим волдырным трением на спине! — Мы были готовы расстаться с нашим Хлебным законом, с различными Законами и Беззакониями: но это, что это?

Не забыл Редактор и то, как обстоят дела с вашими зловещими Кассандрами в Осадах Трои. Неминуемая гибель обычно не отгоняется словами предупреждения. Дидактическая Судьба имеет другие методы в запасе; или эти провалились бы всегда. Такие слова должны, тем не менее, быть произнесены, когда они живут истинно в душе любого человека. Слова тяжелы, назойливы; но насколько тяжелее назойливые события, которые они предвещают! Здесь и там человеческая душа может прислушаться к словам — кто знает, сколько человеческих душ? — посредством чего назойливые события, если не отведены и предотвращены, будут сделаны менее тяжелыми. Цель настоящего Редактора для него самого полна надежды.

Ибо хотя свирепые муки, хотя широкие моря и ревущие заливы лежат перед нами, не есть ли это что-то, если Путеводная звезда, в вечном небе, снова обнаружит себя; вечный свет, сияющий через все облачные бури и ревущие валы; всегда, когда мы выходим из впадины моря: благословенный маяк, далеко на краю далеких горизонтов, к которому мы должны рулить непрестанно для жизни? Не есть ли это что-то; о Небеса, не есть ли это всё? Там лежит Героическая Земля Обетованная; под тем Небесным светом, мои братья, цветут Счастливые Острова — там, о там! Туда будем мы;

Там живут все Герои, и будут жить: туда, все вы героически настроенные! — Небесная Путеводная звезда однажды ясно в нашем глазу, как будет каждый истинный человек стоять истинно к своей работе на корабле; как, с неумирающей надеждой, будут все вещи встречены, всё будет побеждено. Более того, с носом корабля однажды повернутым в том направлении, не есть ли всё, как будто, уже хорошо? Болезненная истощающая нищета стала благородным мужественным усилием с целью в нашем глазу. «Удушающий Кошмар душит нас больше не; ибо мы шевелимся под ним; Кошмар уже бежал». —

'There dwells the great Achilles whom we knew.'[2]

Конечно, если бы настоящий Редактор мог научить людей, как знать Мудрость, Героизм, когда они видят его, чтобы они могли воздать почтение ему только, и лояльно сделать его правителем над ними — да, он был бы живым воплощением всех Редакторов, Учителей, Пророков, которые теперь учат и пророчествуют; он был бы Аполлоном-Моррисоном, Трисмегистом и эффективной Кассандрой! Пусть никакой Способный Редактор не надеется на такие вещи. Ожидается, что нынешние законы авторского права, ставка вознаграждения за лист и другие соображения спасут его от этой опасности. Пусть никакой Редактор не надеется на такие вещи: нет; — и всё же пусть все Редакторы стремятся к таким вещам, и даже к таким одним! Не знаешь, что значит редактирование и писательство, если даже это не оно.

Достаточно, для настоящего Редактора казалось возможным, что какое-то мерцание света, для здесь и там человеческой души, могло лежать в этих запутанных Бумажных Массах, теперь доверенных ему; почему он решает редактировать оные. Из старых Книг, новых Писаний и многих Размышлений не вчерашнего дня, он постарается выбрать вещь или две; и из Прошлого, окольным путем, проиллюстрировать Настоящее и Будущее. Прошлое есть тусклый несомненный факт: Будущее тоже есть один, только тусклее; более того, собственно это тот же самый факт в новом платье и развитии. Ибо Настоящее держит в себе как всё Прошлое, так и всё Будущее; — как Дерево жизни Иггдрасиль, широко машущее, многозвучное, имеет свои корни глубоко в Царствах смерти, среди старейшей мертвой пыли людей, и своими ветвями достигает всегда за звезды; и во все времена и места есть одно и то же Дерево жизни!

[2] Стихи Теннисона (Улисс).

КНИГА II.

ДРЕВНИЙ МОНАХ.

ГЛАВА I.

ДЖОСЕЛИН ИЗ БРЕЙКЛОНДА.

Мы будем, в этой Второй Части нашей Работы, стремиться проникнуть немного, посредством определенных запутанных Бумаг, печатных и других, в несколько отдаленный Век; и посмотреть лицом к лицу на него, в надежде, возможно, проиллюстрировать наш собственный бедный Век тем самым. Кажется окольным путем; но это может оказаться путем тем не менее. Ибо человек всегда был стремящимся, борющимся и, вопреки широко распространенным клеветам на обратное, правдивым существом: Века тоже все линейные дети друг друга; и часто, в портрете ранних дедов, та и другая загадочная черта новейшего внука раскроет себя, к взаимному прояснению. Этот Редактор рискнет на такую вещь.

Кроме того, в Книгах Редакторов, и действительно повсюду еще в мире Сегодня, определенная широта движения становится всё более и более подобающей для практического человека. Спасение лежит не в тугом шнуровании, в эти времена; — как далеко от того, в любой провинции вообще! Читатели и люди вообще входят в странные привычки спрашивать всех людей и вещи, от бедных Книг Редакторов до Церковных Епископов и Государственных Потентатов, не: «Под каким обозначением ты называешься; в каком парике и черном треугольнике ты ходишь за границу?» Небеса, я знаю твое обозначение и черный треугольник достаточно хорошо! Но, во имя Бога, что ты такое? Не Ничто, говоришь ты! Тогда, Сколько и что? Это вещь, которую я хотел бы знать; и даже должен скоро знать, в такой проход я пришел! — Какие погодные симптомы, — не для бедного Редактора Книг одного! Редактор Книг может понимать к тому же, что если, как сказано, «многие виды допустимы», есть один вид недопустимый, «вид, который не имеет ничего в нем, le genre ennuyeux»; и идти своим путем соответственно.

Определенный Джоселинус де Брейклонда, прирожденный англичанин, оставил нам чрезвычайно иностранную Книгу, [3] которую труды Кэмденского Общества вывели на свет в эти дни. Книга Джоселина, «Хроника» или частный Босуэлловский Блокнот, Джоселина, определенного старого Монаха из Бери-Сент-Эдмундса и Босуэлла, теперь семь веков старая, как отдалена она от нас; экзотическая, посторонняя; во всех путях, приходящая из далекого зарубежья! Язык её не иностранный только, но мертвый: Монах-Латынь лежит через не Британский Канал, но девятикратные Стигийские Болота, Поток Леты, и один не знает где! Римская Латынь сама, всё еще живая для нас в Елисейских Полях Памяти, есть домашняя в сравнении. И затем идеи, жизненная мебель, целые работы и пути этого достойного Джоселина; покрытые глубже чем Помпеи лавовым пеплом и нечленораздельным обломком семисот лет!

Джоселин из Брейклонда не может быть назван заметным литературным персонажем; действительно немногие смертные, которые оставили такую видимую работу, или след, позади них, могут быть более неясными. Одно другое из тех исчезнувших Существований, чья работа еще не исчезла; — почти патетическое явление, если бы весь мир не был полон таких! Строители Стоунхенджа, например: — или, увы, что говорим мы, Стоунхендж и строители? Писатели «Универсального Обзора» и «Илиады» Гомера; мостильщики Лондонских улиц; — рано или поздно, всё Потомство Адама! Это патетическое явление; но неисправимое, более того, если хорошо обдуманное, утешительное одно.

По его диалекту Монах-Латыни, и действительно по его имени, этот Джоселин кажется был Нормандским англичанином; фамилия de Brakelonda указывает на уроженца самого Бери-Сент-Эдмундса, Брейклонд будучи известным старым именем улицы или квартала в том почтенном Городе. Затем дальше, конечно, наш Джоселин был Монахом Монастыря Бери-Сент-Эдмундса; держал какую-то «obedientia», субалтерную официальность там, или скорее, в последовательности несколько; был, для одной вещи, «капелланом к моему Лорду Аббату, живя рядом с ним ночь и день на пространство шести лет»; — которое последнее, действительно, есть великий факт существования Джоселина, и собственно происхождение этой настоящей Книги, и главного значения, которое она имеет для нас теперь. Он был, как мы намекнули, своего рода прирожденный Босуэлл, хотя бесконечно малым одним; ни он не испытывал полностью недостатка в своем Джонсоне даже там и тогда. Джонсоны редки; однако, как было утверждено, Босуэллы возможно еще более редкие — тем больше жалость с обеих сторон! Этот Джоселин, как мы можем различить хорошо, был изобретательным и простодушным, весело-сердечным, невинным, но к тому же проницательным, замечающим, быстроумным человеком; и из-под своего монашеского капюшона смотрел на ту узкую секцию мира в действительно человеческой манере; не в какой-либо обезьяньей, собачьей, овечьей или иначе нечеловеческой манере — мучительной для всех, кто имеет человечность! Человек есть терпеливой, мирной, любящей, ясно-улыбающейся природы; открытый для того и сего. Мудрая простота есть в нем; много естественного смысла; правдивость, которая идет глубже слов. Правдивость: это основа всего; и, некоторые говорят, означает гений сам; первичную сущность всего гения вообще. Наш Джоселин, в остальном, читал свои классические рукописи, своего Виргилия, своего Флакка, Овидия Назона; конечно еще больше, свои Гомилии и Бревиарии, и если не Библию, значительные отрывки Библии. Затем также он имеет приятный ум; и любит своевременную шутку, хотя в мягкой подавленной манере: очень милый видеть. Ученый взрослый человек, но с сердцем как у доброго ребенка; чья вся жизнь действительно была жизнью ребенка — Монастырь Бери-Сент-Эдмундса больший вид колыбели для него, в которой его вся предписанная обязанность была спать любезно, и любить свою мать хорошо! Это есть Биография Джоселина; «человек отличной религии», говорит один из его современных Братьев Монахов, «eximiæ religionis, potens sermone et opere».

Во-первых, он научился писать на своего рода монашеской или «собачьей» латыни, которая до сих пор понятна людям, и, к нашему счастью, догадался записывать на ней то, что казалось ему наиболее примечательным. Отсюда постепенно возникла «Хроника Джоселина» (Chronica Jocelini) — новая рукопись в «Белой книге» (Liber Albus) Бери-Сент-Эдмундса. Эта хроника, написанная с детской прозрачностью, в духе простодушного добродушия, не лишенная проблесков остроумия и многих других достоинств, пришлась по душе другим людям: ее переписывали, размножали, включили в «Белую книгу». Пережив Генриха VIII, Кромвеля из Патни, роспуск монастырей и все превратности злобы и небрежения на протяжении шести столетий, она попала в Харлианскую коллекцию, а оттуда, благодаря мистеру Роквуду из Кемденовского общества, была расшифрована, напечатана и теперь лежит перед нами в виде изящного тонкого тома в четверть листа, способного на несколько минут заинтересовать всякого, кто пожелает его прочесть.

Здесь справедливому историку также подобает с благодарностью отметить, что мистер Роквуд, редактор Джоселина, отлично справился со своей задачей. Он не только расшифровал трудночитаемую рукопись, но и — в отличие от многих своих коллег — принял во внимание важную истину: расшифрованный текст должен быть понятен читателю. Верно следуя оригиналу и сохраняя даже ошибки в орфографии, грамматике и прочем, он позаботился о том, чтобы в примечаниях указать на эти ошибки и предложить их исправление. Монашеская латынь Джоселина в целом прозрачна, как мелкая чистая вода. Но если и встречаются затруднения — а их совсем немного, — нас утешает уверенность в том, что смысл в этом месте определенно есть и при должном усердии его можно извлечь; что усердный и добросовестный редактор уже сделал это, прежде чем двигаться дальше. К книге приложен краткий и полезный глоссарий, почти достаточный для того, чтобы помочь непосвященному читателю; иногда хочется, чтобы он был чуть полнее, но если под рукой есть Спелман и Дюканж, как легко было бы сделать его чрезмерно громоздким! Примечания, как правило, кратки и достаточно полно разъясняют большинство моментов. Наконец, имеется подробный и точный указатель, без которого не должна обходиться ни одна подобная книга, но который, к сожалению, есть у немногих. Итак, одним словом, «Хроника Джоселина» — как она сама и заявляет — освобождена от своих тяжелых погребальных пелен и вынесена на всеобщий свет, так что всякий, кто бежит и имеет хотя бы зачатки грамматики, может ее прочесть.

Мы так много слышали о монахах; повсюду, в реальной и вымышленной истории, от анналов Муратори до романов Радклиф, эти странные двуногие существа с четками и бревиатурами, с выбритыми макушками, власяницами и обетами бедности так причудливо маскируются в нашем воображении; и, по сути, они являются столь странным вымершим видом человеческого рода, что настоящий монах из Бери-Сент-Эдмундса заслуживает внимания, если его удастся сделать видимым и слышимым. Вот он; в его руке магическое зеркало, изрядно заржавевшее, но все же местами ясное, в котором чудесный образ его существования все еще отражается, пусть и прерывисто, словно в мерцающем свете! Не заглянет ли читатель вместе с нами в эту удивительную камеру-обскуру, где вымерший вид, пусть и с перебоями, все еще можно увидеть живым? Вымерший вид, говорим мы, ибо живые экземпляры, которые до сих пор ходят под этим именем, слишком явно должны быть классифицированы в естественной истории как поддельные: после того как Евангелие Ричарда Аркрайта было провозглашено, ни один монах старого толка в этом мире более невозможен. Но представьте, что глубоко погребенный мастодонт, какой-нибудь ископаемый мегатерий или ихтиозавр вдруг начал говорить из своих каменных пластов, пусть даже совсем невнятно! Самый вымерший ископаемый вид людей или монахов может совершить и совершает это чудо — спасибо буквам алфавита, которые годятся для столь многих вещей.

Джоселин, как мы уже говорили, был чем-то вроде Босуэлла, но, к сожалению, по своей природе он далеко не из великих, и время до крайности уменьшило его масштаб. Его свет крайне слаб, прерывист и требует самого пристального и доброго внимания; в противном случае он обнаружит лишь пустую дымку. Нужно признать, что добрый Джоселин, несмотря на свой прекрасный детский характер, является лишь совершенно несовершенным «зеркалом» этих вещей старого мира! Добрый человек, он смотрит на нас так ясно и весело, и в его соседских, мягко улыбающихся глазах мы так хорошо видим свою собственную тень, что нам всегда хочется допросить его, заставить объяснить многое. Но нет; Джоселин, хотя и говорит с такой ясной фамильярностью, как сосед по дому, не ответит ни на один вопрос: в этом его особенность — он мертв уже шестьсот пятьдесят лет и совершенно глух к нам, хотя все еще так слышим! Добрый человек, он не может помочь, как и мы.

Но поистине, это странное размышление — это простое соображение, когда мы идем рядом с ним или с любой другой ясной, чистосердечной душой, подобной ему: узрите же, эта Англия 1200 года не была химерической пустотой или страной грез, населенной лишь призрачными фантомами, «Федерами» Раймера и доктринами конституции; но зеленым, твердым местом, где росло зерно и многое другое. На нее светило солнце: чередовались времена года и человеческие судьбы. Ткалось и носилось сукно; рылись канавы, пахались поля, строились дома. Изо дня в день все люди и скот вставали на работу, а ночь за ночью возвращались домой, уставшие, в свои логова. В удивительном дуализме, тогда, как и сейчас, жили народы дышащих людей; чередуя во всем Свет и Тьму; радость и печаль, отдых и труд — надежду, достигающую небес, и страх, глубокий, как сам ад. Вовсе не призрачные фантомы, не «Федры» Раймера! Ричард Львиное Сердце не был театральным павлином в поножах и стальном шлеме, а человеком, живущим на пропитание, — не импортированное по тарифу Пиля. Ричард Львиное Сердце ощутимо сталкивался с этим Джоселином в Бери-Сент-Эдмундсе и чуть было не ободрал священную золотую раку, или саму святыню Святого Эдмунда, чтобы выкупить себя из тюрьмы на Дунае.

Эти ясные глаза соседа Джоселина смотрели на телесное присутствие короля Иоанна; того самого Иоанна Безземельного, который впоследствии подписал Великую хартию вольностей в Раннимиде. Безземельный с большой свитой однажды гостил около двух недель в монастыре Бери-Сент-Эдмундса; ежедневно на глазах, ощутимый для самых пальцев нашего Джоселина: о Джоселин, что он говорил, что делал; как выглядел, как жил; в конце концов, какой камзол или штаны были на нем? Джоселин упрямо молчит. Джоселин отмечает то, что интересует его; совершенно глух к нам. Глазами Джоселина мы почти ничего не видим в Иоанне Безземельном. Как сквозь тусклое стекло, мы своими собственными глазами и средствами, пристально вглядываясь, различаем самое большее: шумную, распутную человеческую фигуру с каким-то подонским видом, в малиновом бархате или другой неопределенной ткани, неопределенного покроя, с множеством перьев и бахромы; среди множества других подобных человеческих фигур; разъезжающего с ястребами; говорящего шумную чепуху; раздирающего внутренности монастыря Бери-Сент-Эдмундса (а именно его кладовые и погреба) самым разорительным образом, живя там на широкую ногу. Джоселин отмечает лишь, с легкой долей желчи, что Его Величество Король, Dominus Rex, оставил в дар нашей святыне Святого Эдмунда довольно красивый шелковый плащ — или, скорее, притворился, что оставил, ибо один из его свиты одолжил его у нас, и мы больше никогда его не видели; и, в общем, что Dominus Rex при отъезде дал нам «тринадцать стерлингов», один шиллинг и один пенни, чтобы отслужить за него мессу; и так уехал — как жалкий Безземельный, каким он и был! «Тринадцать пенсов стерлингов» — вот что получил монастырь от Безземельного за все те припасы, которые он и его люди уничтожили. Мы, конечно, отслужили за него мессу, так как обязались это сделать, — но пусть беспристрастное потомство судит, с какой степенью рвения!

И таким образом исчезает король Безземельный; быстро проходит через наше странное прерывистое магическое зеркало, позвякивая лишь жалкими тринадцатью пенсами; и уезжает со своими ястребами обратно в египетскую тьму. Такова манера Джоселина во всем; и такова манера и необходимость людей. Как прерывист наш добрый Джоселин; отмечающий, не думая о нас, то, что он находит интересным! Как много в Джоселине, как и во всей истории, и, по сути, во всей природе, одновременно непостижимого и достоверного; такого тусклого, но такого несомненного; побуждающего нас к бесконечным размышлениям. Ибо король Безземельный был там, поистине он; и оставил эти tredecim sterlingii, если не больше, и жил, и смотрел так или иначе, и целый мир жил и смотрел вместе с ним! Вот, говорим мы, великая особенность; неизмеримая; отличающая в действительно бесконечной степени беднейший исторический факт от любой выдумки. Выдумка, «воображение», «художественная поэзия» и т. д., если только они не являются средством для передачи истины или факта какого-либо рода — который, конечно, человек должен сначала попытаться передать и донести в целости и сохранности другими способами, — что это такое? Пусть отвечают Минерва и другие прессы!

Но пора нам оказаться в монастыре Бери-Сент-Эдмундса, семь столетий спустя. Если, конечно, возможно, с помощью Джоселина, любым человеческим искусством, добраться туда, пока читатель или двое все еще следуют за нами?

[3] Хроника Джоселина из Брейклонда о деяниях Самсона, аббата монастыря Святого Эдмунда, впервые напечатанная под редакцией Джона Гейджа Роквуда. (Кемденовское общество, Лондон, 1840)

ГЛАВА II.

БЕРИ-СЕНТ-ЭДМУНДС.

Бург, Бери или «Берри», как его называют, Святого Эдмунда — это все еще процветающий оживленный город; своими чистыми кирпичными домами, древними опрятными улицами и пятнадцатью или двадцатью тысячами занятых душ он прекрасно разнообразит общую травянистую поверхность Саффолка; он приятно смотрит со своего холма на восходящее солнце: а на его восточной окраине все еще тянется длинный, черный и массивный ряд монастырских руин, в широкие внутренние пространства которых путник допускается за плату в один шиллинг. Внутренние пространства в настоящее время разбиты как ботанический сад. Здесь путник или горожанин, прогуливаясь на досуге среди этих огромных, мрачных, почтенных руин, может убедить себя, что аббатство Бери-Сент-Эдмундса когда-то существовало; более того, в этом нет никаких сомнений: посмотрите сюда на древние массивные ворота, архитектура которых интересна для глаза дилетанта; и дальше на те другие древние ворота, которые вот-вот рухнут, если дилетантизм в эти самые месяцы не сможет собрать деньги, чтобы стянуть и подпереть их!

Здесь, конечно, есть аббатство; прекрасное в глазах дилетанта. Гигантский педантизм также вмешается, с огромным «Дагдейлом» и другими колоссальными «Монастиконами» под мышкой, и радостно сообщит вам, что это было очень великое аббатство, владелец и, по сути, создатель самого города Святого Эдмунда, владелец обширных земель и доходов; более того, что его земли когда-то сами по себе были графством; что, действительно, король Кнуд был очень добр к нему и однажды подарил Святому Эдмунду свою собственную золотую корону с головы: в остальном, что монахи были такого-то рода, такого-то числа; что у них было столько-то карукат земли в этой сотне, а столько-то в той; и затем далее, что большая башня или колокольня была построена таким-то, а меньшая колокольня была построена тем-то и т. д. — пока человеческая природа не сможет больше этого выносить; пока человеческая природа отчаянно не найдет убежище в забвении, почти в полном неверии во все это дело, монахов, монастырь, колокольни, карукаты и все остальное! Увы, какие горы мертвой золы, обломков и обгоревших костей усердный педантизм выкапывает из прошлого времени и называет это историей и философией истории; пока, как мы говорим, человеческая душа не погрузится в усталость и недоумение; пока прошлое время не покажется одной бесконечной невероятной серой пустотой, без солнца, звезд, очагов или света свечей; тусклые оскорбительные вихри пыли, заполняющие вселенную; и над вашей исторической библиотекой, как будто все титаны написали для себя: «Сюда сваливать сухой мусор!»

И все же эти мрачные старые стены — не дилетантизм и не сомнение; они — серьезный факт. Это была самая реальная и серьезная цель, ради которой они были построены! Да, это был другой мир, когда эти черные руины, белые от нового раствора и свежей резьбы, впервые увидели солнце как стены, давным-давно. Не измеряй своими дилетантскими циркулями, с той безмятежной дилетантской ухмылкой, Небесную сторожевую башню наших отцов, павшие Дома Божьи, Голгофу истинных ушедших душ!

Их архитектура, колокольни, земельные карукаты? Да, — и это лишь малая часть дела. Не заставляет ли тебя задуматься этот другой странный пункт, что у людей тогда была душа — не только по слухам и как фигура речи; но как истина, которую они знали и на которую практически опирались! Поистине, тогда был другой мир. Их миссалы стали невероятными, сущим банальностью, говоришь ты? Да, самой жалкой банальностью; и даже, если хочешь, идолопоклонством и богохульством, если кто-то убедит тебя поверить в них, притвориться, что молишься по ним. Но все же жаль, что мы потеряли весть о наших душах: на самом деле нам придется снова отправиться на их поиски, иначе во всех отношениях случится худшее! Определенная степень души, как напоминает нам Бен Джонсон, необходима, чтобы уберечь само тело от разрушения самого страшного рода; чтобы «сэкономить нам», говорит он, «расходы на соль». Бен знал людей, у которых было достаточно души, чтобы уберечь свое тело и пять чувств от превращения в падаль, и сэкономить соль: — людей, а также нации. Вы можете посмотреть на голодные бунты в Манчестере и палаты общин по Хлебным законам, и в различных других местах, и сказать, не требуется ли в настоящее время хоть немного души или соли!

Другой мир, поистине: и этот нынешний бедный, страдающий мир мог бы получить некоторую выгоду, глядя на него мудро, а не глупо. Но, по крайней мере, о дилетантский друг, давай всегда знать, что это был мир, а не бесконечная пустота серой дымки с плавающими в ней фантомами. Эти старые стены Бери-Сент-Эдмундса, говорю я, были населены не фантомами, а людьми из плоти и крови, сделанными совсем как мы. Если бы ты и я тогда были, кто знает, может быть, мы сами нашли бы убежище от злого времени и бежали бы жить сюда, и размышлять о вечности, в таком виде, в каком могли? Увы, как старый костный фрагмент, сломанная почерневшая берцовая кость старых мертвых веков, эта черная руина смотрит наружу, еще не покрытая почвой; все еще указывая, какая некогда гигантская жизнь лежит там погребенной! Она мертва сейчас и нема; но была жива когда-то и говорила. Двадцать поколений здесь была земная арена, где мучительные живые люди совершали свою жизненную борьбу — под взглядом Земли, Неба и Ада. Колокола звонили к молитвам; и люди, многих настроений, различных мыслей, пели вечерни, заутрени; — и вокруг маленького островка их жизни катился вечно (как вокруг нашей все еще катится, хотя мы слепы и глухи) безграничный Океан, окрашивая все вещи своими вечными оттенками и рефлексами; создавая странную пророческую музыку! Как тихо сейчас; все ушли, начисто исчезли. Мировой драматург написал: Exeunt. Пожирающие демоны времени покончили со всем этим: и вместо этого есть либо ничего; либо, что еще хуже, оскорбительные вселенские облака пыли и серое затмение Земли и Неба от «сухого мусора, сброшенного сюда!»

Поистине, нелегкое дело — перебраться через пропасть семи столетий, заполненную таким материалом. Но здесь, из всех помощников, разве не самый желанный Босуэлл; даже маленький Босуэлл? Искренность, истинная простота сердца, как ценны они всегда! Тот, кто говорит то, что действительно в нем есть, найдет людей, которые будут слушать, несмотря ни на какие препятствия. Даже сплетни, исходящие свободно и весело из человеческого сердца, это тоже своего рода искренность и речь — гораздо предпочтительнее педантизма и бессмысленной серой дымки! Джоселин слаб и болтлив, но он человек. Через тонкие водянистые сплетни нашего Джоселина мы получаем некоторые проблески того глубоко погребенного времени; различаем поистине, хотя и прерывистым образом, эти античные фигуры и их метод жизни, лицом к лицу! Прекрасно, в нашем искреннем любящем взгляде, старые века тают из непрозрачных в частично полупрозрачные, прозрачные здесь и там; и пустая черная Ночь, обнаруживаешь, есть лишь суммирование бесчисленных населенных светлых Дней. Не пергаментные картулярии, доктрины конституции, о Драйасдаст; не совсем, мой эрудированный друг!

Читатели, которые пожелают отправиться вместе с нами в эту бедную «Хронику Джоселина», будут блуждать довольно неудобно, как в зимних сумерках, через какую-то бедную ободранную ореховую рощу, шуршащую глупыми звуками и постоянно мешающую зрению; но через которую, здесь и там, видна движущаяся реальная человеческая фигура: очень странная; которую мы могли бы окликнуть, если бы она ответила; — и мы смотрим в пару глаз, глубоких, как наши собственные, отражающих наши собственные, но совершенно не осознающих нас; для которых мы, на время, стали как духи и невидимы!

ГЛАВА III.

ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЕЦ ЭДМУНД.

Прошло около трех столетий с тех пор, как Беодрикс-ворт [4] стал Стоу Святого Эдмунда, городом и монастырем Святого Эдмунда, прежде чем Джоселин поступил туда послушником. «Это был, — говорит он, — год после того, как фламандцы были разбиты при Форнхэм-Сент-Женевьев».

Многое уходит в забвение: эта славная победа над фламандцами при Форнхэме в настоящее время сильно потускнела в умах людей. Тем не менее, это была победа и битва в свое время: какой-то трижды прославленный граф Лестер, не из породы де Монфоров (как можно прочитать в философских и других историях, если бы человеческая память могла удерживать такие вещи), поссорился со своим сувереном, Генрихом Вторым этого имени; был побежден, скорее всего, и плохо обойден, и вынужден бежать в чужие края; но сплотился там в новую силу; и так, в 1173 году, возвращается через Немецкое море с мстительной армией фламандцев. Возвращается к побережью Саффолка; к замку Фрамлингем, где его приветствуют; на запад к Бери-Сент-Эдмундсу и церкви Форнхэма, где его встречают установленные власти с posse comitatus; и быстро изрублен в куски, он и его люди, или схвачен; на правом берегу неясной реки Ларк — как подтвердят до сих пор существующие следы.

Ибо река Ларк, хотя и не очень заметно, все еще течет или застаивается в той местности; и поле битвы находится там; служа в настоящее время местом отдыха для его светлости Нортумберленда. Медные пенни Генриха II все еще находят там — сгнившие в кошельках бедных убитых солдат, у которых не было времени купить на них выпивку. В самой реке Ларк, на памяти человеческой, была выловлена античная золотая кольцо; в которое нежное дилетантство может почти поверить, что это было то самое кольцо, которое графиня Лестер выбросила в своем бегстве в ту же реку Ларк или канаву. [5] Более того, несколько лет назад, при выкорчевывании огромного переросшего ясеня, ныне ставшего совсем тучным, лопнувшим, лишним, но долгое время бывшим неподвижным в почве и не поддающимся удалению без революции, — под его корнями был обнажен «круговой курган скелетов, удивительно полных», все расходящиеся из центра, лицами вверх, ступнями внутрь; «излучение» не Света, а скорее Нижней Тьмы; и, очевидно, плод битвы; ибо «многие головы были раскошены или имели в себе отверстия от стрел». Битва при Форнхэме, следовательно, является фактом, хотя и забытым; не менее неясным, чем неоспоримым — как и многие другие факты.

Как и сам монастырь Святого Эдмунда! Кто может сомневаться, после того, что мы сказали, что здесь когда-то был монастырь? Нет никаких сомнений в том, что здесь был монастырь; нет никаких сомнений, что за три столетия до этой битвы при Форнхэме в этих краях жил человек по имени Эдмунд, король, землевладелец, герцог или какой бы ни был его титул, Восточных графств — и он, должно быть, был очень своеобразным человеком и землевладельцем.

Ибо его арендаторы, по-видимому, нисколько не жаловались на него; его рабочие не думали сжигать его стога пшеницы, вламываться в его охотничьи угодья; совсем наоборот. Существуют ясные доказательства, удовлетворительные даже для моего друга Драйасдаста, что, напротив, они почитали, любили, восхищались этим древним землевладельцем до совершенно удивительной степени — и, действительно, в конце концов, до неизмеримой и невыразимой степени; ибо, не находя пределов или выразимых слов для своего чувства его достоинства, они принялись обожествлять и поклоняться ему! «Бесконечное восхищение», как нас учат, «означает поклонение».

Очень своеобразно — если бы мы могли это обнаружить! Каковы были конкретные обязанности Эдмунда; прежде всего, каков был его метод выполнения их с такими результатами, было бы, конечно, интересно узнать; но они сейчас не очень обнаружимы. Его жизнь стала поэтическим, более того, религиозным мифом; хотя, несомненно, когда-то это был прозаический факт, как наши бедные жизни; и даже очень суровый, неуправляемый факт. Этот землевладелец Эдмунд действительно ходил в кожаных туфлях, с бедренными повязками и камзолом какого-то рода на нем; и ежедневно должен был добывать свой завтрак; и ежедневно должен был примирять с собой противоречивые речи и немало самых противоречивых фактов. Ни один человек не становится святым во сне. Эдмунд, например, вместо того чтобы примирять те самые противоречивые факты и речи с самим собой — что означает подчинять, и по-мужски и по-божески побеждать их для себя, — мог бы просто внести в них новую раздор, новую неразумность, и таким образом быть побежденным ими; гораздо более частый случай! Таким образом, он оказался бы не «святым» или божественно выглядящим человеком, а просто грешником, и несчастным, достойным порицания, более или менее дьявольски выглядящим человеком! Ни один землевладелец Эдмунд не становится бесконечно восхитительным во сне.

С какой степенью здоровой строгости собирались его ренты, мы не слышим. Еще меньше — какими методами он сохранял свою дичь, будь то «кустарниковым» способом или как — и были ли сезоны на куропаток «отличными» или посредственными. Мы также не выясняем, какой закон о хлебе он принял или мудро отрегулировал скользящую шкалу: — но, действительно, в те дни было мало прядильщиков, и неприятность прядения и другой пыльной работы еще не была такой вопиющей.

Как же тогда, можно спросить, этот Эдмунд поднялся в пользу; стал в такой удивительной степени признанным другом фермера? Действительно, если только не делая справедливость и любя милосердие в беспрецедентной степени, никто не знает. Человек, по-видимому, «ходил», как говорят, «смиренно с Богом»; смиренно и доблестно с Богом; борясь, чтобы сделать Землю небесной, насколько мог: вместо того чтобы ходить роскошно и гордо с Маммоной, оставляя Землю становиться адской, как ей угодно. Не роскошно с Маммоной? Как же тогда он мог «поощрять торговлю» — заставлять Хауэла и Джеймса, и многих торговцев вином благословлять его, а сердце портного (хотя и очень близоруким образом) петь от радости? Многое в жизни этого Эдмунда загадочно.

Что он мог, при случае, делать то, что хотел, со своим собственным, тем временем достаточно очевидно. Некоторые языческие ультра-чартисты физической силы, «датчане», как их тогда называли, придя на его территорию со своими «пятью пунктами», или, скорее, со своими двадцатью пятью тысячами пунктов и краев тоже, а именно пик и боевых топоров; и предлагая просто язычество, конфискацию, грабеж, и огонь и меч — Эдмунд ответил, что будет противостоять до крайности такой дикости. Они взяли его в плен; снова потребовали его санкции на указанные предложения. Эдмунд снова отказался. Не можем ли мы убить тебя? кричали они. — Не могу ли я умереть? ответил он. Моя жизнь, я думаю, моя собственная, чтобы делать с ней то, что я хочу! И он умер, под варварскими пытками, отказываясь до последнего вздоха; и ультра-чартистские датчане потеряли свои предложения; — и отправились со своими «пунктами» и другими аппаратами, как предполагается, к Дьяволу, отцу их. Некоторые говорят, действительно, эти датчане были не ультра-чартистами, а ультра-тори, требующими пожинать там, где они не сеяли, и жить в этом мире, не работая, хотя весь мир должен голодать из-за этого; что также кажется возможной гипотезой. Будь они кем угодно, они отправились, как мы говорим, к Дьяволу; и Эдмунд, делая то, что хотел, со своим собственным, Земля была очищена от них.

Другая версия заключается в том, что Эдмунд в этом и подобных случаях стоял за свой порядок; старейший, и, действительно, единственный истинный порядок дворянства, известный под звездами, порядок Справедливых людей и Сынов Божьих, в противовес Несправедливым и Сынам Велиала — которые последние, действительно, являются вторым старейшим, но все же очень не почтенным порядком. Это, поистине, кажется самой вероятной гипотезой из всех. Имена и внешности меняются так странно, за какие-то полдюжины столетий; и все колеблется, как хамелеон, принимая то этот оттенок, то тот. Так много очень ясно, и не меняет оттенок: землевладелец Эдмунд был увиден и почувствован всеми людьми как действительно выполнивший мужскую роль в этом своем жизненном паломничестве; и благословения, и изливающаяся любовь и восхищение из вселенского сердца были его наградой. Хорошо сделано! Хорошо сделано! кричали сердца всех людей. Они подняли его убитое и замученное тело; омыли его раны быстро текущими вселенскими слезами; слезами бесконечной жалости, и все же священной радости и триумфа. Самый прекрасный вид слез — действительно, возможно, самый прекрасный вид вещи: как небо, все сверкающее алмазами и призматическим сиянием; все плачущее, но освещенное вечным Солнцем: — и это не небо, это Душа и живое Лицо! Ничего более похожего на Храм Всевышнего, яркого каким-то реальным сиянием Всевышнего, не видно в этом мире.

О, если вся Янки-ленд следует за маленьким хорошим «Шнюспелем, выдающимся романистом» с горящими факелами, приглашениями на обед, всеобщим гип-гип-ура, чувствуя, что он, хотя и маленький, есть что-то; как могла вся Англо-ленд когда-то следовать за героем-мучеником и великим истинным Сыном Небес! Это самая радость человеческого сердца — восхищаться, где он может; ничто так не поднимает его из всех его низких заточений, пусть даже на мгновения, как истинное восхищение. Таким образом, было сказано: «все люди, особенно все женщины, рождаются поклонниками»; и будут поклоняться, если это только возможно. Возможно поклоняться Чему-то, даже маленькому; не так возможно просто громко кричащему Ничто! Какое зрелище более патетично, чем зрелище бедных множеств людей, встретившихся, чтобы поглазеть на королевские шествия, шоу лорд-мэров и другие позолоченные пряничные феномены поклоняющегося рода, в эти времена; каждый так жаждет поклоняться; каждый, с тусклым фатальным чувством разочарования, обнаруживая, что он не может правильно здесь! Это твои боги, о Израиль? И ты так желаешь поклоняться — бедный Израиль!

Таким образом, однако, люди Восточных графств подобрали убитое тело своего Эдмунда, где оно лежало выброшенным в деревне Хоксн; нашли отсеченную голову и благоговейно воссоединили ее. Они забальзамировали его миррой и сладкими специями, с любовью, жалостью и всеми высокими и ужасными мыслями; освящая его целой бурей мелодичного обожающего восхищения и окрашенными солнцем ливнями слез — радостно, но с трепетом (как всякая глубокая радость имеет что-то от ужасного в себе), поминая его благородные дела и божественную походку и беседу, пока на Земле. Пока, наконец, сам Папа и кардиналы в Риме не были вынуждены услышать об этом; и они, суммируя так правильно, как они могли, с доводами Advocatus-Diaboli и другими своими формами процесса, общий вердикт человечества, объявили: Что он, в самом деле, вел жизнь героя в этом мире; и будучи теперь ушедшим, ушел, как они полагали, к Богу выше, и пожинает свою награду там. Таково, сказали они, было лучшее суждение, которое они могли сформировать по делу; — и поистине не плохое суждение. Принятое, ревностно принятое, с полным согласием «частного суждения», всеми смертными.

Остальная часть истории Святого Эдмунда, ибо читатель видит, что он теперь стал Святым, легко представима. Благочестивая щедрость предоставила ему локулус, феретрум или святыню; построила для него деревянную часовню, каменный храм, постоянно расширяющийся и растущий благодаря новым благочестивым дарам; — такое переполненное сердце чувствует благословением утешать себя даянием. Святыня Святого Эдмунда сверкает теперь алмазными цветами, покрытием из кованого золота. Деревянная часовня, как мы говорим, стала каменным храмом. Величественные каменные кладки, длинные арки, монастыри, звучащие проходы поддерживают его, окружают его далеко и широко. Полк людей, из которых наш Джоселин — один, посвящают себя, в каждом поколении, размышлять здесь о Благородстве и Ужасности человека, и праздновать и показывать то же самое, как они могут лучше всего — думая, что они сделают это лучше здесь, в присутствии Бога Творца, и столь Ужасного и столь Благородного, созданного Им. Одним словом, Тело Святого Эдмунда подняло монастырь вокруг себя. До такой длины, таким образом, Дух Времени видимо принял тело и кристаллизовался здесь. Новые дары, дома, фермы, katalla [6] — приходят всегда. Король Кнуд, которого люди называют Канутом, которого Океанский прилив не хотел запрещать мочить — мы слышали уже об этом мудром короле, с его короной и дарами; но о многих других, королях, королевах, мудрых людях и благородных лояльных женщинах, пусть Драйасдаст и божественное Молчание будут записью! Беодрикс-Ворт стал Бери Святого Эдмунда; — и остается видимым до этого часа. Все это, что ты теперь видишь и называешь городом Бери, является собственно Погребальным Памятником Святого или землевладельца Эдмунда. Нынешний уважаемый мэр Бери можно сказать, как факир (мало как он думает об этом), имеет свое жилище в обширном, многоскульптурном Надгробии Святого Эдмунда; в одной из кирпичных ниш его живет нынешний уважаемый мэр Бери.

Определенные времена кристаллизуются великолепным образом; а другие, возможно, склонны делать это довольно жалким! — Но Ричард Аркрайт тоже будет иметь свой Памятник, тысячу лет спустя: весь Ланкашир и Йоркшир, и сколько еще графств и стран, с их механизмами и индустриями, для его памятника! Истинная пирамида или «огненная гора», пылающая паровыми огнями и полезным трудом по широким континентам, полезно к Звездам, до определенной высоты; — насколько грандиознее ваших глупых пирамид Хеопса или глиняных пирамид Саккары! Давайте при этом быть полными надежды, быть довольными или терпеливыми.

[4] Драйасдаст озадачивается и копается в поисках какой-то биографии этого Беодрика; и противится считать его просто восточно-английским лицом в положении, не нуждающимся в биографии — чье ƿeoƿð, weorth или worth, то есть Рост, Увеличение, или как мы теперь назвали бы это, Имущество, та самая деревня и деревянный Особняк, ныне Бери Святого Эдмунда, первоначально был. Ибо, добавляет наш эрудированный Друг, саксонское ƿeoƿðan, эквивалентное немецкому werden, означает расти, становиться; следы которого старого слова все еще найдены в диалектах Северной страны; как, «Что есть word о нем?» означающее, «Что стало с ним?» и тому подобное. Более того, мы в современном английском все еще говорим, «Woe worth the hour» (Горе постигнет час), и говорим о «Weird Sisters»; не говоря уже о бесчисленных других названиях мест, все еще заканчивающихся на weorth или worth. И действительно, наше общее существительное worth, в смысле ценности, разве это не означает просто, Во что вещь выросла, Во что человек вырос, Сколько он составляет — по стандарту Треднидл-стрит или другому!

[5] История Генриха II Литтелтона (2-е издание), т. 169 и т. д.

[6] Товары, имущества; то, что мы теперь называем chattels, и еще более своеобразно cattle, говорит мой эрудированный друг!

ГЛАВА IV.

АББАТ ГУГО.

Это правда, все вещи имеют два лица, светлое и темное. Это правда, за три столетия накапливается много несовершенства; многие идеалы, монастырские или другие, прорастающие в практику, как могут, вырастают в достаточно странную Реальность; и мы должны спрашивать с изумлением, Это ваш Идеал! Ибо, увы, Идеал всегда должен расти в Реальном, и искать свою кровать и стол там, часто очень жалким образом. Ни один самый прекрасный Поэт не является Райской птицей, живущей на духах; спящей в эфире с распростертыми крыльями. Героическое, независимое от кровати и стола, находится только в театре Друри-Лейн; чтобы избежать разочарований, давайте помнить об этом.

По закону Природы, также, все виды Идеалов имеют свои фатальные пределы и жребий; свои назначенные периоды, юности, зрелости или совершенства, упадка, деградации и окончательной смерти и исчезновения. Нет ничего рожденного, что не должно умереть. Идеальные монастыри, однажды ставшие реальными, ищут кровать и стол в этом мире; находят это все более успешно; становятся в конце концов слишком намерены находить это, исключительно намерены на это. Они тогда как больные тучные тела, ставшие идиотскими, которые просто едят и спят; готовы к «роспуску», Генрихом Восьмым или кем-то другим. Бери-Сент-Эдмундс Джоселина все еще далек от этого последнего ужасного состояния: но здесь тоже читатель подготовит себя увидеть Идеал, не спящий в эфире как райская птица, но насест как обычная лесная птица, несовершенным, неудобным, более или менее презренным образом!

Аббат Гуго, как Джоселин, ломая сразу в сердце дела, сообщает нам, в те дни состарился, стал довольно слепым, и его глаза были несколько затемнены, aliquantulum caligaverunt oculi ejus. Он жил отдельно очень много, в своем Talamus или особой Камере; попал в руки льстецов, набора людей с мучнистыми ртами, которые стремились сделать проходящий час легким для него — для него легким, и для себя прибыльным; накапливая в расстоянии просто горы путаницы. Старый Dominus Hugo сидел недоступным таким образом, далеко внутри, завернутый в свои теплые фланели и заблуждения; недоступный для всякого голоса Факта; и плохое становилось все хуже с нами. Не то чтобы наш достойный старый Dominus Abbas был невнимателен к божественным службам, или к поддержанию благочестивого духа в нас или в себе; но Бухгалтерские книги Монастыря попали в самое ужасное состояние, и ежегодный Бюджет Гуго становился ежегодно более пустым, или наполненным тщетными ожиданиями, фатальным дефицитом, ветром и долгами!

Его единственной мирской заботой было собрать наличные деньги; достаточно для дня зло его. И как он собирал их: От ростовщических ненасытных евреев; каждый свежий еврей прилипал к нему как свежая пиявка, высасывая его и нашу жизнь; крича постоянно, Дай, дай! Возьмите один пример вместо десятков. Наша Camera, упавшая в руины, Уильям Сакристиан получил заряд отремонтировать ее; строгий заряд, но нет денег; Аббат Гуго хотел, и действительно мог, дать ему никакой доли денег. Camera в руинах, и Гуго без гроша и недоступный, Willelmus Sacrista занял Сорок Марок (около Двадцати семи Фунтов) у Бенедикта еврея, и залатал нашу Camera снова. Но средства погашения его? Не было никаких средств. Едва мог Sacrista, Cellerarius, или любой общественный офицер, получить концы с концами, в самом необходимом масштабе, с их сокращенными пособиями: наличные деньги исчезли.

Двадцать семь фунтов Бенедикта росли быстро при сложных процентах; и в конце концов, когда это составило Сто фунтов, он, в день расчета, представляет счет самому Гуго. Гуго уже был должен ему еще Сто своих собственных; и так здесь это стало Двумя сотнями! Гуго, в прекрасном безумии, угрожает сместить Сакристиана, сделать это и сделать то; но, в то же время, Как успокоить вашего ненасытного еврея? Гуго, для этой пары сотен, предоставляет еврею свою облигацию на Четыре сотни, выплачиваемую в конце четырех лет. В конце четырех лет есть, конечно, все еще нет денег; и еврей теперь получает облигацию на Восемьсот восемьдесят фунтов, выплачиваемую частями, Четырежды фунтов каждый год. Вот был способ ведения бизнеса!

Ни еще этот ненасытный еврей удовлетворен или урегулирован с: у него были бумаги против нас «малых долгов четырнадцатилетней давности»; его скромная претензия составляет наконец «Двенадцать сотен фунтов кроме процентов»; — и один надеется, что он никогда не был удовлетворен в этом мире; один почти надеется, что он был одним из тех осажденных евреев, которые повесились в Йоркском замке вскоре после этого, и имел свои проценты и квитанции и бумаги пиявки суммарно подожженными! Ибо приблизительная справедливость будет стремиться осуществить себя; если не одним способом, то другим. Евреи, а также христиане и язычники, которые накапливаются таким образом, хотя снабжены никогда не столь многими пергаментами, делают, временами, «получать свои зубы-жернова последовательно вырванными из своей головы, каждый день новый жернов», пока они не согласятся изрыгнуть снова. Печальный факт — стоящий размышления.

Джоселин, мы видим, не без секулярности: Наш Dominus Abbas был намерен достаточно на божественные службы; но тогда его Бухгалтерские книги —?— Одна из вещей, которые поражают нас больше всего, повсюду, в Хронике Джоселина, и действительно в Ансельме Эдмера, и других старых монастырских Книгах, написанных очевидно благочестивыми людьми, есть это, Что почти нет упоминания вообще о «личной религии» в них; что вся суть их мышления и спекуляции кажется «привилегиями нашего порядка», «строгим взысканием наших долгов», «честью Бога» (означающей честь нашего Святого), и так далее. Разве это не своеобразно? Тело людей, отложенных для совершенствования и очищения своих собственных душ, не кажется обеспокоенным об этом в какой-либо мере: «Идеал» говорит ничего о своей идее; говорит много о поиске кровати и стола для себя! Как это?

Почему, для одного дела, кровать и стол — дело очень склонное прийти к речи: гораздо легче говорить о них, чем об идеях; и они иногда гораздо более насущны с некоторыми! Более того, для другого дела, может ли эта религиозная сдержанность, в этих благочестивых добрых душах, быть возможно заслугой, и знаком здоровья в них? Джоселин, Эдмер, и такие религиозные люди, имеют пока ничего от «Методизма»; никакого Сомнения или даже корня Сомнения. Религия не есть больное самонаблюдение, мучительное исследование: их обязанности ясны им, путь высшего блага ясен, неоспорим, и они путешествуют по нему. Религия лежит над ними как всеобъемлющий небесный навес, как атмосфера и жизненный элемент, о котором не говорят, который во всех вещах предполагается без речи. Разве не безмятежная или полная Религия высший аспект человеческой природы; как безмятежное Кант, или полная Не-религия, есть низший и самый жалкий? Между которыми двумя, все виды искренних Методизмов, самонаблюдений, мучительных исследований, никогда не столь болезненных, будут играть свои соответствующие роли, не без одобрения.

Но пусть любой читатель представит себя одним из Братьев в монастыре Бери-Сент-Эдмундса при таких обстоятельствах! Как может Лорд Аббат, весь облепленный пиявками такого рода, противостоять миру? Он быстро теряет свою жизненную кровь, и Монастырь будет как одна из тощих коров фараона. Старые монахи опыта тянут свои капюшоны глубже вниз; осторожные, что они говорят: первая обязанность монаха — послушание. Наш Лорд Король, слыша о такой работе, посылает вниз своего Альмонера сделать расследования: но что толку? Аббат Гуго собирает нас в Главе; спрашивает, «Если есть какая-то жалоба?» Ни одна душа из нас не смеет ответить, «Да, тысячи!» но мы все стоим молча, и Приор даже говорит, что вещи в очень комфортном состоянии. После чего старый Аббат Гуго, поворачиваясь к королевскому посланнику, говорит, «Вы видите!» — и дело заканчивается таким образом. Я, как быстроглазый замечающий юноша и послушник, не мог не спрашивать старейшин, спрашивать Магистра Самсона в частности: Почему он, хорошо обученный и знающий человек, не высказался, и не привел дела к решению? Магистр Самсон был Учителем Послушников, назначенным воспитывать нас по правилам, и я любил его хорошо. «Fili mi», ответил Самсон, «обжегшийся ребенок избегает огня. Разве ты не знаешь, наш Лорд Аббат послал меня однажды в Эйкр в Норфолке, к одиночному заключению и хлебу-и-воде, уже? Хингхэмы, Гуго и Роберт, только что вернулись домой из изгнания за говорение. Это час тьмы: час, когда льстецы правят и им верят. Videat Dominus, пусть Лорд видит, и судит».

По правде говоря, что мог поделать бедный старый аббат Гуго? Дряхлый старик, а на него навалились филистимляне — то есть евреи. Ему ничего не оставалось, как уклониться от них, вернуться в свои теплые фланелевые пеленки, в свои теплые иллюзии. К счастью, пока не стало совсем поздно, он решил совершить паломничество к святому Томасу Кентерберийскому. Он отправился в путь с подобающей свитой осенью 1180 года; близ города Рочестера мул сбросил его, вывихнул ему бедную коленную чашечку, вызвав неизлечимую воспалительную лихорадку, и бедный старик разом получил освобождение от всей этой суеты. Святой Томас Бекет, пусть и окольным путем, принес избавление! Ни иудеи-ростовщики, ни ворчливые монахи, ни прочая назойливая ничтожность людей или земных стихий больше не досаждали аббату Гуго; он выронил свои четки, закрыл свои бухгалтерские книги, закрыл свои старые глаза и погрузился в долгий сон. Обремененный тяжким бременем седой старец Доминус Гуго, прощай.

Об одном мы не можем упомянуть без должного содрогания: а именно о том, что в пустой казне Доминуса Гуго не нашлось ни пенни, чтобы раздать бедным, дабы они молились за его душу! По некоему божьему промыслу, ровно в нужный момент пятьдесят шиллингов причитались, или казались причитающимися, от одного из его арендаторов (Firmarius de Palegrava), и он выплатил их, и бедные получили их; хотя, увы, и это лишь казалось причитающимся, и нам пришлось платить снова впоследствии. Покои Доминуса Гуго были разграблены его слугами до последнего переносного табурета через несколько минут после того, как из его тела вышел дух. Одинокий старый Гуго, прощай навсегда.

ГЛАВА V.

ДВЕНАДЦАТЫЙ ВЕК.

Наш аббат скончался, и Dominus Rex, Генрих II, или Ранульф де Гленвиль, его юстициарий Англии, назначил над нами инспекторов или смотрителей; не проявляя никакой поспешности в назначении нового аббата, поскольку наши доходы тем временем поступали в его собственный Scaccarium, или королевскую казну. Эти смотрители действовали с некоторой суровостью; составляли письменные описи, накладывали печати, повсюду требовали строгого счета и меры: но с чего бы живому монаху жаловаться? Живой монах должен исполнять свои молитвенные упражнения, потреблять свою положенную pitantia, то, что мы называем питанцией, или рацион провизии, и владеть своей душой в терпении.

Тусклой, словно сквозь долгую перспективу семи столетий, тусклой и очень странной кажется нам та монашеская жизнь; и вот это вечно удивительное обстоятельство: что это факт, а не сон, что мы видим ее там и вглядываемся в самые ее глаза! Дым ежедневно поднимается из тех кухонных труб; там живут люди, которые громко, с ревом распевают свои утрени, ноны, вечерни, пробуждая эхо, и не только для телесного слуха. Рака святого Эдмунда, постоянно освещенная, ярко светится сквозь ночь, и сквозь ночь столетий тоже; город Бери-Сент-Эдмундс ежегодно платит сорок фунтов на эту особую цель. Звонят колокола; по великим праздникам — все колокола. У нас бывают процессии, проповеди, фестивали, рождественские пьесы, мистерии, показываемые на церковном дворе, из-за которых горожане иногда ссорятся. Время было, Время есть, как заметила медная голова монаха Бэкона, и, кроме того, Время будет. Есть три времени, Tempora, и есть одна Вечность; а что касается нас,

Неоспоримо, хотя и очень туманно для современного взора, покоится на склоне холма тот самый Бери, Стоу, или город святого Эдмунда; уже значительное место, не лишенное торговли, более того, мануфактур, если бы только Джоселин рассказал нам, каких именно. Джоселин совершенно не заботится о том, чтобы рассказать: но сквозь тусклые, отрывочные просветы мы можем видеть Fullones, «сукновалов», видеть производство ткани; смутно работающие ткацкие станки, красильные чаны и старух, прядущих пряжу. У нас есть и ярмарки, Nundinæ, в свое время; и лондонцы доставляют нам много хлопот, притворяясь, что они, как столичные жители, освобождены от пошлин. Кроме того, существует полевое хозяйство с запутанным расчетом монастырской ренты: стога сена громоздятся в черте города в свое время; скот уходит и приходит; и даже у бедного ткача есть своя корова — «кучи навоза» тихо лежат у большинства дверей (ante foras, говорит случайный Джоселин), ибо в городе еще нет улучшенной полиции. Тем не менее, мы несем стражу и имеем ворота — как же городу без них; воров так много; война, werra, такое частое явление! Наши воры на суде аббата все отрицают, требуют судебного поединка, сражаются, бывают побиты и затем повешены. «Кетель, вор», выбрал этот путь, и это ничего ему не дало — лишь принесло нам, да и ему самому, новые неприятности!

'We are such stuff as Dreams are made of!'

Во всех отношениях — совершенно чуждое время. Какая трудность, например, у нашего келаря собрать repselver, «жнитвенное серебро», или пенни, который каждый домовладелец по закону обязан платить за скашивание монастырского зерна! Более богатые люди притворяются, что это заменено, что это то и другое; что, короче говоря, они не будут платить. Наш келарь перестает обращаться к богатым. В домах бедных наш келарь, обнаружив, подобным же образом, ни пенни, ни доброго обещания, без церемоний хватает, какой vadium (залог) может достать: табурет, котел, даже саму входную дверь, 'hostium'; и старухи, таким образом выставленные на бесчувственный взор публики, выбегают за ним со своими прялками и самыми гневными криками: 'vetulæ exibant cum colis suis', говорит Джоселин, 'minantes et exprobrantes'.

Какая историческая картина, ярко видимая, как рака святого Эдмунда ночью, спустя семь долгих столетий или около того! Vetulæ cum colis: мои почтенные древние бабушки-пряхи, — ах, и вам тоже приходится кричать и выбегать со своими прялками, и становиться женщинами-чартистами, и браниться весь вечер у пустой дверной рамы, — и на древнесаксонском, как мы на современном, вы хотели бы потребовать некую Хартию из пяти пунктов, если бы ее можно было найти, ибо Земля слишком тиранична! Мудрые лорды-аббаты, прослышав о таких явлениях, со временем отменили или заменили жнитвенный пенни, и одна неприятность была устранена. Но образ этих справедливо оскорбленных старух в их старых шерстяных костюмах, с их гневными лицами и размахиваемыми веретенами, живет вечно в исторической памяти. Спасибо тебе, Джоселин Босуэлл. Иерусалим был взят крестоносцами и снова потерян ими; и Ричард Львиное Сердце «закрыл лицо», когда проезжал в виду его: но сколько других вещей происходило в это время!

Так же и наша беда с угрями из Лейкенхита очень велика. Король Кнуд, а точнее его королева, которая также оказала себе честь, почитая святого Эдмунда, постановила подлинным актом, до сих пор сохранившимся на пергаменте, что владельцы городских полей, некогда принадлежавших Беодрику, должны, помимо прочего, ежегодно ловить для нас четыре тысячи угрей в болотных заводях Лейкенхита. Что ж, они ходили, они продолжали ходить; но в более поздние времена вошли в привычку возвращаться с весьма кратким отчетом об угрях. Не положенные шесть дюжин на каждого; нет, вот две дюжины, вот двадцать, десять — иногда: вот вообще ни одного; небо помоги нам, мы не могли поймать больше, их там не было! Что делать несчастному келарю? Мы договариваемся, что каждый владелец стольких-то акров должен платить один пенни ежегодно и оставить угрей в покое, как слишком скользких. Но, увы, и это не совсем эффективно: поля в мое время оказались разделены между столькими руками, что их не поймать; я знал, что наш келарь получал двадцать семь пенни раньше, а теперь хорошо, если он получит десять пенни с полпенни (vix decem denarios et obolum). А потом их овцы, которых они обязаны еженощно загонять в наши загоны ради навоза; и, боюсь, не всегда загоняют: и их aver-pennies, и их avragiums, и их fodercorns, и мельничные и рыночные сборы! Так, в своей неоспоримой, но туманной манере, старый Бери-Сент-Эдмундс прядет и пашет, и трудолюбиво поддерживает огонь в очаге, и раку святого Эдмунда освещенной, при таких условиях и средних показателях, как может.

Сколько всего еще живо в Англии; сколько всего еще не пришло к жизни! Феодальная аристократия все еще жива, в расцвете сил; наблюдая за обработкой земли и менее осознанно за распределением продуктов земли, за урегулированием споров на земле; судя, воюя, улаживая; повсюду управляя народом, — так что даже Гурт, рожденный раб Седрика, не лишен своей должной доли от свиней, которых он пасет. Управляя; — и, увы, также охраняя дичь; так что Роберт Гуд, Уильям Скарлет и другие в наши дни надели линкольнские куртки и принялись жить, в некотором роде всеобщего избирательного права, под сенью леса!

Как тихо, с другой стороны, лежат все хлопчатобумажные промыслы и тому подобное; ни одной церковной трубы еще не воздвигнуто от моря до моря! К северу от Хамбера суровый Вильгельм Завоеватель сжег страну, найдя ее непокорной, до самого сурового покоя. Дикие птицы кричат в тех древних тишинах, дикий скот бродит в тех древних пустынях; скудное, угрюмое население норвежского происхождения принуждено к молчанию — чувствуя, что при этих новых нормандских правителях их история, вероятно, почти закончилась. Люди и нортумбрийское население норвежского происхождения мало знают, что закончилось, а что только начинается! Риббл и Эйр катят свои воды, пока еще не загрязненные химикатами красильщиков; населенные веселой форелью и рыбоядными выдрами; солнечный луч и пустой порыв ветра — единственные, кто пересекает те пустоши. Бок о бок спят угольные пласты и железные пласты столько веков; ни один Паровой Демон еще не поднялся дымящимся в бытие. Святой Мунго правит в Глазго; Джеймс Уатт все еще дремлет в глубине Времени. Манкуниум, Манчестер, то, что мы сейчас называем Манчестером, не прядет хлопок — если это не шерстяные «хлопки», состриженные со спин горных овец. Бухта Мерси журчит, дважды в сутки, с кружащейся соленой водой, звенящая от морских птиц; и это Литер-Пул, ленивый или угрюмый Пул, а не чудовищный смолистый город и морская гавань мира! Столетия чреваты; и час рождения приближается, но еще не настал. Tempus ferax, tempus edax rerum.

ГЛАВА VI.

МОНАХ САМСОН.

Внутри стен, внизу у подножия холма, здесь, в нашем монастыре, мы — особые люди, едва ли мыслимые в эпохи Аркрайта и Хлебных законов, с их одними лишь прядильными фабриками и ружьями Джо Мантона! У нас еще нет методизма, и мы много говорим о мирских делах: никакого методизма; наша религия — это еще не ужасное беспокойное сомнение, и тем более не гораздо более ужасное спокойное ханжество, а великая, до небес, несомненность, охватывающая, пронизывающая всю жизнь. Как бы несовершенны мы ни были, мы здесь, с нашими литаниями, выбритыми макушками, обетами бедности, чтобы непрестанно и неоспоримо свидетельствовать каждому сердцу, что эта земная жизнь и ее богатства и владения, и добро и зло, по сути, вовсе не реальность, а тень реальностей вечных, бесконечных; что этот мир времени, как воздушный образ, пугающе символический, играет и мерцает в великом неподвижном зеркале Вечности; и у маленькой жизни человека есть обязанности, которые велики, которые единственно велики и восходят к Небесам и нисходят в Ад. Это, с нашими бедными литаниями, мы свидетельствуем и стремимся свидетельствовать.

Что, засвидетельствованное или нет, помнимое всеми людьми или забытое всеми людьми, поистине остается фактом, даже в эпохи Аркрайта и Джо Мантона! Но неисчислимо, когда литании устарели; когда fodercorns, avragiums и все человеческие долги и взаимности были полностью превращены в один великий долг денежной выплаты; и долг человека перед человеком сводится к тому, чтобы вручить ему определенные металлические монеты, или оговоренную денежную плату, а затем вытолкнуть его за дверь; и долг человека перед Богом становится ханжеством, сомнением, тусклой пустотой, «удовольствием от добродетели» или чем-то подобным; и то, чего человек бесконечно боится (настоящий Ад человека), — это «что он не заработает денег и не продвинется», — я говорю, неисчислимо, какое изменение произошло повсюду в человеческих делах! Как человеческие дела теперь циркулируют повсюду, не неся в себе здоровой жизненной крови, а, так сказать, отвратительные банковские чернила из купороса; и все стало едким, разъединяющим, угрожающим распадом; и огромная шумная жизнь общества гальванична, одержима дьяволом, слишком истинно одержима дьяволом: ибо, короче говоря, Маммонизм — это вовсе не бог, а дьявол, и даже весьма презренный дьявол. Следуй за дьяволом верно, ты наверняка отправишься к дьяволу: куда еще ты можешь пойти? — В таких ситуациях люди оглядываются с неким скорбным признанием даже на бедных ограниченных монахов с их бедными литаниями; и размышляют, вместе с Беном Джонсоном, что душа незаменима, некоторая степень души, даже чтобы избавить вас от расходов на соль!

В остальном, надо признать, мы, монахи Бери-Сент-Эдмундса, — лишь ограниченный класс существ, и жизнь у нас, кажется, несколько скучноватая. Очень склонны к праздным сплетням; не имея, в самом деле, другой работы, когда наше пение закончено. Вялые сплетни, по большей части, и смягченная клевета; плод праздности, а не злобы. Мы скучные, пресные люди, многие из нас; легкомысленные; которым молитва и переваривание пищи годятся для жизни. Мы должны принимать всех странников в нашем монастыре и размещать их бесплатно; такие-то и такие-то по правилам идут к лорду-аббату и его особым доходам; такие-то и такие-то — к нам и нашему бедному келарю, как бы стеснены мы ни были. Сами евреи посылают своих жен и детей сюда в военное время, в нашу Pitanceria; где они пребывают в безопасности, с надлежащими питанциями — за вознаграждение. У нас самые лучшие шансы для сбора новостей. Некоторые из нас имеют склонность к чтению книг; к созерцанию, молчанию; временами мы даже пишем книги. Некоторые из нас могут проповедовать на англосаксонском, на нормандском французском и даже на монашеской латыни; другие не могут ни на каком языке или жаргоне, будучи глупыми.

Если ничего другого нет, какие сплетни друг о друге! Это неисчерпаемый ресурс. Как одна голова в капюшоне прикладывается к уху другой и шепчет — tacenda. Вильгельм Ризничий, например, что он делает по ночам там, в своей ризнице? Частые возлияния, 'frequentes bibationes et quædam tacenda', — увы! У нас есть 'tempora minutionis', установленные сезоны кровопускания, когда нам всем пускают кровь вместе; и тогда происходит общее свободное совещание, синедрион болтовни. Несмотря на наш обет бедности, мы можем по правилам накопить до 'двух шиллингов'; но это должно быть отдано нашим нуждающимся родственникам или на благотворительность. Бедные монахи! Так же и некий кентерберийский монах имел обыкновение 'выскальзывать, clanculo, из своего рукава' пять шиллингов в руку своей матери, когда она приходила навестить его во время божественных служб каждые два месяца. Однажды, тайно передавая деньги, как раз в момент прощания, он выронил их не ей в руку, а на пол, и их подобрал другой; после чего бедный монах, узнав об этом, несколько дней выглядел просто в отчаянии; пока Ланфранк, благородный архиепископ, выпытав у него его секрет, благородно сделал сумму семь шиллингов [7] и сказал: «Не бери в голову!»

Один монах, молчаливого нрава, выделяется среди этих болтливых: имя его Самсон; тот, кто ответил Джоселину: «Fili mi, обожженный ребенок огня боится». Его называют «Норфолкским сутяжником», или человеком, склонным к тяжбам; ибо действительно, будучи серьезного молчаливого нрава, он не является всеобщим любимцем; он не раз попадал в беду. Читателю предлагается обратить внимание на этого монаха. Видный мужчина сорока семи лет; крепко сложенный, стоит прямо, как колонна; с густыми бровями, глаза его светятся, глядя на вас, поистине странным образом; лицо массивное, серьезное, с «очень выдающимся носом»; голова почти лысая, ее рыжеватые остатки волос и обильная рыжая борода слегка тронуты сединой. Это брат Самсон; человек, на которого стоит посмотреть.

Он из Норфолка, как указывает прозвище; из Тоттингтона в Норфолке, как мы полагаем; сын бедных родителей оттуда. Он рассказал мне, Джоселину, ибо я очень любил его, что однажды на девятом году жизни у него был тревожный сон — как, впрочем, все мы здесь немного склонны видеть сны. Маленький Самсон, беспокойно лежа в своей колыбели в Тоттингтоне, увидел во сне, что он видит Архиврага собственной персоной, только что приземлившегося перед каким-то величественным зданием, с распростертыми крыльями летучей мыши, и протягивающего отвратительные когтистые руки, чтобы схватить его, маленького Самсона, и улететь с ним: после чего маленький сновидец отчаянно закричал святому Эдмунду о помощи, кричал и снова кричал; и святой Эдмунд, почтенная небесная фигура, действительно пришел — и, в самом деле, пришла бедная мать маленького Самсона, разбуженная его криком; и Дьявол, и Сон оба бежали бесплодно. На следующее утро его мать, размышляя над таким ужасным сном, подумала, что было бы хорошо отвезти его к самой раке святого Эдмунда и помолиться с ним там. Смотри, сказал маленький Самсон при виде ворот аббатства; смотри, мама, это то самое здание, которое мне снилось! Его бедная мать посвятила его святому Эдмунду — оставила его там с молитвами и слезами: что лучшего она могла сделать? Толкование сна, как говаривал брат Самсон, было таким: Diabolus с распростертыми крыльями летучей мыши олицетворял удовольствия этого мира, voluptates hujus sæculi, которые собирались схватить меня и улететь, если бы святой Эдмунд не обвил меня своими руками, то есть не сделал меня своим монахом. Монахом, соответственно, брат Самсон и является; и здесь по сей день, где его оставила мать. Ученый человек, благочестивого серьезного нрава; учился в Париже, преподавал в городских школах здесь и сделал многое другое; может проповедовать на трех языках и, подобно доктору Каюсу, «имел потери» в свое время. Вдумчивый, твердо стоящий на ногах человек; очень любимый некоторыми, не любимый всеми; его ясные глаза вспыхивают, глядя на вас, почти неудобным образом!

Аббат Гуго, как мы сказали, имел свои трудности с ним; аббат Гуго однажды держал его в тюрьме, чтобы научить его, что такое власть и как бояться огня в будущем. Ибо брат Самсон во времена антипап был послан в Рим по делам; и, вернувшись успешным, опоздал — дела за это время пошли совсем не так! Поскольку поездки в Рим до сих пор часты у нас, англичан, возможно, читатель не пожалеет взглянуть на метод путешествия туда в те отдаленные века. У нас, к счастью, есть в небольшом объеме личное повествование об этом. Сквозь ясные глаза и память брата Самсона заглядываешь прямо в самую грудь того двенадцатого века и находишь его довольно любопытным. Сам Papa, Отец, или вселенский президент христианства, еще не ставший химерическим, сидел там; подумайте только об этом! Брат Самсон отправился в Рим как к настоящему источнику света этого низшего мира; мы сейчас —! — Но давайте послушаем брата Самсона о его способе путешествия:

'Вы знаете, какие неприятности у меня были из-за той церкви в Вулпите; как меня отправили в Рим во время раскола между папой Александром и Октавианом; и я проезжал через Италию в то время, когда все духовенство, перевозившее письма для нашего господина папы Александра, было схвачено, и некоторые были брошены в тюрьму, некоторые повешены; а некоторые, с отрезанными носом и губами, были отправлены вперед к нашему господину папе, на позор и смятение его (in dedecus et confusionem ejus). Я, однако, притворился шотландцем и, надев одежду шотландца и приняв манеры такового, шел дальше; и когда кто-нибудь насмехался надо мной, я размахивал своим посохом на манер того оружия, которое они называют gaveloc [8], произнося угрожающие слова на шотландский манер. Тем, кто встречал и спрашивал меня, кто я такой, я не давал ответа, кроме: Ride, ride Rome; turne Cantwereberei [9]. Так я делал, чтобы скрыть себя и свое поручение и добраться безопаснее до Рима под видом шотландца.

Получив наконец письмо от нашего господина папы согласно моим желаниям, я повернул обратно домой. Мне пришлось проезжать через один укрепленный город на моем пути; и вот, солдаты его окружили меня, схватив и говоря: «Этот бродяга (iste solivagus), который притворяется шотландцем, либо шпион, либо имеет письма от лжепапы Александра». И пока они осматривали каждый стежок и лоскут на мне, мои обмотки (caligas), штаны и даже старые туфли, которые я нес через плечо на манер шотландцев, — я сунул руку в кожаную суму, которую носил, где лежало письмо нашего господина папы, рядом с маленьким кувшином (ciffus), из которого я пил; и, по угодности Господа Бога и святого Эдмунда, я достал и письмо, и кувшин вместе; таким образом, что, вытянув руку вверх, я держал письмо спрятанным между кувшином и рукой: кувшин они видели, а письма не видели. И так я спасся из их рук во имя Господа. Все деньги, что у меня были, они забрали у меня; поэтому мне пришлось просить милостыню от двери до двери, без всяких средств (sine omni expensa), пока я снова не пришел в Англию. Но услышав, что церковь в Вулпите уже отдана Джеффри Риделлу, моя душа была поражена скорбью, потому что я трудился напрасно. Вернувшись домой, я тайно сел под ракой святого Эдмунда, боясь, как бы наш господин аббат не схватил и не бросил меня в тюрьму, хотя я не сделал никакого зла; и не было монаха, который осмелился бы заговорить со мной, ни мирянина, который осмелился бы принести мне еду, кроме как тайком'. [10]

Такой отдых и приветствие нашел брат Самсон со своими стоптанными подошвами и сильным сердцем! Он сидит молча, обдумывая многие мысли, у подножия раки святого Эдмунда. На широкой Земле, если это не святой Эдмунд, какой друг или убежище у него есть? Наш господин аббат, услышав о нем, послал надлежащего офицера, чтобы отвести его в тюрьму и заковать там в ножные кандалы. Другой бедный чиновник украдкой принес ему чашу вина; велел ему «утешиться в Господе». Самсон не высказывает жалоб; повинуется в молчании. 'Наш господин аббат, посоветовавшись об этом, сослал меня в Акру, и там мне пришлось оставаться долго'.

Наш господин аббат затем попытался продвинуть Самсона по службе; сделал его подризничим, сделал его библиотекарем, что ему нравилось больше всего, будучи страстно увлеченным книгами: Самсон, со многими мыслями в голове, снова повиновался в молчании; исполнял свои обязанности до совершенства, но никогда не благодарил нашего господина аббата — казалось, скорее, что он смотрит сквозь него своими ясными глазами. На что аббат Гуго сказал, Se nunquam vidisse, он никогда не видел такого человека; которого никакая суровость не сломит до жалоб, и никакая доброта не смягчит до улыбок или благодарности: — сомнительного рода человек!

Таким образом, не без трудностей, но все же прямо и ясно, брат Самсон достиг своего сорок седьмого года; и его рыжая борода начинает слегка седеть. Он пытается в эти дни починить различные сломанные вещи; более того, возможно, завершить сам хор, ибо он не может выносить ничего разрушенного. Он собрал 'кучи извести и песка'; у него работают каменщики, кровельщики, он и Warinus monachus noster, которые являются совместными хранителями раки; выплачивая деньги должным образом — предоставленные благотворительными горожанами Бери-Сент-Эдмундса, говорят они. Благотворительными горожанами Бери-Сент-Эдмундса? Мне, Джоселину, кажется скорее, что Самсон и Варин, которым он руководит, тайно приберегли подношения у самой раки в эти последние годы ленивого запустения, пока аббат Гуго сидел, недоступный; и борются, таким образом, чтобы не допустить дождя! [11] — При каких условиях иногда Мудрости приходится бороться с Глупостью; заставлять Глупость хотя бы защитить себя от дождя! Ибо, в самом деле, если Младенец управляет Кормилицей, какая ловкая практика со стороны Кормилицы не потребуется!

Для нас новое огорчение, что в этих обстоятельствах смотрители нашего господина короля, вмешавшись, запретили любое строительство или покрытие крыш из любого источника; и никакой хор не будет завершен, и Дождь и Время, на данный момент, возьмут свое. Вильгельм Ризничий, тот самый, с 'частыми возлияниями и некоторыми вещами, о которых не говорят'; он, с его красным носом, я полагаю, пожаловался смотрителям; желая сделать Самсону пакость: — Самсон, его подризничий, с теми ясными глазами, не мог быть его главным любимцем! Самсон снова повинуется в молчании.

[7] Eadmeri Hist. p. 8.

[8] Дротик, метательная пика. Gaveloc — до сих пор шотландское название лома.

[9] Означает ли это «Рим навсегда; Кентербери нет» (который претендует на несправедливое верховенство над нами)! Мистер Роквуд молчит. Драйасдаст, возможно, объяснил бы это — в течение недели или двух разговоров; если бы кто-то осмелился спросить его!

[10] Jocelini Chronica, p. 36.

[11] Jocelini Chronica, p. 7.

ГЛАВА VII.

ПРЕДВЫБОРНАЯ АГИТАЦИЯ.

Теперь, однако, приходят великие новости в Бери-Сент-Эдмундс: что должен быть избран аббат; что наше межлунное затмение должно прекратиться; монастырь святого Эдмунда больше не будет скорбной вдовой, но радостной и снова невестой! Часто в нашем вдовьем состоянии мы молились Господу и святому Эдмунду, распевая еженедельно 'двадцать один покаянный псалом, на коленях в хоре', чтобы нам был дарован достойный пастырь. И, говорит Джоселин, если бы некоторые знали, какого аббата мы получим, они не были бы столь благочестивы, я полагаю! — Боззи Джоселин открывает человечеству шлюзы подлинных монастырских сплетен; мы слушаем, как в ухе Дионисия, самый пустой шум, подобный голосам у Роговых ворот снов Вергилия. Даже сплетни, семивековой давности, имеют значение. Слушайте, слушайте, как похожи люди друг на друга во все века:

'Dixit quidam de quodam, некий человек сказал о неком человеке: «Он, этот Frater, хороший монах, probabilis persona; знает много об уставе и обычаях церкви; и, хотя не такой совершенный философ, как некоторые другие, стал бы очень хорошим аббатом. Старый аббат Ординг, до сих пор известный среди нас, мало знал грамоту. Кроме того, как мы читаем в баснях, лучше выбрать бревно в короли, чем змею, пусть даже мудрейшую, которая будет ядовито шипеть и кусать своих подданных». — «Невозможно!» — ответил другой: «Как может такой человек произнести проповедь в капитуле или народу в праздничные дни, когда он безграмотен? Как может он иметь навык вязать и разрешать, он, который не понимает Писания? Как —?»'

А затем 'другой сказал о другом, alius de alio: «Этот Frater — homo literatus, красноречив, проницателен; энергичен в дисциплине; очень любит монастырь, много страдал ради него». На что третья сторона отвечает: «От всех ваших великих книжников, добрый Господи, избавь нас! От норфолкских сутяжников и угрюмых людей, чтобы Тебе было угодно сохранить нас, молим Тебя, услышь нас, добрый Господи!» Затем другой quidam сказал о другом quodam: «Этот Frater — хороший хозяйственник (husebondus)»; но ему быстро ответили: «Боже упаси, чтобы человек, который не умеет ни читать, ни петь, ни совершать божественные службы, к тому же несправедливый человек и притеснитель бедных, когда-либо стал аббатом!»' Один человек, по-видимому, разборчив в еде. Другой действительно мудр, но склонен пренебрегать низшими; едва ли утруждает себя ответом, если они спорят с ним слишком глупо. И так каждый aliquis о своем aliquo — через целые страницы предвыборной болтовни. 'Ибо', говорит Джоселин, 'сколько людей, столько и мнений'. Наши монахи 'во время кровопускания, tempore minutionis', проводя свой синедрион болтовни, говорили таким образом: брат Самсон, я заметил, никогда ничего не говорил; сидел молча, иногда улыбаясь; но он хорошо запоминал то, что говорили другие, и припоминал это, при случае, двадцать лет спустя. Что касается меня, Джоселина, я был того мнения, что 'некоторый навык в диалектике, чтобы отличать истинное от ложного', был бы хорош для аббата. Я сказал, как безрассудный послушник в те дни, несколько добросовестных слов об одном моем благодетеле; 'и вот, один из тех сынов Велиала' побежал и донес их ему, так что он никогда после не смотрел на меня с тем же лицом! Бедный Боззи! —

Таков гул и пенистое кипение общего ума и бездумья; борющегося, чтобы 'составить свое мнение', как говорится, или выяснить, чего же он действительно хочет: нелегкое дело, в большинстве случаев. Бери-Сент-Эдмундс, в тот сезон Сретения 1182 года, является оживленно ферментирующим местом. Сами суконщики сидят в раздумьях за своими станками; спрашивая: кто будет аббатом? Sochemanni говорят об этом, погоняя свои воловьи упряжки в поле; старухи со своими веретенами: и никто еще не знает, что принесут дни.

Приор, однако, как наш временный глава, должен приступить к работе; подготовить 'двенадцать монахов' и отправиться с ними к Его Величеству в Уолтем, там и будут сделаны выборы. Выборы, будь то управляемые непосредственно бюллетенями на публичных собраниях, или косвенно силой общественного мнения, или даже открытыми пивными, принуждением лендлордов, популярным кулачным правом или какими угодно избирательными методами, всегда являются интересным явлением. Гора, сотрясающаяся в великих муках, выбрасывающая облака пыли и абсурдные шумы, видима там; еще неясно, какую мышь или монстра она породит.

Кроме того, это важнейший социальный акт; более того, в основе своей, единственный важный социальный акт. Даны люди, которых выбирает народ, дан сам народ в своей точной ценности и никчемности. Героический народ выбирает героев и счастлив; народ лакеев или подхалимов выбирает лжегероев, то, что называют шарлатанами, считая их героями, и не счастлив. Великое резюме духовного состояния человека, то, что выявляет всю его героичность и проницательность, или всю его лакейскую и роговую тупость, — это вопрос, заданный ему: какого человека ты чтишь? Кто твой идеал человека, или ближайший к нему? Так же и с народом: ибо народ тоже, каждый народ, высказывает свой выбор — пусть даже молчаливым повиновением, а не восстанием — в течение столетия или около того. Не являются неважными и избирательные методы, законы о реформе и тому подобное. Избирательные методы народа — это, в конечном счете, точный образ его избирательного таланта; стремящийся и тяготеющий постоянно, непреодолимо к соответствию с ним: и являются, на всех этапах, очень значимыми для народа. Рассудительные читатели этих времен не прочь увидеть, как монахи выбирают своего аббата в двенадцатом веке: как гора Бери-Сент-Эдмундса справляется со своим акушерством; и какая мышь или человек является результатом.

ГЛАВА VIII.

ВЫБОРЫ.

Соответственно, наш приор собирает нас в капитуле; и, когда мы заклинаем его перед Богом поступать справедливо, назначает, не по нашему выбору, но с нашего согласия, двенадцать монахов, умеренно удовлетворительных. Среди которых Гуго, третий приор, брат Деннис, почтенный человек, Вальтер Медикус, Самсон Subsacrista и другие уважаемые персонажи — хотя Вильгельм Ризничий, с красным носом, тоже один из них. Они должны немедленно отправиться в Уолтем; и там избрать аббата, как они могут и умеют. Монахи присягнули на послушание; не должны говорить слишком громко, под страхом ножных кандалов, лимба и хлеба с водой: но и монахи хотели бы знать, чему именно они повинуются. У общины Бери-Сент-Эдмундса нет избирательных собраний, урн для голосования, действительно, нет открытого голосования: но различными смутными манипуляциями, прощупыванием пульса, мы пытаемся выяснить, какова ее виртуальная цель, и преуспеваем лучше или хуже.

Этот вопрос, однако, возникает; увы, совершенно предварительный вопрос: позволит ли Dominus Rex нам выбирать свободно? Хотелось бы надеяться! Что ж, если так, мы соглашаемся выбрать одного из нашего собственного монастыря. Если нет, если Dominus Rex навяжет нам чужака, мы решаем возражать, приор и его двенадцать должны возражать: мы можем апеллировать, просить, протестовать; апеллировать даже к папе, но надеемся, что это не потребуется. Затем есть другой вопрос, поднятый братом Самсоном: что, если тринадцать сами не смогут договориться? Брат Самсон Subsacrista, замечают, чаще всего готов с каким-то вопросом, каким-то предложением, в котором есть мудрость. Хотя он слуга слуг и говорит мало, его слова все имеют вес, имея в себе смысл; кажется, именно его светом мы направляем себя в этой великой тьме.

Что, если тринадцать сами не смогут договориться? Говори, Самсон, и советуй. — Не могли бы, намекает Самсон, шесть наших почтеннейших старейшин быть выбраны нами, своего рода избирательный комитет, здесь и сейчас: из них, 'с рукой на Евангелиях, с глазом на Sacrosancta', мы принимаем присягу, что они будут действовать верно; пусть они, в тайне и как перед Богом, договорятся о трех, которых они считают наиболее подходящими; напишут их имена на бумаге и доставят оную запечатанной, немедленно, тринадцати: на одном из этих трех тринадцать должны остановиться, если будет позволено. Если не позволено, то есть если Dominus Rex заставит нас возражать — бумага должна быть возвращена нераспечатанной и публично сожжена, чтобы ничей секрет не привел его в беду.

Так Самсон советует, так мы и поступаем; мудро, в этом и в других кризисах дела. Наш избирательный комитет, с глазом на Sacrosancta, вскоре назван, вскоре приведен к присяге; и мы, начиная пятый псалом, 'Verba mea',

выходим, распевая, и оставляем шестерых за их работой здесь, в капитуле. Их работу, вскоре, они объявляют законченной: они, с глазом на Sacrosancta, умоляя Господа взвесить и засвидетельствовать их размышления, остановились на трех именах и написали их на этой запечатанной бумаге. Пусть Самсон Subsacrista, общий слуга партии, возьмет ее на хранение. На следующее утро наш приор и его двенадцать будут готовы отправиться в путь.

'Give ear unto my words, O Lord,

My meditation weigh,'

Это, значит, урна для голосования и избирательная веялка, которая есть у них в Бери-Сент-Эдмундсе: ум, устремленный на Трижды Святого, призыв к Богу на небесах засвидетельствовать их размышления: безусловно, лучшая, и, в самом деле, единственная хорошая избирательная веялка — если у людей есть души. Совершенно бесполезная, это правда, и даже отвратительная и ядовитая, если у людей нет душ. Но без души, увы, какая веялка на человеческих выборах может быть полезна? Мы не можем обойтись без души; мы застреваем, самое печальное зрелище; и соль сама не спасет нас!

На следующее утро, соответственно, наши тринадцать отправляются в путь; или, скорее, наш приор и одиннадцать; ибо Самсон, как общий слуга партии, должен задержаться, улаживая многие вещи. Наконец, он тоже садится в путь; и, 'неся запечатанную бумагу в кожаной сумке, повешенной на шее; и froccum bajulans in ulnis' (спасибо тебе, Боззи Джоселин), 'полы его рясы закинуты за локоть', показывая солидные задние части, шагает решительно. Прочь через пустошь, еще не Ньюмаркета и конных скачек; через ваш Флим-дайк и Дьявольский вал, больше не полезные как мерсийская восточно-английская граница или оплот: постоянно по направлению к Уолтему и дому епископа Винчестерского там, ибо Его Величество находится в нем. Брат Самсон, как казначей, должен всегда оплачивать счет, когда он есть; 'задержки многочисленны', прогресс не из самых быстрых.

Но в одиночестве монастыря, Судьба, такая большая и в свое время рождения, какие сплетни, какая болтовня, какие сны! Секрет трех знают только наши избирательные старейшины: какого-то аббата мы должны получить, чтобы управлять нами; но какого аббата, о, какого! Один монах видит в видении ночных бдений, что мы получим аббата из нашего собственного тела, без необходимости возражать: пророк явился ему, одетый весь в белое, и сказал: «Вы получите одного из своих, и он будет свирепствовать среди вас, как волк, sæviet ut lupus». Поистине! — тогда кто из наших? Другой монах теперь видит сон: он ясно видел, кто; некая фигура, выше на голову и плечи других двух, одетая в альбу и паллий, и с осанкой человека, готового сражаться; — которую высокую фигуру мудрый редактор предпочел бы не называть на этой стадии дела! Достаточно того, что видение истинно: что сам святой Эдмунд, бледный и грозный, казалось, поднялся со своей раки, с босыми ногами, и сказал внятно: «Он, ille, покроет мои ноги»; каковая часть видения также оказывается истинной. Такие догадки, видения, туманное исследование важного будущего: сами суконщики, старухи, все горожане говорят об этом, 'и не раз сообщается в Бери-Сент-Эдмундсе: этот избран; а затем: этот, и тот другой'. Кто знает?

Но теперь, конечно, в Уолтеме 'во второе воскресенье Четыредесятницы', что Драйасдаст объявляет означающим 22-й день февраля, 1182 года, тринадцать монахов Бери-Сент-Эдмундса, наконец, видны процессией направляющимися к Винчестерскому поместью; и, в каком-то высоком зале присутствия и государственном зале, получают доступ к Генриху II во всей его славе. Какой зал — нисколько не воображаемый, а совершенно реальный и неоспоримый, хотя и чрезвычайно тусклый для нас; погруженный в глубокие дали Ночи! Винчестерское поместье исчезло физически, как сон старой Ночи; даже сам Драйасдаст не может показать его обломков. Дом и люди, королевские и епископальные, лорды и слуги, где они? Почему там, говорю я, в семи столетиях отсюда; погруженные так далеко в Ночь, там они есть; загляни сквозь одеяла старой Ночи, и ты увидишь! Король Генрих сам видимым образом там; яркий, благородного вида человек, с седой бородой, в блестящем неопределенном костюме; с графами вокруг него, и епископами, и сановниками, в подобном же. Зал большой, и имеет, помимо прочего, алтарь рядом с ним — часовня и алтарь, примыкающие к нему; но какие позолоченные сиденья, резные столы, ковры из тростниковой ткани, какие гобелены и огромный огонь из бревен: — увы, в нем есть человеческая жизнь; и разве это не великое чудо, в каких бы гобеленах или костюмах ни было?

Dominus Rex, благосклонно принимая наших тринадцати с их поклоном и любезно заявляя, что он будет стремиться действовать во славу Божью и на благо Церкви, приказывает, 'через епископа Винчестерского и Джеффри Канцлера' — Galfridus Cancellarius, подлинный сын Генриха и Прекрасной Розамунды, присутствующий здесь! — приказывает: «Чтобы они, вышеупомянутые тринадцать, теперь удалились и остановились на трех из своего собственного монастыря». Работа вскоре сделана; трое висят наготове на шее Самсона, в той его кожаной сумке. Распечатав печать, мы находим имена — что вы думаете об этом, вы, высшие сановники, ты, ленивый приор, ты, Вильгельм Ризничий с красным носом-бутылкой? — имена, в таком порядке: Самсон Subsacrista, Роджер, несчастный келарь, Гуго Tertius-Prior.

Высшие сановники, все опущенные здесь, 'внезапно краснеют в лице'; но им нечего сказать. Один любопытный факт и вопрос, безусловно, заключается в том, как Гуго, третий приор, который был в избирательном комитете, пришел к тому, чтобы номинировать самого себя как одного из трех? Любопытный факт, который Гуго, третий приор, никогда еще полностью не объяснил, насколько я знаю! — Однако мы возвращаемся и сообщаем королю наши три имени; просто изменив порядок; поставив Самсона последним, как самого низкого из всех. Король, при перечислении наших трех, спрашивает нас: «Кто они? Родились ли они в моем домене? Совершенно неизвестны мне! Вы должны номинировать трех других». На что Вильгельм Ризничий говорит: «Наш приор должен быть назван, quia caput nostrum est, будучи уже нашим главой». И приор отвечает: «Вильгельм Ризничий — подходящий человек, bonus vir est» — несмотря на его красный нос. Почеши меня, Тоби, и я почеши тебя! Почтенный Деннис тоже назван; никто по своей совести не может сказать «нет». Теперь в нашем списке шесть человек. «Что ж», — сказал король, — «они сделали это быстро, они! Deus est cum eis». Монахи снова удаляются; и Величество размышляет, немного, со своими Pares и Episcopi, лордами или 'блюстителями закона' и 'надзирателями душ', мыслями королевской груди. Монахи ждут молча в соседней комнате.

Вскоре им приказывают добавить еще троих; но не из их собственного монастыря, а из других, «во славу моего королевства». Что же здесь делать? Если понадобится, мы будем возражать! Впрочем, на данный момент мы называем троих: приора церкви Святой Веры, доброго монаха из Сент-Неотса, доброго монаха из Сент-Олбанса; все они — достойные мужи, и все они к настоящему часу стали аббатами и сановниками. Теперь в нашем списке девять имен. Каковы же дальнейшие помыслы Dominus Rex? Dominus Rex, милостиво поблагодарив, присылает весть, что мы должны вычеркнуть троих. Трое чужеземцев немедленно вычеркиваются. Виллельмус Сакриста добавляет, что он по доброй воле отстраняется — проблеск благодати и уважения к Sacrosancta даже в Виллельмусе! Затем король приказывает нам вычеркнуть еще двоих; потом еще одного: уходит Хьюго, третий приор, и Роджер Cellerarius, и достопочтенный монах Деннис; и теперь в нашем списке остаются только двое: Самсон Субсакриста и приор.

Кто из этих двоих? Трудно сказать — монахам, которые могут угодить в колодки и быть брошенными в темницу за свои слова! Мы смиренно просим, чтобы епископ Винчестерский и канцлер Джеффри снова вошли и помогли нам решить. «Кого вы хотите?» — спрашивает епископ. Достопочтенный Деннис произнес речь, «восхваляя достоинства приора и Самсона; но всякий раз в уголке своей речи, in angulo sui sermonis, он упоминал Самсона». «Я вижу! — сказал епископ. — Мы должны понимать, что ваш приор несколько нерадив; что вы хотите видеть аббатом того, кого называете Самсоном». «Оба они хороши, — сказал достопочтенный Деннис, почти дрожа, — но мы хотели бы лучшего, если бы на то была воля Божья». «Кого из двоих вы хотите?» — прямо спрашивает епископ. «Самсона!» — ответил Деннис; «Самсона!» — отозвались все остальные, кто осмелился хоть что-то сказать или повторить: и Самсон был представлен королю соответствующим образом. Его Величество, поразмыслив мгновение, приказывает привести Самсона вместе с остальными двенадцатью.

Его Величество король, взглянув на нас несколько сурово, затем говорит: «Вы представляете мне Самсона; я его не знаю: если бы это был ваш приор, которого я знаю, я бы принял его: однако я сделаю так, как вы хотите. Но берегите себя. Истинными очами Божьими, per veros oculos Dei, если вы будете плохо справляться, я до вас доберусь!» Самсон, следовательно, делает шаг вперед, целует ноги короля; но быстро выпрямляется, быстро поворачивается к алтарю, вознося вместе с остальными двенадцатью чистым тенором пятьдесят первый псалом, 'Miserere mei Deus',

твердым голосом, твердым шагом и с поднятой головой, ничуть не изменившись в лице. «Клянусь Божьими очами, — сказал король, — этот, я думаю, будет хорошо управлять аббатством». Той же клятвой (записанной на счет Вашего Величества), я тоже придерживаюсь именно этого мнения! Прошло немало времени с тех пор, как я встречал человека более подходящего, чем этот новый аббат Самсон. Долгих лет ему, и да помилует его Господь в сане аббата!

'After thy loving-kindness, Lord,

Have mercy upon me;'

Таким образом, монахи Бери-Сент-Эдмундса, без явной избирательной урны или иной хорошей веялки, сумели совершить важнейший социальный подвиг, на который способна группа людей: отсеять того, кто должен ими управлять: и, по правде говоря, не видно, чтобы с помощью какой-либо веялки они могли сделать это лучше. О вы, добрые Небеса, в каждой нации и общине есть самый достойный, мудрейший, храбрейший, лучший; если бы мы могли найти его и сделать нашим королем, все было бы поистине хорошо — лучшее, что Бог и Природа позволили нам создать! Каким искусством обнаружить его? Неужели Небеса в своей жалости не научат нас никакому искусству, ибо нужда наша в нем велика!

Избирательные урны, законы о реформе, веялки: все это хорошо, или не так уж хорошо; увы, братья, как могут они, говорю я, быть чем-то иным, кроме как неадекватными, чем-то иным, кроме как провалами, на которые печально смотреть? Затмив во всех душах человеческих божественный, высокий и грозный смысл человеческого достоинства и истины, мы никогда, со всеми механизмами Бирмингема, не обнаружим Истинного и Достойного. Написано: «если мы сами лакеи, для нас не будет героя; мы не узнаем героя, когда увидим его»; — мы примем шарлатана за героя; и будем взывать, слышимые через все избирательные урны и механизмы, какие только есть: Ты — он; будь нашим королем!

Что толку? Ищите лишь обманчивую внешность, деньги с позолоченными каретами, «славу» в газетных статьях, какое бы имя она ни носила, вы найдете лишь обманчивую внешность; божественная Реальность будет вечно далека от вас. Шарлатан станет вашим законным неизбежным королем; никакой земной механизм не способен исключить шарлатана. Вы будете рождены рабами шарлатана и будете страдать под его властью, пока ваши сердца не будут почти разбиты, и никакая Французская революция или Манчестерское восстание, или частичные или всеобщие вулканические возгорания и взрывы, сколько бы их ни было, не смогут сделать больше, чем «изменить облик вашего шарлатана»; сущность же его останется на время и времена. — «Как долго, о Пророк?» — говорят некоторые с довольно печальной усмешкой. Увы, вы, не пророчествующие, всегда до тех пор, пока не случится вот что: пока глубокое страдание, если ничто более мягкое не поможет, не выгонит вас из ваших внешних приличий в вашу искренность; и вы не обнаружите, что в мире либо есть Божественное, либо вы — непостижимое безумие; что есть Бог, так же как есть Маммона и Дьявол, и Гений роскоши, и ханжеский дилетантизм, и суетные зрелища! Как долго это продлится, считайте сами. Мои несчастные братья! —

ГЛАВА IX.

АББАТ САМСОН.

Итак, колокола Бери-Сент-Эдмундса звонят все до единого, и в церкви, и в часовне звучат органы: монастырь и город, и вся западная сторона Саффолка празднуют; рыцари, виконты, ткачи, прядильщики, все население, мужчины и женщины, молодые и старые, сами мелкие землевладельцы со своими пухлыми младенцами — все вышли на праздник, чтобы увидеть прибытие лорда-аббата! И происходит: «обнажение босых ног» лорда-аббата у ворот, и торжественное введение его к главному алтарю и святыне; с внезапным «затиханием всех колоколов и органов», пока мы преклоняем колени в глубокой молитве там; и снова с взрывом всех колоколов и органов, и громким Te Deum из всеобщего человеческого горла; и речами ведущего виконта, и обменом братским поцелуем; все завершается народными играми и обедом в помещении для более чем тысячи человек, plus quam mille comedentibus in gaudio magno.

Таким образом, тот же самый Самсон снова возвращается к нам, приветствуемый по этому случаю. Тот, кто ушел с подолами рясы, закинутыми на руку, возвращается, восседая высоко; внезапно став одним из сановников этого мира. Вдумчивые читатели признают, что это было испытание для человека. Вчера — бедный нищий, которому не разрешалось иметь при себе более двух шиллингов и который не имел власти приказать собаке бежать за ним, — этот человек сегодня обнаруживает, что он Dominus Abbas, митрированный пэр парламента, лорд поместий, ферм, маноров и обширных земель; человек, у которого «пятьдесят рыцарей в подчинении» и зависимые, быстро повинующиеся толпы людей. Это перемена большая, чем у Наполеона; к тому же такая внезапная. Как если бы один из поденщиков Чандоса, проснувшись однажды утром, обнаружил, что за ночь он стал герцогом! Пусть Самсон своими ясно сияющими глазами вглядится в это и распознает, если сможет. Мы теперь измерим его по новой шкале, значительно более строгой, чем прежняя. Ибо если благородная душа становится вдесятеро прекраснее от победы и процветания, сияя теперь, как в своей должной стихии и на солнечном троне, то низкая душа становится вдесятеро и в сто раз уродливее, жальче. Какие бы пороки, какие бы слабости ни были в человеке, выскочка покажет нам их увеличенными, как в солнечном микроскопе, до пугающего искажения. Более того, сколько простых семенных принципов порока, доселе благополучно скрытых, можем мы теперь увидеть развернутыми, как в солнечной оранжерее, в рост, в огромную, повсеместно заметную пышность и развитие!

Но не является ли это, во всяком случае, поразительным аспектом того, какие политические и социальные возможности, нет, скажем, какая глубина и богатство истинной социальной жизнеспособности лежали в те старые варварские века, что подходящий правитель мог быть встречен под такими личинами, мог быть узнан и схвачен под такими? Вот он обнаружен с максимумом в два шиллинга в кармане и кожаной сумой на шее; бредущий по дороге, с подолами рясы, закинутыми на руку. Они все же думают, что это он, истинный правитель; и он оказывается таковым. Братья, неужели у нас нет нужды в обнаружении истинных правителей, и нам вечно будут подходить поддельные? Это были абсурдные суеверные болваны-монахи; а мы — просвещенные избиратели с цензом в десять фунтов, без налогов на знания! Где, спрашиваю я, наши превосходные, наши подобные или хоть сколько-нибудь сопоставимые открытия? У нас тоже есть глаза, или должны быть; у нас есть избирательные платформы, телескопы; у нас есть огни, факелы и свечи просвещенной свободной прессы, горящие и танцующие повсюду, как в универсальном факельном танце; опаляющие ваши бакенбарды, когда вы проходите по общественным дорогам в городе и деревне. Великие души, истинные правители, ходят под всякого рода личинами сейчас, как и тогда. Такие телескопы, такое просвещение — и такое открытие! Как же это, спрашиваю я; как же это? Не прискорбно ли это; не удивительно ли это даже в некотором смысле?

Увы, недостаток, как мы должны часто и снова подчеркивать, меньше в телескопах, чем в некотором зрении. У тех суеверных болванов двенадцатого века не было телескопов, но у них все еще был глаз; не было избирательных урн; только почтение к Достоинству, отвращение к Недостоинству. Так бывает у всех варваров. Так, мистер Сейл сообщает мне, старые арабские племена собирались в оживленнейшем gaudeamus, и пели, и зажигали костры, и сплетали венки почета, и торжественно благодарили богов за то, что и в их племени явился Поэт. Как, впрочем, они вполне могли бы; ибо что более полезное, я не говорю более благородное и небесное, могли бы боги, делая свою величайшую милость, послать любому племени или нации, в любое время или при любых обстоятельствах? Я заявляю тебе, мой страдающий, замученный шарлатанами брат, вопреки твоему изумлению, это очень прискорбно! Мы, англичане, находим Поэта, такого же храброго человека, какого создавали лет сто или около того где-либо под Солнцем; и зажигаем ли мы костры или благодарим богов? Вовсе нет. Мы, посоветовавшись об этом, ставим человека измерять бочки с элем в городке Дамфрис; и гордимся своим «покровительством гениям».

Гений, Поэт: знаем ли мы, что означают эти слова? Вдохновенная Душа, снова дарованная нам, прямо из собственного великого огненного сердца Природы, чтобы видеть Истину, и говорить ее, и делать ее; священный голос самой Природы, услышанный еще раз сквозь унылую безграничную стихию слухов и ханжества, болтовни и трусости, в которой сбитая с толку Земля, почти погибая, потеряла свой путь. Услышьте еще раз, вы, сбитые с толку, пребывающие во тьме смертные; прислушайтесь еще раз к голосу из внутреннего Моря Света и Моря Пламени, сердца самой Природы и Истины; познайте Факт вашего Существования, каков он есть, отбросьте Ханжество его, которым он не является; и, познав, делайте, и да будет вам хорошо! —

Георг III является защитником чего-то, что мы называем «Верой» в те годы; Георг III — главный возница Судеб Англии, чтобы провести их через пучину Французских революций, Американских независимостей; а Роберт Бернс — измеритель эля в Дамфрисе. Это Илиада в ореховой скорлупе. Физиономия мира, ныне склоняющегося к распаду, сведенного теперь к спазмам и предсмертным мукам, запечатлена в том одном факте, который никого не удивляет, кроме как меня за то, что я удивлен им. Плод долгих веков утвердившегося лакейства, полностью утвердившегося, как Закон Природы; поклонение одежде и поклонение шарлатанам: полностью утвердившееся лакейство, которое должно будет разутвердить себя снова; Бог знает, с достаточным трудом! —

Аббат Самсон нашел монастырь в полном запустении; дождь, бьющий сквозь него, материальный дождь и метафорический, со всех сторон света. Виллельмус Сакриста сидит, выпивая по ночам, и занимается лишь tacenda. Наши кладовые доведены до худобы, иудейские гарпии и нечистые существа — наши поставщики; в нашей корзине нет хлеба. Старухи со своими прялками бросаются на бедствующего келаря с пронзительным чартизмом. «Нельзя выйти из дома, чтобы иудеи и христиане не набросились на вас с неоплаченными обязательствами»; долги кажутся безграничными, как Национальный долг Англии. В течение четырех лет наш новый лорд-аббат никогда не выходил из дома, чтобы иудейские кредиторы и христианские, и всякого рода кредиторы не были вокруг него; доводя его до самого отчаяния. Наш приор нерадив; наши келари, чиновники нерадивы; наши монахи нерадивы: какой человек не нерадив? Противостой этому, Самсон, ты один здесь, чтобы противостоять этому; твоя задача — противостоять и бороться с этим, и умереть или убить это. Да помилует тебя Господь!

К нашему антикварному интересу к бедному Джоселину и его монастырю, где весь облик существования, весь диалект мысли, речи, деятельности настолько устарели, странны, давно исчезли, теперь добавляется мягкое свечение человеческого интереса к аббату Самсону; реальное удовольствие, как при виде человеческого труда, особенно управления, которое является высшим человеческим трудом, выполненным хорошо. Аббат Самсон не имел опыта в управлении; не проходил ученичества в ремесле управления — увы, только самое тяжелое ученичество в повиновении. Он никогда ни в одном суде не давал vadium или plegium, говорит Джоселин; едва ли когда-либо видел суд, когда его поставили председательствовать в одном из них. Но удивительно, продолжает Джоселин, как скоро он изучил пути бизнеса; и во всех делах стал экспертом сверх других. Из многих лиц, предлагавших ему свою службу, «он оставил одного рыцаря, искусного в принятии vadiа и plegiа»; и в течение года сам стал хорошо сведущ. Более того, вскоре Папа назначает его юстициарием в определенных делах; король — одним из своих новых окружных судей: слышно, как чиновник Осберт говорит: «Этот аббат — один из ваших проницательных, disputator est; если он пойдет так, как начинает, он обставит любого из нас, юристов!» [12]

Почему нет? Что мешает этому Самсону управлять? В нем есть то, что далеко превосходит все ученичества; в самом человеке существует модель управления, нечто, чем можно управлять! Существует в нем сердечное отвращение ко всему, что бессвязно, малодушно, неправдиво, — то есть хаотично, неуправляемо; от Дьявола, а не от Бога. Человек такого рода не может не управлять! У него есть живой идеал правителя внутри себя; и непрестанная необходимость бороться, чтобы развернуть его из себя. Не Дьяволу или Хаосу, ни за какую плату, не будет он служить; нет, этот человек — рожденный слуга Другого, а не их. Увы, как мало помогают все ученичества, когда в самом вашем правителе есть то, что мы вполне можем назвать ничем, чем можно управлять: ничто; — общая серая сумерки, маячащая формами целесообразностей, парламентских традиций, списков голосования, избирательных фондов, передовых статей; это, с какой бы лисьей бдительностью и ловкостью ни было, не много!

Но действительно, что мы говорим, ученичество? Разве этот Самсон не прошел, по-своему, очень хорошее ученичество в управлении; а именно, самое суровое рабское ученичество в повиновении! Ходи по этому миру, не имея в нем друга, кроме Бога и Святого Эдмунда, ты либо упадешь в канаву, либо узнаешь много вещей. Научиться повиноваться — это фундаментальное искусство управления. Сколько бы узнала иная Светлость, если бы путешествовала по миру с кувшином для воды и пустым кошельком, sine omni expensa; и, по своем победоносном возвращении, села бы не за газетные статьи и городские иллюминации, а у подножия святыни Святого Эдмунда к оковам и хлебу с водой! Тот, кто не может быть слугой многих, никогда не будет хозяином, истинным проводником и избавителем многих; — вот что означает истинное мастерство. Разве не было в монашеской жизни необычайных «политических возможностей»; если не подражаемых нами, то завидных? Небеса, если бы герцог Логвуд, ныне роскошно катящийся к своему месту в Коллективной Мудрости, сам когда-то ежедневно пахал за семь и шесть пенсов в неделю, без внешней помощи, — какой свет, неугасимый логикой, статистикой и арифметикой, пролил бы он на многие вещи для него!

Во всех случаях, следовательно, мы согласимся с рассудительной миссис Гласс: «Сначала поймай своего зайца!» Сначала найди своего человека; все получено: он может научиться делать все, от изготовления сапог до вынесения суждений, управления общинами; и будет делать их как мужчина. Поймай своего не-человека — увы, не поймал ли ты самого ужасного татарина в мире! Возможно, тем ужаснее, чем тише и мягче он выглядит. Ибо вред, который причиняет один болван, который причиняет каждый болван в мире, столь плодовитом, кишащем бесконечными результатами, как наш, никакое вычисление не суммирует. Шарлатан-сапожник значителен; как могут засвидетельствовать мозоли и отчаянные люди, доведенные до оленьей кожи и парусиновых туфель. Но шарлатан-священник, шарлатан-первосвященник, шарлатан-король! Почему все справедливые граждане не бросаются, полубезумные, чтобы остановить его, как они сделали бы при пожаре? Конечно, справедливый гражданин увещевается Богом и своей собственной Душой, всеми безмолвными и членораздельными голосами этой Вселенной, делать то, что в его силах, для облегчения этого бедного болвана-шарлатана и мира, который стонет под ним. Бегите быстро; облегчите его — пусть даже путем его уничтожения! Ибо все вещи стали такими старыми, сухими, как трут, горючими; и он более разрушителен, чем пожар. Сметите его, по крайней мере; держите его строго в пределах очага: он тогда перестанет быть пожаром; он тогда станет полезным, более или менее, как кулинарный огонь. Огонь — лучший из слуг; но какой хозяин! Этот бедный болван тоже рожден для использования: почему, возводя его в хозяева, вы сделаете из него пожар, приходское проклятие или мировое проклятие?

Jocelini Chronica, стр. 25.

ГЛАВА X.

ПРАВИТЕЛЬСТВО.

Как аббат Самсон, давая своим новым подданным seriatim поцелуй отцовства в капитуле Бери-Сент-Эдмундса, приступил с осторожной энергией к реформированию их разрозненного, отвлеченного образа жизни; как он управлялся со своими пятьюдесятью грубыми Milites (феодальными рыцарями), со своими ленивыми фермерами, нерадивыми непокорными монахами, с папскими легатами, виконтами, епископами, королями; как со всех сторон он действовал как мужчина, и, ставя следствие на посылку, и везде седло на правильную лошадь, непрестанно боролся, чтобы извлечь органический метод из лениво бродящего обломка, — внимательный читатель различит, не без истинного интереса, на этих страницах Джоселина Босуэлла. В самом антикварном причудливом костюме, не только одежды, но и мысли, слова, действия, взгляда и положения, существенная фигура человека с выдающимся носом, густыми бровями и ясно сверкающими глазами, его русая борода, становящаяся с каждым днем седее, видна, занятая истинным управлением людьми. Прекрасно, как куколка управляющей души, стряхивая свою пыльную оболочку и тюрьму, вырывается крылатой, истинной королевской душой! Наш новый аббат имеет совершенно честное бессознательное чувство, без дерзости, как без страха или трепета, того, что он есть и что другие. Мужество усмирить самых гордых, честная жалость, чтобы ободрить самых смиренных. Притом есть благородная сдержанность в этом лорде-аббате: много суетного неразумия он слышит; откладывает без ответа. Он не здесь, чтобы ожидать разума и благородства от других; он здесь, чтобы дать им своего собственного разума и благородства. Разве он не их слуга, как мы сказали, который может страдать от них и за них; нести бремя, под которым их бедные веретенообразные конечности шатаются и спотыкаются; и, в силу того, что он их слуга, управлять ими, вести их из слабости в силу, из поражения в победу!

Одним из первых Геркулесовых трудов, которые предпринял аббат Самсон, или самым первым, было установление напряженного обзора и радикальной реформы своей экономики. Это первый труд каждого правящего человека, от Paterfamilias до Dominus Rex. Защитить себя от дождя — это предварительное условие всего дальнейшего, в плане спекуляции или действия, которое вы можете намереваться сделать. Бюджет старого аббата Хьюго, как мы видели, стал пустым, заполненным дефицитом и ветром. Видеть свои бухгалтерские книги чистыми, быть избавленным от тех хищных стай иудейских и христианских кредиторов, набрасывающихся на него, как непристойные гарпии, где бы он ни показался, было необходимостью для аббата Самсона.

На следующее утро после своего вступления в должность он приносит груду денежных обязательств, все должным образом проштампованные, скрепленные той или иной монастырской печатью: пугающая, неуправляемая, бездонная путаница монастырских финансов. Они там; — но там, по крайней мере, они все; все, что от них останется. Наш лорд-аббат требует, чтобы все официальные печати, используемые среди нас, были теперь представлены и доставлены ему. Тридцать три печати обнаруживаются; немедленно ломаются и больше не будут скреплять: только аббат и те, кто должным образом уполномочен им, будут скреплять любое обязательство. Есть только два способа оплаты долга: увеличение промышленности в повышении дохода, увеличение бережливости в его расходовании. С железной энергией, в медленной, но устойчивой неуклонной настойчивости, аббат Самсон берется за работу в обоих направлениях. Его беды многообразны: хитрые milites, несправедливые бейлифы, ленивые землевладельцы, он — неопытный аббат; расслабленные ленивые монахи, не склонные к мятежу в массе: но постоянная бдительность, строгий метод, то, что мы называем «глазом хозяина», творят чудеса. Ясно сияющее зрение аббата Самсона, стойкое, суровое, всепроникающее, — это как Fiat lux в том неорганическом мусорном водовороте; проникает постепенно во все уголки и из хаоса делает kosmos или упорядоченный мир!

Он устраивает везде, борется неустанно, чтобы устроить и поставить на какую-то понятную основу «дела и доходы, res ac redditus» своего владения. Угри Лейкенхита перестают порождать ссоры между людьми; пенни reap-silver перестает взрывать улицы женским чартизмом Бери-Сент-Эдмундса. Эти и бесчисленные большие вещи. Где бы ни стоял или лежал Беспорядок, пусть он будет осторожен; здесь человек, который объявил ему войну, который никогда не заключит с ним мира. Человек — Миссионер Порядка; он слуга не Дьявола и Хаоса, а Бога и Вселенной! Пусть все лентяи и трусы, нерадивые, лживые, несправедливые и иначе дьявольские личности будут осторожны: это опасный человек для них. У него мягкое серьезное лицо; задумчивая суровость, скорбная жалость: но есть ужасная вспышка гнева и в нем тоже; ленивые монахи часто должны бормотать: «Sævit ut lupus, Он свирепствует, как волк; разве наш Сон не был правдой!» «Чтобы подавить и сдержать такой внезапный гнев, он был постоянно «осторожен» и преуспел: — правильно, Самсон; чтобы это стало в тебе как благородный центральный жар, плодотворный, сильный, благотворный; не вспыхивало, или реже всего вспыхивало, как расточительный вулканизм, чтобы опалять и поглощать!

«Мы должны сначала ползать и постепенно учиться ходить», — сказал аббат Самсон о себе в начале. За четыре года он стал великим ходоком; шагающим процветающе; гонящим многое перед собой. Менее чем за четыре года, говорит Джоселин, монастырские долги были все ликвидированы: гарпии-иудеи не только рассчитались, но и были изгнаны, с вещами и багажом, из Bannaleuca (свобод, Banlieue) Бери-Сент-Эдмундса — так Его Величество король был убежден разрешить. Прощайте, во всяком случае; давайте, ни в какой крайности, не обращаться снова к вам! Вооруженные люди маршируют ими через границы, увольняют их под суровыми наказаниями — приговор об отлучении от церкви всем, кто снова будет укрывать их здесь: было много сухих глаз при их отъезде.

Новая жизнь входит повсюду, вскакивает благотворно, Инкуб Долга однажды отброшен. Самсон не спешит; но и не останавливается, чтобы отдохнуть. Это о Финансах — пожизненное дело с ним; — анекдоты Джоселина заполнены до усталости этим. Как, впрочем, для Джоселина это было очень первостепенного интереса.

Но мы должны записать также, с живым удовлетворением, что духовный мусор так же мало терпим в монастыре Самсона, как и материальный. С должной строгостью Виллельмус Сакриста и его возлияния и tacenda при первой же возможности мягко, но безвозвратно прекращаются. Возлияния, а именно, должны были закончиться; даже здание, где они обычно проводились, было снесено с почвы Бери-Сент-Эдмундса, и «на его месте растут ряды бобов»: сам Виллельмус, смещенный с должности ризничего и всех должностей, уходит в безвестность, в абсолютную молчаливость, не нарушаемую с тех пор до сего часа. Неужели бедный Виллельмус не получал все еще, по тайным каналам, время от времени небольшое смачивание винным или алкогольным напитком — теперь ставшим, в некотором роде, незаменимым для бедного человека? Джоселин не намекает: не знаешь, как надеяться, на что надеяться! Но если он это делал, то в тишине и темноте; с постоянно присутствующим чувством, что трезвость была его единственным истинным курсом. Пьяные распутные монахи — это класс людей, которым лучше держаться подальше от аббата Самсона. Sævit ut lupus; разве Сон не был правдой! бормотал многие монах. Более того, Ранульф де Гланвилл, главный юстициарий, обиделся на него, видя эти строгие пути; и наблюдал дальше с подозрением: но постепенно разглядел, что нет ничего плохого, что есть много противоположного плохому.

ГЛАВА XI.

ПУТИ АББАТА.

Аббат Самсон не выказывал особого расположения к монахам, которые были его близкими в прошлом; не продвигал их на должности — nisi essent idonei, если только они не оказывались подходящими людьми! Отсюда большое недовольство среди некоторых из них, которые способствовали тому, чтобы сделать его аббатом: упреки, открытые и тайные, в его «неблагодарности, жесткости, необщительности, норфолкском барраторе и paltenerius».

Действительно, если не считать idonei, «подходящих людей», во всех отношениях, трудно было сказать, к кому аббат Самсон имел большое расположение. Он любил своих родственников хорошо и достаточно нежно признавал бедную их часть; с богатой частью, которая в старые времена никогда не признавала его, он полностью отказывался иметь какие-либо дела. Но даже первых он не продвигал на должности; не находя никого из них idonei. «Некоторых, кого он считал подходящими, он помещал в ситуации в своем собственном доме или делал хранителями своих загородных мест: если они вели себя плохо, он увольнял их без надежды на возвращение». В его продвижениях, более того, почти в его благодеяниях, вы сказали бы, была определенная беспристрастность. «Официальное лицо, которое по приказу аббата Хьюго наложило на него оковы по его возвращении из Италии, теперь поддерживалось едой и одеждой до конца своих дней за счет аббата Самсона».

Тем не менее он не забывал благодеяний; совсем наоборот, когда представлялась возможность оплатить их за свой счет. Как оплатить их за общественный счет; — как, прежде всего, «поджигая» общественность, как мы сказали; хлопая «пожарами» по общественности, чем услуги болванов, non-idonei, по сути являются! Он был вполне готов помнить друзей, когда это можно было сделать. Возьмите эти примеры: «Определенный капеллан, который поддерживал его в школах Парижа продажей святой воды, quæstu aquæ benedictæ; — этому доброму капеллану он дал викариат, адекватный для комфортного содержания его». «Сын Элиаса тоже, то есть старого аббата Хьюго виночерпия, придя отдать дань уважения за землю своего отца, наш лорд-аббат сказал ему в полном суде: «Я, в течение этих семи лет, откладывал принятие твоей дани за землю, которую аббат Хьюго дал твоему отцу, потому что этот дар был в ущерб Элмсвеллу, и сомнительный: но теперь я должен признать себя побежденным; помня о доброте, которую твой отец оказал мне, когда я был в оковах; потому что он послал мне чашу того самого вина, которое пил его хозяин, и велел мне утешиться в Боге».

«Магистру Вальтеру, сыну магистра Уильяма де Дайса, который хотел викариат Чевингтона, он ответил: «Твой отец был магистром школ; и когда я был нуждающимся clericus, он предоставил мне свободно и в милосердии вход в свою школу и возможность обучения; поэтому я теперь, ради Бога, дарую тебе то, что ты просишь». Или, наконец, возьмите этот хороший пример — и проблеск вместе с ним в давно устаревшие времена: «Два milites из Рисби, Виллельм и Норман, будучи приговоренными в суде прийти под его милость, in misericordia ejus», за определенный весьма значительный штраф в двадцать шиллингов, «он так обратился к ним публично на месте: «Когда я был монастырским монахом, я был однажды послан в Дарем по делам нашей церкви; и возвращаясь домой, темная ночь застала меня в Рисби, и я должен был просить ночлега там. Я пошел к Dominus Норману, и он дал мне прямой отказ. Идя затем к Dominus Виллельму, и прося гостеприимства, я был им почетно принят. Двадцать шиллингов, следовательно, милосердия, я, без милосердия, взыщу с Dominus Нормана; Dominus Виллельму, с другой стороны, я, с благодарностью, полностью прощу указанную сумму». Люди не всегда знают, кому они отказывают в ночлеге; люди принимали Ангелов, не зная того! —

Ясно, что у аббата Самсона был талант; он научился судить лучше, чем юристы, управлять лучше, чем обученные бейлифы: — талант, сияющий бесспорно, с какой стороны вы ни взяли бы его. «Красноречивым человеком он был», — говорит Джоселин, — «как на французском, так и на латыни; но сосредоточенным больше на сути и методе того, что должно было быть сказано, чем на декоративном способе его высказывания. Он мог читать английские рукописи очень элегантно, elegantissime: он имел обыкновение проповедовать людям на английском языке, хотя и согласно диалекту Норфолка, где он был воспитан; поэтому действительно он приказал воздвигнуть кафедру в нашей церкви как для украшения оной, так и для использования его аудиторией». Там проповедовал он, согласно диалекту Норфолка: человек, стоящий того, чтобы пойти послушать.

Что он был справедливым ясносердечным человеком, это, как основа всякого истинного таланта, предполагается. Как может человек, без ясного видения в сердце прежде всего, иметь какое-либо ясное видение в голове? Это невозможно! Аббат Самсон был одним из самых справедливых судей; настаивал на понимании дела до дна, а затем быстро решал без вражды или фавора. По какой причине, действительно, Dominus Rex, ища таких людей, как скрытое сокровище и исцеление для своего страдающего королевства, сделал его одним из новых странствующих судей — таких, какие продолжаются до сего дня. «Мое проклятие на суд того аббата», — слышно было, как проклинал истец, «Maledicta sit curia istius Abbatis, где ни золото, ни серебро не могут помочь мне посрамить моего врага!» И старые дружбы и все связи забыты, когда вы идете искать должность у него! «Безродный лодырь», как шотландцы говорили о новых судьях Кромвеля — сосредоточенный на просто беспристрастной честной игре!

Красноречие на трех языках — это хорошо; но это не лучшее. Для нас, как уже намекалось, красноречие лорда-аббата менее достойно восхищения, чем его некрасноречие, его великий бесценный «талант молчания»! «Deus, Deus», — сказал мне лорд-аббат однажды, когда услышал, что монастырь ропщет на какой-то его акт, — «мне очень нужно помнить тот Сон, который они имели обо мне, что я должен свирепствовать среди них, как волк. Превыше всех земных вещей я боюсь, что они заставят меня сделать это. Как много я сдерживаю и закрываю глаза; свирепствуя и содрогаясь в своем собственном тайном уме, а не внешне вовсе!» Он хвастался мне в другое время: «Это и то я видел, это и то я слышал; тем не менее терпеливо стоял». У него был этот путь тоже, который я никогда не видел ни у одного другого человека, что он привязанно любил многих лиц, которым он никогда или едва ли когда-либо показывал лицо любви. Однажды, когда я осмелился спорить с ним на эту тему, он напомнил мне Соломона: «Много сыновей у меня; не подобает мне улыбаться им». Он терпел ошибки, ущерб от своих слуг, и знал, что он терпел, и не говорил об этом; но я думаю, причина была в том, что он ждал хорошего времени для разговора об этом и мудрым способом исправления этого. Он намекал, открыто в капитуле нам всем, что он не потерпит подслушивания: «Пусть никто», — сказал он, — «не приходит ко мне тайно, обвиняя другого, если он не будет публично стоять за то же; если он придет иначе, я открыто провозглашу имя его. Я желаю, также, чтобы каждый монах из вас имел свободный доступ ко мне, чтобы говорить о ваших нуждах или жалобах, когда вы хотите».

Виды людей, которые аббату Самсону нравились меньше всего, были эти три: «Mendaces, ebriosi, verbosi, Лжецы, пьяницы и многословные или ветреные люди»; — не хорошие виды, любой из них! Он также много осуждал «лиц, склонных роптать на свою еду или питье, особенно монахов такого расположения». Мы замечаем, с самого начала, его строгий тревожный приказ своим слугам обеспечивать щедро гостеприимство, охранять «превыше всех вещей, чтобы не было убожества в вопросе еды и питья; никакого вида скупой бережливости, in novitate meâ, в начале моего аббатства»; и до последнего он поддерживает должную пышность стола и оборудования для других; но он сам в высшей степени безразличен ко всем таким вещам.

«Сладкое молоко, мед и другие естественно сладкие виды пищи были тем, что он предпочитал есть: но у него была эта добродетель», — говорит Джоселин, — «он никогда не менял блюдо (ferculum), которое вы ставили перед ним, будь оно каким угодно. Однажды, когда я, еще новичок, случилось быть на подаче стола в трапезной, мне пришло в голову» (мошенник, которым я был!) «попробовать, правда ли это; и я подумал, что поставлю перед ним ferculum, которое не понравилось бы любому другому человеку, само блюдо было черным и сломанным. Но он, видя это, был как тот, кто не видел этого: и теперь, когда произошла некоторая небольшая задержка, мое сердце поразило меня, что я сделал это; и поэтому, схватив блюдо (discus), я заменил и его, и его содержимое на лучшее, и поставил то вместо него; каковое исправление он был сердит и упрекал меня за него», — стоический монашеский человек! «Первые семь лет он обычно имел четыре вида блюд на своем столе; впоследствии только три, если это не могли быть подарки, или оленина из его собственных парков, или рыбы из его прудов. И если, в любое время, у него были гости, живущие в его доме по просьбе какого-то великого лица, или какого-то друга, или были публичные посланники, или были арфисты (citharœdos), или кто-либо из этого рода, он использовал первую возможность перемещения в другое из своих поместий, и так избавлялся от таких излишних индивидуумов», [13] — очень благоразумно, я думаю.

Что касается его парков, из них, в общем ремонте зданий, общем улучшении и украшении владений Святого Эдмунда, «он заложил несколько и заполнил их животными, удерживая надлежащего охотника с гончими: и, если какой-либо гость высокого качества был там, наш лорд-аббат со своими монахами сидел бы в каком-то проеме лесов и видел, как бегают собаки; но он сам никогда не вмешивался в охоту, что я видел».

«В проеме лесов»; — ибо страна была все еще темна лесом в те дни; и сама Шотландия все еще шелестела лохматой и лиственной, как влажный черный американский лес, с расчищенными местами и пространствами здесь и там. Драйасдаст выдвигает несколько абсурдных гипотез относительно нечувствительного, но почти полного исчезновения этих лесов; густой обломок которых теперь лежит как торф, иногда с огромными бревнами из сердцевины дуба, встроенными в него, на многих высотах и впадинах. Самая простая причина, несомненно, в том, что с увеличением земледелия было увеличение скота; увеличение голода на зеленую весеннюю пищу; и так, все больше и больше, новые саженцы ежегодно съедались в апреле; и старые деревья, имея только определенную длину жизни в них, умирали постепенно, никто не обращая внимания, и исчезали в торф.

Скорбная трата благородного дерева и тени! Да — но очень обычная; курс большинства вещей в этом мире. Само монашество, столь богатое и плодотворное когда-то, теперь все сгнило в торф; лежит гладким и похороненным — и самая слабая болотная трава дилетантизма — весь урожай, который мы пожинаем от него! Это тоже была ужасная трата; возможно, среди самых печальных, которые когда-либо видела наша Англия. Почему люди будут уничтожать благородные леса, даже когда частично они являются помехой, таким безрассудным образом; выпуская четырехногих животных и Генрихов Восьмых в них! Пятая часть нашей английской почвы, Драйасдаст вычисляет, лежала посвященной «духовным использованиям», лучшим или худшим; торжественно отложенной в сторону для воспитания духовного роста и культуры души, методами тогда известными: и теперь — она тоже, как четыре пятых, воспитывает что? Нежный пастух, скажи мне что!

Jocelini Chronica, стр. 31.

Там же, стр. 21.

ГЛАВА XII.

БЕДЫ АББАТА.

Беды аббата Самсона, когда он шел этим воздержанным, сдержанным, строгим путем, были больше, чем язык может сказать. Митра аббата однажды возложенная на его голову, он не знал покоя больше. Двойной, двойной труд и беда; это жизнь всех правителей, которые действительно управляют: не добыча победы, только славный труд битвы может быть их. Аббат Самсон нашел всех людей более или менее упрямыми, иррациональными, склонными к беспорядку; постоянно угрожающими доказать свою неуправляемость.

Его ленивые монахи доставляли ему больше всего хлопот. «Мое сердце пытают», — сказал он, — «пока мы не выйдем из долга, cor meum cruciatum est». Ваше сердце, действительно; — но не совсем наше! Никаким изобретаемым методом, или ни одним из трех или четырех, которые он изобрел, аббат Самсон не мог заставить этих своих монахов вести свои счета прямо; но всегда, делай он что мог, келарь в конце срока в путанице, в плоском дефиците — склоняясь снова к долгу и иудеям. Лорд-аббат наконец заявляет сурово, что он будет вести наши счета тоже сам; назначит офицера своего собственного, чтобы видеть, как наш келарь ведет их. Ропот после этого среди нас: Слышали ли когда-нибудь подобное? Наш келарь — ноль; сами горожане знают это: subsannatio et derisio sumus, мы стали посмешищем для человечества. Норфолкский барратор и подлец!

И подумайте, если аббат находил такую трудность в просто экономическом департаменте, сколько в более сложных, в духовных, возможно! Он носит суровое спокойное лицо; свирепствуя и скрежеща зубами, fremens и frendens, много раз, в тайне своего ума. Притом, однако, есть благородная медленная настойчивость в нем; сила «подавленной ярости», рассчитанная на то, чтобы подавить большинство вещей: всегда, в конечном счете, он ухитряется получить свою точку зрения.

Ропот от монахов, тем временем, не может не быть, все более глубокий ропот, новые обиды накапливаются. В одно время, по незначительной причине, какая-то капля, заставляющая чашу переполниться, они взрываются в открытый мятеж: келарь не будет повиноваться, предпочитает арест на хлебе и воде повиновению; монахи после этого прекращают работу; отказываются делать регулярное пение дня, по крайней мере младшая часть их с громким шумом и гамом отказывается: — аббат Самсон удалился в другую резиденцию, действуя только через посланников: ужасный отчет циркулирует через Бери-Сент-Эдмундс, что аббат находится в опасности быть убитым монахами с их ножами! Как ты умиротворишь это, аббат Самсон! Вернись; ибо монастырь кажется близким к возгоранию!

Аббат Самсон возвращается; сидит в своем Talamus, или внутренней комнате, мечет болт или два отлучения: вот, один непослушный монах сидит в лимбе, отлученный, с ножными кандалами на нем, весь день; и еще троих наш аббат заковывает «с меньшим приговором, чтобы вселить страх в других»! Пусть другие думают, с кем они имеют дело. Другие думают; и страх входит в них. «На следующее утро мы решаем смириться перед аббатом, словом и жестом, чтобы смягчить его ум. И так соответственно было сделано. Он, с другой стороны, отвечая с большим смирением, но всегда утверждая свою собственную справедливость и поворачивая вину на нас, когда он увидел, что мы побеждены, стал сам побежденным. И разразившись слезами, perfusus lachrymis, он поклялся, что никогда не скорбел так сильно ни о чем в мире, как об этом, сначала на свой собственный счет, а затем во-вторых и главным образом об общественном скандале, который пошел за границу, что монахи Святого Эдмунда собирались убить своего аббата. И когда он рассказал, как он ушел специально, пока его гнев не остынет, повторяя это слово философа: «Я отомстил бы тебе, если бы не был сердит», он встал плача и обнял каждого и всех нас поцелуем мира. Он плакал; мы все плакали:» [15] — какая картина! Ведите себя лучше, вы, нерадивые монахи, и благодарите Небеса за такого аббата; или знайте, по крайней мере, что вы должны и будете повиноваться ему.

Изнуренный таким образом, непрестанными трудами и невзгодами, аббат Самсон переживал тяжелые времена; его седые волосы и борода с каждым днем становились все белее. Те иудеи в первые четыре года «явно иссушили его»: время, иудеи и бремя управления сделают бороду человека совсем седой! «За двенадцать лет, — говорит Джоселин, — наш господин аббат стал совсем бел, как снег, totus efficitur albus sicut nix». Бел на макушке, подобно гранитным горам, — но его ясно сияющие глаза все еще смотрят наружу, в своей суровой ясности, в своей скорби и сострадании; сердце внутри него остается непокоренным.

Да, порой случаются и отблески веселья; маленькие крупицы утешения, дарованные даже правителю. «Однажды, когда мы с господином аббатом возвращались из Лондона через лес, я спросил одну старуху, которую мы догнали: чей это лес и чье это поместье; кто хозяин, кто смотритель?» — Все это я и так прекрасно знал заранее, как и господин аббат, — вот уж воистину Боззи! Но «старуха ответила, что лес принадлежит новому аббату из Бери-Сент-Эдмундса, относится к поместью Харлоу, а смотритель его — некий Арнальд. Как он ведет себя с жителями поместья? — спросил я далее. Она ответила, что раньше он был сущим дьяволом, dæmon vivus, врагом Божьим и живодером, сдиравшим с крестьян шкуру», — сдирал их, как живых угрей, как это у некоторых заведено: «но теперь он боится нового аббата, зная его как человека мудрого и строгого, а потому обращается с людьми по-человечески, tractat homines pacifice». Услышав это, господин аббат factus est hilaris — не мог не разразиться торжествующим смехом; и решил пока не вмешиваться в дела поместья Харлоу.

Мужественный человек, упорно сражающийся, не лишен маленьких триумфов время от времени, чтобы поддерживать в себе бодрость духа. Повсюду мы стараемся, по крайней мере, дать противнику сдачи; и, быстрой силой или медленным, бдительным маневром, искоренить тот или иной солецизм, оставить на один солецизм меньше в Божьем Творении; и так продолжать нашу битву, не ослабевая и не сдаваясь в ней! Пятьдесят феодальных рыцарей, например, были несправедливого, алчного нрава и обманули нас в день инсталляции на десять рыцарских ленов, — но теперь они знают, пошло ли им это впрок, и я, Джоселин, знаю. Нашему господину аббату в тот момент пришлось стерпеть это и промолчать; но он выжидал своего часа.

Посмотрите также, как мой господин Клэр, явившись требовать свой недолжный «долг» в суд Уитхэма с баронами и свитой, получает достойный ответ! Джоселин доложит: «Граф, окруженный (constipatus) множеством баронов и воинов, в присутствии графа Альберика и других, сказал: "Его судебные приставы дали ему понять, что они ежегодно получали в его пользу из сотни Райзбридж и от ее приставов сумму в пять шиллингов, которая ныне несправедливо удерживается"; и он далее утверждал, что его предшественники были наделены при Завоевании землями Альфрика, сына Висгара, который был лордом той сотни, как может прочесть в Книге Страшного суда каждый. — Аббат, поразмыслив мгновение, не сходя с места, ответил: "Удивительный дефицит, милостивый граф, тот, о котором ты упоминаешь! Король Эдуард даровал святому Эдмунду всю эту сотню и подтвердил это своей хартией; и нет там никакого упоминания об этих пяти шиллингах. Тебе придется сказать, за какую службу или на каком основании ты требуешь эти пять шиллингов". На что граф, посовещавшись со своими последователями, ответил, что он должен нести знамя святого Эдмунда во время войны, и за эту обязанность ему причитались пять шиллингов. На что аббат: "Конечно, кажется бесславным, если столь великий человек, граф Клэр, получает столь малый дар за такую службу. Для аббата святого Эдмунда не является невыносимым бременем дать пять шиллингов. Но Роджер, граф Биго, считает себя законно владеющим и утверждает, что по праву владения он имеет должность нести знамя святого Эдмунда; и он нес его, когда граф Лестер и его фламандцы были разбиты при Форнхэме. Затем, опять же, Томас де Мендхэм говорит, что право принадлежит ему. Когда вы разберетесь между собой, чье это право, тогда приходите и требуйте пять шиллингов, и я немедленно их выплачу!" На что граф сказал, что поговорит с графом Роджером, своим родственником; и так дело cepit dilationem, и остается нерешенным до скончания века. Аббат Самсон отвечает словом или делом, в этой или подобной веской манере, имея справедливость на своей стороне, бесчисленным лицам: папским легатам, королевским виконтам, архиепископам Кентерберийским, келарям, сокеманам; — и оставляет многие солецизмы искорененными.

В целом, однако, это остается тяжким трудом. «Однажды, во время моего капелланства, я осмелился сказать ему: "Domine, я слышал тебя этой ночью после заутрени, ты не спал и глубоко вздыхал, valde suspirantem, вопреки твоему обычному обыкновению". Он ответил: "Неудивительно. Ты, сын мой Джоселин, разделяешь со мной мои блага, в еде и питье, в поездках и тому подобном; но ты мало думаешь об управлении домом и семьей, о различных и трудных делах пастырского попечения, которые изнуряют меня и заставляют мою душу вздыхать и тревожиться". На что я, воздев руки к Небесам: "От такой тревоги, Всемогущий милосердный Господь, избавь меня!" — Я слышал, как аббат говорил, что если бы он был тем, кем был до того, как стал монахом, и мог бы где-нибудь получить пять или шесть марок дохода, — какие-то три фунта десять шиллингов ежегодного дохода, — чтобы содержать себя в школах, он никогда не стал бы ни монахом, ни аббатом. В другой раз он сказал с клятвой, что если бы знал, что это за дело — управлять аббатством, он предпочел бы быть раздатчиком милостыни, а еще лучше — хранителем книг, чем аббатом и лордом. Эту последнюю должность, сказал он, он всегда желал больше любой другой. Quis talia crederet? — заключает Джоселин, — Кто может поверить в такое?»

Три фунта десять шиллингов и жизнь в литературе, особенно в тихой литературе, без авторских прав или мировой славы в литературных газетах, — да, ты, храбрый аббат Самсон, для тебя самого это было бы лучше, легче, возможно, даже благороднее! Но тогда для твоих непослушных монахов, несправедливых виконтов; для владений святого Эдмунда, поросших солецизмами, человеческими и иными, это было бы не так хорошо. Да и твоя литература, сколь бы тихой она ни была, не была бы легкой. Литература, когда она благородна, нелегка; она легка лишь тогда, когда она низменна. Литература — это тоже ссора и смертельная дуэль со всем миром Тьмы, который лежит вне нас и внутри нас; — порой довольно тяжелая борьба, даже при обеспеченных трех фунтах десяти шиллингах. Ты, там, где ты есть, борись и сражайся бодро до конца: и не делай никаких замечаний!

Jocelini Chronica, стр. 85.

Jocelini Chronica, стр. 24.

ГЛАВА XIII.

В ПАРЛАМЕНТЕ.

Об общественных делах аббата Самсона мы скажем немного, хотя они тоже были велики. Ему приходилось судить народ в качестве разъездного судьи, принимать решения в важных арбитражных спорах и общественных конфликтах; снаряжать своих milites, должным образом отправлять их во время войны к королю; — всячески стремиться к тому, чтобы общее благо в его части страны не пострадало.

Однажды, в смутные дни узурпации Безземельного, пока Ричард Львиное Сердце был в отъезде, наш храбрый аббат сам надел шлем, предварительно отлучив от церкви всех, кто поддерживал Безземельного; и лично повел своих людей на осаду Windleshora, того, что мы теперь называем Виндзором; где Безземельный укрепился, в центре бесконечных смут; какой-нибудь билль о реформе, тогда, как и сейчас, был крайне необходим. Там аббат Самсон «вел битву за реформу» — с другими боеприпасами, будем надеяться, чем «оглушительные приветствия» и тому подобное! За эти дела его называли «великодушным аббатом».

Он также должным образом присутствовал на своем месте в парламенте de arduis regni; присутствовал особенно, как в arduissimo, когда «до Лондона дошли вести, что король Ричард находится в плену в Германии». Здесь, «пока все бароны сидели, чтобы посовещаться», и многие из них выглядели довольно растерянно, «аббат вскочил, prosiliit coram omnibus, на своем месте в парламенте и сказал, что он готов отправиться на поиски своего государя короля, либо тайно, окольными путями (in tapinagio), либо любым другим способом; и искать, пока не найдет его и не получит о нем верных сведений; он — за себя! Этим словом, — говорит Джоселин, — он снискал себе великую похвалу», — непритворное одобрение от Умелых Редакторов той эпохи.

Этим словом, — а также этим делом: ибо аббат действительно отправился «с богатыми дарами к королю в Германию»; [17] узурпатор Безземельный был предварительно изгнан из Виндзора, а королевский мир в некоторой степени восстановлен.

Что касается этих «богатых даров», однако, мы должны отметить одно: во всей Англии, как показалось Коллективной Мудрости, вряд ли наберется достаточно сокровищ для выкупа короля Ричарда; в этой крайности некоторые лорды Казначейства, Justiciarii ad Scaccarium, предположили, что рака святого Эдмунда, покрытая толстым слоем золота, все еще не тронута. Нельзя ли ее в этой крайности ободрать, по крайней мере частично; при условии, конечно, что она будет восстановлена, когда времена улучшатся? Аббат, вскочив прямо, se erigens, ответил: "Знайте наверняка, что я ни в коем случае не сделаю этого; и нет человека, который мог бы заставить меня согласиться на это. Но я открою двери церкви: пусть входит тот, кто хочет; пусть выходит вперед тот, кто осмелится!" Эмфатические слова, которые произвели сенсацию вокруг судейского кресла. Ибо судьи Scaccarium ответили, «с клятвами, каждый за себя: "Я не выйду вперед, со своей стороны; и я не выйду, и я! Далеких и отсутствующих, кто оскорбил его, святой Эдмунд, как известно, карал страшно; тем более он покарает тех, кто рядом, кто наложит насильственные руки на его облачение и сорвет его!" После того как это было сказано, раку не тронули, и никакого выкупа с нее не взимали». [18]

Ибо лорды Казначейства во все времена имеют свои непреодолимые пределы, будь то «сила общественного мнения» или что-то иное; и в те дни небесный Трепет осенял и охватывал, как он все еще должен и обязан охватывать, все земные дела без исключения.

Jocelini Chronica, стр. 39, 40.

Ibid. стр. 71.

ГЛАВА XIV.

ГЕНРИХ ЭССЕКСКИЙ.

Разве нет у них перед глазами самого примечательного примера страшного возмездия святого Эдмунда? Тот, кто отправится в Редингский монастырь, может найти там, ныне постриженного в печальные кающиеся монахи, некогда гордого Генриха, графа Эссекского; и увидеть, как святой Эдмунд карает ужасно, но с милосердием! Это повествование слишком значительно, чтобы опустить его как документ того времени. Наш господин аббат, однажды будучи в гостях в Рединге, услышал подробности из уст самого Генриха; и после этого поручил одному из своих монахов записать это, — что монах и сделал, на амбициозной риторической латыни; вставив это как эпизод среди болтливых страниц Джоселина. Прочтите это здесь; древними, но в то же время современными глазами.

Генрих, граф Эссекский, знаменосец Англии, имел высокие посты и доходы; имел гордую высокую душу, но с различными трещинами, или, скорее, с одной разветвленной трещиной, проходящей сквозь всю ее ткань. Например, разве не обошелся он с Гилбертом де Серевиллем самым шокирующим образом? Он бросил Гилберта в тюрьму; и цепями и медленными мучениями извел из него жизнь. А преступление Гилберта, как считалось, состояло лишь в том, что он был невинным Иосифом: леди Эссекс была женой Потифара и обвинила бедного Гилберта! Другие трещины и ответвления того широко распространенного изъяна в душе знаменосца мы могли бы указать: но, в самом деле, главный ствол и корень всего слишком виден в том, что он не имел должного благоговения перед Небесным в человеке, — что, далеко не проявляя должного почтения к святому Эдмунду, он не оказывал ему даже обычной справедливости. В то время как другие в восточных графствах украшали и расширяли богатыми дарами место упокоения святого Эдмунда, которое стало городом-убежищем для многих, этот граф Эссекский прямо обманул его, насилием или уловкой закона, на пять шиллингов ежегодно и обратил означенную сумму на свои скудные нужды! Более того, в другом судебном процессе несправедливый знаменосец, ради собственной выгоды, утверждая, что дело принадлежит не суду святого Эдмунда, а его собственному в сотне Лайленд, «вовлекал нас в поездки и бесчисленные расходы, изводя слуг святого Эдмунда долгое время». Короче говоря, он лишен благоговения перед Небесным, этот знаменосец; чтит только Земное, Золотое; и имеет самый болезненный прискорбный изъян в своей натуре. Добра из этого выйти не может.

Соответственно, тот же изъян, или тик святого Вита, проявляется вскоре и иным образом. В 1157 году он отправился со своим знаменем сопровождать короля Генриха, нашего благословенного государя (которого мы видели впоследствии в Уолтеме), в его войне с валлийцами. Война была несколько катастрофической; в которой, пока король Генрих и его войско пытались отступить по-парфянски, бесконечные тучи разъяренных валлийцев окружали их, и вот мы подошли к «трудному проходу Коулшилл» и, так сказать, к самому краю гибели, — Генрих, граф Эссекский, внезапно вскрикивает (ослепленный, несомненно, своим внутренним изъяном, или «злым гением», как некоторые его называют), что король Генрих убит, что все потеряно, — и бросает свое знамя, чтобы оно само о себе позаботилось! И, конечно же, все было бы потеряно, если бы все люди были как он; — если бы храбрые люди, без такого жалкого дергающегося tic-douloureux в своих душах, не бросились вперед с пылающими мечами и взглядами и не заявили, что еще ничего не потеряно, что все еще можно вернуть. Таким образом, король Генрих и его войско благополучно отступили, по-парфянски, из прохода Коулшилл и валлийской войны. [19] Но, вернувшись домой, граф Роберт де Монфор, родственник этого знаменосца, встает в королевском собрании, чтобы открыто заявить, что такой человек не пригоден для ношения английских знамен, будучи, по сути, либо особым предателем, либо чем-то почти худшим, а именно трусом или всеобщим предателем. Вследствие этого — судебный поединок; торжественная дуэль по назначению короля, «на неком острове на реке Темзе у Рединга, apud Radingas, недалеко от тамошнего аббатства». Король, пэры и огромное множество людей, на таких подмостках и возвышенностях, до которых они могут добраться, собрались вокруг, чтобы увидеть, какой исход примет дело. Дело принимает этот дурной оборот, в словах нашего монаха, верно переданных:

«И случилось так, что в то время как Роберт де Монфор мужественно гремел по нему (viriliter intonâsset) тяжелыми и частыми ударами, и доблестное начало обещало плод победы, Генрих Эссекский, скорее отступая, огляделся по сторонам; и вот, на краю горизонта, на границе реки и земли, он увидел славного короля и мученика Эдмунда в сияющих доспехах, как будто парящего в воздухе; смотрящего на него с суровым лицом, кивающего головой с видом и движением строгого гнева. Рядом со святым Эдмундом стоял также другой рыцарь, Гилберт де Серевилль, чьи доспехи были не столь великолепны, чей рост был менее гигантским; бросающий на него мстительные взгляды. Увидев это своими глазами, он вспомнил, что старое преступление приносит новый позор. И теперь, совершенно отчаявшись и превратив разум в насилие, он принял сторону слепо атакующего, а не искусно защищающегося. Который, пока яростно наносил удары, сам был поражен еще яростнее; и так, вкратце, пал побежденным, и его сочли убитым. Когда он лежал там как мертвый, его родственники, магнаты Англии, умоляли короля, чтобы монахи Рединга получили разрешение похоронить его. Однако он оказался не мертвым, а поправился среди них; и теперь, с восстановленным здоровьем, приняв монашеский обет, он стремился смыть пятно своей прежней жизни, очистить долгую неделю своей распутной истории хотя бы очищающей субботой и взрастить занятия Добродетели в плоды вечного Блаженства». [20]

Так Совесть человека проецирует себя сквозь все, что у него есть из знаний или догадок, воображения, понимания, способностей, приобретений или природных склонностей; и, подобно свету сквозь цветное стекло, рисует странные картины «на краю горизонта» и в других местах! Поистине, это самое «чувство бесконечной природы Долга» является центральной частью всего в нас; луч, подобный Вечности и Бессмертию, заключенный в темное многоцветное Время, его смерти и рождения. Ваше «цветное стекло» так сильно меняется от века к веку; — и в некоторые века, занятые зарабатыванием денег и охраной дичи, оно становится ужасающе непрозрачным! Не Небеса с херувимами окружают вас тогда, а своего рода пустой свинцово-серый Ад. Однажды это «цветное стекло» снова перестанет быть непрозрачным. Да, не может ли оно стать сразу прозрачным и бесцветным? Не рисуя больше для нас никаких Картин, а только саму вечную Лазурь? Это будет поистине славное завершение! —

Святой Эдмунд с края горизонта, в сияющих доспехах, угрожающий злодею в час его крайней нужды: это прекрасно, это велико и истинно. Так старо, но так современно, актуально; истинно для каждого из нас, как и для графа Генриха и монаха! Взгляд, словно в Глубины Человеческой Судьбы, которая одинакова для всех времен и эпох. Да, Генрих, брат мой, там, в твоей крайней нужде, твоя душа поражена хромотой; и смотри, ты не можешь даже сражаться! Ибо Справедливость и Благоговение — это вечный центральный Закон этой Вселенной; и забыть их, и иметь всю Вселенную против себя, Бога и самого себя в качестве врагов, и только Дьявола и Драконов в качестве друзей, — разве это не «хромота», подобная немногим? То, что некий сияющий вооруженный святой Эдмунд висит угрожающе на твоем горизонте, что бесконечные серные озера висят угрожающе, или не висят теперь, — это ни на йоту не меняет вечного факта вещей. Я говорю, твоя душа поражена хромотой, и Бог и все Божественное в ней осквернено: поражена, паралитична, стремящаяся к пагубной вечной смерти, знаешь ты это или нет; — да, если бы ты никогда этого не знал, это, безусловно, было бы хуже всего! —

Таким образом, во всяком случае, благодаря небесному Трепету, который осеняет земные Дела, Самсон, легко в те дни, спасает раку святого Эдмунда и бесчисленные еще более драгоценные вещи.

[19] См. Lyttelton's Henry II., ii. 384.

[20] Jocelini Chronica, стр. 52.

ГЛАВА XV.

ПРАКТИЧЕСКОЕ БЛАГОЧЕСТИЕ.

Здесь, действительно, по правилу антагонизмов, может быть место упомянуть, что после возвращения короля Ричарда воинам Англии была дана свобода проводить турниры: что Турнир был провозглашен в домене аббата, «между Тетфордом и Бери-Сент-Эдмундсом», — возможно, в районе Юстона, на высотах Факенхэм, на полпути между этими двумя местностями: что он был публично запрещен нашим господином аббатом; и тем не менее был проведен вопреки ему, — и сторонами, как кажется, считался «благородным и свободным проходом оружия».

Более того, на следующий год в то же место прибыли двадцать четыре молодых человека, сыновья дворян, для еще одного прохода оружия; которые, завершив его, все поехали в Бери-Сент-Эдмундс, чтобы остановиться на ночь. Вот скромность! Наш господин аббат, будучи извещен об этом, приказал закрыть ворота; вся компания была заперта. Завтра был канун праздника апостолов Петра и Павла; никакого выхода завтра. Дав обещание не уезжать без разрешения, эти двадцать четыре молодых гуляки обедали весь день (manducaverunt) с господином аббатом, ожидая суда на завтра. «Но после обеда», — заметьте это, потомки! — «господин аббат удалился в свой Talamus, они все вскочили и начали петь и распевать (carolare et cantare); посылая в город за вином; выпивая, а затем воя (ululantes); — полностью лишив аббата и монастырь их послеобеденного сна; делая все это в насмешку над господином аббатом и проводя таким образом весь день до вечера, и не хотели прекратить по приказу господина аббата! Наступила ночь, они сломали засовы городских ворот и ушли силой!» [21] Слыхано ли подобное? Шумные молодые псы; распевающие, воющие, нарушающие сон господина аббата, — после этого греховного рыцарского петушиного боя их! Они тоже являются чертой далеких веков, как и близких. Святой Эдмунд на краю вашего горизонта, или что-то еще там, молодые бездельники, в состоянии денди, будь то в железе или в китовом усе, начинают скакать и распевать на зеленой Земле! Наш господин аббат отлучил большинство из них от церкви; и они постепенно пришли к покаянию.

Отлучение от церкви — великий рецепт у нашего господина аббата; преобладающий очиститель в те века. Так, когда горожане и монастырские слуги поссорились однажды во время Рождественских мистерий на церковном дворе святого Эдмунда и «от слов перешли к кулакам, а от кулаков к поножовщине и пролитию крови», — наш господин аббат отлучает шестьдесят бунтовщиков, с колоколом, книгой и свечой (accensis candelis), одним махом. [22] После чего они все приходят просящими, фактически почти голыми, «в одних подштанниках, omnino nudi præter femoralia, и простираются у церковных дверей». Представьте себе это!

На самом деле, отлучением или убеждением, порывистостью в управлении или ловкостью в руководстве, этот аббат, теперь становится ясно повсюду, — человек, который обычно остается хозяином в конечном итоге. Он смягчает свое лекарство в зависимости от болезни, то горячо, то холодно; благоразумный, хотя и пылкий, в высшей степени практичный человек. Более того, иногда в его ловкой практике бывают быстрые повороты почти удивительного характера! Однажды, например, случилось так, что Джеффри Ридделл, епископ Илийский, прелат, довольно беспокойный для нашего аббата, обратился к нему с просьбой о древесине из его лесов для некоторых построек, ведущихся в Глемсфорде. Аббат, сам великий строитель, не одобрил просьбу; однако не мог дать отрицательный ответ. Поэтому, когда он находился в своем поместье Мелфорд вскоре после этого, к нему приходит один из людей или монахов лорда-епископа с посланием от его светлости: «Что он теперь просит разрешения срубить необходимые деревья в лесу Элмсвел», — так сказал монах: Элмсвел, где нет деревьев, кроме кустарника и зарослей, вместо Элмсета, нашего настоящего nemus и возвышающегося дубового леса, здесь, в поместье Мелфорд! Элмсвел? Господин аббат, удивленный, тайно расспрашивает Ричарда, своего лесника; Ричард отвечает, что мой лорд Илийский уже имел своих carpentarii в Элмсете и отметил для своего использования все лучшие деревья в его пределах. Аббат Самсон после этого отвечает монаху: «Элмсвел? Да, конечно, пусть будет так, как желает мой лорд-епископ». Успешный монах на следующее утро спешит домой в Или; но на следующее утро, «сразу после мессы», аббат Самсон тоже был занят! Успешный монах, прибыв в Или, получает нагоняй за то, что он гусь и сова; ему приказано вернуться и сказать, что имелся в виду Элмсет. Увы, по прибытии в Элмсет он находит деревья епископа, их «и сотню других», все срубленными и сложенными, и клеймо монастыря святого Эдмунда выжжено на них, — для кровли великой башни, которую мы строим там! Ваш назойливый епископ должен искать дерево для построек в Глемсфорде в каком-то другом nemus, чем этот. Практичный аббат!

Мы говорили к тому же, что в нем была ужасная вспышка гнева: свидетель тому — его обращение к старому декану Герберту, который слишком экономным образом воздвиг для себя ветряную мельницу на своих церковных землях в Хабердоне. На следующее утро после мессы наш господин аббат приказывает келарю отправить своих плотников снести означенное строение brevi manu и сложить дерево на безопасное хранение. Старый декан Герберт, услышав, что происходит, ковыляет сюда, чтобы смиренно просить за себя и свою мельницу. Аббат отвечает: «Я обязан тебе так, как если бы ты отрубил мне обе ноги! Лицом Божьим, per os Dei, я не буду есть хлеба, пока это сооружение не будет разорвано на куски. Ты старый человек и должен был знать, что ни король, ни его судья не смеют менять что-либо в пределах Вольностей без согласия аббата и монастыря: и ты осмелился на такое? Я говорю тебе, это не обойдется без ущерба для моих мельниц; ибо горожане пойдут к твоей мельнице и будут молоть свое зерно (bladum suum) по своему собственному усмотрению; и я не могу помешать им, так как они свободные люди. Я не допущу новых мельниц на таком принципе. Прочь, прочь; прежде чем ты вернешься домой, ты увидишь, во что превратилась твоя мельница!» [23] — Преподобнейший старый декан ковыляет домой в великой спешке; разрывает мельницу на куски своими собственными carpentarii, чтобы спасти хотя бы дерево; и рабочие аббата Самсона, подойдя, находят землю уже очищенной от нее.

Легко запугать бедных старых сельских деканов и сдуть их ветряные мельницы: но кто тот человек, который осмелится выдержать гнев короля Ричарда; перейти дорогу Льву и схватить его за усы! Аббат Самсон тоже; он тот самый человек, со справедливостью на своей стороне. Дело было так. Адам де Кокфилд, один из главных феодалов святого Эдмунда и главный человек в восточных графствах, умер, оставив большие владения и в качестве наследницы дочь трех месяцев от роду; которая по ясному закону, как все знают, стала таким образом подопечной аббата Самсона; которую он, соответственно, решил передать тому лицу, которое казалось наиболее подходящим. Но теперь у короля Ричарда другое лицо на примете, для которого маленькая подопечная и ее большие владения были подходящей вещью. Он письмом просит, чтобы аббат Самсон имел любезность отдать ее этому лицу. Аббат Самсон с глубоким смирением отвечает, что она уже отдана. Новые письма от Ричарда, более сурового тона; на них отвечают новыми глубокими смирениями, дарами и мольбами, без обещания послушания. Гнев короля Ричарда разгорается; гонцы прибывают в Бери-Сент-Эдмундс с эмфатическим посланием: подчиниться или трепетать! Аббат Самсон, мудро умолчав об угрозах короля, отвечает: «Король может прислать, если хочет, и захватить подопечную: у него есть сила и власть делать по своему усмотрению и упразднить все аббатство. Но я, со своей стороны, никогда не смогу быть склонен желать того, чего он ищет, и это никогда не будет сделано мной. Ибо есть опасность, что такие вещи станут прецедентом в ущерб моим преемникам. Videat Altissimus, пусть Всевышний посмотрит на это. Что бы ни случилось, я буду терпеливо переносить».

Таково было взвешенное решение аббата Самсона. Почему нет? Ричард Львиное Сердце очень страшен, но не самый страшный. Videat Altissimus. Я чту Львиное Сердце до мозга костей и во всех правильных делах буду homo suus; но это, собственно говоря, не от ужаса, не от какого-либо страха вообще. В целом, разве я не смотрел в лицо «Сатане с распростертыми крыльями»; твердо в Адский огонь эти сорок семь лет; — и не растаял в ужасе даже от этого, такова благость Господа ко мне? Львиное Сердце!

Ричард изрыгал громовые проклятия, хуже, чем наши армии во Фландрии, чтобы отомстить этому гордому священнику. Но в конце концов он обнаружил, что священник был прав; и простил его, и даже полюбил его. «Король Ричард написал вскоре после этого аббату Самсону, что ему нужны одна или две собаки из Бери-Сент-Эдмундса, которые, как он слышал, были хороши». Аббат Самсон послал ему лучших собак; Ричард ответил подарком кольца, которое дал ему Папа Иннокентий III. Ты, храбрый Ричард, ты, храбрый Самсон! Ричард тоже, я полагаю, «любил человека» и узнавал его, когда видел.

Никто не обвинит нашего господина аббата в недостатке мирской мудрости, должного интереса к мирским делам. Искусный человек; полный хитроумной проницательности, живых интересов; всегда различающий путь к своей цели, будь то обход или кратчайший путь, и победоносно движущийся по нему. Скорее даже могло показаться из повествования Джоселина, как если бы он направлял свой взгляд почти исключительно на земные дела и был слишком светским для благочестивого человека. Но это тоже, если мы исследуем это, было правильно. Ибо именно в мире человек, благочестивый или иной, должен вести свою жизнь, свою работу, ожидающую выполнения. Основой аббата Самсона, мы обнаружим, была поистине религия, в конце концов. Возвращаясь из своего пыльного паломничества, с таким приемом, какой мы видели, «он сел у подножия раки святого Эдмунда». Не говорящая теория, это; нет, молчаливая практика: Ты, святой Эдмунд, с тем, что в тебе есть, ты теперь должен помочь мне, или никто не поможет!

Это также значительный факт: ревностный интерес, который наш аббат проявлял к Крестовым походам. Для всех благородных христианских сердец той эпохи, какое земное предприятие столь благородно? «Когда Генрих II, приняв крест, прибыл к святому Эдмунду, чтобы воздать свои молитвы перед отъездом, аббат тайно сделал для себя крест из льняной ткани: и, держа его в одной руке, а иголку с ниткой в другой, просил разрешения у короля принять его». Король не мог отпустить Самсона из Англии; — сам король, действительно, никогда не ездил. Но взор аббата был устремлен на Святой Гроб, как на место на этой Земле, где решалось истинное дело Небес. «При взятии Иерусалима язычниками аббат Самсон надел власяницу и волосяную рубашку и носил нижнее белье из волосяной ткани с тех пор; он воздерживался также от мяса и мясных блюд (carne et carneis) с тех пор до конца своей жизни». Подобно темной туче, затмевающей надежды христианского мира, эти вести бросали свою тень и на Бери-Сент-Эдмундс: Должен ли Самсон Аббат получать удовольствие, пока Гробница Христа находится в руках Неверных? Самсон, в боли телесной, должен ежедневно напоминать себе об этом, ежедневно быть увещеваемым скорбеть об этом.

Великое античное сердце: как похоже на детское в своей простоте, как мужское в своей искренней торжественности и глубине! Небеса лежат над ним, куда бы он ни шел или ни стоял на Земле; делая всю Землю мистическим Храмом для него, все дела Земли — своего рода поклонением. Отблески ярких существ вспыхивают в обычном солнечном свете; ангелы все еще парят, выполняя Божьи поручения среди людей: та радуга была помещена в облака рукой Божьей! Чудо, чудо охватывает человека; он живет в стихии чуда; Небесный блеск над его головой, Адская тьма под его ногами. Великий Закон Долга, высокий, как эти две Бесконечности, затмевающий все остальное, уничтожающий все остальное, — делающий королевского Ричарда таким же маленьким, как крестьянин Самсон, меньше, если нужно! — «Воображательные способности?» «Грубые поэтические века?» «Первобытный поэтический элемент?» О, ради Бога, добрый читатель, не говори больше обо всем этом! Это не был Дилетантизм, этот аббат Самсон. Это была Реальность, и она есть. Только одежда ее мертва; сущность ее живет сквозь все Время и всю Вечность! —

И поистине, как мы сказали выше, не является ли это сравнительное молчание аббата Самсона о своей религии именно самым здоровым признаком его и ее? «Бессознательное — единственное Полное». Аббат Самсон все время был занятым работающим человеком, как все люди обязаны быть, его религия, его поклонение были для него как хлеб насущный; — о котором он не утруждал себя много говорить; который он просто ел в установленные промежутки времени, и жил, и делал свою работу на нем! Это католицизм аббата Самсона XII века; — что-то вроде Изма всех истинных людей во все истинные века, я полагаю! Увы, по сравнению с любыми Измами, распространенными в эти бедные дни, что за вещь! По сравнению с самым почтенным, болезненным, борющимся методизмом, сколь бы искренним он ни был; с самым почтенным, жутким, мертвым или гальванизированным дилетантизмом, сколь бы спазматическим он ни был!

Методизм с глазом, вечно обращенным на собственный пуп; спрашивающий себя с мучительной тревогой Надежды и Страха: «Прав ли я? неправ ли я? Буду ли я спасен? не буду ли я проклят?» — что это, в сущности, как не новая фаза Эгоизма, растянутая в Бесконечность; не всегда более небесная из-за своей бесконечности! Брат, как можно скорее, стремись подняться над всем этим. «Ты неправ; ты, вероятно, будешь проклят»: считай это фактом, примирись даже с этим, если ты мужчина; — тогда впервые пожирающая Вселенная покорена под тобой, и из черного мрака полуночи и шума алчного Ахерона, рассвет, подобный вечному утру, как далеко над всей Надеждой и всем Страхом, встает для тебя, освещая твой крутой путь, пробуждая в твоем сердце небесную музыку Мемнона!

Но о наших дилетантизмах и гальванизированных дилетантизмах; о пузеизме — О Небеса, что мы скажем о пузеизме по сравнению с католицизмом XII века? Мало или ничего; ибо, действительно, это вещь, способная лишить дара речи.

Что некоторые человеческие души, живущие на этой практической Земле, должны думать о спасении себя и разрушенного мира шумными теоретическими демонстрациями и восхвалениями Церкви, вместо какой-то нешумной, бессознательной, но практической, полной, сердечной и душевной демонстрации Церкви: это, в круговороте вращающихся веков, это тоже была вещь, которую мы должны были увидеть. Своего рода предпоследняя вещь, предшественник очень странных завершений; последняя вещь, кроме одной? Если нет атмосферы, что поможет человеку продемонстрировать превосходство легких? Насколько выгоднее, когда можешь, как аббат Самсон, дышать; и идти своим путем!

The Builder of this Universe was wise,

He plann'd all souls, all systems, planets, particles:

The Plan He shap'd all Worlds and Æons by,

Was—Heavens!—Was thy small Nine-and-thirty Articles?

Jocelini Chronica, стр. 40.

Ibid. стр. 68.

Jocelini Chronica, стр. 43.

ГЛАВА XVI.

СВЯТОЙ ЭДМУНД.

Аббат Самсон построил много полезных, много благочестивых зданий; человеческие жилища, церкви, церковные колокольни, амбары; — все разрушено теперь и исчезло, но полезно, пока они стояли. Он построил и наделил «Больницу Бабвелл»; построил «подходящие дома для школ Бери-Сент-Эдмундса». Много крыш, некогда «крытых тростником», которые он «велел покрыть черепицей»; или если это были церкви, вероятно, «свинцом». Ибо все разрушенные незавершенные вещи, здания или другие, были бельмом на глазу для этого человека. Мы видели его «великую башню святого Эдмунда»; или, по крайней мере, стропила ее крыши, лежащие срубленными и клейменными в лесу Элмсет. Заменить горючую гниющую тростниковую крышу на черепицу или свинец; и материальный, еще больше, моральный развал на водонепроницаемый порядок, какое утешение для Самсона!

Одной из вещей, которую он никак не мог не перестроить, был великий Алтарь, высоко на котором стояла сама Рака; великий Алтарь, который был поврежден огнем, из-за небрежного мусора и небрежной свечи двух сонных монахов, однажды ночью, — Рака спаслась почти как чудом! Аббат Самсон прочитал своим монахам суровую лекцию: «Сон был у одного из нас, что он видел святого Эдмунда нагим и в прискорбном положении. Знаете ли вы толкование этого Сна? Святой Эдмунд провозглашает себя нагим, потому что вы обкрадываете нагих Бедных своими старыми одеждами и даете с неохотой "то, что вы обязаны дать им из еды и питья": праздность, кроме того, и небрежность Сакристана и его людей слишком очевидны из недавнего несчастья от пожара. Хорошо мог наш Святой Мученик казаться лежащим выброшенным из своей Раки и говорить со стонами, что он был лишен своих одежд и истощен голодом и жаждой!»

Это толкование Сна аббатом Самсоном; — диаметрально противоположное тому, что давали сами монахи, которые не стесняются говорить тайно: «Это мы — нагие и изголодавшиеся члены Мученика; мы, которых аббат урезает во всех наших привилегиях, назначая своего чиновника контролировать даже нашего Келаря!» Аббат Самсон добавляет, что это суждение огнем пало на них за ропот по поводу их еды и питья.

Совершенно ясно, тем временем, Алтарь, что бы ни значило или предвещало его горение, должен быть перестроен. Аббат Самсон перестраивает его, весь из полированного мрамора; с высочайшим напряжением искусства и роскоши, переукрашает Раку, для которой он должен служить пьедесталом. Более того, как всегда было среди его молитв, он наслаждается, он, грешник, проблеском самого Тела славного Мученика в процессе; торжественно открыв Loculus, Сундук или священный Гроб, для этой цели. Это кульминационный момент жизни аббата Самсона. Боззи Джоселин сам поднимается до своего рода торжественности Псалмопевца по этому случаю; самый ленивый монах «плачет» теплыми слезами, когда поется Te Deum.

Очень странно; — как далеко исчезло от нас в эти нечтущие века наши! Патриот Хэмпден, лучший обожествленный человек, который у нас есть, лежал подобным образом около двух столетий в своем узком доме, когда некоторые из наших сановников, «и двенадцать могильщиков с блоками», подняли его также, под покровом ночи, отрезали ему руку перочинными ножами, содрали скальп с его головы, — и иным образом поклонялись нашему Герою Святому самым удивительным образом! [24] Пусть современный глаз пристально посмотрит на тот старый полуночный час в церкви Бери-Сент-Эдмундса, сияющий еще на нас, красно-яркий, сквозь глубины семисот лет; и поразмыслит скорбно, чем наше Геро-поклонение когда-то было и чем оно теперь является! Мы переводим со всей верностью, на которую способны:

«Фестиваль святого Эдмунда приближается, мраморные блоки отполированы, и все готово для поднятия Раки на ее новое место. Пост в три дня был соблюден всеми людьми, причина и значение которого были публично изложены им. Аббат объявляет Монастырю, что все должны подготовиться к переносу Раки, и назначает время и способ для работы. Придя поэтому той ночью на заутреню, мы нашли великую Раку (feretrum magnum), поднятую на Алтарь, но пустую; покрытую всю белой кожей лани, прикрепленной к дереву серебряными гвоздями; но одна панель Раки была оставлена внизу, и покоясь на ней, рядом со своей старой колонной Церкви, Loculus со Святым Телом все еще лежал там, где он обычно лежал. Хвалы были пропеты, мы все приступили к началу наших дисциплин (ad disciplinas suscipiendas). Когда они были закончены, аббат и некоторые с ним облачаются в свои альбы; и, приближаясь благоговейно, приступают к раскрытию Loculus. Была внешняя ткань из льна, обертывающая Loculus и все; это мы нашли привязанным на верхней стороне с помощью своих собственных завязок: внутри этого была ткань из шелка, а затем другая льняная ткань, а затем третья; и так наконец Loculus был раскрыт и увиден покоящимся на маленьком подносе из дерева, чтобы дно его не могло быть повреждено камнем. Над грудью Мученика лежала, прикрепленная к поверхности Loculus, Золотая фигура Ангела длиной около человеческой ступни; держащая в одной руке золотой меч, а в другой знамя: под этим было отверстие в крышке Loculus, на которое древние слуги Мученика имели обыкновение класть свои руки для прикосновения к Святому Телу. И над фигурой Ангела был начертан этот стих:

У головы и ног Loculus были железные кольца, за которые его можно было поднять.

Martiris ecce zoma servat Michaelis agalma.[25]

«Поднимая Loculus и Тело, поэтому, они несли его к Алтарю; и я приложил свою грешную руку, чтобы помочь в несении, хотя аббат приказал, чтобы никто не приближался, кроме призванных. И Loculus был помещен в Раку; и панель, на которой он стоял, была поставлена на свое место, и Рака на данный момент закрыта. Мы все думали, что аббат покажет Loculus людям; и вынесет Святое Тело снова, в определенный период Фестиваля. Но в этом мы были прискорбно ошибочны, как показывает продолжение.

«Ибо в четвертый праздник Фестиваля, пока Монастырь весь пел Completorium, наш господин аббат говорил тайно с Сакристаном и Вальтером Медиком; и был отдан приказ, чтобы двенадцать Братьев были назначены к полуночи, которые были сильны для несения панельных досок Раки и искусны в их откреплении и сборке снова. Аббат затем сказал, что было среди его молитв взглянуть однажды на Тело своего Покровителя; и что он желал, чтобы Сакристан и Вальтер Медик были с ним. Двенадцать назначенных Братьев были этими: два капеллана аббата, два Хранителя Раки, два Мастера Ризницы; и шесть еще, а именно, Сакристан Хьюго, Вальтер Медик, Августин, Уильям из Дайса, Роберт и Ричард. Я, увы, не был в их числе.

Поскольку монастырь спал, эти двенадцать человек, облаченные в альбы, вместе с аббатом собрались у алтаря; открыв панель раки, они извлекли ковчег, положили его на стол неподалеку от того места, где обычно стояла рака, и приготовились отделить крышку, которая была соединена и прикреплена к ковчегу шестнадцатью очень длинными гвоздями. Когда они с трудом справились с этим, всем, кроме двух вышеупомянутых помощников, было приказано отойти. Только аббат и эти двое имели привилегию заглянуть внутрь. Ковчег был настолько заполнен священными останками, что едва ли можно было просунуть иглу между головой и деревом или между ступнями и деревом: голова лежала, соединенная с телом, слегка приподнятая на маленькой подушке. Но аббат, присмотревшись, обнаружил сначала шелковую ткань, покрывавшую все тело, а затем льняную ткань удивительной белизны; на голове была расстелена маленькая льняная салфетка, а поверх нее — еще одна маленькая и тончайшая шелковая ткань, словно монашеское покрывало. Когда эти покровы были сняты, они обнаружили, что священное тело полностью обернуто льном; и наконец стали видны черты его лица. Но здесь аббат остановился, сказав, что не смеет идти дальше или смотреть на обнаженную священную плоть. Взяв голову в свои руки, он проговорил, стоная: «Славный мученик, святой Эдмунд, благословен час, когда ты родился. Славный мученик, не вмени мне в погибель то, что я осмелился коснуться тебя, жалкий и грешный; ты знаешь мою благоговейную любовь и намерение моего разума». Продолжая, он коснулся глаз и носа, который был весьма массивен и выдавался вперед (valde grossum et valde eminentem); затем он коснулся груди и рук; подняв левую руку, он коснулся пальцев и поместил свои собственные пальцы между священными пальцами. И, продолжая, он обнаружил, что ступни стоят прямо, как у человека, умершего вчера; он коснулся пальцев ног и пересчитал их (tangendo numeravit).

И тогда было решено, что следует позвать остальных братьев, чтобы они увидели чудеса; и соответственно, те десять человек теперь подошли, а вместе с ними и шестеро других, которые пробрались без согласия аббата, а именно: Уолтер из Сент-Олбанса, Хью Инфирмарий, Гилберт, брат приора, Ричард из Хенхэма, Джоселл, наш келарь, и Турстан Малый; и все они видели священное тело, но лишь один Турстан из них протянул руку и коснулся коленей и ступней святого. А чтобы было вдоволь свидетелей, один из наших братьев, Джон из Дайса, сидевший на крыше церкви вместе со служителями ризницы и смотревший сквозь отверстие, ясно видел все эти вещи.

Что за сцена; сияющая, светящаяся, лучезарная, подобно лампам святого Эдмунда в темную ночь; Джон из Дайса с ризничими, карабкающиеся на крышу, чтобы заглянуть внутрь; монастырь спит, и вся земля спит, — а с тех пор семь столетий времени по большей части тоже уснули! Да, там, несомненно, покоится мученическое тело Эдмунда, землевладельца восточных графств, который, благородно поступая со своим достоянием так, как ему было угодно, был убит триста лет назад: и благородный трепет окружает память о нем, символе и покровителе многих других поистине благородных вещей.

Но разве не перешли мы теперь к странным новым стадиям поклонения героям, теперь, в маленькой церкви Хэмпдена, с нашими перочинными ножами и двенадцатью могильщиками с блоками? Образ поклонения людей своим героям, поистине, есть самый сокровенный факт их существования и определяет все остальное — на публичных собраниях, в частных гостиных, в церкви, на рынке и где бы то ни было еще. Имейте истинное почтение, и то, что неотделимо от него, — почитайте достойного человека, и все будет хорошо; имейте ложное почтение, и то, что за этим следует, — приветствуйте им недостойного человека, тогда все будет плохо, и ничего хорошего не будет. Увы, если поклонение героям превращается в дилетантизм, а все, кроме маммонизма, становится пустой гримасой, как много в этом серьезнейшем мире погибло и вечно гибнет, и лежит, истлевая в тихой ленивой руине, и никто не обращает на это внимания! Пока, наконец, никакой небесный «изм» не нисходит на нас, и «измы» с другой стороны вынуждены подниматься вверх. Ибо Земля, говорю я, — место серьезное; жизнь — не гримаса, а самый что ни на есть серьезный факт. И так, когда под всеобщим дилетантизмом многое было обнажено, когда не только души людей, но и сами их тела и хлебные закрома были обнажены, и жизнь стала более невозможной, — все сводится к отчаянию, к железному закону необходимости и самого факта; и чтобы смягчить дилетантизм, изумить его и сжечь адским огнем, возникает чартизм, «нагое варварство», так называемый санкюлотизм! Да отвратят боги, и те немногие непочитаемые герои, что еще остаются среди нас, это знамение!

Но как бы то ни было, мы обнаруживаем, что ковчег святого Эдмунда вновь благоговейно покрыт шелковыми и льняными покровами, крышка снова закреплена шестнадцатью древними гвоздями; он обернут в новое дорогое шелковое покрывало, дар Юбера, архиепископа Кентерберийского: и через окно в крыше Джон из Дайса видит, как его поднимают на место в раке, панели которой должным образом закреплены, при этом были вложены соответствующие пергаментные документы; — и теперь Джон и его ризничие могут спуститься с крыши, ибо все кончено, и монастырь полностью пробуждается к заутрене. «Когда мы собрались петь заутреню, — говорит Джоселин, — и поняли, что было сделано, скорбь охватила всех, кто не видел этих вещей, и каждый говорил про себя: "Увы, я был обманут"». После заутрени аббат созвал монастырь к великому алтарю; и, кратко пересказав суть дела, заявил, что не в его власти, и не было позволительно или уместно приглашать нас всех к созерцанию таких вещей. Услышав это, мы все заплакали и со слезами запели Te Deum laudamus; и поспешили звонить в колокола на хорах.

Глупые болваны, что почитают мертвое тело своего святого Эдмунда таким образом? Да, брат; — и все же, в конечном счете, кто знает, как почитать тело человека? Это самое достойное почтения явление под этим солнцем. Ибо Всевышний Бог обитает зримо в той мистической непостижимой видимости, которая называет себя «Я» на Земле. «Склоняться перед людьми, — говорит Новалис, — есть почтение, воздаваемое этому Откровению во плоти. Мы касаемся Небес, когда кладем руку на человеческое тело». И тело умершего; — храм, где когда-то была душа героя, а теперь ее нет: о, все это тайна, вся эта жалость, весь этот безмолвный трепет и изумление; сверхъестественное, донесенное до самых тупых; вечность, открытая взору, и преисподняя тьма, и горние царства света соединяются там или не существуют нигде! Зауэртейг имел обыкновение говорить мне в своей своеобразной манере: «Канцелярский судебный процесс; правосудие, нет, правосудие в простых деньгах, отказанное человеку, несмотря на все его мольбы, пока двадцать, пока сорок лет его жизни не ушли на поиски его: и лондонские похороны, смерть, почитаемая гербами, конским волосом, латунным лаком и равнодушными двуногими, несущими длинные шесты и мешки из черного шелка: — разве не являются эти два вида почтения, это почтение к смерти и то почтение к жизни, примечательной парой видов почтения среди вас, англичан?»

Аббат Самсон в этой кульминационной точке своего существования может, и, по правде говоря, должен быть оставлен, чтобы исчезнуть вместе со своими жизненными декорациями с глаз современных людей. Ему пришлось отправиться во Францию, чтобы уладить с королем Ричардом вопрос о военной службе там его рыцарей из Бери-Сент-Эдмундса; и с большим трудом он добился этого. Ему пришлось решать судьбу разоренных монахов Ковентри; и с большим трудом, после многих мольб и путешествий, он добился их восстановления; обедал со всеми ними, а также с «магистрами школ Оксфорда» — подлинный оксфордский Caput сидел там за обедом, смутным, но неоспоримым образом, в городе Пипинга Тома! Ему пришлось, не без труда, противостоять назойливому епископу Илийскому, назойливому аббату Клюни. Великодушный Самсон, его жизнь — лишь труд и странствие; суета и толкотня, пока не придет тихая ночь. Его снова вызывают за море, чтобы посоветовать королю Ричарду относительно некоторых пэров Англии, которые приняли крест, но так и не последовали с ним в Палестину; о которых наводит справки Папа. Великодушный аббат готовится к отъезду; уезжает, и... И босуэлловское повествование Джоселина, внезапно перерезанное ножницами судьбы, заканчивается. Больше нет слов; только черная линия и листы чистой бумаги. Непоправимо: чудесная рука, державшая весь этот театральный механизм, внезапно разжимается; непроницаемые занавесы времени опускаются; в мысленном взоре все снова темно, пусто; с громким звоном в мысленном слухе наша реальная фантасмагория Бери-Сент-Эдмундса снова погружается в лоно двенадцатого века, и все кончено. Монахи, аббат, поклонение героям, правительство, послушание, Ричард Львиное Сердце и рака святого Эдмунда исчезают, как видение Мирзы; и не остается ничего, кроме изуродованных черных руин посреди зеленых ботанических просторов, где пасутся волы, овцы и дилетанты.

Annual Register (год 1828, Хроника, стр. 93), Gentleman's Magazine и т. д.

«Это одеяние мученика, которое охраняет образ Михаила».

ГЛАВА XVII.

НАЧАЛА.

Что за своеобразный облик человека, облик времени имеем мы в этом аббате Самсоне и его истории; как странно моды, верования, формуляры, а также дата и место рождения человека видоизменяют фигуру человека!

Формулы, как мы их называем, тоже имеют реальность в человеческой жизни. Они реальны, как сама кожа и мышечная ткань жизни человека; и это благословенная, незаменимая вещь, до тех пор, пока они обладают жизненной силой и являются для него живой кожей и тканью! Ни один человек, ни жизнь человека не могут выйти в мир и заниматься делами без кожи и тканей. Нет; прежде всего, они должны сформироваться — как, впрочем, они спонтанно и неизбежно и делают. Сама пена, и об этом стоит задуматься, может затвердеть в раковину устрицы; все живые существа по необходимости формируют себе кожу.

И все же, опять же, когда формулы человека становятся мертвыми; как все формулы в процессе жизненного роста, несомненно, становятся! Когда бедные покровы человека, более не питаемые изнутри, становятся мертвой кожей, простой пришлепанной кожей и мозолью, становясь все толще и толще, все уродливее и уродливее; пока сквозь них уже нельзя почувствовать биение сердца, настолько они толстые, ороговевшие, кальцинированные; и все вокруг уже поросло простой кальцинированной устричной раковиной, или, пусть даже полированным перламутром, внутрь почти до самого сердца бедного человека: — да, тогда, можно сказать, его полезность снова полностью заблокирована; снова он не может выйти в мир и заниматься делами; пришло время ему лечь в постель и готовиться к отъезду, который теперь уже недалек!

Ubi homines sunt modi sunt. Привычка — глубочайший закон человеческой природы. Это наша высшая сила; если также, в определенных обстоятельствах, наша самая жалкая слабость. — От Сток до Стоу пока еще поле, все бездорожное, нехоженое: от Сток, где я живу, до Стоу, где я должен совершать свои сделки, выполнять свои дела, вопрошать своих небесных оракулов, пока нет ни тропы, ни человеческого следа; и я, движимый такими необходимостями, должен, тем не менее, предпринять путешествие. Позвольте мне пройти однажды, сканируя свой путь с какой-либо серьезностью взгляда, и успешно прибыв, мои следы станут приглашением мне во второй раз пойти тем же путем. Это легче, чем любой другой путь: труд «сканирования» уже вложен в него для меня; я могу пройти в этот раз с меньшим сканированием или вообще без него. Более того, сам вид моих следов — какое утешение для меня; и в некоторой степени для всех моих братьев по человечеству! Следы протоптаны и перетоптаны; путь становится все шире, ровнее, превращаясь в широкую магистраль, где могут ехать даже колеса; и многие путешествуют по нему; — пока — пока город Стоу не исчезнет из той местности (как известно, города могут исчезать), или никакая торговля, небесный оракул или реальное дело больше не существуют для кого-то там: тогда зачем кому-то путешествовать этим путем? — Привычка — наш изначальный, фундаментальный закон; привычка и подражание, нет ничего более вечного в нас, чем эти два. Они — источник всякого труда и всякого ученичества, всякой практики и всякого обучения в этом мире.

Да, мудрый человек тоже говорит и действует в формулах; все люди делают так. И в целом, чем полнее человек облачен в формулы, тем безопаснее, счастливее для него. Ты, который в мире прогнивших формул кажешься почти обнаженным, с негодованием стряхнув устаревшие лохмотья и нездоровые мозоли формул, — подумай, как ты тоже все еще облачен! Эта английская национальность, все, что с незапамятных времен является подлинным и фактом среди твоего родного народа, в их словах и обычаях: все это, разве не создало оно для тебя кожу или вторую кожу, прилипшую фактически как твоя естественная кожа? Этого ты не содрал, этого ты никогда не содерешь: нрав, который дала тебе мать, должен проявляться через это. Обычный, или, может быть, необычный англичанин ты: но, боже мой, каким бы арабом, китайцем, еврейским старьевщиком, турком, индусом, африканским мандинго ты был бы, ты с этими твоими материнскими качествами!

Меня приводит в оцепенение вид длинной череды лиц, таких, какие покажет любая полная церковь, здание суда, собрание в лондонской таверне или любое сборище людей. Несколько десятков лет назад все они были маленькими красноватыми пухлыми младенцами; каждый из них мог быть вылеплен, испечен в любую социальную форму, какую вы выберете: но посмотрите теперь, как они зафиксированы и затвердели — в ремесленников, художников, духовенство, джентри, ученых сержантов, неученых денди, и не могут и не будут отныне ничем иным!

Отметьте на этом носу цвет, оставленный слишком обильным портвейном и яствами; чему соответствует пышный галстук с непомерной булавкой, а также зафиксированный, устремленный вперед и как бы угрожающий взгляд глаз. Это «деловой человек»; процветающий фабрикант, подрядчик, инженер, управляющий делами; его глаз, нос, галстук в такой работе и судьбе приобрели такой характер: не отказывай ему в своей похвале, своей жалости. Пожалей и его, тяжелоработающего, с костистым лбом, грубо расчесанными волосами, глазами, смотрящими, как в труде, в трудности и неопределенности; грубым ртом, губы грубые, отвисшие, как будто от тяжелого труда и пожизненной усталости они привыкли висеть: — видел ли ты что-нибудь более трогательное, чем грубый интеллект, такой стесненный, но энергичный, непобедимый, истинный, который смотрит из этого изуродованного лица? Увы, и его бедная жена своими руками стирала для него этот хлопчатобумажный шейный платок, застегивала эту грубую рубашку, отправляла его в путь, принарядив как могла. В таком заключении живет он, со своей стороны; человек теперь не может освободить его: красноватый пухлый младенец был испечен и сформирован именно так.

Или какого рода выпечка была у этого другого брата-смертного, которая испекла его в род Денди? Элегантная пустота; безмятежно взирающая на все полноты и сущности как на низкие и бедные для своего безмятежного химерического и небытийного, с трудом достигнутого состояния! Героическая пустота; неприступная, пока кошелек и нынешнее состояние общества держатся; не лечится никаким чемерицей. Приговор судьбы был: будь ты денди! Имей свои лорнеты, театральные бинокли, свои кэбы на Лонг-Эйкр с тигром в белых бриджах, свои зевающие бесстрастия, пофигизмы; зафиксируй себя в дендизме, неисправимо; это твой рок.

И все они, говорим мы, были красноватыми младенцами; из той же мякоти и материала, несколько лет назад; теперь безвозвратно сформированные и вылепленные, как мы видим! Формулы? Нет смертного, кроме как из глубин Бедлама, который не жил бы весь в коже, покрытый, укрытый формулами; и, так сказать, удерживаемый от бреда и пустоты своими формулами! Они к тому же самые благотворные, незаменимые из человеческих снаряжений: благословен тот, у кого есть кожа и ткани, лишь бы она была живой, и сердечный пульс был повсюду различим сквозь нее. Монашество, феодализм, с настоящим королем Плантагенетом, с настоящими аббатами Самсонами и их другими живыми реальностями, как это благословенно!

Не без скорбного интереса мы обозревали этот подлинный образ времени, ныне полностью поглощенного. Скорбные размышления теснятся в нас; — и все же утешительные. Сколько храбрых людей жило до Агамемнона! Вот храбрый правитель Самсон, человек, боящийся Бога и не боящийся ничего другого; о котором как о первом лорде казначейства, как о короле, главном редакторе, первосвященнике мы могли бы быть так рады и горды; о котором, тем не менее, слава совершенно забыла упомянуть! Слабый образ его, возрожденный в этот час, найден в сплетнях одного бедного монаха, и в природе больше нигде. Забвение так близко поглотило его целиком, даже до эха того, что он когда-либо существовал. Какие полки, и воинства, и поколения таких забвение уже поглотило! Их рассыпавшийся прах составляет почву, на которой растет плод нашей жизни. Разве я не говорил, как учили меня мои старые норвежские отцы, что Древо Жизни Иггдрасиль, которое веет вокруг тебя в этот час, частью которого ты в этот час являешься, имеет свои корни глубоко в древнейших царствах смерти; и растет; три норны, или времена, Прошлое, Настоящее, Будущее, поливают его из священного источника!

Например, кто научил тебя говорить? Со дня, когда две волосато-нагие или прикрытые фиговыми листьями человеческие фигуры начали, как неудобные манекены, стремясь больше не быть немыми, а передать себя друг другу; и пытались, с одышкой, жестикуляцией, с нечленораздельными криками, с болезненной пантомимой и междометиями, весьма безуспешным образом, — вплоть до написания этой настоящей книги, защищенной авторским правом, которая тоже не очень успешна! Между тем днем и этим, говорю я, прошло немало времени; немало работы, которую кто-то сделал! Думаешь, не было поэтов до Дана Чосера? Ни одного сердца, горящего мыслью, которую оно не могло удержать и для которой не было слова; и нужно было сформировать и придумать слово — то, что ты называешь метафорой, тропом или чем-то подобным? Для каждого слова, которое у нас есть, был такой человек и поэт. Самое холодное слово было когда-то пылающей новой метафорой и смелой сомнительной оригинальностью. Твое собственное ВНИМАНИЕ, разве не означает оно attentio, НАПРЯЖЕНИЕ? Представь этот акт разума, который все осознавали, который никто еще не назвал, — когда этот новый «поэт» впервые почувствовал себя обязанным и вынужденным назвать его! Его сомнительная оригинальность и новая пылающая метафора были признаны пригодными, понятными; и остаются нашим названием для этого по сей день.

Литература: — и посмотрите на собор Святого Павла, и на каменные кладки, и поклонения, и квази-поклонения, которые там есть; не говоря уже о Вестминстер-холле и его париках! У людей не было молотка, чтобы начать, не было членораздельной артикуляции: им пришлось все это создавать — и они создали. Какие тысячи тысяч членораздельных, получленораздельных, искренне заикающихся молитв, возносящихся к небесам из хижины и кельи, во многих землях, во многих веках, от пылких зажженных душ бесчисленных людей, каждый из которых боролся, чтобы излить себя неполно, как мог, прежде чем могла быть составлена самая неполная литургия! Литургия, или пригодный и общепринятый набор молитв и молитвенный метод, была тем, что мы можем назвать избранными пригодностями, «избранными красотами», хорошо отредактированными (вселенскими соборами и другими обществами полезных знаний) из того широкого хаотичного нагромождения молитв, уже существующих и накопленных, хороших и плохих. Хорошие были признаны людьми пригодными; постепенно были собраны, хорошо отредактированы, аккредитованы: плохие, признанные неуместными, непригодными, постепенно были забыты, вышли из употребления и сожжены. Таков путь человеческих вещей. Первый человек, который, глядя с открытой душой на эти величественные Небеса и Землю, это Прекрасное и Ужасное, которое мы называем Природой, Вселенной и тому подобным, сущность которых остается навсегда Неназываемой; тот, кто впервые, вглядываясь в это, пал на колени в благоговении, в тишине, как вероятнее всего, — он, движимый внутренней необходимостью, «дерзкий оригинал», каким он был, сделал также вещь, которую все вдумчивые сердца сразу увидели как выразительную, совершенно пригодную вещь! Преклонить колено с тех пор было позой мольбы. Раньше любых произнесенных молитв, литаний или литургий; начало всякого поклонения — которому нужно было только начало, настолько оно было рациональным. Какой он поэт! Да, этот смелый оригинал был к тому же успешным. Этот источник, скрытый в первобытных сумерках и далях, из которого, как из нильского истока, текут все формы поклонения: — такая нильская река (несколько мутная и малярийная теперь!) форм поклонения возникла там и текла, и течет вниз к пузеизму, вращающемуся калебасу, архиепископу Лоду в церкви Святой Екатерины Кри, и, возможно, ниже!

Вещи возникают, говорю я, таким образом. Поэма «Илиада» и, действительно, большинство других поэтических, особенно эпических вещей, возникли так же, как литургия. Великая «Илиада» в Греции и маленькая «Гирлянда Робин Гуда» в Англии — каждая, как я понимаю, есть хорошо отредактированные «избранные красоты» неизмеримого хаотичного нагромождения героических баллад в их соответствующих веках и странах. Подумайте, какое бренчание на семиструнной героической лире, мучение менее героической скрипичной струны в судах эллинских царей и английских придорожных трактирах; и биение прилежного поэтического мозга, и одышка здесь тоже в получленораздельной трахее поэтических людей, прежде чем гнев божественного Ахиллеса, доблесть Уилла Скарлета или Уэйкфилдского Пиндара могли быть адекватно вопеты! Честь вам, вы безымянные великие и величайшие, вы давно забытые храбрецы!

И статут De Tallagio non concedendo, и никакой статут, правовой метод, адвокатский парик, тем более статутная книга и четыре суда, с Коком на Литтлтоне и тремя сословиями парламента позади них, не были собраны без человеческого труда — в основном забытого теперь! Со времени убийства Каином Авеля быстрым разбиванием головы до этого времени убийства вашего человека в канцелярии по дюймам и медленного разбивания сердца в течение сорока лет — там тоже есть интервал! Почтенная справедливость сама началась с дикой справедливости; всякий закон — как вспаханное поле, медленно проработанное и сделанное пахотным из диких джунглей кулачного права. Доблестная мудрость пашет и осушает; в сопровождении совиноглазого педантства, совиных и стервятнических и многих других форм глупости; — доблестный земледелец усердно пашет; слепой жадный враг тоже усердно сеет плевелы! Именно потому, что в почтенной париковой справедливости есть еще некоторая мудрость, среди таких гор париков и глупости, люди не бросили ее в реку; что она все еще сидит там, как голова Драйдена в «Битве книг» — огромный шлем, огромная гора смазанного пергамента, нечистого конского волоса, сначала бросающаяся в глаза; а затем в самом внутреннем углу, видимая наконец, размером с лесной орех, реальная частица Божьей справедливости, возможно, еще не недостижимая для некоторых, безусловно, все еще незаменимая для всех; — и люди не знают, что с ней делать! Юристы не все были педантами, объемными прожорливыми людьми; юристы тоже были поэтами, были героями — или их закон был бы за пределами Нора задолго до этого времени. Их совизмы, стервятничества, в невероятной степени, исчезнут со временем, останутся только их героизмы, и шлем будет уменьшен до чего-то вроде размера головы, мы надеемся!

Это все работа и забытая работа, этот населенный, одетый, членораздельно говорящий, высокобашенный, широкоземельный мир. Руки забытых храбрых людей сделали его миром для нас; они — честь им; они, вопреки праздным и трусливым. Эта английская земля, здесь и сейчас, есть сумма того, что было найдено мудрого, и благородного, и согласного с Божьей истиной во всех поколениях английских людей. Наша английская речь понятна, потому что были герои-поэты нашей крови и рода; понятна пропорционально количеству этих. Эта земля Англии имеет своих завоевателей, владельцев, которые меняются от эпохи к эпохе, изо дня в день; но ее настоящие завоеватели, творцы и вечные собственники — это следующие, и их представители, если вы можете их найти: все героические души, которые когда-либо были в Англии, каждая в своей степени; все люди, которые когда-либо срезали чертополох, осушали лужу в Англии, придумывали мудрую схему в Англии, делали или говорили истинную и доблестную вещь в Англии. Я говорю тебе, у них не было молотка, чтобы начать; и все же Рен построил собор Святого Павла: не было членораздельного слога; и все же появились английские литературы, елизаветинские литературы, сатанинская школа, кокни-школа и другие литературы; — снова, как в старое время литургии, самое хаотичное нагромождение, и всемирные джунгли и путаница; ожидающие ужасно, чтобы быть «хорошо отредактированными» и «хорошо сожженными»! Арахна начала с указательного и большого пальца и не имела даже прялки; но ты видишь Манчестер и хлопчатобумажную ткань, которая укроет нагие спины по два пенса за ярд.

Работа? Количество сделанной и забытой работы, которая лежит молча под моими ногами в этом мире, и сопровождает, и посещает меня, и поддерживает, и сохраняет меня живым, где бы я ни ходил или стоял, что бы я ни думал или делал, вызывает размышления! Разве этого недостаточно, во всяком случае, чтобы повергнуть вещь, называемую «славой», в полное молчание для мудрого человека? Для глупцов и нерефлексирующих людей она есть и будет очень шумной, эта «слава», и говорит о своих «бессмертных» и так далее: но если вы рассмотрите это, что она такое? Аббат Самсон не был ничем, потому что никто ничего не говорил о нем. Или думаешь, достопочтенный сэр Джабеш Виндбэг может быть сделан чем-то парламентским большинством и передовыми статьями? Ее «бессмертные»! Едва ли двести лет назад слава может вспомнить членораздельно вообще; и там она только бормочет и мямлит. Ей удается вспомнить Шекспира или около того; и болтает, значительно как гусь, о нем; — и позади этого, вплоть до рождения Тевта, до вторжения Хенгеста и лона вечности, все было пусто; и почтенные тевтонские языки, тевтонские практики, существования, все пришли сами собой, как растет трава, как растут деревья; никакой поэт, никакой работы от вдохновенного сердца человека не требовалось там; и слава не имеет членораздельного слова, чтобы сказать об этом! Или спросите ее, что, со всеми мыслимыми приспособлениями и мнемониками, включая апофеоз и человеческие жертвоприношения в числе, она носит в своей голове в отношении Водана, даже Моисея или других подобных? Она начинает быть неуверенной в том, чем они были, духами или людьми из плоти — богами, шарлатанами; начинает иногда испытывать предчувствие, что они были просто символами, идеями разума; возможно, небытием и буквами алфавита! Она самая шумная, нечленораздельно лепечущая, шипящая, кричащая, глупейшая, немузыкальнейшая из птиц, которые летают; и не нуждается в «трубе», я думаю, кроме своего собственного огромного гусиного горла — измеряющего несколько градусов небесной широты, так сказать. Ее «крылья» в эти дни стали намного быстрее, чем когда-либо; но ее гусиное горло до сих пор кажется только больше, громче и глупее, чем когда-либо. Она преходяща, тщетна, гусыня-богиня: — если бы она не была преходящей, что бы стало с нами! Это главное утешение, что она забывает нас всех; всех, вплоть до самих Воданов; и начинает считать нас, наконец, как вероятно небытие и буквы алфавита.

Да, благородный аббат Самсон смиряется и перед забвением; чувствует это не как тяготу, а как утешение; считает это тихим местом отдыха от многих больных тревог, лихорадки и глупости, которые в ночные часы часто заставляли его сильное сердце вздыхать. Ваши самые сладкие голоса, создающие один огромный гусиный голос, о Бобус и компания, как они могут быть руководством для любого сына Адама? В тишине вас и подобных вам «тихие голоса» будут говорить с ним лучше; в которых и лежит руководство.

Мой друг, всякая речь и слухи недолговечны, глупы, неправдивы. Только подлинная работа, то, что ты делаешь верно, вечна, как сам Всемогущий Основатель и Строитель Мира. Стой на этом; и пусть «слава» и остальное болтают.

КНИГА III.

'Heard are the Voices,

Heard are the Sages,

The Worlds and the Ages:

"Choose well; your choice is

Brief and yet endless.

Here eyes do regard you,

In Eternity's stillness;

Here is all fulness,

Ye brave, to reward you;

Work, and despair not."'

Goethe.

СОВРЕМЕННЫЙ РАБОЧИЙ.

ГЛАВА I.

ЯВЛЕНИЯ.

Но, говорят, наша религия ушла: мы больше не верим в святого Эдмунда, больше не видим его фигуру «на краю неба», угрожающую или подтверждающую! Абсолютные законы Бога, санкционированные вечными небесами и вечным адом, стали моральными философиями, санкционированными умелыми расчетами прибыли и убытка, слабыми соображениями о удовольствиях добродетели и моральном возвышенном.

Это именно так. Говоря на древнем диалекте, мы «забыли Бога»; — на самом современном диалекте и самой правде дела, мы восприняли факт этой Вселенной как нечто иное. Мы тихо закрыли глаза на вечную субстанцию вещей и открыли их только на показы и обманы вещей. Мы тихо верим, что эта Вселенная по сути является великим непонятным «может быть»; внешне, достаточно ясно, это великий, самый обширный загон для скота и рабочий дом, с самыми обширными кухонными плитами, обеденными столами, — за которыми мудр тот, кто может найти место! Вся истина этой Вселенной неопределенна; только прибыль и убыток от нее, пудинг и похвала от нее, являются и остаются очень видимыми для практичного человека.

Для нас больше нет Бога! Божьи законы стали принципом величайшего счастья, парламентской целесообразностью: небеса сводятся над нами только как астрономический хронометрист; мишень для телескопов Гершеля, чтобы стрелять в них наукой, стрелять сентиментальностями: — на нашем и старого Джонсона диалекте, человек потерял душу из себя; и теперь, после надлежащего периода, — начинает чувствовать ее нехватку! Это поистине чумное пятно; центр всеобщей социальной гангрены, угрожающей всем современным вещам ужасной смертью. Тому, кто рассмотрит это, здесь стебель, с его корнями и стержневым корнем, с его всемирными ветвями анчара и проклятыми ядовитыми выделениями, под которыми мир лежит, корчась в атрофии и агонии. Вы касаетесь фокусного центра всей нашей болезни, нашей ужасной нозологии болезней, когда кладете руку на это. Нет религии; нет Бога; человек потерял свою душу и тщетно ищет антисептическую соль. Тщетно: в убийстве королей, в принятии законов о реформе, во французских революциях, манчестерских восстаниях, не найдено никакого лекарства. Гнусная элефантиазная проказа, облегченная на час, вновь появляется с новой силой и безнадежностью в следующий час.

Ибо на самом деле это не реальный факт мира; мир создан не так, а иначе! — Поистине, любое общество, исходящее из этой гипотезы «нет Бога», придет к тому или иному результату. Неправды, сопровождаемые каждая своей соответствующей нищетой и наказанием; призраки, и глупости, и десятилетние дебаты о хлебных законах, которые будут ходить по земле в полдень, — должны быть многочисленны! Вселенная, будучи по сути «может быть», будучи слишком вероятно «бесконечным обманом», почему какой-то второстепенный обман должен удивлять нас? Все это согласно порядку природы; и призраки, скачущие с огромным грохотом по улицам, от края до края нашего существования, никого не удивляют. Зачарованные работные дома Сент-Айвса и аристократии Джо Мантона; гигантский рабочий маммонизм, почти задушенный в куропаточных сетях гигантски выглядящего праздного дилетантизма, — это, во всех своих ветвях, в своих тысячах тысяч способов и фигур, есть зрелище, знакомое нам.

Папская религия, говорят нам, чрезвычайно процветает в эти годы; и является самой жизнерадостно выглядящей религией, которую можно встретить в настоящее время. «Elle a trois cents ans dans le ventre», — считает г-н Жуффруа; «c'est pourquoi je la respecte!» — Старый Папа Римский, находя утомительным так долго стоять на коленях, пока его везут по улицам, чтобы благословить людей в день Тела Христова, жалуется на ревматизм; после чего его кардиналы советуются; — конструируют ему, после некоторого изучения, набитую фигуру в плаще, из железа и дерева, с шерстью или печеными волосами; и помещают ее в коленопреклоненную позу. Набитая фигура, или задняя часть фигуры; к этому набитому заду он, сидя в удобстве на более низком уровне, присоединяет с помощью плащей и драпировок свою живую голову и распростертые руки: зад с плащами преклоняет колени, Папа смотрит и держит руки распростертыми; и так они вдвоем сообща благословляют римское население в день Тела Христова, как могут.

Я рассмотрел этого амфибийного Папу, с шерстяно-железной спиной, с живой головой и руками; и попытался рассчитать его гороскоп. Я считаю его самым примечательным понтификом, который омрачил Божий дневной свет или запечатлел себя на человеческой сетчатке за эти несколько тысяч лет. Более того, с тех пор как Хаос впервые вздрогнул и «чихнул», как говорят арабы, с первым лучом солнечного света, пронзившим его, какой более странный продукт природы и искусства, работающих вместе, был? Здесь первосвященник, который верит, что Бог — что, во имя Бога, он верит, что Бог есть? — и понимает, что все поклонение Богу есть сценическая фантасмагория восковых свечей, органных взрывов, григорианских песнопений, массовых ревов, пурпурных монсиньоров, шерстяно-железных задов, художественно разложенных, — чтобы спасти невежественных от худшего.

О читатель, я не говорю, кто избранные Велиала. Этот бедный амфибийный Папа тоже дает хлеб бедным; имеет в себе больше скрытого добра, чем он сам осознает. Его бедные иезуиты во время недавней итальянской холеры были, вместе с несколькими немецкими врачами, единственными существами, которых трусливый ужас не свел с ума: они спускались бесстрашно во все бездны и бедламы; следили за подушкой умирающего, с помощью, с советом и надеждой; сияли как светящиеся неподвижные звезды, когда все остальное погасло в хаотической ночи: честь им! Этот бедный Папа — кто знает, какое добро в нем? В то время, иначе слишком склонное забывать, он поддерживает самую скорбную призрачную память о Высшем, Благословеннейшем, что когда-то было; что, в новых подходящих формах, снова частично должно будет быть. Разве он не как вечная голова смерти и скрещенные кости, с их Resurgam, на могиле всеобщего героизма — могиле христианства? Такие благородства, купленные лучшей кровью сердца мира, не должны быть потеряны; мы не можем позволить себе потерять их, в каких бы путаницах ни было. Для всех нас придет день, для немногих из нас он уже пришел, когда ни один смертный, с сердцем, тоскующим по «божественному смирению» или другой «высшей форме доблести», не должен будет искать ее в головах смерти, но увидит ее вокруг себя в той или иной прекрасной живой голове.

Кроме того, в этом бедном Папе и его практике сценической теории поклонения есть откровенность, которую я скорее уважаю. Не наполовину, а с неразделенным сердцем он приступает к поклонению с помощью сценической механики; как если бы сейчас не было и не могло снова быть в природе другого. Он спросит вас, какого другого? Под этим моим григорианским песнопением и прекрасной восковой фантасмагорией, любезно скрыта от вас бездна черного сомнения, скептицизма, даже санкюлотского якобинства; Орк, у которого нет дна. Подумайте об этом. «Гроби Пул покрыт блинами», — как бросил вызов трактирщик Джинни Динс! Бездонность скептицизма, атеизма, якобинства, смотрите, она покрыта, скрыта от вашего отчаяния сценическими свойствами, разумно расставленными. Этот мой набитый зад спасает не только меня от ревматизма, но и вас от других «измов»! В этом вашем жизненном паломничестве в никуда, прекрасная музыка марша Скуаллаччи и григорианское песнопение сопровождают вас, и полая ночь Орка хорошо скрыта!

Да, поистине, немногие люди, которые поклоняются вращающемуся калебасу калмыков, делают это наполовину так великим, откровенным или эффективным способом. Друри-Лейн, говорят, и это много значит, мог бы поучиться у него в одевании ролей, в расположении света и тени. Он величайший актер, который в настоящее время получает зарплату в этом мире. Бедный Папа; и мне говорят, что он быстро становится банкротом тоже; и не будет, в измеримый срок лет (далеко в пределах «трехсот»), иметь ни пенни, чтобы заставить свой котел кипеть! Его старая ревматическая спина тогда получит отдых; и сам он и его сценические свойства будут спать в хаосе вечно.

Или, увы, зачем ехать в Рим за призраками, гуляющими по улицам? Призраки, духи, в этот полночный час, проводят юбилей, и визжат, и болтают; и вопрос скорее был бы, какая высокая реальность где-либо еще бодрствует? Аристократия стала призрачной аристократией, больше не способной делать свою работу, ни в малейшей степени не осознающей, что у нее есть какая-то работа еще делать. Неспособная, совершенно безразличная к тому, чтобы делать свою работу; заботящаяся только о том, чтобы требовать зарплату за выполнение своей работы — даже за более высокую, и явно недолжную зарплату, и хлебные законы и увеличение ренты; старая ставка зарплаты теперь неадекватна! В гидра-борьбе, гигантский «миллократия», так называемый, настоящий гигант, хотя пока еще слепой и лишь наполовину проснувшийся, борется и корчится в удушающем кошмаре, «почти задушенный в куропаточных сетях призрачной аристократии», как мы сказали, которая воображает себя все еще гигантом. Борется, как в кошмаре, пока не проснется; и задыхается, и борется тысячекратно, мы можем сказать, болезненным образом, через все волокна нашего английского существования, в эти часы и годы! Становится ли наше бедное английское существование полностью кошмаром; полным одних лишь призраков?

Чемпион Англии, закованный в железо или олово, въезжает в Вестминстер-холл, «будучи поднят в седло с небольшой помощью», и там спрашивает, есть ли в четырех частях света, под сводом небес, какой-либо человек или демон, который осмелится поставить под сомнение право этого короля? Под сводом небес никто не дает членораздельного ответа — как несколько человек уже должны были сделать. Разве этот чемпион тоже не знает мир; что это огромный обман и бездонная пустота, покрытая яркой тканью и другими изобретательными тканями? Его оставим там, вопрошающим всех людей и демонов.

Его мы оставили его судьбе; но кого еще мы нашли? С этой самой высокой вершины вещей, вниз через все слои и широты, со сколькими полностью проснувшимися реальностями мы столкнулись: — увы, напротив, какие войска и популяции призраков, не Божьих истин, а дьявольских фальшивок, вплоть до самого низшего слоя, — который теперь, под таким нависающим весом неправд, лежит зачарованным в работных домах Сент-Айвса, достаточно широких, достаточно беспомощных! Вы не пройдете ни по одной общественной дороге или самой отдаленной тропинке английского существования, но вы встретите человека, интерес людей, который потерял надежду на вечное, истинное и возложил свою надежду на временное, наполовину или полностью ложное. Достопочтенный член парламента немелодично жалуется, что в йоркширской ткани есть «дьявольская пыль». Йоркширская ткань — почему, сама бумага, на которой я сейчас пишу, сделана, кажется, частично из гипса, хорошо сглаженного, и мешает моему письму! Вам повезло, если вы можете найти сейчас какую-либо хорошую бумагу — какую-либо работу, действительно сделанную; ищите, где хотите, от самой высокой призрачной вершины до самого низкого зачарованного основания.

Рассмотрим, например, ту огромную шляпу семи футов высотой, которая теперь расхаживает по лондонским улицам; которую мой друг Зауэртейг справедливо считал одной из наших английских достопримечательностей; «самая верхняя точка пока что», сказал он, «хотел бы, чтобы это была ваша кульминационная и возвращающаяся точка, до которой, как наблюдалось, доходит английское хвастовство!» — Шляпник на Стрэнде в Лондоне, вместо того чтобы делать лучшие фетровые шляпы, чем другой, устанавливает огромную шляпу из дранки и штукатурки, семи футов высотой, на колесах; посылает человека водить ее по улицам; надеясь быть спасенным этим. Он не пытался делать лучшие шляпы, как он был назначен Вселенной делать, и как с этой своей изобретательностью он мог бы очень вероятно сделать; но вся его индустрия направлена на то, чтобы убедить нас, что он сделал такие! Он тоже знает, что шарлатан стал Богом. Не смейтесь над ним, о читатель; или не смейтесь только. Он перестал быть комичным; он быстро становится трагичным. Для меня этот оглушительный взрыв хвастовства, бедной лжи, ставшей нуждающейся, бедного сердечного атеизма, упавшего теперь в зачарованные работные дома, звучит слишком верно как взрыв судьбы! Я должен сказать себе на старом диалекте: «Божье благословение не написано на всем этом; Его проклятие написано на всем этом!» Если только Вселенная не химера; — какие-то старые полностью расстроенные восьмидневные часы, мертвые как латунь; с которыми Создатель, если когда-либо был какой-то Создатель, давно перестал возиться? — Для моего друга Зауэртейга этот бедный производитель семифутовых шляп, как краеугольный камень английского хвастовства, был очень примечателен.

Увы, то, что мы, туземцы, почти не замечаем его, что мы воспринимаем его как нечто само собой разумеющееся, — в этом-то и заключается всё бремя нашего несчастья. Мы принимаем как должное — даже самые строгие из нас, — что все люди, которые что-либо создали, ожидают и имеют право на то, чтобы провозгласить это как можно громче и призвать проницательную публику вознаградить их за это. Каждый сам себе трубач; это, в поистине пугающей степени, стало общепринятым правилом. Провозглашай как можно громче о своей шляпе: правдиво, если это поможет; если же нет, то лживо — в той мере, в какой это послужит твоей цели; в той мере, в какой это не покажется слишком лживым, чтобы быть правдоподобным! — Я отвечаю раз и навсегда: это не так. Природа не требует ни от кого провозглашать свои дела и изготовление шляп; Природа запрещает всем людям делать это. Нет человека или шляпника, рожденного в этом мире, который не чувствовал бы или не чувствовал, что он унижает себя, если говорит о своих достоинствах, доблестях и превосходстве в своем ремесле: его сокровенное сердце говорит ему: «Предоставь друзьям говорить об этом; если возможно, врагам; но во всяком случае — друзьям!» Он чувствует, что он уже жалкий хвастун; быстро превращающийся в ложь и глашатая неправды.

Законы Природы, должен повторить, вечны: ее тихий, кроткий голос, звучащий из глубины наших сердец, не должен быть проигнорирован, иначе последуют ужасные кары. Ни один человек не может отступить от истины без ущерба для себя; ни один миллион людей; ни двадцать семь миллионов людей. Покажите мне нацию, повсеместно вставшую на этот путь, так что каждый ожидает этого, позволяет это другим и самому себе, и я покажу вам нацию, единодушно шествующую по широкому пути. Широкому пути, сколько бы банков Англии, хлопчатобумажных фабрик и герцогских дворцов на нем ни было. Не к счастливым Елисейским полям и вечным лавровым венцам победы, заслуженным безмолвной доблестью, придет эта нация, а к пропастям, к поглощающим безднам, если не остановится. Природа предназначила счастливые поля, победные лавровые венцы, но только для храбрых и правдивых. Не-природа, то, что мы называем Хаосом, не содержит в себе ничего, кроме пустоты, поглощающих бездн. Что значат двадцать семь миллионов и их единодушие? Не верьте им: миры и века, Бог и Природа и все люди говорят иначе.

«Все это риторика?» Нет, мой брат, как ни странно, все это — факт. Арифметика Кокера не правдивее. Забытая в наши дни, она стара, как основы Вселенной, и пребудет, пока Вселенная не исчезнет. Сейчас она забыта, и первое упоминание о ней кривит твое милое лицо в усмешке: но она будет припомнена снова — если только Закон Всемирного тяготения случайно не перестанет действовать и люди не обнаружат, что могут ходить по пустоте. Единодушие двадцати семи миллионов ничего не даст; не ходи с ними; беги от них, как от огня. Двадцать семь миллионов, идущих такими путями, с золотом, звенящим в каждом кармане, с криками «виват», достигающими небес, непрестанно продвигаются, позволь мне напомнить тебе еще раз, к краю твердой земли — к концу и исчезновению того, что было Верностью, Правдивостью, подлинным Достоинством в их образе жизни. Их благородные предки создали для них «дорогу жизни» — во скольких тысячах смыслов это так! Нет ни одной старой мудрой пословицы на их языке, ни одного честного принципа, сформулированного в их сердцах в словах, ни одного мудрого верного метода ведения дел или торговли, который не помогал бы им двигаться вперед. Жизнь для них все еще возможна, потому что не все еще является Хвастовством, Фальшью, Маммонизмом и Не-природой; потому что кое-что все еще остается Верностью, Правдивостью и Доблестью. С определенным весьма значительным конечным количеством Неправды и Призрачности социальная жизнь все еще возможна; но не с бесконечным! Превысьте свою меру, семифутовую шляпу, и все, вплоть до самого Чемпиона в жестяных доспехах, начнет шататься и спотыкаться — в Манчестерских восстаниях, чартизмах, скользящих шкалах; при этом Закон Всемирного тяготения не перестает действовать. Вы непрестанно продвигаетесь к краю земли; вы, буквально говоря, «пожираете путь». Шаг за шагом, двадцать семь миллионов бессознательных людей — пока вы не окажетесь на краю земли; пока среди вас не останется достаточно Верности: и следующий шаг теперь делается не по земле, а в воздух, над океанскими глубинами и ревущими безднами — если только Закон Всемирного тяготения не забыл действовать?

О, это ужасно, когда целая нация, как говорили наши отцы, «забыла Бога»; помнила только Маммону и то, к чему ведет Маммона! Когда ваш самовосхваляющий шляпник становится эмблемой почти всех творцов, и работников, и людей, которые создают что-либо — от надзора за душами, надзора за телами, эпических поэм, актов парламента до шляп и ваксы для обуви! Нет ни одного лживого человека, который не причинил бы неисчислимого вреда: сколько же за поколение или два сумеют накопить двадцать семь миллионов, по большей части лживых? Сумма этого, видимая на каждой улице, на рыночной площади, в здании сената, в библиотеке, соборе, на хлопчатобумажной фабрике и в работном доме, наполняет человека отнюдь не комическим чувством!

ГЛАВА II.

Евангелие Маммонизма.

Читатель, даже христианский читатель, как гласит твой титул, имеешь ли ты хоть какое-то представление о Рае и Аде? Я скорее опасаюсь, что нет. Как бы часто эти слова ни были у нас на языке, для большинства из нас они приобрели сказочный или полусказочный характер и проходят мимо, как своего рода мимолетное подобие, как звук, мало что значащий.

И все же нам стоит знать раз и навсегда, что они не подобие, не сказка и не полусказка; что они — вечный высший факт! «Никакое озеро сицилийской или иной серы не горит сейчас нигде в эти века», — говоришь ты? Что ж, а если и не горит! Верь, что не горит; верь, если хочешь, более того, держись за это как за реальный рост, подъем к более высоким ступеням, к более широким горизонтам и империям. Все это исчезло или не исчезло; верь, как хочешь, во все это. Но то, что Бесконечность Практической Важности, говоря со строгой арифметической точностью, Бесконечность, исчезла или может исчезнуть из Жизни любого Человека: в это ты не должен верить! О брат, Бесконечность Ужаса, Надежды, Сострадания, разве она не открывалась тебе в какой-то момент, несомненная, невыразимая? Разве она никогда не приходила, как проблеск сверхъестественных вечных Океанов, как голос древних Вечностей, далеко звучащий через глубину твоих сердец? Никогда? Увы, значит, это был не твой Либерализм, это был твой Анимализм! Бесконечность более верна, чем любой другой факт. Но только люди могут разглядеть ее; простые бобры-строители, прядущие пауки, а тем более хищные стервятничьи и лисьи виды, не различают ее хорошо!

«Слово Ад», — говорит Зауэртейг, — «все еще часто используется среди английского народа: но я не мог без труда установить, что они под ним подразумевают. Ад обычно означает Бесконечный Ужас, вещь, которой человек бесконечно боится, от которой содрогается и отшатывается, борясь всей своей душой, чтобы избежать ее. Существует, следовательно, Ад, если вы задумаетесь, который сопровождает человека на всех этапах его истории и религиозного или иного развития: но Ады людей и народов заметно различаются. У христиан это бесконечный ужас быть признанным виновным перед Праведным Судьей. У древних римлян, я полагаю, это был ужас не перед Плутоном, о котором они, вероятно, мало заботились, а перед тем, чтобы поступить недостойно, поступить недобродетельно, что на их языке означало не по-человечески. И теперь, что это такое, если пронзить его ханжество, его часто повторяемые слухи, то, что он называет своими поклонениями и так далее — что это такое, чего современная английская душа, по правде говоря, бесконечно боится и созерцает с полным отчаянием? Что такое его Ад, после всех этих почтенных, часто повторяемых слухов, что это такое? С колебанием, с изумлением я провозглашаю, что это: Ужас «не преуспеть»; не заработать денег, славы или какого-то другого положения в мире — главным образом, не заработать денег! Разве это не довольно своеобразный Ад?»

Да, о Зауэртейг, это очень своеобразно. Если мы не «преуспеваем», какая от нас польза? Нам лучше было бы никогда не рождаться. «Трепещи интенсивно», как говорит наш друг Император Китая: вот черная Бездна Ужаса; то, что Зауэртейг называет «Адом англичан»! — Но на самом деле этот Ад естественно принадлежит Евангелию Маммонизма, у которого также есть соответствующий Рай. Ибо есть одна Реальность среди стольких Призраков; об одном мы совершенно серьезны: о зарабатывании денег. Работающий Маммонизм делит мир с праздным, охраняющим дичь Дилетантизмом: — благодарение Небесам, что есть хотя бы Маммонизм, хоть что-то, в чем мы серьезны! Праздность — худшее, Праздность одна лишена надежды: работай усердно над чем угодно, ты постепенно научишься работать почти над всем. В труде есть бесконечная надежда, будь то даже труд по зарабатыванию денег.

Правда, должно быть признано, что мы в настоящее время, с нашим Маммон-Евангелием, пришли к странным выводам. Мы называем это Обществом; и ходим, открыто исповедуя полнейшее разделение, изоляцию. Наша жизнь — это не взаимная помощь; а скорее, прикрытая надлежащими законами войны, называемыми «честной конкуренцией» и так далее, это взаимная враждебность. Мы глубоко забыли повсюду, что Денежный расчет — не единственное отношение между людьми; мы думаем, не сомневаясь, что он освобождает и ликвидирует все обязательства человека. «Мои голодающие рабочие?» — отвечает богатый фабрикант: «Разве я не нанял их честно на рынке? Разве я не заплатил им до последнего пенса сумму, оговоренную в контракте? Что мне еще до них?» — Воистину, поклонение Маммоне — печальное вероучение. Когда Каин ради собственной выгоды убил Авеля и его спросили: «Где брат твой?», он тоже ответил: «Разве я сторож брату моему?» Разве я не заплатил брату моему его заработок, то, что он заслужил от меня?

О роскошный Купец-Принц, прославленный охраняющий дичь Герцог, неужели нет иного способа «убить» своего брата, кроме грубого способа Каина! «Хороший человек одним своим видом, самим своим присутствием среди нас как попутчика в этом Жизненном паломничестве обещает так много»: горе ему, если он забудет все такие обещания, если он никогда не узнает, что они были даны! Очерствелой душе, опаленной грубым Идолопоклонством Чувств, для которой попадание в Ад равносильно не зарабатыванию денег, все «обещания» и моральные обязанности, которые нельзя отстаивать в Судах по мелким искам, обращаются тщетно. Деньги ему можно приказать заплатить, но ничего больше. Я не слышал во всей Прошлой Истории и не ожидаю услышать во всей Будущей Истории ни об одном Обществе где-либо под Божьими Небесами, поддерживающем себя на такой Философии. Вселенная устроена не так; она устроена иначе. Человек или нация людей, которые думают, что она устроена так, маршируют вперед, не сомневаясь, шаг за шагом; но маршируют — куда, мы знаем! За эти последние два столетия Атеистического Правления (почти два столетия сейчас, со времени благословенной реставрации его Священного Величества и Защитника Веры, Карла Второго), я считаю, что мы довольно хорошо исчерпали то, что было «твердой землей» для нас, чтобы маршировать по ней; — и теперь, весьма зловеще, содрогаемся, шатаемся и, будем надеяться, пытаемся отпрянуть на краю утеса!

Ибо из этого, что мы называем Атеизмом, исходит так много других «измов» и фальшей, каждая фальшь со своим несчастьем по пятам! — Душа — это не ветер (spiritus, или дыхание), заключенный в капсулу; Всемогущий Творец — не Часовщик, который однажды, в древние незапамятные времена, создав свой Часовой механизм Вселенной, сидит с тех пор и смотрит, как он идет! Отнюдь нет. Отсюда исходит Атеизм; исходят, как мы говорим, многие другие «измы»; и как сумма всего, исходит Лакейство, противоположность Героизма; печальный корень всех бед вообще. Ибо действительно, как никто никогда не видел вышеупомянутый ветряной элемент, заключенный в свою капсулу, и находит его в конечном счете более отрицаемым, чем постижимым; так же он находит, вопреки Бриджуотерским завещаниям, вашего Часовщика Всемогущего делом совершенно сомнительным, делом отрицаемым; — и соответственно отрицает его, а вместе с ним и так много другого. Увы, не знаешь, что и сколько еще! Ибо вера в Невидимое, Невыразимое, Божественное, присутствующее повсюду во всем, что мы видим, делаем и терпим, есть сущность всякой веры вообще; и если это однажды отрицается, или, что еще хуже, утверждается только губами и только из связанных молитвенников, что еще остается правдоподобным? Что хорошо упорядоченное Ханжество — это рыночное Ханжество; что Героизм означает освещенное газом Лицедейство; что, если смотреть «ясными глазами» (как они называют Лакейские глаза), никто не является Героем, или когда-либо был Героем, но все люди — Лакеи и Подлецы. Проклятая практическая квинтэссенция всех видов Неверия! Ибо если сейчас нет Героя, и сам Лицедей начинает быть разгаданным, какая надежда есть для семени Адама здесь, внизу? Мы — обреченная вечная добыча Шарлатана; который, то в одном обличье, то в другом, должен обокрасть нас, ощипать и съесть нас такими способами, какие ему удобны. Ибо о способах и обличьях я мало забочусь. Шарлатан однажды неизбежен, пусть он придет быстро, пусть он ощипает и съест меня; — быстро, чтобы я мог, по крайней мере, покончить с ним; ибо в его Шарлатанском мире у меня не может быть желания задерживаться. Хотя он убьет меня, все же я не буду доверять ему. Хотя он покорит нации и заставит всех Лакеев Вселенной кричать у него на пятках, все же я буду хорошо знать, что он — Пустота; что для него и его подобных не назначено продолжения, кроме как в Геенне и Озере. Увы, Атеистический мир, от своих самых высоких вершин Небес и Вестминстер-холла, вниз через бедные семифутовые Шляпы и «Неправды, ставшие голодными», вниз к самым низким подвалам и заброшенным логовам голода, очень жалок.

Один из шотландских фактов доктора Элисона поразил нас сильно. Бедная ирландская вдова, чей муж умер в одном из переулков Эдинбурга, вышла со своими тремя детьми, лишенная всяких средств, просить помощи у Благотворительных Учреждений этого города. В этом Благотворительном Учреждении, а затем в том ей было отказано; ее отсылали от одного к другому, никто не помог; — пока она не исчерпала их все; пока ее силы и сердце не отказали ей: она слегла с сыпным тифом; умерла и заразила свой переулок тифом, так что «семнадцать других человек» умерли там от тифа в результате. Гуманный Врач спрашивает после этого, как будто с сердцем, слишком полным для слов: Разве не было бы экономией помочь этой бедной Вдове? Она заболела сыпным тифом и убила семнадцать из вас! — Очень любопытно. Одинокая ирландская вдова обращается к своим собратьям, как будто говоря: «Смотрите, я тону, лишенная помощи: вы должны помочь мне! Я ваша сестра, кость от кости вашей; один Бог создал нас: вы должны помочь мне!» Они отвечают: «Нет, невозможно; ты нам не сестра». Но она доказывает свое сестринство; ее сыпной тиф убивает их: они действительно были ее братьями, хотя и отрицали это! Приходилось ли когда-нибудь человеческому существу опускаться ниже для доказательства?

Ибо, как действительно было очень естественно в таком случае, все управление Бедными со стороны Богатых давно было передано Спросу-и-предложению, Лэссе-фэр и тому подобному и повсеместно объявлено «невозможным». «Вы нам не сестра; какая тень доказательства есть? Вот наши пергаменты, наши замки, доказывающие бесспорно, что наши денежные сейфы — наши, и вы не имеете к ним никакого отношения. Уходите! Это невозможно!» — Ну, а что бы ты сам хотел, чтобы мы сделали? — кричат возмущенные читатели. Ничего, мои друзья, — пока вы снова не обретете душу для себя. До тех пор все вещи «невозможны». До тех пор я не могу даже приказать вам купить, как сделали бы древние спартанцы, на два пенса пороха и свинца и кратчайшим путем застрелить до смерти эту бедную ирландскую вдову: даже это для вас «невозможно». Ничего не остается, кроме как ей доказать свое сестринство, умерев и заразив вас тифом. Семнадцать из вас, лежащих мертвыми, не будут отрицать такого доказательства, что она была плотью от плоти вашей; и, возможно, кто-то из живых примет это к сердцу.

«Невозможно»: о некотором двуногом животном с перьями говорят, что если начертить вокруг него отчетливый меловой круг, он сидит в заключении, как будто опоясанный железным кольцом Судьбы; и умрет там, хотя и в пределах видимости съестного, — или будет сидеть в больной нищете там и будет откормлен до смерти. Имя этого бедного двуногого животного — Гусь; и из него делают, когда он хорошо откормлен, Pâté de foie gras, высоко ценимый некоторыми!

Наблюдения за управлением бедными в Шотландии, Уильям Палтни Элисон, доктор медицины. (Эдинбург, 1840.)

ГЛАВА III.

Евангелие Дилетантизма.

Но в конце концов, Евангелие Дилетантизма, порождающее Правящий Класс, который не правит и даже в малейшей степени не понимает, что он обязан или должен править, еще печальнее, чем Евангелие Маммонизма. Маммонизм, как мы сказали, по крайней мере работает; это же остается праздным. Маммонизм захватил некоторую часть послания Природы человеку; и, захватив это и следуя ему, будет захватывать и присваивать все больше и больше послания Природы: но Дилетантизм упустил его полностью. «Зарабатывай деньги»: это будет означать к тому же «Работай, чтобы заработать деньги». Но «Иди изящно праздно в Мейфэр», что это значит или может значить? Праздная, охраняющая дичь и даже принимающая хлебные законы Аристократия в такой Англии, как наша: видел ли мир, если мы задумаемся, когда-либо такой феномен до самого последнего времени? Может ли он долго продолжать видеть такой?

Соответственно, бессильное, наглое Ничегонеделание на Практике и Ничегонеговорение в Речи, которые мы вынуждены наблюдать с той стороны наших дел, совершенно поразительны. Хлебный закон, демонстрирующий себя открыто в течение десяти лет или более, с «аргументами», заставляющими ангелов и некоторые другие классы существ плакать! Ибо люди не стыдятся вставать в Парламенте и в других местах и говорить вещи, которые они не думают. «Целесообразность», «Необходимости Партии» и т. д. и т. п.! Неизвестно, что Язык Человека — священный орган; что Человек сам по себе определяется в Философии как «Воплощенное Слово»; если Слова нет, то и Человека нет, а вместо него — Призрак! Вот так Абсурды могут жить достаточно долго — все еще ходя и говоря сами за себя, годы и десятилетия после того, как мозги уже совсем вышли! Как же «мошенники и трусы» когда-нибудь будут «арестованы» при таком раскладе?

«Ни один человек в этом вашем модном Лондоне», — сказал бы друг Зауэртейг, — «не говорит мне прямого слова. Каждый человек чувствует себя обязанным быть чем-то большим, чем просто прямым; быть к тому же едким, остроумным, декоративным. Его жалкая частица смысла должна быть втиснута в какую-то эпиграмматическую форму, чтобы она могла уколоть меня; — возможно (это самое обычное), быть перевернутой с ног на голову, чтобы я мог лучше запомнить ее! Такая ухмыляющаяся пустота очень печальна для души человека. Человеческие лица не должны ухмыляться на тебя, как маски; они должны смотреть на тебя, как лица! Я люблю честный смех, как солнечный свет; но не нечестный: большинство видов танцев тоже; но вид святого Вита — вовсе нет! Модный остроумец, ach Himmel! если ты спросишь, кто из них, он или Череп, будет более веселой компанией для меня? пожалуйста, не присылай его!»

Неискренняя Речь, поистине, есть основной материал неискреннего Действия. Действие висит, так сказать, растворенным в Речи, в Мысли, тенью которой является Речь; и осаждается из нее. Вид Речи в человеке знаменует вид Действия, которое вы получите от него. Наша Речь в эти современные дни стала поразительной. Джонсон жаловался: «Никто не говорит серьезно, сэр; нет серьезного разговора». Для нас всякая серьезная речь людей, как речь пуритан Семнадцатого века, католиков Двенадцатого века, немецких поэтов этого Века, стала жаргоном, более или менее безумным. Кромвель был сумасшедшим и шарлатаном; Ансельм, Бекет, Гете — ditto ditto.

Пожалуй, немногие повествования в Истории или Мифологии более значимы, чем то мусульманское, о Моисее и Жителях у Мертвого моря. Племя людей жило на берегах того самого Асфальтового озера; и, забыв, как мы все слишком склонны делать, внутренние факты Природы и приняв фальши и внешние подобия ее, они пришли в печальные условия — граничащие, действительно, с некоторым гораздо более глубоким Озером. После чего добрым Небесам было угодно послать им Пророка Моисея с поучительным словом предостережения, из которого могли бы возникнуть «меры по исправлению» не одна и не две. Но нет: люди Мертвого моря обнаружили, как всегда делает вид лакеев в героях или пророках, никакой красоты в Моисее; слушали с настоящей скукой Моисея, с легкой ухмылкой или со спленотическим сопением и насмешками, делая вид, что даже зевают; и дали понять, короче говоря, что они нашли его обманщиком и даже занудой. Такова была откровенная теория, которую эти люди Асфальтового озера сформировали для себя о Моисее: что, вероятно, он был обманщиком, что, безусловно, он был занудой.

Моисей удалился; но Природа и ее строгие правдивости не удалились. Люди Мертвого моря, когда мы в следующий раз отправились навестить их, были все «превращены в Обезьян»; сидя на деревьях там, ухмыляясь теперь самым непринужденным образом; болтая и лепеча самую подлинную чепуху; находя всю Вселенную теперь самым бесспорным Обманом! Вселенная стала Обманом для этих Обезьян, которые считали ее таковым. Там они сидят и болтают, по сей час: только, я полагаю, каждую субботу к ним возвращается смутное полусознание, полувоспоминание; и они сидят, со своими сморщенными, прокопченными лицами и таким видом высшей трагичности, какой могут иметь Обезьяны; глядя через те свои мигающие, задымленные глаза в чудеснейшие вселенские дымные Сумерки и неразборчивый беспорядочный Мрак Вещей; полностью Неопределенность, Непостижимость, они и она; и в качестве комментария к этому, кое-где немузыкальное болтание или мяуканье: — самый правдивый, самый трагичный Обман, мыслимый умом человека или обезьяны! Они не использовали свои души; и поэтому потеряли их. Их поклонение в субботу теперь — сидеть там, с немузыкальными визгами, и полувспоминать, что у них были души.

Разве ты никогда, о Путешественник, не сталкивался с группами этого племени? Мне кажется, они стали несколько многочисленны в наши дни.

Коран Сейла (Введение).

ГЛАВА IV.

СЧАСТЛИВЫЙ.

Всякий труд, даже прядение хлопка, благороден; труд — единственное, что благородно: пусть это будет здесь сказано и утверждено еще раз. И точно так же всякое достоинство болезненно; жизнь в покое не для любого человека, ни для любого бога. Жизнь всех богов представляется нам как Возвышенная Печаль — серьезность Бесконечной Битвы против Бесконечного Труда. Наша высшая религия называется «Поклонением Скорби». Для сына человеческого нет благородной короны, хорошо носимой или даже плохо носимой, которая не была бы терновым венцом! — Эти вещи, в произнесенных словах или, что еще лучше, в прочувствованных инстинктах, живых в каждом сердце, были когда-то хорошо известны.

Разве вся никчемность, весь Атеизм, как я его называю, человеческих путей в этих поколениях не отражается для нас в той невыразимой Жизненной философии его: Претензии быть тем, что он называет «счастливым»? У каждого самого жалкого вертлявого человечка, который ходит в своей коже, голова наполнена представлением, что он есть, будет или по всем человеческим и божественным законам должен быть «счастливым». Его желания, самого жалкого вертлявого человечка, должны быть исполнены для него; его дни, самого жалкого вертлявого человечка, должны течь в вечно нежном потоке наслаждения, невозможном даже для богов. Пророки проповедуют нам: Ты должен быть счастливым; ты должен любить приятные вещи и находить их. Люди кричат: Почему мы не нашли приятных вещей?

Мы строим нашу теорию Человеческих Обязанностей не на каком-либо Принципе Величайшего Благородства, пусть даже ошибочном; нет, но на Принципе Величайшего Счастья. «Слово Душа у нас, как в некоторых славянских диалектах, кажется синонимом Желудка». Мы защищаем и говорим в наших Парламентах и в других местах не от Души, а от Желудка; — почему, собственно, наши доводы так медленно приносят пользу. Мы защищаем не Божью Справедливость; мы не стыдимся стоять, крича и защищая наши собственные «интересы», наши собственные ренты и торговые прибыли; мы говорим: Это «интересы» столь многих; в нас есть такое сильное желание к ним! Мы требуем Свободной Торговли, с большим справедливым шумом и благожелательностью, чтобы более бедные классы, которые в настоящее время ужасно плохо живут, могли иметь более дешевый бекон из Нового Орлеана. Люди спрашивают на платформах Свободной торговли: Как можно поддерживать неукротимый дух англичан без обилия бекона? Мы станем разоренной Нацией! — Конечно, мои друзья, обилие бекона — это хорошо и необходимо: но, я сомневаюсь, вы никогда не получите даже бекона, стремясь только к этому. Вы — люди, а не хищные животные, хорошо используемые или плохо используемые! Ваш Принцип Величайшего Счастья кажется мне быстро становящимся довольно несчастным. — Что, если бы мы перестали болтать о «счастье» и оставили его покоиться на своей собственной основе, как это было раньше!

Одаренный Байрон восстает в своем гневе; и, чувствуя слишком уверенно, что он со своей стороны не «счастлив», объявляет об этом в очень яростных выражениях, как о новости, которая может быть интересной. Это явно удивило его сильно. Неприятно видеть человека и поэта, вынужденного провозглашать на улицах такие вести: но в целом, как идут дела, это не самое неприятное. Байрон говорит правду в этом вопросе. Большая аудитория Байрона указывает на то, насколько правдивым это ощущается.

«Счастливым», мой брат? Прежде всего, какая разница, счастлив ты или нет! Сегодня становится Вчера так быстро, все Завтра становятся Вчерашними днями; и тогда нет никакого вопроса вообще о «счастье», а совсем другой вопрос. Нет, у тебя осталось такое священное сострадание хотя бы к самому себе, твои самые боли, однажды перейдя во Вчера, становятся радостями для тебя. Кроме того, ты не знаешь, какая небесная блаженность и незаменимая целительная добродетель была в них; ты узнаешь это только через много дней, когда станешь мудрее! — Доброжелательный старый Хирург сидел однажды в нашей компании с Пациентом, заболевшим от обжорства, которого он только что, слишком кратко, по мнению Пациента, осматривал. Глупый Пациент все еще с интервалами продолжал прерывать наш дискурс, который обещал принять философский оборот: «Но я потерял аппетит», — сказал он, упрекающе, с тоном раздраженного пафоса; «У меня нет аппетита; я не могу есть!» — «Мой дорогой друг», — ответил Доктор самым мягким тоном, — «это не имеет ни малейшего значения»; — и продолжил свои философские рассуждения с нами!

Или читатель не знает историю того шотландского железного Мизантропа? Обитатели какого-то городского особняка в тех Северных краях были приведены в самый страшный ужас несомненными симптомами призрака, обитающего в соседнем доме или, возможно, даже в перегородке! Всегда в определенный час, со сверхъестественным скрежетом, рычанием и визгом, которые сопровождали как бас, начиналась эта песня ужасным, получленораздельным, неземным голосом: «Однажды я был сч-сч-счастлив, но теперь я несчастен! Клац-клац-клац, скреж-ж-ж, вуз-з: Однажды я был сч-сч-счастлив, но теперь я несчастен!» — Покойся, покойся, встревоженный дух; — или, действительно, как сказал добрый старый Доктор: Мой дорогой друг, это не имеет ни малейшего значения! Но нет; встревоженный дух не мог успокоиться; и для соседей, раздраженных, напуганных или, по крайней мере, невыносимо утомленных им, это имело такое значение, что они должны были пойти и осмотреть его комнату с привидениями. В его комнате с привидениями они обнаруживают, что встревоженный дух — это несчастный — Подражатель Байрона? Нет, это несчастный ржавый вертел для мяса, скрежещущий и скрипящий от ржавчины и работы; и это, на шотландском диалекте, есть его Байроническая музыкальная Жизненная философия, спетая по мере способностей!

Поистине, я думаю, что человек, который ходит, суетясь и шумя из-за своего «счастья», — суетясь, и будь то голосование, сочинение поэм или каким-либо образом возясь и напрягаясь, — он не тот человек, который поможет нам «арестовать наших мошенников и трусов»! Нет; он скорее на пути к увеличению их числа — по крайней мере, на одну единицу и его хвост! Заметьте также, что все это — современное дело; принадлежит не старым героическим временам, а этим трусливым новым временам. «Счастье — цель и смысл нашего бытия», все это очень жалкое рассуждение в основе своей, если мы хорошо посчитаем, еще не имеет двух столетий в мире.

Единственное счастье, о котором когда-либо беспокоился храбрый человек, — это счастье, достаточное для того, чтобы выполнить свою работу. Не «Я не могу есть!», а «Я не могу работать!» — вот бремя всех мудрых жалоб среди людей. Это, в конце концов, единственное несчастье человека: что он не может работать; что он не может выполнить свое предназначение как человека. Смотрите, день быстро проходит, наша жизнь быстро проходит; и приходит ночь, когда никто не может работать. Ночь пришла, наше счастье, наше несчастье — все это упразднено; исчезло, начисто ушло; вещь, которая была: «не имеет ни малейшего значения», были ли мы счастливы, как эвпептичный Кертис, как самый толстый поросенок Эпикура, или несчастны, как Иов с черепками, как музыкальный Байрон с Гяурами и сердечной чувствительностью; как немузыкальный вертел с тяжелым трудом и ржавчиной! Но наша работа — смотрите, она не упразднена, она не исчезла: наша работа, смотрите, она остается, или ее отсутствие остается; — на бесконечные Времена и Вечности, остается; и это теперь единственный вопрос с нами навсегда. Короткий шумный День, с его шумными призраками, его бедными бумажными коронами, позолоченными мишурой, ушел; и божественная вечная Ночь, с ее звездными диадемами, с ее тишиной и ее правдивостью, пришла! Что ты сделал и как? Счастье, несчастье: все это было лишь заработком, который у тебя был; ты потратил все это, поддерживая себя на пути сюда; ни монеты из этого не осталось с тобой, все потрачено, съедено: а теперь твоя работа, где твоя работа? Быстро, выкладывай ее; давай посмотрим твою работу!

По правде говоря, если бы человек не был бедным голодным трусом и даже во многом болваном к тому же, он перестал бы критиковать свою еду в такой степени; и критиковал бы себя скорее, что он делает со своей едой!

ГЛАВА V.

АНГЛИЧАНЕ.

И все же, со всеми твоими теоретическими банальностями, какая глубина практического смысла в тебе, великая Англия! Глубина смысла, справедливости и мужества; в которой, при всех чрезвычайных ситуациях и мировых недоумениях, и при этой самой сложной из чрезвычайных ситуаций, в которой мы сейчас живем, все еще есть надежда, все еще есть уверенность!

Англичане — немой народ. Они могут совершать великие дела, но не описывать их. Как древние римляне и некоторые немногие другие, их Эпическая Поэма написана на поверхности Земли: Англия — ее Знак! Жалуются, что у них нет художников: один Шекспир, правда; но вместо Рафаэля только Рейнольдс; вместо Моцарта ничего, кроме мистера Бишопа: ни картины, ни песни. И все же они произвели одного Шекспира: подумайте, как элемент шекспировской мелодии лежит, заключенный в их природе; вынужденный раскрываться в простых Хлопчатобумажных фабриках, Конституционных Правительствах и тому подобном; — тем более интересно, когда он становится видимым, как даже в таких неожиданных формах ему удается это сделать! Гете говорил о Лошади, как впечатляюще, почти трогательно было то, что животное с такими качествами должно стоять так препятствуемым; его речь — не что иное, как нечленораздельное ржание, его ловкость — просто копытность, пальцы все сжаты, связаны вместе, ногти на пальцах коагулированы в простое копыто, подкованное железом. Тем более значительны, думает он, те вспышки глаз этого благородного четвероногого; те гарцевания, изгибы шеи, облеченной в гром.

Собака Знания имеет свободную речь; но Боевой конь почти нем, очень далек от свободы! Это именно так. Поистине, ваши самые свободные высказывания отнюдь не всегда лучшие: они скорее худшие; самые слабые, самые тривиальные; их смысл быстрый, но малый, эфемерный. Порекомендуйте меня молчаливым англичанам, молчаливым римлянам. Да и молчаливые русские, тоже, я верю, стоят чего-то: разве они не дрессируют даже сейчас, под большим поношением, огромный полуварварский полумир от Финляндии до Камчатки, в правило, подчинение, цивилизацию — действительно в старом римском стиле; не говоря ни слова об этом; тихо слушая, как всевозможные ругательные Способные Редакторы говорят! В то время как ваши вечно говорящие, вечно жестикулирующие французы, например, что они в этот момент дрессируют? — Да и из всех животных, самые свободные в речи, я бы судил, — это род Simia: идите в индийские леса, говорят все Путешественники, и посмотрите, какая это бойкая, ловкая, неугомонная Обезьянья популяция!

Сказанное Слово, написанная Поэма, как говорят, есть воплощение человека; насколько больше Сделанная Работа. Все, что есть морали и интеллекта; что есть терпения, настойчивости, верности, метода, проницательности, изобретательности, энергии; одним словом, все, что есть Силы в человеке, будет написано в Работе, которую он делает. Работать: почему, это значит испытать себя против Природы и ее вечных безошибочных Законов; они скажут истинный вердикт относительно человека. Столько добродетели и способностей мы нашли в нем; столько и не больше! У него была такая способность гармонизировать себя со мной и моими неизменными вечно правдивыми Законами; сотрудничать и работать, как я велел ему; — и преуспел, и не преуспел, как вы видите! — Работая, как великая Природа велела ему: разве это не означает добродетель своего рода; да, всех видов? Хлопок может быть спряден и продан, ланкаширские рабочие могут быть заставлены прясть его, и в конце концов у одного есть тканые полотна, и он продает их, следуя правилам Природы в этом вопросе: не следуя правилам Природы, у вас их нет. У вас их нет — нет Хлопчатобумажного полотна для продажи: Природа предъявляет счет против вас; ваша «Сила» — не Сила, а Бесполезность! Пусть способности будут почитаемы, насколько они являются способностями. Человек, который может преуспеть в работе, для меня всегда человек.

Как любишь видеть его дородную фигуру, этого толстокожего, казалось бы, непрозрачного, возможно, угрюмого, почти глупого Человека Практики, противопоставленного какому-то легкому ловкому Человеку Теории, полностью оснащенному ясной логикой и способному где угодно дать вам Почему за Потому! Ловкий Человек Теории, такой легкий в движении, ясный в речи, с луком, полностью натянутым, и колчаном, полным стрел-аргументов, — конечно, он собьет дичь, пронзит повсюду сердце дела; восторжествует повсюду, как он доказывает, что он должен и обязан сделать? К вашему изумлению, оказывается чаще всего Нет. Облачно-бровистая, толстоподошвенная, непрозрачная Практичность, без логической речи, в основном в молчании, с кое-где низким ворчанием или рычанием, имеет в себе то, что превосходит всякую логическую речь: Согласованность с Невысказанным. Высказываемое, которое лежит сверху, как поверхностная пленка или внешняя кожа, является его или не является его: но Делаемое, которое достигает центра Мира, вы находите его там!

У сурового Бриндли мало что можно сказать за себя; суровый Бриндли, когда трудности накапливаются на нем, удаляется молча, «обычно в свою постель»; удаляется «иногда на три дня подряд в свою постель, чтобы он мог быть в полном уединении там», и установить в своей грубой голове, как трудности могут быть преодолены. Некрасноречивый Бриндли, смотрите, он сковал моря вместе; его корабли видимо плавают над долинами, невидимо через сердца гор; Мерси и Темза, Хамбер и Северн пожали друг другу руки: Природа наиболее слышно отвечает: Да! Человек Теории натягивает свой полностью согнутый лук: Факт Природы должен упасть пораженным, но не падает: его логическая стрела отскакивает от него, как от чешуйчатого дракона, и упрямый Факт продолжает идти своим путем. Как странно! В основе своей вам придется схватиться ближе с драконом; принять его близко к себе, реальной способностью, а не кажущейся способностью; попробовать, сильнее ли вы или он сильнее. Схватитесь с ним, боритесь: чистая упрямая жесткость мышц; но гораздо больше, то, что мы называем жесткостью сердца, что будет означать настойчивость, полную надежды и даже отчаянную, непобедимое терпение, спокойную откровенную открытость, ясность ума: все это будет «силой» в борьбе с вашим драконом; реальная сила всего человека в этой работе, мы получим меру его здесь.

Из всех Наций в мире в настоящее время англичане — самые глупые в речи, самые мудрые в действии. Так же хорошо, как «немая» Нация, говорю я, которая не может говорить и никогда еще не говорила — несмотря на Шекспиров и Мильтонов, которые показывают нам, какие возможности есть! — О мистер Булл, я смотрю в это угрюмое лицо твое со смесью жалости и смеха, но также с удивлением и почтением. Ты не жалуешься, мой прославленный друг; и все же я верю, что сердце твое полно скорби, невысказанной печали, серьезности — глубокая меланхолия (как некоторые говорили) основа твоего бытия. Бессознательно, ибо ты не говоришь ни о чем, эта великая Вселенная велика для тебя. Не легкостью плавания, а упорной силой плавания ты проложишь свой путь. Судьбы поют о тебе, что ты много раз будешь считаться ослом и тупым волом, и будешь с божественным безразличием верить в это. Мой друг — и это все неправда, ничего никогда не было более ложным по факту! Ты из тех великих, чье величие маленький прохожий не различает. Твоя самая глупость мудрее их мудрости. Великая vis inertiæ есть в тебе; сколько великих качеств, неизвестных маленьким людям! Природа одна знает тебя, признает твой объем и силу: твой Эпос, невоспетый в словах, написан огромными буквами на лице этой Планеты — морские молы, хлопковая торговля, железные дороги, флоты и города, Индийские Империи, Америки, Новые Голландии; читаемый по всей Солнечной Системе!

Но немые русские тоже, как я сказал, они, дрессируя всю дикую Азию и дикую Европу в военный строй и ряды, ужасное, но до сих пор процветающее предприятие, все еще более немы. Древние римляне также не могли говорить, в течение многих веков — не до тех пор, пока мир не стал их; и так много говорящих Греций, их логические стрелы все потрачены, были поглощены и упразднены. Логические стрелы, как они отскакивали тщетно от упорных толстокожих Фактов; Фактов, которые можно было побороть только реальной энергией римских мышц! — Что касается меня, я чту, в эти громко болтающие дни, всех Молчаливых скорее. Великое Молчание то римлян — да самое великое из всех, разве не то богов! Даже Тривиальность, Слабоумие, которое может сидеть молча, насколько почтенно оно в сравнении! «Талант молчания» — наш фундаментальный. Великая честь тому, чей Эпос — мелодичный гекзаметрический Илиада; не звенящая Фальшивая Илиада, ничего истинного в ней, кроме гекзаметров и форм только. Но еще большая честь, если его Эпос — могучая Империя, медленно построенная вместе, могучая Серия Героических Дел — могучее Покорение Хаоса; который Эпос «Вечные Мелодии» имеют, и должны иметь, информировали и пребывали в нем, как он пел сам себя! Нет ошибки в том последнем Эпосе. Дела больше, чем Слова. Дела имеют такую жизнь, немую, но неоспоримую, и растут, как живые деревья и фруктовые деревья; они населяют пустоту Времени и делают ее зеленой и достойной. Почему дуб должен доказывать логически, что он должен расти и будет расти? Посадите его, попробуйте его; какие дары прилежной рассудительной ассимиляции и секреции он имеет, прогресса и сопротивления, силы расти, тогда заявят о себе. Мой глубоко почитаемый, прославленный, чрезвычайно нечленораздельный мистер Булл! —

Спросите Булла о его высказанном мнении по любому вопросу — зачастую сила тупости не может идти дальше. Вы стоите молча, недоверчиво, как над банальностью, которая граничит с Бесконечностью. Церковничества, Диссентеризмы, Пьюзеизмы, Бентамизмы, Колледжские Философии, Модные Литературы этого человека не имеют аналогов в этом мире. Пророчество Судьбы исполнено; вы называете человека волом и ослом. Но заставьте его однажды работать — почтенный человек! Его высказанный смысл почти ничто, девять десятых его — ощутимая чепуха: но его невысказанный смысл, его внутреннее молчаливое чувство того, что истинно, что согласуется с фактом, что выполнимо и что невыполнимо — это ищет себе подобного в мире. Ужасный работник; неотразимый против болот, гор, препятствий, беспорядка, нецивилизованности; повсюду побеждающий беспорядок, оставляя его позади себя как метод и порядок. Он «удаляется в свою постель на три дня» и обдумывает!

Более того, при всей своей тупости, наш дорогой Джон — после бесконечных метаний и неисчислимых банальностей, изреченных с бочек и парламентских трибун, — все же приходит к верному выводу; вы можете быть уверены, что его шатания и метания спустя годы или столетия закончатся устойчивым равновесием. Устойчивым равновесием, говорю я; с центром тяжести в самой нижней точке, — а не неустойчивым, с центром тяжести в самой высокой, как это, по моим наблюдениям, проделывали более расторопные люди! Ибо, право, если достаточно долго метаться и шататься, вы избежите худшей ошибки — остановиться с центром тяжести в самой высокой точке; ваш центр тяжести неизбежно опустится в самую нижнюю точку и останется там. Если медлительность — то, что мы в своем нетерпении называем «тупостью», — это цена устойчивого равновесия в противовес неустойчивому, стоит ли нам жалеть о некоторой медлительности? В конце концов, не последнее из достойных восхищения качеств Булля — это его невосприимчивость к логике; он упорствует в течение значительных периодов, десяти лет или более, как в случае с Хлебными законами, даже когда все аргументы и тени аргументов уже развеялись, и даже уличные мальчишки хихикают над доводами, которые он приводит. Логика — Λογικη, «искусство речи» — действительно говорит то-то и то-то; все ясно: тем не менее Булль все еще качает головой; он хочет посмотреть, не кроется ли в этом деле что-то иное, нелогичное, еще не «высказанное», еще не способное быть «высказанным», как это так часто бывает! — Мое твердое убеждение состоит в том, что, оказавшись теперь заколдованным, закованным в кандалы по рукам и ногам в Бастилиях Работных домов и других местах, он на три дня заляжет в постель и придет к тому или иному выводу! Его трехлетняя «полная стагнация торговли», увы, разве это не достаточно мучительное «лежание в постели для размышлений о самом себе»? Бедный Булль!

Булль — прирожденный консерватор; и за это я также невыразимо его уважаю. Все великие народы консервативны; они медленно верят в новизну; терпеливы к множеству ошибок в текущей действительности; глубоко и навсегда уверены в величии, заключенном в ЗАКОНЕ, в Обычае, однажды торжественно установленном и ныне давно признанном справедливым и окончательным. — Верно, о Радикальный Реформатор, нет такого Обычая, который мог бы, собственно говоря, быть окончательным; ни одного. И все же ты видишь Обычаи, которые во всех цивилизованных странах считаются окончательными; более того, под древнеримским именем Mores они считаются Нравственностью, Добродетелью, Законами самого Бога. Таковыми, уверяю тебя, являются многие из них; таковыми почти все они когда-то были. И я глубоко уважаю твердый характер — тупица, скажешь ты; да, но тупица благонравный, и самый благонравный из всех, — который почитает все «Обычаи, однажды торжественно признанные», за незыблемые, божественные и за правило, по которому человеку следует идти, ни в чем не сомневаясь и не расспрашивая далее. Что бы с нами стало, если бы вся жизнь и деятельность людей во всех своих проявлениях оставались проблемой, гипотетическим поиском, который нужно решать мучительными логическими построениями и бэконовскими индукциями! Клерк в Истчипе не может тратить день на проверку своей таблицы для расчетов; он должен принимать ее как проверенную, верную и неоспоримую; иначе его бухгалтерия по методу двойной записи встанет. «Где ваша разнесенная по счетам Главная книга?» — спрашивает вечером хозяин. — «Сэр, — отвечает другой, — я проверял свою таблицу для расчетов и обнаружил некоторые ошибки. Главная книга — !» — Представьте себе такое!

Правда, все зависит от того, чтобы ваша таблица для расчетов была умеренно правильной — чтобы она не была невыносимо неверной! Таблица для расчетов, которая привела к таким вот отчетливым записям в вашей Главной книге: «Кредитор — английский народ с пятнадцатью сотнями лет честного Труда; и Дебитор — за проживание в заколдованных Бастилиях Работных домов: Кредитор — за завоевание величайшей Империи, которую когда-либо видело Солнце; и Дебитор — за Бездельничество и слово «Невозможно», написанное на всех ведомствах ее правительства: Кредитор — за горы заработанных золотых слитков; и Дебитор — за отсутствие Хлеба, который можно было бы на них купить:» — такая таблица для расчетов, мне кажется, начинает вызывать подозрения; более того, она перестает и уже перестала быть просто подозрительной! Такая таблица для расчетов — это солецизм в Истчипе; и она должна, как бы ни поджимали дела, и будет, и должна быть хоть немного исправлена. Дела больше не могут идти с ней. Самый консервативный английский народ, самый толстокожий, самый терпеливый из народов, вынужден как своей логикой, так и своей нелогикой, как вещами «высказанными», так и вещами, еще не высказанными или не очень-то высказываемыми, но лишь ощущаемыми и совершенно невыносимыми, стать всецело Реформирующим народом. Их Жизнь, в нынешнем виде, перестала быть для них возможной.

Не подгоняйте этот благородный молчаливый народ; не будите ярость берсерка, которая дремлет в нем! Знаете ли вы их Кромвелей, Гемпденов, их Пимов и Брэдшоу? Людей весьма мирных, но людей, которых можно сделать весьма грозными! Людей, которые, подобно их старым тевтонским отцам во времена Агриппы, «имеют душу, презирающую смерть»; для которых «смерть» по сравнению с ложью и несправедливостью — ничто; — «в которых есть ярость, непобедимая даже бессмертными богами!» До этого английский народ уже брал за бороду весьма сверхъестественно выглядящие Призраки, говоря по сути: «А если ты и был «сверхъестественным»? Ты со своими «божественными правами», превратившимися в дьявольские бесчинства? Ты — даже не «естественный»; подлежащий обезглавливанию; полностью истребимый!» — Да, сколь божественным было терпение этого народа, столь же божественным будет и должно быть его нетерпение. Прочь, вы, скандальные Практические Солецизмы, дети самого Князя Тьмы; вы почти разбили наши сердца; мы не можем и не будем больше терпеть вас. Уходите, говорим мы; убирайтесь, пока игра еще идет! Клянусь Всевышним Богом, чьими сынами и рожденными миссионерами являются истинные люди, вы не останетесь здесь! Вы и мы стали несовместимы; мы больше не можем жить в одном доме. Либо вы должны уйти, либо мы. Жаждете испытать, кто из нас?

О мои друзья-консерваторы, которые все еще особо именуете себя и стремитесь доказать, что вы «Консерваторы», хотел бы я, чтобы Небеса позволили мне убедить вас в этом древнем как мир факте, вернее которого нет даже у Судьбы: что только Истина и Справедливость способны быть «сохранены» и сбережены! Вещь, которая несправедлива, которая не соответствует Божьему Закону, — неужели вы в Божьей Вселенной попытаетесь сохранить ее? Она так стара, говорите вы? Да, и тем с большей поспешностью вы, прежде всех остальных, должны стремиться к тому, чтобы она не стала еще старше! Если хотя бы малейший шепот в ваших сердцах подсказывает вам, что это нечестно, — поспешите, ради самого Консерватизма, тщательно исследовать это, чтобы немедленно и навсегда отбросить, если оно виновно. Как вы сохраните или можете сохранить то, что нечестно? «Невозможность» тысячекратно начертана на этом. И вы называете себя Консерваторами, Аристократиями: — не должны ли честь и благородство ума, если бы они покинули всю остальную Землю, найти свое последнее прибежище у вас? О несчастные!

Мертвая ветвь должна быть отсечена ради самого дерева. Старая? Да, она слишком старая. Много томительных зим она раскачивалась и скрипела там, грызла и разъедала своей мертвой древесиной органическую субстанцию и все еще живые волокна этого доброго дерева; много долгих лет ее уродливая голая коричневая поверхность портила прекрасную зеленую сень; каждый день она приносила вред, и только его: долой ее, ради дерева, если не ради чего-то еще; пусть Консерватизм, который хочет сохранить, отсечет ее. Разве ни один лесничий не предупреждал вас, что мертвая ветвь с мертвым корнем, оставленная торчать там, является инородной, ядовитой; она подобна мертвому железному шипу, какому-то ужасному ржавому лемеху, вонзенному в живую плоть; — более того, она гораздо хуже; ибо при каждом порыве ветра («коммерческий кризис» или что-то подобное) она трется и скрипит, дергается из стороны в сторону и не может лежать спокойно, как ваш мертвый железный шип.

Если бы я был Консервативной партией Англии (что является еще одной смелой фигурой речи), я бы ни за сто тысяч фунтов в час не позволил этим Хлебным законам продолжаться! Потоси и Голконда вместе взятые не купили бы моего согласия на них. Считаете ли вы, какие сокровищницы горького негодования они накапливают для вас в каждом справедливом английском сердце? Знаете ли вы, какие вопросы, не только о ценах на хлеб и скользящих шкалах, они заставляют каждого мыслящего англичанина задавать самому себе? Вопросы неразрешимые или доселе нерешенные; глубже, чем любой из наших логических отвесов может промерить: вопросы достаточно глубокие, — которые лучше было бы нам не называть даже в мыслях! Вы заставляете нас думать о них, начинать произносить их. Их произнесение началось; и где оно закончится, как вы думаете? Когда два миллиона наших братьев сидят в Работных домах, а пять миллионов, как дерзко говорят, «радуются картофелю», есть различные вещи, которые должны быть начаты, пусть даже они закончатся там, где смогут.

ГЛАВА VI.

ДВА СТОЛЕТИЯ.

Урегулирование, достигнутое нашим «Целительным парламентом» в год благодати 1660-й, хотя и осуществленное под всеобщие приветствия со всех четырех концов Британских владений, оказалось одним из самых скорбных, что когда-либо происходили в нашей стране. Оно называло себя и считалось Урегулированием величайших надежд и свершений, ярким, насколько это могли сделать пламя всеобщих смоляных бочек и костров: и теперь, оглядываясь назад с прозрением, которое дало нам испытание, мы находим его Урегулированием отчаяния. Если вдуматься, это было Урегулирование, призванное отныне править без Бога, лишь с приличным Притворством Бога.

Правление по христианскому Закону Божьему оказалось делом битв, потрясений, путаницы, бесконечно трудным делом: посему давайте теперь оставим его и будем править лишь тем количеством христианского Закона Божьего, которое — которое может оказаться тихим и удобным для нас. Какова цель Правительства? Направлять людей на путь, по которому им следует идти: к их истинному благу в этой жизни, порталу бесконечного блага в жизни грядущей? Направлять людей таким путем, и самих себя таким путем, который Создатель людей, чей взор устремлен на нас, одобрит в Великий День? — Или, увы, быть может, в конечном счете нет никакого Великого Дня, никакой уверенности в какой-либо грядущей жизни; а есть только эта жалкая жизнь, и то, сколько налогов, удовольствий, Нелл Гвин и развлечений мы сможем здесь собрать? В таком случае целью Правительства будет: подавлять всякий шум и беспокойство, будь то пуританская проповедь, псалмопение камеронианцев, воровской бунт, убийство, поджог или какой угодно шум, и — следить за тем, чтобы поставки не прекращались! Весьма примечательный вывод, если мы задумаемся о нем, и не без обилия плодов для нас. Тело Оливера Кромвеля, висевшее на Тайбернской виселице как символ пуританства, признанного тщетным, невыполнимым, отвратительным, — да, это висельное дерево стало указателем в весьма странную страну. Пусть искреннее пуританство умрет; пусть живет приличный Формализм, каким бы ханжеством он ни был или ни стал! Мы совершили приятное путешествие в этом направлении; и — прибываем на наш постоялый двор?

Поддерживать Четыре Иска Короны и следить за поступлением Налогов: в самой печальной серьезности, разве это не было с тех пор, даже в лучшие времена, почти единственной признанной целью и задачей Правительства? Религия, Христианская Церковь, Моральный долг; тот факт, что человек вообще обладает душой; что в жизни человека есть хоть какая-то вечная истина или справедливость, — было почти что тихо оставлено вне поля зрения. Церковь, правда, — увы, бесконечные разговоры и борьба, которые у нас были по поводу Высокой церкви, Низкой церкви, Расширения церкви, Церкви в опасности: мы приглашаем христианского читателя подумать, не было ли это слишком жалким фантомным криком сыча в разговорах и борьбе, как за «Церковь», — которую в настоящее время лучше не определять!

Но теперь, в эти безбожные два столетия, глядя на Англию, ее усилия и дела, если мы спросим: что из дел Англии принял Закон Природы, что на самом деле продвигал и признал истинным Царь Природы, — где наш ответ? Ни «Церковь» Херда и Уорбертона, ни Антицерковь Юма и Пейна; ни в какой форме Духовность Англии: все это уже видно, или начинает видеться, таким, какое оно есть; вещь, которую Природа не признает. С одной стороны — унылое Ханжество с воспоминанием о вещах благородных и божественных; с другой — лишь едкая Откровенность с пророчеством о вещах грубых, адских. Херд и Уорбертон увяли, как пожелтевший лист; ни одна значительная группа прозорливых людей не ищет там исцеления: атеистическая теория Пейна и Юма о том, что «вещи лучше оставить в покое», со Свободой, Равенством и тому подобным, также в наши дни объявляет себя ничем, неспособной удержать мир от пожара.

Теории и спекуляции обеих этих партий, и, можно сказать, всех промежуточных партий и лиц, оказываются вещами, которые Вечная Истина не приняла; вещами поверхностными, эфемерными, которые уже близкое Потомство, находя их уже мертвыми и побуревшими, собирается подавить и забыть. Духовность Англии за эти безбожные годы, так сказать, вся достойна забвения. Многое было написано: но вечные Писания Человечества получили мало дополнений: из всех английских книг, в стихах или прозе, в кожаном переплете или в бумажной обложке, сколько стихов было добавлено к ним? Наши самые мелодичные Певцы пели как бы из горла наружу: из внутреннего Сердца Человека, из великого Сердца Природы, ни через какого Папу или Филипса, не пришло никакого тона. Оракулы были немы. Короче говоря, Высказанное Слово Англии не было истинным. Высказанное Слово Англии оказывается тривиальным; недолговечным; не ценным, не пригодным как Слово, кроме как на проходящий день. Оно соответствовало преходящему Видимому; противоречило вечному Факту. К несчастью, это было не Слово, а Ханжество; беспомощное невольное Ханжество, более того, слишком часто хитрое добровольное; в любом случае, весьма скорбное Ханжество; Голос не Природы и Факта, а чего-то иного.

Со всеми своими жалкими недостатками, со своими войнами, спорами, со своими тред-юнионами, голодными восстаниями — это лишь ее Практическая Материальная Работа, которую Англия может показать! Это, и доселе почти ничего больше; но на самом деле это. Мрачная нечленораздельная истинность английского народа, неспособная выразить свой смысл словами, молча обратилась к вещам; и темные силы Материальной Природы ответили: «Да, это по крайней мере истинно, это не ложь!» Так отвечает Природа. «Пустые пустынные кустарники тропических болот стали Хлопковыми деревьями; и вот, при моем содействии, действительно сотканы рубашки — висящие непроданными, нераспределенными, но способные быть распределенными, способные покрыть обнаженные спины моих детей человеческих. Горы, старые как Творение, я позволила пробурить; битумные топливные склады, обломки лесов, которые были зелеными миллион лет назад, — я открыла их из своих тайных каменных камер, и они ваши, о англичане. Ваши огромные флоты, пароходы бороздят море; огромные Индии повинуются вам; из огромных Новых Англий и Антиподальных Австралий приходит прибыль и торговля в эту мою Старую Англию!» Так отвечает Природа. Практический Труд Англии — не химерическая Тривиальность: это Факт, признанный всеми Мирами; которому ни человек, ни демон не будет противоречить. Это, весьма внятно, хотя пока еще весьма нечленораздельно, единственный Божий Голос, который мы слышали в эти два атеистических столетия.

И теперь наблюдать, с какими сбивающими с толку помрачениями и препятствиями все это до сих пор переплетено и пока еще ни для кого не понятно! Как, с нашим грубым Атеизмом, мы слышим в этом не Голос Божий к нам, а рассматриваем его лишь как Голос земной Прибыли-и-Убытка. И имеем Ад в Англии — Ад неделания денег. И холодно смотрим, как всепобеждающие доблестные Сыны Труда сидят миллионами, заколдованные, в своей Бастилии Работного дома, как если бы это был Закон Природы; — бормоча себе под нос какую-то смутную путаницу о Лэссе-фэр, Спросе-и-предложении, Денежном расчете как единственной связи человека с человеком: Свободная торговля, Конкуренция и Дьявол заберет последнего — наше новейшее Евангелие, которое еще проповедуется!

Как если бы, по правде, не было Бога Труда; как если бы божественный Труд и грубый Маммонизм были взаимозаменяемыми терминами. Серьезный, самый искренний Маммонизм, отрастивший ослиные уши Мидаса; несерьезный Дилетантизм, несерьезный ни в чем, ухмыляющийся с нечленораздельным, недоверчивым, невероятным жаргоном обо всем на свете, как это делают заколдованные Дилетанты у Мертвого моря! Это достаточно скорбно для нынешнего часа; если бы в этом не было бесконечной надежды. Гигант Труд, вернейшая эмблема, какая только есть, Бога Мирового Деятеля, Демиурга и Вечного Творца; благородный Труд, который еще должен стать Королем этой Земли и воссесть на высочайшем троне, — шатающийся доселе как слепой иррациональный гигант, которому едва позволяют иметь свое обычное место на уличных мостовых; праздный Дилетантизм. Обезьянничанье у Мертвого моря, кричащее: «Долой его; он опасен!»

Труд должен стать зрячим рациональным гигантом с душой в своем теле и занять свое место на троне вещей, — оставив свой Маммонизм и несколько других придатков на нижних ступенях этого трона.

ГЛАВА VII.

ПЕРЕПРОИЗВОДСТВО.

Но что скажут мыслящие читатели о Правящем Классе, подобном нашему, который обращается к своим Рабочим с обвинением в «Перепроизводстве»! Перепроизводство: разве не так? «Вы, разношерстные, низкие производственные индивиды, вы произвели слишком много! Мы обвиняем вас в том, что вы сделали более двухсот тысяч рубашек для обнаженных спин человечества. Ваши брюки тоже, которые вы сделали, из бумазеи, из кашемира, из шотландки, из джинсовой ткани, нанкина и шерстяного сукна, разве их не множество? Шляп для человеческой головы, обуви для человеческой ноги, табуретов, чтобы сидеть, ложек, чтобы есть — Нет, что мы говорим, шляп или обуви? Вы производите золотые часы, ювелирные изделия, серебряные вилки и супницы, комоды, шифоньерки, набитые диваны — Небеса, Коммерческий Базар и бесчисленные магазины Хауэлл-и-Джеймс не могут вместить вас. Вы производили, производили; — тот, кто ищет ваше обвинение, пусть оглянется вокруг. Миллионы рубашек и пустых пар штанов висят там в осуждение вас. Мы обвиняем вас в перепроизводстве: вы преступно виновны в производстве рубашек, штанов, шляп, обуви и товаров в пугающем избытке. И теперь возник затоваривание, и ваших рабочих нельзя накормить!»

Никогда, конечно, против искреннего Рабочего Маммонизма не выдвигалось аристократическим Дилетантизмом, сохраняющим дичь, более странного обвинения с тех пор, как начался этот мир. Мои лорды и джентльмены, — почему, это ведь вы были назначены, самим фактом и теорией вашего положения на Земле, «создавать и применять Законы», — то есть, в мире, подобном нашему, охранять от «затоваривания»; от того, чтобы честные рабочие, выполнившие свою работу, оставались некормлеными! Я говорю, вы были назначены председательствовать при Распределении и Назначении Заработной платы за выполненную Работу; и хорошо следить за тем, чтобы ни один работник не остался без своей платы, будь то денежные монеты, будь то пеньковые висельные веревки: эта функция была вашей, и с незапамятных времен была; вашей, и пока еще ничьей другой. Эти бедные рубашечники забыли многое, что по негласному неписаному закону своего положения они должны были помнить: но по какому-либо писаному признанному закону своего положения, что они забыли? Их поставили делать рубашки. Сообщество всеми своими голосами приказало им, говоря: «Делайте рубашки»; — и вот рубашки! Слишком много рубашек? Ну, это новинка на этой невоздержанной Земле с ее девятью сотнями миллионов обнаженных спин! Но Сообщество приказало вам, говоря: «Следите за тем, чтобы рубашки были хорошо распределены, чтобы наши Человеческие Законы были символом Божьих Законов»; — и где это распределение? Два миллиона безрубашечных или плохо одетых рабочих сидят заколдованными в Бастилиях Работных домов, пять миллионов других (согласно некоторым) в Голодных подвалах Уголино; и в качестве средства исправления вы говорите — что вы говорите? — «Поднимите наши арендные платы!» Я не слышал в свое время более странной речи, даже на Берегах Мертвого моря. Вы продолжаете обращаться к этим бедным рубашечникам и перепроизводителям в действительно слишком триумфальной манере!

«Будете ли вы обмениваться обвинениями, будете ли вы обвинять нас в перепроизводстве? Мы призываем Небеса и Землю в свидетели, что мы вообще ничего не производили. Не от нас исходит этот пугающий избыток рубашек. В широких владениях сотворенной Природы не циркулирует ни одной рубашки или вещи нашего производства. Некоторые лисьи хвосты, прибитые к двери нашей конюшни, плод честной дерзости в Мелтон-Моубрей; вот что мы произвели, и они открыто прибиты там. Тот, кто обвиняет нас в производстве, пусть покажет себя, пусть назовет что и когда. Мы невинны в производстве; — о неблагодарные, какие горы вещей нам, напротив, приходилось «потреблять» и изводить! Горы этих ваших наваленных мануфактур, где бы они ни были съедобными или носимыми, разве они не исчезали перед нами, как будто у нас был талант страусов, бакланов и своего рода божественная способность есть? О неблагодарные! — и разве вы не росли под сенью наших крыльев? Разве ваши грязные фабрики не построены на этих наших полях; на этой почве Англии, которая принадлежит — кому, как вы думаете? И мы не предложим вам нашу собственную пшеницу по цене, которая нравится нам, но которая отчасти нравится вам? Драгоценное понятие! Что стало бы с вами, если бы мы решили в любое время не выращивать больше пшеницы?»

Да, поистине, здесь находится конечная скальная основа всех Хлебных законов; на которой, в глубине многих споров, они покоятся, насколько могут: что стало бы с вами, если бы мы решили однажды вообще не выращивать больше пшеницы? Если бы мы решили отныне выращивать только куропаток и немного пшеницы для собственных нужд? Разве мы не можем делать со своим то, что хотим? — Да, действительно! Что касается меня, если бы я мог расплавить Гнейсовую скалу и создать Закон Гравитации; если бы я мог однажды утром выйти к Доггер-банке и, вонзив там свой трезубец в илистые волны, сказать: «Будьте землей, будьте полями, лугами, горами и свежими бегущими потоками!» — клянусь Небом, я был бы склонен владеть этой землей вечно и продавать пшеницу с нее или сжигать пшеницу с нее, согласно моему собственному доброму суждению! Мои друзья-сторонники Хлебных законов, вы пугаете меня.

«Миллократии» так называемой, Рабочей Аристократии, слишком глубоко погрязшей в простом низком Маммонизме и пока еще совершенно не осознающей своих благородных судеб, пока еще лишь иррациональному или полурациональному гиганту, борющемуся за то, чтобы пробудить в себе хоть какую-то душу, — мир скажет многое, упрекающе, порицающе, наставляюще. Но что мир скажет Праздной Аристократии? Вещи болезненные, а не приятные!

Человеку, который работает, который пытается, пусть даже самым неуклюжим варварским способом, продвинуться вперед с какой-то работой, вы поспешите навстречу с поддержкой, с поощрениями, исправлениями; вы скажете ему: «Добро пожаловать; ты наш; наша забота будет о тебе». Праздному же, который никогда не бездельничает так изящно, приходя с никогда не таким количеством пергаментов, вы не поспешите навстречу; вы будете сидеть смирно и не будете склонны вставать. Вы скажете ему: «Не добро пожаловать, о сложная Аномалия; хотел бы я, чтобы ты остался за дверью: ибо кто из смертных знает, что с тобой делать? Твои пергаменты: да, они старые, достопочтенной желтизны; и мы тоже чтим пергамент, давно установленные урегулирования и достопочтенный обычай. Старые пергаменты, по правде говоря: — но в целом, если ты заметишь, они молоды по сравнению с Гранитными Скалами, с Планом Божьей Вселенной! Мы советуем тебе убрать свои пергаменты; вернуться домой на свое место и не производить никакого лишнего шума. Наше сердечное желание — спасти тебя: но там, где ты есть, несчастная Аномалия, с одними лишь твоими желтыми пергаментами, шумными тщетностями, патронташами и лисьими хвостами, кто из богов или людей может предотвратить темную Судьбу? Будь вразумлен, выясни, не существует ли для тебя работы на Божьей Земле; если ты не найдешь там никакого предписанного долга, кроме как изящно бездельничать? Спрашивай, узнавай искренне, с полубезумной искренностью; ибо ответ означает Существование или Уничтожение для тебя. Мы извещаем тебя о древнем как мир факте, который в наши дни снова сурово раскрывается: что тот, кто не может работать в этой Вселенной, не может в ней существовать: будь у него пергаменты, чтобы покрыть лицо мира, они, горючая ошибочная овечья кожа, не могут помочь ему. Домой, ты, несчастный; и пусть от тебя не будет хотя бы шума!»

Предположим, несчастная Праздная Аристократия, как это сделала несчастная Рабочая, «удалилась бы на три дня в свою постель» и поразмыслила бы там о том, который час пробил? —

Как нам сожалеть не только о том, что у людей «нет религии», но и о том, что у них почти нет размышлений: и они ходят с головами, полными лишь посторонних шумов, с широко открытыми, но незрячими глазами — по большей части в состоянии сомнамбулы!

ГЛАВА VIII.

НЕРАБОТАЮЩАЯ АРИСТОКРАТИЯ.

Хорошо сказано: «Земля — это правильная основа Аристократии»; кто владеет Землей, тот, более решительно, чем кто-либо другой, является Правителем, Вице-королем людей на Земле. В наши дни это так же, как было во времена Генриха Плантагенета и аббата Самсона; как будет во все времена. Земля — Мать всех нас; питает, укрывает, радует, любяще обогащает всех нас; сколькими способами, от нашего первого пробуждения до нашего последнего сна на ее благословенном материнском лоне, она, как благословенными материнскими руками, объемлет всех нас!

Холм, над которым я впервые увидел восход Солнца, когда Солнце, и я, и все вещи были еще в своем утреннем часе, кто может разлучить меня с ним? Мистические, глубокие, как центр мира, корни, которые я пустил в свою Родную Почву; ни одно дерево, которое растет, не укоренено так. От благороднейшего Патриотизма до скромнейшего промышленного Механизма; от высшего умирания за свою страну до низшего карьерного дела и угольного бурения для нее, Жизнь Нации зависит от ее Земли. Снова и снова мы должны говорить, что не может быть истинной Аристократии, которая не владела бы Землей.

Люди говорят о «продаже» Земли. Земля, это правда, как Эпические Поэмы и даже более высокие вещи, в таком торговом мире должна быть представлена на рынке за то, что она принесет, и, как мы говорим, быть «продана»: но понятие «продажи» за некоторые куски металла Илиады Гомера, а тем более Земли Мирового Творца, — это смехотворная невозможность! Мы покупаем то, что продается от нее; больше ничего никогда не было покупаемым. Кто может или мог продать ее нам? Собственно говоря, Земля принадлежит этим двоим: Всемогущему Богу; и всем Его Детям Человеческим, которые когда-либо хорошо работали на ней или которые когда-либо будут хорошо работать на ней. Никакое поколение людей не может или не могло, при всей торжественности и усилиях, продать Землю на каком-либо ином принципе: это не собственность какого-либо поколения, говорим мы, но собственность всех прошлых поколений, которые работали на ней, и всех будущих, которые будут работать на ней.

Снова мы слышим, как говорят: почва Англии, или любой страны, собственно, ничего не стоит, кроме «труда, затраченного на нее». Это, говоря даже на языке Истчипа, неверно. Самое грубое пространство страны, равное по размеру Англии, если бы целая Английская Нация, со всеми своими привычками, устройствами, навыками, со всем, что они несут в своей коже и чего нельзя содрать, внезапно взяла бы крылья и опустилась на него, — стоило бы весьма значительной вещи! Быстро, в течение года и дня, эта Английская Нация, со своими многообразными талантами пахоты, прядения, ковки, добычи полезных ископаемых, дорожного строительства и торговли, извлекла бы из такого пространства страны немалую ценность. С другой стороны, представьте, что могла бы сделать с собой Английская Нация, однажды «на крыле», если бы просто не было почвы, даже непахотной, на которую можно было бы опуститься? Тщетны все ее таланты к пахоте, ковке и всему остальному; нет Земного пространства для этой Нации с ее талантами: эта Нация должна будет продолжать парить на крыле, скорбно крича туда-сюда; и погибнуть по частям; похоронив себя, до последней души, в пустых безнебесных морях. Ах да, почва, с пахотой или без нее, есть дар Божий. Почва всех стран принадлежит всегда, в весьма значительной степени, Всемогущему Творцу! Последний удар труда, затраченного на нее, — это не создание ее ценности, а лишь ее увеличение.

Очень странно, до какой степени эти прописные истины забыты в наши дни; как в вечно кружащемся хаосе Формул мы тихо потеряли из виду Факт, который так опасно не держать вечно в поле зрения. Факт, если мы его не видим, заставит нас почувствовать его со временем! — Из многих громких споров и дебатов о Хлебных законах поднимается, громко, хотя и нечленораздельно, снова в эти годы, этот самый вопрос среди прочих: Кто создал Землю Англии? Кто создал ее, эту почтенную английскую Землю, пшеничную, металлоносную, угленосную, которая легко сдастся в аренду за семьдесят миллионов или больше, как она здесь лежит: кто создал ее? — «Мы!» — отвечает многопотребляющая Аристократия; «Мы!» — когда они въезжают, влажные от пота Мелтон-Моубрей: «Это мы создали ее; или являемся наследниками, правопреемниками и представителями тех, кто создал!» — Мои братья, Вы? Вечная честь вам тогда; и Хлебных законов столько, сколько хотите, пока ваши собственные глубокие желудки не закричат «Довольно», или какой-то голос Человеческой жалости к нашему голоду не прикажет вам «Стой!» Вы как боги, которые могут создавать почву. Почвосоздающим богам нет противостояния. У них есть сила продавать пшеницу по той цене, по какой они пожелают; и право, до любых пределов, и голодных пределов, — если они безжалостные адские боги! Небесные боги, я думаю, остановились бы перед голодной ценой; но никакому адскому или какому-либо богу нельзя приказать остановиться! — Ослепленные смертные, к каким вопросам вы подталкиваете каждого мыслящего человека в Англии?

Я говорю, вы не создавали Землю Англии; и, владея ею, вы обязаны обеспечить руководство и управление Англией! Это закон вашего положения на этой Божьей Земле; вечный акт Парламента Небес, не подлежащий отмене в Сент-Стивенс или где-либо еще! Истинное управление и руководство; а не отсутствие управления и Лэссе-фэр; тем более, неверное управление и Хлебный закон! Нет ни одного заключенного Рабочего, выглядывающего из этих Бастилий, который не апеллировал бы, весьма внятно в Высших Судах Небес, против вас, и меня, и каждого, кто не заключен: «Почему я здесь?» Его апелляция слышна на Небесах; и станет достаточно слышной и на Земле, если останется без внимания здесь. Его апелляция против вас, прежде всех остальных; вы стоите в первом ряду обвиняемых; вы, самим местом, которое занимаете, должны прежде всех ответить ему и Небесам!

Что выглядит самым безумным, самым жалким в этих безумных и жалких Хлебных законах, совершенно независимо от их «влияния на заработную плату», их влияния на «рост торговли» или любого другого такого влияния: это постоянное сводящее с ума доказательство, которое они выставляют перед лицами всех людей, что наш Правящий Класс, призванный Богом и Природой и непреложным законом Факта, либо сделать что-то для управления, либо умереть и быть упраздненным, — еще не научился даже сидеть смирно и не делать вреда! Ибо никакая Лига против Хлебных законов еще не просит от них большего, чем это; — Природа и Факт, весьма настоятельно, просят от них гораздо большего. Лига против Хлебных законов не просит: Сделайте что-нибудь; но: Прекратите свое разрушительное вредительство, не делайте ничего!

Послание Природы заставит себя исполнить: послания простой Свободной торговли, Лиги против Хлебных законов и Лэссе-фэр тогда потребуют малого исполнения! — О глупцы, во имя Небес, работайте, работайте над Ковчегом Спасения для себя и нас, пока часы еще дарованы вам! Нет: вместо того чтобы работать над Ковчегом, они говорят: «Мы не можем держать наши руки в правильном тепле»; и сидят, упрямо сжигая доски. Никакое более безумное зрелище в настоящее время не выставляется под этим Солнцем.

Рабочая Аристократия; Владельцы фабрик, Мануфактурщики, Командиры Рабочих людей: увы, против них также многое будет выдвинуто в обвинение; многое, — и самая свободная Торговля Хлебом, полная отмена Тарифов и величайшее «Увеличение Мануфактур» и «Процветание Торговли» постоянно не исправят ни на йоту этого. Рабочая Аристократия должна встать на новый путь; должна понять, что деньги сами по себе не являются представителем ни успеха человека в мире, ни обязанностей человека перед человеком; и реформировать самих себя сверху донизу, если они хотят реформированной Англии. Англия не будет пригодна для жизни долго, нереформированной.

Рабочая Аристократия — Да, но на пороге всего этого снова и снова нужно спрашивать: что насчет Праздной Аристократии? Снова и снова, что мы скажем о Праздной Аристократии, Владельцах Земли Англии; чья признанная функция заключается в том, чтобы красиво потреблять арендную плату Англии, стрелять куропаток Англии и в качестве приятного развлечения (если покупная цена и другие удобства позволяют), дилетантствовать в Парламенте и Квартальных сессиях для Англии? Мы скажем скорбно, в присутствии Небес и Земли, — что мы стоим безмолвные, ошеломленные и не знаем, что сказать! Что класс людей, имеющих право жить роскошно на костном мозге земли; которым позволено просто, более того, умоляли, и пока еще умоляли тщетно, ничего не делать взамен, никогда прежде не был виден на лице этой Планеты. Что такой класс является преходящим, исключительным и, если Законы Природы не падут мертвыми, не может продолжаться. Что он продолжался теперь умеренное время; последние пятьдесят лет быстро достигал своего состояния совершенства. Что ему придется найти свои обязанности и выполнить их; или иначе он должен и перестанет быть виден на лице этой Планеты, которая является Рабочей, а не Праздной.

Увы, увы, Рабочая Аристократия, наставляемая тред-юнионами, чартистскими пожарами, прежде всего своим собственным проницательным чувством, поддерживаемым в постоянном общении с фактом вещей, несомненно, реформирует себя, и рабочий мир все еще будет возможен: — но судьба Праздной Аристократии, как читаешь ее гороскоп доселе в Хлебных законах и тому подобном, — это бездна, которая наполняет отчаянием. Да, мои розовощекие братья-охотники на лис, ужасный Гиппократов вид обнаруживается (Бог знает, не к моей радости) через эти свежие пышущие здоровьем лица ваши. Через ваши Большинства по Хлебным законам, Скользящие шкалы, Защитные пошлины, Выборы за взятки и триумфальный кентиш-файр, мыслящий глаз различает призрачные образы разрушения, слишком призрачные для слов; почерк как Мене, Мене. Люди и братья, на своей Скользящей шкале вы, кажется, скользите, и уже скользили, — вы мало знаете куда! Боже мой! разве не французская Аристократия Бездельников, едва ли более полувека назад, заявила подобным образом и в своей легкомысленности верила подобным образом: «Мы не можем существовать и продолжать одеваться и щеголять на справедливую арендную плату почвы Франции; но мы должны иметь большую плату, чем аренда почвы, мы должны быть освобождены от налогов тоже», — мы должны иметь Хлебный закон, чтобы увеличить нашу ренту? Это было в 1789 году: через четыре года — Заглядывали ли вы в Дубильни Медона, и длинные голые, делающие себе бриджи из человеческих кож! Пусть милосердные Небеса предотвратят знамение; пусть мы будем мудрее, чтобы мы были менее несчастны.

Высший Класс без обязанностей — это как дерево, посаженное на обрывах; из корней которого вся земля крошилась. Природа не признает ни одного человека, который не был бы Мучеником к тому же. Есть ли человек, который претендует жить роскошно, укрывшись; защищенный от всякой работы, от нужды, опасности, лишений, победа над которыми — это то, что мы называем работой, — он сам сидит безмятежно, среди пуховых подушек и приспособлений, и вся его работа и борьба выполняются другими людьми? И такой человек называет себя благородным человеком? Его отцы работали для него, говорит он; или успешно играли в азартные игры для него: вот он сидит; заявляет, не с печалью, а с гордостью, что он и его не делали никакой работы, с незапамятных времен. Это закон земли, и считается законом Вселенной, что он, единственный из записанных людей, не должен иметь никакой задачи, возложенной на него, кроме как поедания своей приготовленной еды и не выбрасывания себя из окна. Еще раз я скажу, не было более странного зрелища, когда-либо показанного под этим Солнцем. Истинный факт в нашей Англии Девятнадцатого Века. Свою еду он ест: но что касается того, чтобы оставаться внутри окна, — разве у его друзей, как у меня, недостаточно дел? Поистине, глядя на его Хлебные законы, Законы об охоте, Клаузулы Чандоса, Выборы за взятки и многое другое, вы содрогаетесь над тем, как он кувыркается и погружается, удерживаемый за лацканы и полы пальто; только тонкая ограда оконного стекла перед ним, — а на улице просто ужасные железные шипы! Мой больной брат, как в больничных болезнях люди делают, ты мечтаешь о Раях и Эльдорадо, которые далеки от тебя. «Не могу ли я делать со своим то, что хочу?» Милосердное Небо, мой брат, это, что ты видишь этими больными глазами, — не твердое Эльдорадо и Хлебно-законный Рай Бездельников, а сон твоего собственного лихорадочного мозга. Это стеклянное окно, говорю я тебе, столько этажей от улицы; где железные шипы и закон гравитации!

В чем смысл благородства, если это «благородно»? В доблестном страдании за других, а не в ленивом заставлении других страдать за нас, никогда не заключалось благородство. Глава людей — тот, кто стоит в авангарде людей; противостоящий опасности, которая пугает всех остальных; которая, если не будет побеждена, поглотит остальных. Каждая благородная корона есть, и на Земле вечно будет, короной из терний. Языческий Геркулес, почему он считался героем? Потому что он убил Немейских Львов, очистил Авгиевы Конюшни, прошел Двенадцать Подвигов, только не слишком тяжелых для бога. В современном, как и в древнем и всех обществах, Аристократия, те, кто берет на себя функции Аристократии, выполняя их или нет, заняли пост чести; который есть пост трудности, пост опасности, — смерти, если трудность не преодолена. Il faut payer de sa vie. Почему наша жизнь была дана нам, если не для того, чтобы мы мужественно отдали ее? Спустись, о Пышность Безделья; покинь свои пуховые подушки; подвергни себя, чтобы узнать, что чувствуют несчастные, и как это вылечить! Царь России стал пыльным трудящимся корабелом; работал своим топором в Доках Саардама; и его цель была мала по сравнению с твоей. Спустись ты: возьмись за этот ужасный «живой хаос Невежества и Голода», бурлящий у твоих ног; скажи: «Я исцелю его, или смотри, я умру первым в нем». Таков поистине закон. Везде и всегда человек должен «платить своей жизнью»; делать свою работу, как солдат делает, ценой жизни. Ни в каком земном Суде Пипаудер вы не можете подать в суд на Аристократию, чтобы она делала свою работу, в этот момент: но в Высшем Суде, который даже она называет «Судом Чести», и который является Судом Необходимости к тому же, и вечным Судом Вселенной, в котором каждый Факт приходит, чтобы просить, и каждая Человеческая Душа является судебным исполнителем, — Аристократия отвечает, и даже сейчас отвечает, там.

Пергаменты? Пергаменты достопочтенны: но они должны во все времена представлять, насколько они могут, письмо Адамантовых Скрижалей; иначе они не так достопочтенны! Бенедикт Еврей тщетно ссылался на пергаменты; его ростовщичество было слишком многочисленным. Король сказал: «Иди, несмотря на все твои пергаменты, ты заплатишь справедливый долг; выкладывай свое золото, или наблюдай за этими зубными щипцами!» Природа, гораздо более справедливый Суверен, имеет гораздо более ужасные щипцы. Аристократии, реальные и воображаемые, достигают времени, когда пергаментная мольба не помогает им. «Иди, несмотря на все твои пергаменты, ты заплатишь должный долг!» — кричит Вселенная им, в эмфатической манере. Они отказываются платить, уверенно ссылаясь на пергамент: их лучший коренной зуб, с ужасной агонией, выходит из их челюсти. Заплатишь ли ты теперь? Второй коренной, снова в ужасной агонии, выходит: второй, и третий, и если нужно, все зубы и коренные, и сама жизнь с ними; — и тогда есть свободная оплата, и анатомический субъект в придачу!

Биллы о реформе, Биллы об отмене Хлебных законов, а затем Билл о земельном налоге, Билл о налоге на имущество и еще более туманный список прочего; коренной за коренным: — мои лорды и джентльмены, было бы лучше для вас встать и начать делать свою работу, чем сидеть там и ссылаться на пергаменты!

Мы не пишем Главу о Хлебных законах в этом месте; Хлебные законы слишком безумны, чтобы иметь Главу. Существует определенная аморальность, когда нет необходимости, в разговорах о вещах законченных; в разрубании на мелкие куски уже изрубленного и убитого. Когда мозги вышиблены, почему Солецизм не умирает? Это на его собственный страх и риск, если он отказывается умереть; он должен сделать все возможное, чтобы умереть и быть похороненным! Торговля Лектора против Хлебных законов в наши дни, все еще незаменимая, является высоко трагической.

Хлебные законы уйдут, и даже скоро уйдут: хотели бы мы, чтобы все мы были так же уверены в Тысячелетии, как они в уходе! Они уходят быстро в эти нынешние месяцы; с увеличением скорости, все более глубоким, все более широким размахом импульса, поистине примечательным. Это к собственному ущербу и риску Аристократии, еще больше, чем к чьему-либо другому, что Аристократия поддерживает их; — к ущербу, скажем только, как вычислено выше, в «сто тысяч фунтов в час»! Хлебные законы держат весь воздух горячим: подогреваемое их лихорадочным теплом, многое, что является злом, но многое также, как много того, что хорошо и незаменимо, быстро оживает среди нас!

ГЛАВА IX.

РАБОЧАЯ АРИСТОКРАТИЯ.

Жалкий, работающий Маммонизм, который «запутывается в куропаточьих сетях неработающего Дилетантизма», ужасно ревет и уже почернел от натуги, — это, безусловно, бедственное зрелище! Но чего еще можно ожидать от Маммонизма с ослиными ушами, каковым, в сущности, является любой чистый Маммонизм? Ничего лучшего; если не это, то что-то другое, столь же бедственное, если не еще более. Маммонизмы, ставшие ослиными, должны снова стать человеческими и разумными; в конечном счете, они должны перестать быть Маммонизмами, пусть даже под принуждением и под давлением пеньковой веревки на шее! — Друзья мои из Рабочей Аристократии, сейчас есть очень много вещей, которые и вам, в вашей крайней нужде, придется обдумать.

Континентальные народы, по-видимому, «вывозят наши машины, начинают прясть хлопок и производить товары для себя, вытесняя нас с одного рынка, а затем с другого!» Печальные новости, конечно; но непоправимые; — отнюдь не самые печальные. Самая печальная новость заключается в том, что наше Национальное Существование, как я иногда слышу, зависит от продажи произведенного хлопка на фартинг за локоть дешевле, чем любой другой народ. Слишком узкая опора для великой Нации! Опора, которая, при всех мыслимых отменах Хлебных законов, я думаю, не сможет долго продержаться.

Друзья мои, предположим, мы оставили эту опору; предположим, мы честно сошли с нее и сказали: «Это наш минимум цен на хлопок. Мы не стремимся в настоящее время делать хлопок дешевле. Если вам это кажется таким благом, делайте хлопок дешевле сами. Наполняйте свои легкие хлопковой пылью, свои сердца — парами купороса, яростью и мятежом; станьте всеобщими гномами Европы, рабами лампы!» — Я восхищаюсь нацией, которая воображает, что умрет, если не будет продавать дешевле всех других наций до скончания века. Братья, мы перестанем продавать дешевле их; мы будем довольствоваться тем, чтобы продавать наравне с ними; быть счастливыми, продавая столько же, сколько они! Я не вижу смысла продавать дешевле. Хлопчатобумажная ткань уже стоит два пенса за ярд или меньше; и все же обнаженных спин среди нас никогда не было больше. Пусть изобретательные люди перестанут тратить свое существование на непрерывные придумывания того, как сделать хлопок дешевле; и попытаются немного изобрести, как хлопок при его нынешней дешевизне мог бы быть несколько справедливее распределен среди нас. Пусть изобретательные люди подумают, состоит ли Тайна этой Вселенной и человеческой жизни в ней, в конце концов, как мы опрометчиво воображаем, в зарабатывании денег? Есть Один Бог, справедливый, верховный, всемогущий: но является ли Маммона его именем? — С Адом, который означает «неспособность заработать деньги», я не думаю, что возможен какой-либо Рай, который подошел бы человеку; и даже Земля, которая может быть обитаемой долго! Короче говоря, все это Маммоново Евангелие спроса и предложения, конкуренции, лэссе-фэр и «пусть дьявол заберет последнего» начинает становиться одним из самых жалких Евангелий, когда-либо проповедовавшихся; или самым жалким из всех. Даже с дилетантскими куропаточьими сетями и при ужасных затратах боли, кто пожалеет о том, что увидит, как эта совершенно преходящая и в лучшем случае несколько презренная жизнь будет задушена в них? В лучшем случае, как мы говорим, нечто несколько презренное, не вызывающее почтения, это самое «лэссе-фэр»; а теперь, в худшем, оно быстро становится совершенно отвратительным!

«Но что делать с нашим производящим населением, с нашим сельскохозяйственным, с нашим постоянно растущим населением?» — восклицают многие. — Да, что? Многое можно сделать с ними, сотню вещей и тысячу вещей, — если бы у нас была душа и мы начали бы пробовать. Эта единственная вещь — заботиться о них путем «продажи дешевле всех народов» и наполнения собственных лопающихся карманов и аппетитов по пути; и отбрасывания всякой заботы о каком-либо «населении», или человеческом, или божественном соображении, кроме одних денег, на ветер, с «лэссе-фэр» и всем остальным: это, очевидно, не то, что нужно. Фартингом дешевле за ярд? Ни одна великая Нация не может стоять на вершине такой пирамиды; ввинчивая себя все выше и выше; балансируя на большом пальце ноги! Может ли Англия не существовать, не будучи выше всех народов в труде? Англия никогда намеренно не ставила такой цели. Если Англия работает лучше всех народов, это будет хорошо. Англия, как честный работник, будет работать так хорошо, как может; и надеяться, что боги позволят ей жить на этой основе. Когда лэссе-фэр и многое другое окончательно умрет, сколько «невозможного» станет возможным! Они невозможны, как хлопчатобумажная ткань по два пенса за локоть была — пока люди не взялись за ее производство. Изобретательный гений великой Англии не будет вечно сидеть терпеливо с одними лишь колесами и шестернями, катушками, ремнями и валами, жужжащими в его голове. Изобретательный гений Англии — это не гений Бобра, или Прядильщика, или Паука: это гений Человека, я надеюсь, с Богом над ним!

Лэссе-фэр, спрос и предложение — начинаешь уставать от всего этого. Оставьте все эгоизму, алчной жажде денег, удовольствий, аплодисментов: — это Евангелие Отчаяния! Человек — это тогда Патентный Пищеваритель: только дайте ему Свободную Торговлю, Свободное пространство для пищеварения; и каждый из нас переваривает то, до чего может дотянуться, оставляя остальное Судьбе! Мои несчастные братья по Рабочему Маммонизму, мои еще более несчастные братья по Праздному Дилетантизму, ни один мир никогда не держался долго таким образом. Миру одних лишь Патентных Пищеварителей скоро нечего будет переваривать: такой мир заканчивается, и по Закону Природы должен закончиться, «перенаселением»; воющим всеобщим голодом, «невозможностью» и самоубийственным безумием, как в бесконечных собачьих конурах, охваченных бешенством. Спрос и предложение должны сыграть свою полную роль, и Свободная Торговля должна быть свободна, как воздух; — ты, с патронташем, смотри, не запрещай этого своими жалкими, хуже чем Маммоническими мошенничествами и Скользящими шкалами, которые при всей твоей ханжеской болтовне видны как мошенничества, что в такие времена, как наши, очень скандально видеть! И как бы хорошо ни была освобождена Торговля, и все Тарифы урегулированы или отменены, и спрос и предложение находятся в полном действии, — пусть все мы знаем, что мы еще ничего не сделали; что мы лишь расчистили почву для действий.

Да, если бы Хлебные законы были отменены завтра, еще ничего не закончено; есть только место для начала всякого рода вещей. Хлебные законы ушли, и Торговля стала свободной, почти наверняка этот паралич промышленности пройдет. У нас будет еще один период коммерческого предпринимательства, побед и процветания; в течение которого, вероятно, снова будет заработано много денег, и все люди могут, существующими методами, еще в течение нескольких лет оставаться в живых и физически накормленными. Удушающая петля Голода будет ослаблена на наших шеях; у нас снова будет место, чтобы дышать; время, чтобы подумать о себе, покаяться и поразмыслить! Драгоценный и трижды драгоценный промежуток лет; в течение которого нужно бороться, как за жизнь, реформируя наши грязные пути; облегчая, обучая, регулируя наш народ; стремясь, как за жизнь, к тому, чтобы им была дана какая-то духовная пища, чтобы им было предоставлено какое-то реальное управление и руководство! Это будет бесценное время. Ибо наш новый период или пароксизм коммерческого процветания окажется, и может оказаться, при старых методах «Конкуренции и пусть дьявол заберет последнего», лишь пароксизмом: новым пароксизмом, — весьма вероятно, если мы не используем его лучше, — нашим последним. В этом самом по себе нет спасения. Если наша Торговля за двадцать лет, «процветая», как никогда не процветала, могла бы удвоиться; но тогда также, по старому методу лэссе-фэр, наше Население удваивается: мы тогда будем такими же, как сейчас, только нас будет вдвое больше, вдвое и в десять раз более неуправляемыми!

Вся эта ужасная нищета, следовательно; все это о наших бедных Работниках работных домов, о наших чартизмах, забастовках, Хлебных законах, торизмах и общем крахе лэссе-фэр в наши дни, — не можем ли мы рассматривать это как голос из немого лона Природы, говорящий нам: «Смотрите! Спрос и предложение — не единственный Закон Природы; Денежный расчет — не единственная связь человека с человеком, — как же далеко от этого! Глубоко, гораздо глубже, чем спрос и предложение, лежат Законы, Обязательства, священные, как сама Жизнь Человека: их также, если вы хотите продолжать работать, вы должны теперь изучить и соблюдать. Тот, кто изучит их, смотрите, Природа на его стороне, он еще будет работать и процветать с благородными наградами. Тот, кто не захочет их изучать, Природа против него, он не сможет работать в империи Природы, — не в ее. Вечный мятеж, раздоры, ненависть, изоляция, проклятия будут ждать его на каждом шагу, пока все люди не поймут, что то, чего он достигает, как бы золотым это ни выглядело или ни было, — это не успех, а отсутствие успеха».

Спрос и предложение, — увы! Ибо на какую благородную работу когда-либо был какой-то слышимый «спрос» в этом жалком смысле? Человек из Македонии, говорящий в видении Апостолу Павлу: «Приди и помоги нам», не уточнял, какую ставку заработной платы он даст! Или христианская религия сама по себе была достигнута с помощью премиальных эссе, Бриджуотерских завещаний и «минимума в четыре тысячи пятьсот в год»? Никакого спроса, о котором я слышал, не было сделано тогда, слышимого на каком-либо рынке труда, Манчестерской торговой палате или другом подобном эмпориуме и наемном учреждении; молчали все они от любого шепота такого спроса; — бессильны были все они «удовлетворить» его, если бы спрос был в громе и землетрясении, с золотыми Эльдорадо и магометанскими Раями в качестве награды. О горе мне, в какие пустынные широты, в этом Путешествии во Времени, мы заблудились; как предприимчивые Синдбады; — где люди ходят, как будто под гальванизмом, с бессмысленными остекленевшими глазами, и не имеют души, а только бобровую способность и желудок! Изможденное отчаяние рабочих хлопчатобумажных фабрик, угольных шахт, сельскохозяйственных рабочих Чандоса в наши дни больно видеть; но не так больно, отвратительно для внутреннего чувства, как та скотская, забывшая Бога Философия Прибыли-и-Убытка и Теория Жизни, которую мы слышим, гремящую со всех сторон от нас, в зданиях сената, ораторских клубах, передовых статьях, с амвонов и платформ, повсюду как Высшее Евангелие и откровенный Прямой Английский язык Жизни Человека, из глоток, перьев и мыслей почти всех людей!

Просвещенные Философии, как Врачи Мольера, скажут вам: «Энтузиазм, Самопожертвование, Рай, Ад и тому подобное: да, все это было достаточно верно для старых глупых времен; все это когда-то было правдой: но мы изменили все это, nous avons changé tout cela!» Что ж; если сердце теперь повернуто в правую сторону, а печень — в левую; если в человеке нет героизма глубже, чем желание поесть, и в его душе теперь не обитает Бесконечность Надежды и Трепета, и никакое божественное Молчание не может стать обязательным, потому что это не Гром Синая, и никакая связь не свяжет, если это не связь висельных веревок Тайберна, — тогда поистине вы изменили все это; и для него, и для вас, и для меня, смотрите, Бездна и безымянное Уничтожение готовы. Столь скандальная нищая Вселенная действительно не заслуживает ничего другого; я не могу сказать, что я спас бы ее от Уничтожения. Вакуум и безмятежная Синева будут гораздо красивее; легче тоже для всех нас. Я, со своей стороны, отказываюсь жить как Патентный Пищеваритель. Патентный Пищеваритель, Прядильная Машина, Вешалка для одежды из Мейфэр: большое спасибо, но ваши Хаосы будут иметь любезность извинить меня!

ГЛАВА X.

ПЛАГСОН ИЗ АНДЕРШОТА.

Одно я знаю точно: никогда на этой Земле отношения человека к человеку долго не строились только на Денежном расчете. Если в какое-то время философия лэссе-фэр, конкуренции и спроса и предложения возникает как показатель человеческих отношений, ожидайте, что она скоро закончится.

Такие философии будут возникать: ибо философии человека обычно являются «дополнением к его практике»; какой-то декоративный Логический лак, какая-то внешняя оболочка Членораздельного Интеллекта, с помощью которой он стремится сделать свои немые Инстинктивные Дела презентабельными, когда они сделаны. Такие философии будут возникать; проповедоваться как Маммоновы Евангелия, окончательное Евангелие Мира; в них будут верить, с тем, что называется верой, с большим поверхностным шумом и своего рода мелким удовлетворением, реальным по-своему: — но это зловещие евангелия! Они являются верным, и даже быстрым, предвестником великих перемен. Ожидайте, что старая Система Общества закончена, умирает и впала в маразм, когда она начинает бредить в такой манере. Большинство Систем, смерть которых я наблюдал за последние три тысячи лет, ушли именно так. Идеал, Истинное и Благородное, что было в них, угасло, и теперь не осталось ничего, кроме голого Эгоизма, стервятной Алчности, они не могут жить; они связаны и неумолимо предопределены древнейшими Судьбами, Матерями Вселенной, умереть. Довольно любопытно: они после этого, как я довольно часто замечал, придумывают какую-то легкую удобную «философию вина-и-грецких орехов» для себя, эту о спросе и предложении или другую; и продолжают говорить во время часов жевания и размышления, которые они называют часами медитации: «Душа, отдыхай; все хорошо, что ты — душа-стервятник»; — и муки распада приходят к ним, чаще всего прежде, чем они осознают!

Денежный расчет никогда не был, или не мог, за исключением нескольких лет, быть союзом человека с человеком. Деньги еще никогда не платили одному человеку полностью по его заслугам перед другим; ни могли, ни могут, сейчас или впредь до скончания мира. Я приглашаю его Светлость из Касл-Ракрента поразмыслить над этим; — думает ли он, что Земельная Аристократия, когда она становится Земельным Аукционистом, может долго жить? Или что Скользящие шкалы увеличат жизненную выносливость ее? Неукротимый Плагсон тоже, из уважаемой Фирмы Плагсон, Ханкс и Компания, в Сент-Долли Андершот, приглашен поразмыслить над этим; ибо для него это тоже будет ново, возможно, даже новее. Бухгалтерия по двойной записи восхитительна и точно фиксирует некоторые вещи. Но Матери-Судьбы также ведут свои Скрижали; в Канцелярии Небес также идет запись; и вещи, как говорят мои мусульманские друзья, «написаны на железном листе».

Ваша Светлость и Плагсон, вероятно, ходят в Церковь время от времени: не заглядывали ли вы в свободные минуты, возможно, с тупым священником, бубнящим вам, в свой Новый Завет и денежный счет, составленный четыре раза, своего рода четверной записью, — в Четырех Евангелиях там? Я считаю, что денежный счет и балансовый отчет о проделанной работе и выплаченной заработной плате заслуживают внимания. Именно такие, хотя и в меньшем масштабе, происходят в каждый момент под этим Солнцем; и отчет и баланс их в Леджерах Плагсона и на Скрижалях Небесной Канцелярии крайне расходятся; — что действительно должно было научить, и давно должно было научить, неукротимого здравого смысла Плагсона из Андершота, тем более неуязвимую не-здравого смысла Светлость из Ракрента, кое-чему! — Короче говоря, нам придется решительно отправить Денежное Евангелие на его собственное место: нам придется знать, на пороге, что либо есть какое-то бесконечно более глубокое Евангелие, вспомогательное, объяснительное и ежедневно и ежечасно корректирующее, к Денежному; либо что Денежное само по себе и все остальные быстро движутся!

Ибо все человеческие вещи требуют наличия в них Идеала; наличия в них какой-то Души, как мы сказали, пусть даже только для того, чтобы сохранить Тело от гниения. И удивительно видеть, как Идеал или Душа, поместите его в какое угодно уродливое Тело, озарит сказанное Тело своим собственным благородством; будет постепенно, непрерывно, лепить, модифицировать, переформировывать или реформировать сказанное уродливое Тело и сделает его наконец прекрасным, и до определенной степени божественным! — О, если бы вы могли свергнуть этого Грубого бога Маммону и поставить Духовного бога на его место! Так или иначе, он должен и будет свергнут.

Сражение, например, как я часто говорю себе, Сражение со стальными орудиями убийства — это, безусловно, гораздо более уродливая операция, чем Работа, как ни крути. И все же даже о Сражении, во времена религиозного Аббата Самсона, посмотрите, какой Феодализм вырос, — «славное Рыцарство», воспетое до наших дней. Разве это не было одной из «самых невозможных» вещей? Под небом нет более уродливого зрелища, чем два человека со сжатыми зубами и адским огнем в глазах, кромсающие плоть друг друга; превращающие драгоценные живые тела и бесценные живые души в безымянные массы гнили, полезные только для удобрения репы. Как из этого вообще вышло Рыцарство; как что-то, что не было отвратительным, скандальным, адским? Это будет вопрос, заслуживающий рассмотрения со временем.

Я замечу, на данный момент, только две вещи: во-первых, что само Сражение не было, как мы опрометчиво предполагаем, Сражением без причины, но более или менее с причиной. Человек создан для борьбы; он, возможно, лучше всего определяется как прирожденный солдат; его жизнь — «битва и марш» под началом правильного Генерала. Человеку всегда необходимо бороться: сейчас с Необходимостью, с Бесплодием, Скудостью, с Лужами, Болотами, запутанными Лесами, неухоженным Хлопком; — сейчас также с галлюцинациями своих бедных ближних Людей. Галлюцинаторные видения возникают в голове моего бедного ближнего; заставляют его требовать от меня прав, которые не являются его. Всякая Борьба, как мы давно заметили, — это пыльный конфликт сил, каждая из которых считает себя сильнейшей, или, другими словами, справедливейшей; — Сил, которые в конечном счете, и всегда будут в этой справедливой Вселенной в конечном счете, означать Права. В конфликте скоропортящаяся часть их, достаточно побитая, улетает в пыль: этот процесс закончен, появляется нетленное, истинное и точное.

А теперь давайте заметим вторую вещь: как в этих зловещих операциях благородный, преданный сердцем Кавалер будет вести себя, и низкий безбожный Буканьер и индеец-чакто. Победа — цель каждого. Но глубоко в сердце благородного человека навсегда остается читаемым, что как Невидимый Справедливый Бог создал его, так будет и должна Божья Справедливость, и только она, будь она никогда не столь невидимой, в конечном итоге процветать во всех спорах, предприятиях и битвах, какими бы они ни были. Какое Влияние; всегда присутствующее, — как Душа в самом грубом Калибане тела; как луч Рая и осветительный творческий Fiat-Lux в самой пустынной земной Бездне! Благословенное божественное Влияние, прослеживаемое даже в ужасе Полей сражений и одеждах, свернутых в крови: как оно облагораживает даже Поле битвы; и вместо Резни чакто делает его Полем Чести! Поле битвы тоже велико. Если хорошо рассмотреть, это своего рода Квинтэссенция Труда; Труд, дистиллированный до своей предельной концентрации; значение лет его, сжатое в час. Здесь тоже ты должен быть сильным, и не только в мышцах, если хочешь победить. Здесь тоже ты должен быть сильным духом, благородным душой; ты не должен бояться боли или смерти, ты не должен любить покой или жизнь; в ярости ты должен помнить о милосердии, справедливости; — ты должен быть Рыцарем, а не чакто, если хочешь победить! Это правило всех битв, против галлюцинирующих ближних Людей, против неухоженного Хлопка или каких бы то ни было битв, которые человек в этом мире должен вести.

Хауэл Дэвис окрашивает Вест-Индские моря кровью, нагромождает свои палубы добычей; доказывает, что он самый опытный Моряк, самый дерзкий Морской боец: но он не получает прочной победы, прочная победа для него невозможна. Нет, даже если бы у него были флоты больше, чем объединенный Британский Флот, весь объединенный с ним в пиратстве. Он, раз и навсегда, не может преуспеть в своей дуэли. Он сбивает своего человека: да; но его человек, или представитель его человека, не имеет намерения лежать сбитым; ни, хотя убитый десять раз, не будет продолжать так лежать; — ни Вселенная не имеет намерения держать его так лежащим! Напротив, Вселенная и он имеют, в каждый момент, всякого рода мотивы, чтобы вскочить снова и отчаянно сражаться снова. Ваш Наполеон выброшен, наконец, на остров Святой Елены; конец его сурово компенсирует начало. Буканьер сбивает человека, сотню или миллион человек: но что толку? У него есть один враг, который никогда не будет сбит; нет, два врага: Человечество и Создатель Людей. В большом масштабе или в малом, в борьбе людей или борьбе трудностей, я не буду вкладывать свое предприятие с Хауэлом Дэвисом: не Буканьер, а только Герой может одержать победу, может сделать больше, чем казаться успешным. Эти вещи будут заслуживать размышления; ибо они применимы ко всей битве и солдатству, всей борьбе и усилиям, какими бы они ни были, в этой Битве Жизни. Это жалкое Евангелие, Денежное Евангелие или какое бы имя оно ни имело, которое не напоминает людям вечно, ясным тоном, неопровержимо, вызывая убеждение во всех сердцах, об этих вещах.

К несчастью, мой неукротимый друг Плагсон из Андершота в значительной степени забыл их; — как, увы, весь мир забыл; как, увы, наши самые Герцоги и Душе-Надзиратели забыли, чьим особым делом было помнить их! Отсюда эти слезы. — Плагсона, который неукротимо прял Хлопок только ради того, чтобы получить тысячи фунтов, я должен пока назвать Буканьером и чакто; пока не придет что-то лучшее, еще более неукротимое от него. Его сотни тысяч фунтов стерлингов, если нет ничего другого, для меня лишь как сотни Скальпов в вигваме чакто. Слепой Плагсон: он был Капитаном индустрии, рожденным членом Высшей подлинной Аристократии этой Вселенной, если бы он мог знать это! Эти тысячи людей, которые пряли и трудились вокруг него, они были полком, который он завербовал, человек за человеком; чтобы вести войну с очень подлинным врагом: Наготой спины и непослушным Хлопковым волокном, которое не хочет, если его не заставить, соглашаться покрывать обнаженные спины. Вот самый подлинный враг; над которым все существа пожелают ему победы. Он завербовал свою тысячу человек; сказал им: «Приходите, братья, давайте сделаем рывок на Хлопок!» Они следуют с радостным криком; они одерживают такую победу над Хлопком, что Земля должна восхищаться и хлопать в ладоши: но, увы, это пока только Буканьерского или чакто сорта, — почти что никакой победы! Глупый Плагсон из Сент-Долли Андершот: надеется ли он стать знаменитым, развесив скальпы в своем вигваме, сотни тысяч у своего банкира, и говоря: Смотрите на мои скальпы? Почему, Плагсон, даже твое собственное войско все в мятеже: Хлопок побежден; но «обнаженные спины» — покрыты хуже, чем когда-либо! Неукротимый Плагсон, ты должен перестать быть чакто; ты и другие; ты сам, если никто другой!

Разве Вильгельм Нормандский Бастард, или кто-либо из его Тайлеферов, Железных резчиков, управлялся так? Железный резчик, в конце кампании, не уволил своих тысяч бойцов, но сказал им: «Благородные бойцы, это земля, которую мы получили; будь я Лордом в ней, — что мы назовем Закон-страж, поддерживающим и хранителем Законов Небес: будь я Закон-страж, или, короче говоря, Лордом в ней, и будьте вы Лояльными Людьми вокруг меня в ней; и мы будем стоять друг за друга, как солдаты вокруг капитана, ибо снова мы будем нужны друг другу!» Плагсон, по-пиратски, говорит им: «Благородные прядильщики, это Сто Тысяч, которые мы получили, где я намерен жить и сажать виноградники; сто тысяч — мои, три и шесть пенсов ежедневно были вашими: адью, благородные прядильщики; пейте за мое здоровье с этим грошем каждый, который я даю вам сверх того!» Совершенно несправедливый Капитан индустрии, говорю я; не Кавалер, а Буканьер! «Коммерческий Закон» действительно оправдывает его; спрашивает, широко открыв глаза, Что еще? Так же и Хауэл Дэвис спрашивает, Разве это не было согласно строжайшему Буканьерскому Обычаю? Отступил ли я хоть на йоту или титлу от Законов Буканьеров?

В конце концов, деньги, как говорят, чудесны. Плагсон хотел победы; как Кавалеры и Буканьеры, и все люди одинаково хотят. Он нашел деньги признанными, всем миром с одного согласия, как истинный символ, точный эквивалент и синоним победы; — и вот мы имеем его, хмурого, неукротимого Буканьера, возвращающегося домой к нам с «победой», которой весь мир перестает хлопать в ладоши! Весь мир, наученный несколько впечатляюще, начинает признавать, что такая победа — лишь половина победы; и что теперь, если будет угодно Силам, мы должны — получить вторую половину!

Деньги чудесны. Какие чудесные возможности они дали, дадут нам; но также какие никогда не воображаемые путаницы, омрачения они принесли; почти до полного исчезновения морального чувства у больших масс человечества! «Защита собственности», того, что «мое», означает для большинства людей защиту денег, — вещи, которая, если бы у меня было на ней тысяча замков, меньше всего моя; в некотором роде, едва ли стоит называть моей! Символ должен считаться священным, защищаемым повсюду жезлами, веревками и виселицами; означенная вещь должна быть спокойно брошена собакам. Человеческое существо, которое работало с человеческими существами, сводит все счеты с ними, отрезает себя с триумфальной полнотой навсегда от них, выплачивая определенные шиллинги и фунты. Разве это не была заработная плата, которую я обещал вам? Вот они, до последнего шестипенсовика, — согласно Законам Буканьеров! — Да, действительно; — и в такие времена становится императивно необходимым спросить всех лиц, буканьеров и других, Являются ли эти самые уважаемые Законы Буканьеров написанными на вечных Небесах Бога вообще, на внутреннем Сердце Человека вообще; или только в уважаемом Буканьерском Журнале, для удобства пиратства только? Какой вопрос; — от которого Вестминстер-холл содрогается до своего самого сухого пергамента; и на мертвых париках каждый отдельный конский волос встает дыбом!

Законы лэссе-фэр, о Вестминстер, законы индустриального Капитана и индустриального Солдата, сколько еще праздного Капитана и индустриального Солдата, нужно будет переделать, и модифицировать, и исправить сотней и сотней способов, — и не в направлении Скользящей шкалы, а в совершенно противоположном! С двумя миллионами индустриальных Солдат, уже сидящих в Бастилиях, и пятью миллионами, чахнущими на картошке, мне кажется, Вестминстер не может начать слишком рано! — На человека возложены другие обязательства, во Вселенной Бога, чем выплата наличных: их также Вестминстер, если он хочет продолжать существовать и иметь плату за стол, должен придумать взять на себя: — Вестминстером или другим, они должны и будут взяты на себя; быть, с какой бы трудностью, артикулированы, принудительно исполнены и до определенной приблизительной степени введены в практику. И, как я говорю, это не может быть слишком рано! Ибо Маммонизм, оставленный самому себе, стал с ослиными ушами; и со всеми своими золотыми горами сидит, голодая из-за нехватки хлеба: и Дилетантизм со своими куропаточьими сетями, в этой чрезвычайно серьезной Вселенной нашей, играет в несколько слишком высокую игру. «Человек одним своим видом обещает так много»: да; а списком аренды своей разве он не обещает ничего? —

Увы, что это будет за дело, которое наши Континентальные друзья, долгое время ощупью довольно абсурдно вокруг него, называют «Организацией Труда»; — которое должно быть взято из рук абсурдных ветреных лиц и передано в руки мудрых, трудолюбивых, скромных и доблестных людей, чтобы начать с ним немедленно; продолжать его и преуспевать в нем все больше и больше, если Европа, во всяком случае если Англия, должна оставаться обитаемой еще долго. Глядя на то, какие у нас есть благороднейшие Герцоги Хлебных законов или Практические Дуче, а также высокопреподобные Душе-Надзиратели, Христианские духовные Дуче «на минимуме в четыре тысячи пятьсот», надежды немного охлаждаются. Мужество, тем не менее; в Англии много храбрых людей! Мой неукротимый Плагсон, — нет ли даже в тебе какой-то надежды? Ты до сих пор Буканьер, как это было написано и предписано тебе злым миром: но в этом хмуром челе, в этом неукротимом сердце, которое может победить Хлопок, не лежат ли, возможно, другие в десять раз более благородные завоевания?

ГЛАВА XI

ТРУД.

Ибо есть вечное благородство, и даже священность, в Труде. Был бы он никогда не столь ослеплен, забывчив о своем высоком призвании, всегда есть надежда в человеке, который действительно и искренне работает: в Праздности только есть вечное отчаяние. Труд, никогда не столь Маммонический, подлый, находится в общении с Природой; реальное желание выполнить Работу само по себе приведет человека все больше и больше к истине, к назначениям и правилам Природы, которые являются истиной.

Последнее Евангелие в этом мире — Познай свою работу и делай ее. «Познай себя»: достаточно долго это твое бедное «я» мучило тебя; ты никогда не сможешь «познать» его, я верю! Не считай своим делом это познание себя; ты непознаваемый индивид: знай, над чем ты можешь работать; и работай над этим, как Геркулес! Это будет твой лучший план.

Было написано: «бесконечное значение лежит в Труде»; человек совершенствует себя, работая. Грязные джунгли расчищаются, прекрасные поля для посева поднимаются вместо них, и величественные города; и при этом сам человек первым перестает быть джунглями и грязной нездоровой пустыней тем самым. Подумайте, как даже в самых низких видах Труда вся душа человека складывается в своего рода реальную гармонию, как только он принимается за работу! Сомнение, Желание, Печаль, Раскаяние, Возмущение, само Отчаяние, все они, как адские псы, лежат, осаждая душу бедного поденщика, как и каждого человека: но он склоняется со свободной доблестью к своей задаче, и все они стихают, все они сжимаются, ропща, далеко в свои пещеры. Человек теперь человек. Благословенное сияние Труда в нем, не есть ли оно как очищающий огонь, в котором сгорает всякий яд, и из кислого дыма самого по себе делается яркое благословенное пламя!

Судьба, в целом, не имеет другого способа культивировать нас. Бесформенный Хаос, однажды приведенный в движение, становится круглым и все более круглым; выстраивается, под действием простой силы тяжести, в пласты, сферические курсы; больше не Хаос, а круглый сжатый Мир. Что стало бы с Землей, если бы она перестала вращаться? В бедной старой Земле, пока она вращается, все неравенства, нерегулярности рассеиваются; все нерегулярности непрерывно становятся регулярными. Смотрел ли ты на колесо Гончара, — один из самых почитаемых объектов; старый, как Пророк Иезекииль, и гораздо старше? Грубые комья глины, как они раскручиваются, под действием простого быстрого вращения, в красивые круглые блюда. И представь самого прилежного Гончара, но без его колеса; сведенного к изготовлению блюд, или скорее аморфных ляпов, простым замешиванием и выпеканием! Даже таким Гончаром была бы Судьба, с человеческой душой, которая хотела бы отдыхать и лежать в покое, которая не хотела бы работать и вращаться! Из праздного невращающегося человека самая добрая Судьба, как самый прилежный Гончар без колеса, не может испечь и замесить ничего другого, кроме ляпа; пусть она потратит на него какую угодно дорогую раскраску, какое угодно золочение и эмалирование, он лишь ляп. Не блюдо; нет, выпуклый, замешанный, кривой, шатающийся, кособокий, аморфный ляп, — просто эмалированный сосуд бесчестия! Пусть праздные подумают об этом.

Благословен тот, кто нашел свою работу; пусть он не просит другого благословения. У него есть работа, жизненная цель; он нашел ее и будет следовать ей! Как, в качестве свободно текущего канала, вырытого и разорванного благородной силой через кислое грязевое болото своего существования, как вечно углубляющаяся река там, он бежит и течет; — осушая кислую гниющую воду, постепенно от корня самой отдаленной травинки; делая, вместо зловонного болота, зеленый плодородный луг с его чисто текущим потоком. Как благословенно для самого луга, пусть поток и его ценность будут велики или малы! Труд — это Жизнь: из самого сердца Работника поднимается его данная Богом Сила, священная небесная Жизненная сущность, вдохнутая в него Всемогущим Богом; из самого сердца пробуждает его ко всему благородному, — ко всему знанию, «самопознанию» и многому другому, как только Работа должным образом начинается. Знание? Знание, которое будет оставаться в силе при работе, держись за это; ибо Природа сама аккредитует это, говорит Да этому. Собственно, у тебя нет другого знания, кроме того, что ты получил, работая: остальное — все еще гипотеза знания; вещь, о которой нужно спорить в школах, вещь, плавающая в облаках, в бесконечных логических вихрях, пока мы не попробуем ее и не зафиксируем. «Сомнение, какого бы рода оно ни было, может быть закончено только Действием».

И снова, ценил ли ты Терпение, Мужество, Настойчивость, Открытость свету; готовность признать себя ошибающимся, сделать лучше в следующий раз? Все это, все добродетели, в борьбе с тусклыми грубыми Силами Факта, в упорядочении своих ближних в такой борьбе, там и в другом месте вовсе нет, ты будешь постоянно изучать. Поставьте храброго Сэра Кристофера посреди черных разрушенных Каменных куч, глупых неархитектурных Епископов, бюрократических Чиновников, праздных Защитников веры Нелл Гвин; и посмотрите, поднимет ли он когда-нибудь Собор Святого Павла из всего этого, да или нет! Грубые, резкие, противоречивые все вещи и лица, от мятежных каменщиков и ирландских подсобных рабочих, до праздных Защитников Нелл Гвин, до шумных бюрократических Чиновников, глупых неархитектурных Епископов. Все эти вещи и лица там не ради Кристофера и его Собора; они там ради своего собственного блага в основном! Кристоферу придется победить и ограничить всех их, — если он сможет. Все они против него. Справедливая Природа сама, которая несет свою математику и архитектонику не на лице своем, а глубоко в скрытом сердце своем, — Природа сама лишь частично за него; будет полностью против него, если он не ограничит ее! Его собственные деньги, откуда они должны прийти? Благочестивая щедрость Англии лежит далеко разбросанной, далекой, неспособной говорить и сказать: «Я здесь»; — должна быть высказана, прежде чем она сможет говорить. Благочестивая щедрость, и всякая помощь, так молчалива, невидима, как боги; препятствия, противоречия многообразны, так громки и близки! О храбрый Сэр Кристофер, доверяй тем, несмотря на это, и противостой всем этим; пойми всех этих; доблестным терпением, благородным усилием, проницательностью, человеческой силой, победи и ограничь всех этих, — и, в целом, ударь победоносно по последнему верхнему камню того Сооружения Павла; твой памятник на определенные столетия, штамп «Великий Человек», отпечатанный очень разборчиво на портлендском камне там! —

Да, всякого рода помощь и благочестивый отклик от Людей или Природы всегда то, что мы называем молчаливым; не может говорить или выйти на свет, пока не будет увиден, пока не будет высказано. Каждая благородная работа сначала «невозможна». По правде говоря, для каждой благородной работы возможности будут лежать рассеянными по Беспредельности; нечленораздельные, необнаружимые, кроме как верой. Как Гедеон, ты расстелешь свое руно у дверей своей палатки; посмотри, есть ли под широкой аркой Небес какая-то щедрая влага, или нет. Твое сердце и жизненная цель будут как чудесное руно Гедеона, расстеленное в безмолвном призыве к Небесам; и из добрых Беспредельностей, что из бедных недобрых Местностей и городских и сельских Приходов никогда не могло, благословенная влага росы, чтобы насытить тебя, упадет!

Работа имеет религиозную природу: — работа имеет храбрую природу; что является целью всей религии. Вся работа человека как у пловца: пустынный океан угрожает поглотить его; если он не противостоит ему храбро, он сдержит свое слово. Непрерывным мудрым неповиновением ему, сильным упреком и ударом его, посмотрите, как он лояльно поддерживает его, несет его как своего завоевателя. «Это так», — говорит Гете, — «со всеми вещами, которые человек предпринимает в этом мире».

Храбрый Морской капитан, Норвежский Морской король, — Колумб, мой герой, самый королевский Морской король из всех! это не дружелюбная среда, эта твоя, в пустынных глубоких водах; вокруг тебя мятежные обескураженные души, позади тебя позор и руины, перед тобой непроницаемая завеса Ночи. Брат, эти дикие водяные горы, прыгающие со своих глубоких оснований (десять миль глубиной, мне сказали), не совсем там ради тебя! Мне кажется, у них есть другая работа, чем нести тебя вперед: — и огромные Ветры, которые сметают от Большой Медведицы к Тропикам и Экваторам, танцуя свой гигантский вальс через королевства Хаоса и Беспредельности, они мало заботятся о том, чтобы правильно или неправильно наполнять маленькие паруса в этой скорлупке твоей! Ты не среди членораздельно говорящих друзей, мой брат; ты среди неизмеримых немых монстров, кувыркающихся, воющих широко, как мир здесь. Тайная, далеко, невидимая для всех сердец, кроме твоего, там лежит помощь в них: посмотри, как ты доберешься до этого. Терпеливо ты будешь ждать, пока безумный Юго-западный ветер не исчерпает себя, спасая себя ловкой наукой защиты, в то время: доблестно, с быстрым решением, ты ударишь, когда благоприятный Восток, Возможное, возникнет. Мятеж людей ты сурово подавишь; слабость, уныние, ты будешь радостно поощрять: ты проглотишь жалобу, неразумие, усталость, слабость других и свою собственную; — как много ты проглотишь! Там будет глубина Молчания в тебе, глубже, чем это Море, которое всего десять миль глубиной: Молчание непостижимое; известное только Богу. Ты будешь Великим Человеком. Да, мой Мировой Солдат, ты из Мировой Морской службы, — ты должен будешь быть больше, чем этот шумный неизмеренный Мир здесь вокруг тебя: ты, в своей сильной душе, как руками борца, обнимешь его, обуздаешь его; и заставишь его нести тебя, — к новым Америкам, или куда Бог пожелает!

ГЛАВА XII.

НАГРАДА.

«Религия», — сказал я; ибо, собственно говоря, всякая истинная Работа — это Религия: и что бы Религия ни была, не Работа, может пойти и жить среди браминов, антиномиан, Вращающихся дервишей или где захочет; со мной она не будет иметь пристанища. Восхитительно было то старых Монахов, «Laborare est Orare, Работа — это Поклонение».

Старше всех проповедуемых Евангелий было это непроповедуемое, нечленораздельное, но искоренимое, вечно длящееся Евангелие: Работай, и в этом имей благополучие. Человек, Сын Земли и Небес, разве не лежит там, в самом сокровенном сердце твоем, Дух активного Метода, Сила для Работы; — и горит как мучительно тлеющий огонь, не давая тебе покоя, пока ты не раскроешь его, пока ты не запишешь его в благотворных Фактах вокруг тебя! Что неметодично, пустынно, ты должен сделать методичным, регулируемым, пахотным; послушным и продуктивным для тебя. Где бы ты ни нашел Беспорядок, там твой вечный враг; атакуй его быстро, покори его; сделай Порядок из него, предмет не Хаоса, а Интеллекта, Божественности и Тебя! Чертополох, который растет на твоем пути, выкопай его, чтобы травинка полезной травы, капля питательного молока могли расти там вместо него. Пустынный хлопковый кустарник, собери его пустой белый пух, спряди его, сотки его; чтобы, вместо праздного мусора, были сложенные полотна, и обнаженная кожа человека была покрыта.

Но прежде всего, где ты найдешь Невежество, Глупость, Скотское мышление, — да, там, с церковной десятиной и лопатообразной шляпой или без, с Авторскими правами Талфорда-Махона или без, или будь то с простыми темницами и виселицами и крестами, атакуй его, говорю я; бей его мудро, неустанно, и не отдыхай, пока ты живешь и оно живет; но бей, бей, во имя Бога! Высший Бог, как я понимаю это, слышимо так повелевает тебе; все еще слышимо, если у тебя есть уши, чтобы слышать. Он, даже Он, своим невысказанным голосом, более ужасным, чем любые громы Синая или словесная речь Вихрей; ибо Молчание глубоких Вечностей, Миров из-за утренних звезд, разве оно не говорит тебе? Нерожденные Века; старые Могилы, с их давно гниющей пылью, сами слезы, которые намочили ее, теперь все сухие, — разве не говорят они тебе, чего ухо не слышало? Глубокие царства Смерти, Звезды в своих никогда не отдыхающих курсах, все Пространство и все Время провозглашают это тебе в постоянном молчаливом увещевании. Ты тоже, если когда-либо человек должен был, будешь работать, пока это называется Сегодня. Ибо приходит Ночь, в которую никто не может работать.

Всякая истинная Работа священна; во всякой истинной Работе, будь то только истинный ручной труд, есть что-то божественное. Труд, широкий как Земля, имеет свою вершину на Небесах. Пот чела; и вверх от этого к поту мозга, поту сердца; который включает все вычисления Кеплера, размышления Ньютона, все Науки, все произнесенные Эпосы, все совершенные Героизмы, Мученичества, — вверх к той «Агонии кровавого пота», которую все люди называли божественной! О брат, если это не «поклонение», тогда я говорю, тем более жаль поклонение; ибо это самая благородная вещь, еще обнаруженная под небом Бога. Кто ты, что жалуешься на свою жизнь труда? Не жалуйся. Посмотри вверх, мой утомленный брат; увидь своих собратьев Работников там, в Вечности Бога: выживающие там, они одни выживающие: священный Отряд Бессмертных, небесная Телохранительница Империи Человечества. Даже в слабой Человеческой Памяти они выживают так долго, как святые, как герои, как боги; они одни выживающие; населяя, они одни, неизмеримые одиночества Времени! Для тебя Рай, хотя и суровый, не недобрый; Рай добр, — как благородная Мать; как та Спартанская Мать, говорящая, пока она давала своему сыну его щит: «С ним, мой сын, или на нем!» Ты тоже вернешься домой в чести; к своему далекому Дому, в чести; не сомневайся в этом, — если в битве ты сохранишь свой щит! Ты, в Вечностях и глубочайших царствах Смерти, не чужой; ты повсюду житель! Не жалуйся; сами Спартанцы не жаловались.

И кто ты такой, кичащийся своей праздной жизнью; самодовольно демонстрирующий свои блестящие позолоченные экипажи, роскошные подушки, приспособления для того, чтобы сложить руки и просто предаться сну? Взгляни вверх, вниз, вокруг, назад или вперед — видишь ли ты, если не считать Мейфэр, хоть одного праздного героя, святого, бога или даже дьявола? Ни следа. Ни на Небесах, ни на Земле, ни в Водах под Землей нет никого, подобного тебе. Ты — оригинальная фигура в этом Творении; обитатель одного лишь Мейфэр, этого необычайного столетия или полустолетия! Есть в мире одно чудовище: праздный человек. Какова его «религия»? Что Природа — это фантасмагория, где хитроумное попрошайничество или воровство порой могут найти добрую снедь. Что Бог — это ложь; и что Человек и его Жизнь — ложь. Увы, увы, кто из нас может сказать: «Я трудился»? Самые верные из нас — рабы нерадивые; и самые верные из нас знают это лучше всех. Самые верные из нас могут сказать вместе с печальным и правдивым старым Сэмюэлем: «Большая часть моей жизни была потрачена впустую!» Но тот, кто не имеет — и, кроме «публичных случаев», не претендует на то, чтобы иметь — никакой иной функции, кроме как предаваться праздности изящным или неизящным образом; и порождать сыновей, чтобы те предавались праздности; и обращаться к Главным Прядильщикам и Землекопам, которые, по крайней мере, прядут и копают: «Вы, скандальные личности, производящие слишком много» — О мои друзья, сторонники Хлебных законов, к каким воображаемым, еще более богатым Эльдорадо и настоящим железным шипам с законом тяготения вы несетесь!

Что касается Платы за Труд, здесь можно было бы сказать бесчисленное множество вещей; бесчисленное множество вещей еще будет и должно быть сказано и провозглашено в Сент-Стивенс и вне Сент-Стивенс; и постепенно немало вещей будет установлено и записано на юридическом пергаменте относительно этого самого предмета: «Справедливая дневная плата за справедливый дневной труд» — вот требование, в котором невозможно отказать! Денежная плата «в размере, достаточном для поддержания жизни вашего работника, чтобы он мог трудиться больше»; это, если только вы не намерены немедленно выпроводить его из этого мира, одинаково необходимо как благороднейшему Работнику, так и наименее благородному!

Скажу здесь лишь одно, в особом отношении к первому классу, благородным и благороднейшим, но проливающее свет на все остальные классы и их устройство в этом сложном вопросе: «Плата» за всякий благородный Труд лежит еще на Небесах, или же ее нет нигде. Не в банкнотах Английского банка, не в Трудовом банке Оуэна или в каком-либо самом совершенном учреждении банковского дела и обмена денег должен ты, героическая душа, предъявлять свой счет заработков. Человеческие банки и трудовые банки не знают тебя; или узнают лишь тогда, когда пройдут поколения и столетия, и ты уже давно исчезнешь из сферы «вознаграждения» — всевозможные банковские чеки, кассовые аппараты и казначейства на Даунинг-стрит будут для тебя совершенно невидимы! Да и нужно ли тебе, в сущности, какое-либо вознаграждение? Было ли твоей целью и жизненным предназначением быть пресыщенным благами за свой героизм; вести жизнь, полную пышности и покоя, и быть тем, что люди называют «счастливым», в этом мире или в каком-либо ином? Я отвечу за тебя обдуманно: Нет. Весь духовный секрет новой эпохи заключается в том, что ты можешь ответить за себя, со всей ясностью ума и сердца, обдуманно: Нет!

Брат мой, храбрый человек должен отдать свою Жизнь. Отдай ее, советую тебе; ты ведь не рассчитываешь продать свою Жизнь надлежащим образом? Какая цена, например, удовлетворила бы тебя? Справедливая цена твоей Жизни для тебя — что ж, все Божье Творение для тебя одного, вся Вселенная Пространства, вся Вечность Времени и все, что они содержат: вот цена, которая удовлетворила бы тебя; это, и, если хочешь быть откровенным, ничто меньшее! Это все, что у тебя есть; и за это ты хотел бы получить все. Ты неразумный смертный; или, скорее, ты бедный бесконечный смертный, который в своей тесной глиняной темнице здесь кажется таким неразумным! Ты никогда не продашь свою Жизнь, или какую-либо часть своей Жизни, удовлетворительным образом. Отдай ее, как королевское сердце; пусть цена будет Ничто: тогда ты, в некотором смысле, получил за нее Все! Героический человек — а разве не каждый человек, слава Богу, потенциальный герой? — должен поступать так во все времена и при любых обстоятельствах. В самый героический век, как и в самый негероический, ему придется сказать, как Бернс гордо и смиренно говорил о своих маленьких шотландских песнях, маленьких росинках Небесной Мелодии в век, когда так много было немелодичного: «Клянусь Небом, они будут либо бесценны, либо не будут стоить ничего; мне не нужны ваши гинеи за них!» Это элемент, который должен и обязан глубоко проникать во все расчеты заработной платы здесь, внизу. Иначе они никогда не будут «удовлетворительными»; они не могут, о Евангелие Маммоны, они никогда не смогут! Деньги за мою маленькую работу «в размере, который позволит мне продолжать работать»; да, это — если только вы не намерены, чтобы я ушел, прежде чем работа будет полностью из меня выжата: но что касается «платы» —!—

В целом мы полностью согласны с теми старыми Монахами: Laborare est Orare. В тысяче смыслов, от одного края до другого, истинный Труд есть Поклонение. Тот, кто трудится, каков бы ни был его труд, воплощает форму Вещей Невидимых; каждый Работник — маленький Поэт. Идея, пусть даже его убогой дельфтской тарелки, а тем более его Эпической Поэмы, пока еще «видима», наполовину видима, только ему самому; для всех остальных это вещь невидимая, невозможная; для самой Природы это вещь невидимая, вещь, которой доселе никогда не было; — весьма «невозможная», ибо это пока еще Ни-что! Невидимые Силы должны были присматривать за таким человеком; он работает в Невидимом и для Невидимого. Увы, если он взирает только на Видимые Силы, он может с таким же успехом бросить это дело; его Ни-что никогда не выйдет должным образом как Вещь, но как Обман, как Мнимая-вещь — чего ему лучше не делать!

Твое Ни-что в виде Задуманной Поэмы, о Поэт, взиравший лишь на рецензентов, авторские права, книготорговцев, популярность, узри: оно еще не стало Вещью; ибо нет в нем истины! Хотя и напечатано, оттиснуто, отрецензировано, прославлено, продано двадцатым тиражом: что все это значит? Вещь, на философском некоммерческом языке, все еще Ни-что, по большей части видимость и обман зрения; благостное Забвение непрестанно грызет его, нетерпеливо ожидая, пока Хаос, к которому оно принадлежит, не поглотит его вновь!

Тот, кто не советуется с Невидимым и Безмолвным, от того никогда не исходит подлинная видимость и речь. Ты должен спуститься к Матерям, к Манам и, подобно Геркулесу, долго страдать и трудиться там, если хочешь выйти с победой к солнечному свету. Как в битве и грохоте войны — а разве это не битва? — ты тоже не будешь бояться боли или смерти, не будешь любить покой или жизнь; голос праздных Страна-Лентяев, шум алчного Ахерона — все это будет безмолвно лежать под твоими победоносными ногами. Твой труд, подобно труду Данте, «сделает тебя худым на многие годы». Мир и его плата, его критика, советы, помощь, препятствия будут подобны бушующему океанскому потоку; хаосу, через который тебе предстоит плыть и идти. Не на бушующие волны и их заросшие водорослями течения будешь ты ориентироваться: лишь на свою звезду — «Se tu segui tua stella!» Лишь на свою звезду, ныне ярко сияющую над Хаосом, а порой и погасшую, катастрофически затменную: только ее ты должен стремиться преследовать. О, это дело, как мне представляется, пробиваться через Хаос и мрак Ада! Зеленоглазые драконы, наблюдающие за тобой, трехголовые Церберы — не без сочувствия своего рода! «Eccovi l' uom ch' è stato all' Inferno». Ибо, в конце концов, как говорит поэт Драйден, ты идешь рука об руку с чистым Безумием, весь путь — а он отнюдь не приятная компания! Ты пристально смотришь в Безумие и ее неисследованную, безграничную, бездонную Ночную империю, чтобы исторгнуть из нее новую Мудрость, как Эвридику из Тартара. Чем выше Мудрость, тем ближе было ее соседство и родство с простым Безумием; буквально так; и ты с безмолвным чувством заметишь, как высочайшая Мудрость, пробиваясь в этот мир, зачастую несла на себе такие оттенки и наслоения Безумия, все еще цепляющиеся за нее!

Все Труды, каждый в своей степени, суть превращение Безумия в здравие — поистине религиозная операция; которая не может быть осуществлена без религии. Иначе у вас нет труда; у вас есть работа на показ, алчная погоня за платой, быстрое и все более быстрое производство видимостей, чтобы заполучить плату. Вместо лучших фетровых шляп, чтобы покрыть голову, у вас есть огромные шляпы из дранки и штукатурки, разъезжающие по улицам на колесах. Вместо небесного и земного Руководства для душ человеческих у вас есть споры о «Черных или Белых Рясах», набитые волосом и кожей Папы; земные Законодатели, Лорды и Законодатели, «организующие Труд» в эти годы путем принятия Хлебных законов. Всем этим, увы, полна сейчас эта отвлеченная Земля, готовая лопнуть. Видимости, столь гладкие на ощупь и взгляд; но проклятые, тем не менее, для тела и души. Видимости, будь то Мнимо-тканная Ткань или Дилетантское Законодательство, которые суть не настоящая шерсть или субстанция, а Дьявольская пыль, проклятая Богом и людьми! Ни один человек не работал и не может работать, кроме как религиозно; даже бедный поденщик, ткач вашего пальто, сапожник, шьющий ваши ботинки. Все люди, если они не работают так, словно под оком Великого Надсмотрщика, будут работать неверно, работать несчастливо для себя и для вас.

Промышленный труд, все еще находящийся в рабстве у Маммоны, чья разумная душа еще не пробудилась, — трагическое зрелище. Люди в быстрейшем движении и самодвижении; беспокойные, с конвульсивной энергией, словно движимые Гальванизмом, словно одержимые Дьяволом; разрывающие горы — без всякой цели, ибо Маммонизм всегда с ушами Мидаса! Это печально, если смотреть прямо. Но мужайтесь: благодетельные Судьбы, добрые в своей суровости, извещают нас, что так продолжаться не может. Труд — не дьявол, даже будучи заключенным в Маммонизм; Труд — это вечно заточенный бог, корчащийся бессознательно или сознательно, чтобы вырваться из Маммонизма! Плагсон из Андершота, подобно Тайлеферу из Нормандии, жаждет победы; насколько счастливее будет даже Плагсон, одержав Рыцарскую победу, а не чоктавскую! Неискупленное уродство — это уродство ленивого Народа. Покажите мне Народ, энергично занятый; надрывающийся, борющийся, подставивший все плечи под колесо; чье сердце пульсирует, каждый мускул напрягается с человеческой энергией и волей; — я покажу вам Народ, о котором уже можно предсказать великое благо; которому всякое благо еще обеспечено, если его энергия сохранится. Самим трудом они научатся; они, подобно Антею, стоят ногой на Матери Истине: как же им не научиться?

Самый вульгарный Плагсон из Мастеров-Работников, который может командовать Работниками и добиваться от них труда, — уже значительный человек. Благословенные и трижды благословенные симптомы я различаю у Мастеров-Работников, которые не являются вульгарными людьми; которые суть Дворяне и начинают чувствовать, что должны действовать как таковые: всяческая поддержка им, они — надежда Англии в настоящее время! Но в самом этом Плагсоне, почти не сознающем в себе никакого благородства, сколько всего есть! Не лишен этот суровый образ человеческих способностей, проницательности, мужества, твердой энергии. Его слова не самые мудрые; но его действия не могут быть совсем уж глупыми. Подумайте, каково было бы, если бы ты внезапно оказался на его месте! Ему приходится командовать тысячей людей. И не воображаемым командованием; нет, оно реально, непрестанно практично. Злые страсти столь многих людей (с Дьяволом в них, как и во всех нас) он должен побеждать; многообразной силой речи и молчания подавлять или избегать. Какая сила молчания, не говоря уже о другом, есть в Плагсоне! Для этих своих тысяч людей он должен обеспечить сырье, оборудование, организацию, жилье; и каждый конец недели — плату за счет продажи. Никакого Цивильного листа или бюджета Гулберна-Баринга у него нет, чтобы опереться на них для оплаты своего полка; он должен добывать свои припасы из запутанного лица всей Земли и Современной Истории, только своей ловкостью. Будут сухие глаза, если он не справится с этим! — Он восклицает в настоящее время, «почернев лицом», почти задушенный Дилетантским Законодательством: «Дайте мне простор для локтей, простор для горла, и я не подведу! Нет, я буду прясть и побеждать, как гигант: какие «нервы войны» лежат во мне, неисчислимые ресурсы для Завоевания этой Планеты, если вместо того, чтобы вешать меня, вы будете беречь их и помогать мне!» — Мой неукротимый друг, это правда; и тебе помогут, и ты должен быть поддержан.

Это не тот человек, которого я бы убил и задушил Хлебными законами, даже если бы мог! Нет, я бы бросил свои Хлебные законы и патронташи Дьяволу; и попытался бы помочь этому человеку. Я бы научил его, благородным наставлением и законным предписанием, а более всего благородным примером, что Маммонизм не был сущностью его или моего положения в Божьей Вселенной; но привходящим наростом на нем; грубым, земным, безбожным воплощением его; которое должно было бы стать, в большей или меньшей степени, богоподобным. Благородным реальным законодательством, истинным трудом дворянина, неустанным, доблестным, пусть даже безвозмездным усилием, в моем Парламенте и в моем Приходе, я бы помогал, принуждал, поощрял его осуществить в большей или меньшей степени эту благословенную перемену. Я знал бы, что она должна быть осуществлена; что если она не будет в какой-то мере осуществлена, он, и я, и все мы, я первый и скорее всех, обречены на погибель! — Осуществлена она будет; если только не Демон создал эту Вселенную; во что я, со своей стороны, ни в один момент, ни в какой форме, ни в малейшей степени не верю.

Да будет угодно вашим Светлостям, вашим Величествам, Лордам и Законодателям, подлинный Эпос этого мира теперь не «Оружие и Человек»; тем более не «Жабо и Человек»: нет, теперь это «Инструменты и Человек»: это, отныне и во веки веков, наш Эпос; — и вам, прежде всех остальных, я думаю, было бы мудро принять это к сведению!

ГЛАВА XIII.

ДЕМОКРАТИЯ.

Если Светлости и Величества не примут это к сведению, тогда, как я полагаю, это примет к сведению само себя! Время легкомыслия, неискренности, праздной болтовни и лицедейства всякого рода прошло; это серьезное, суровое время. Старые, давно мучившие вопросы, еще не решенные в логических словах или парламентских законах, быстро решаются сами собой в фактах, довольно безрадостных для созерцания! Этот величайший из вопросов, этот вопрос о Труде и Плате, который должен был, если бы мы прислушались к голосу Небес, начаться два поколения назад или более, не может быть отложен дольше без того, чтобы не услышать голос Земли. «Труд» действительно нуждается в том, чтобы быть в некоторой степени «организованным», как они говорят, — Бог знает, с каким трудом. Человеку действительно нужно, чтобы его долги и заработки были немного лучше оплачены человеком; что, пусть Парламенты говорят о них или молчат, вечно является его долгом от человека и не может, без наказания, а в конечном счете не без смертной казни, быть удержано. Как много должно прекратиться среди нас немедленно; как много должно начаться немедленно, пока еще есть часы!

Поистине, странные результаты, к которым привело нас в эти дни оставление всего на волю «Наличности»; тихое закрытие Божьего Храма и постепенное открытие настежь Храма Маммоны с принципом «Лэссе-фэр, и каждый сам за себя»! У нас есть Высшие, говорящие Классы, которые действительно «говорят», как никогда не говорил человек прежде; увядшая легковесность, безбожная низость и бесплодность чьей Речи могли бы сами по себе указать, какого рода Деяние и практическое Управление происходило под ней! Ибо Речь — это газообразный элемент, из которого конденсируются и принимают форму большинство видов Практики и Исполнения, особенно все виды морального Исполнения; какова одна, такова будет и другая. Спускаясь, соответственно, к Немому Классу в его Стокпортских подвалах и Бастилиях Закона о бедных, не должны ли мы объявить, что они также доселе беспримерны в Истории Потомства Адамова?

Жизнь никогда не была майской игрой для людей: во все времена участь немых миллионов, рожденных для труда, была обезображена многообразными страданиями, несправедливостями, тяжелым бременем, избежным и неизбежным; совсем не игра, а тяжелый труд, от которого болели жилы и ныло сердце. Как крепостные, вилланы, бордарии, сокеманы, да и как герцоги, графы и короли, люди зачастую уставали от своей жизни; и должны были сказать, в поте лица своего и души своей: «Смотрите, это не спорт, это суровая серьезность, и наша спина больше не может вынести!» Кто не знает, какие были массовые убийства и разорения; изматывающие, долго продолжающиеся, невыносимые несправедливости — пока сердце не восставало в безумии, и не раздавалось: «Eu Sachsen, nimith euer sachses, вы, саксы, вынимайте свои ножи, тогда!» Вы, саксы, какое-то «пресечение», частичное «пресечение Плутов и Трусов» стало необходимым! — Страница Драйасдаста тяжела такими деталями.

И все же я осмелюсь полагать, что ни в какое время, с начала Общества, участь тех самых немых миллионов тружеников не была столь совершенно невыносимой, как в дни, проходящие сейчас над нами. Не умереть, или даже умереть от голода, делает человека несчастным; многие люди умирали; все люди должны умереть — последний выход для всех нас в Огненной Колеснице Боли. Но жить несчастным, не зная почему: тяжело трудиться и при этом ничего не получать; быть измученным, усталым, но изолированным, лишенным связей, окруженным холодно-всеобщим Лэссе-фэр: это значит умирать медленно всю свою жизнь, заключенным в глухую, мертвую, Бесконечную Несправедливость, как в проклятом железном чреве Быка Фаларида! Это есть и остается вечно невыносимым для всех людей, которых создал Бог. Удивляемся ли мы Французским революциям, Чартизмам, Восстаниям Трех Дней? Времена, если мы захотим их рассмотреть, поистине беспримерны.

Никогда прежде я не слышал об Ирландской Вдове, доведенной до того, чтобы «доказать свое сестринство, умирая от тифа и заразив семнадцать человек», — говоря таким неоспоримым образом: «Вы видите, я была вашей сестрой!» Сестринство, братство часто забывались; но до появления этих окончательных Евангелий Маммоны и Патронташа я никогда не видел, чтобы оно так прямо отрицалось. Если никакой благочестивый Лорд или Законодатель не хотел помнить об этом, всегда находилась какая-нибудь благочестивая Леди («Hlaf-dig», Благодетельница, «Раздатчица хлеба», как говорят — благословение ее прекрасному сердцу!), с мягким материнским голосом и рукой, чтобы помнить об этом; какой-нибудь благочестивый вдумчивый Старейшина, то, что мы сейчас называем «Пресвитером» или «Священником», был там, чтобы напомнить всем людям об этом, во имя Бога, который создал всех.

Даже в Черной Дагомее, я думаю, это никогда не забывалось до степени тифа. Мунго Парк, лишенный средств, опустился, чтобы умереть под Деревом Негритянской Деревни, ужасный Белый объект в глазах всех. Но в бедной Черной Женщине и ее дочери, которые стояли в ужасе перед ним, чье земное богатство и фондированный капитал состояли из одной маленькой калебасы риса, жило сердце, более богатое, чем Лэссе-фэр: они с королевской щедростью сварили для него свой рис; они всю ночь пели ему, усердно прядя на своих хлопковых прялках, пока он лежал, чтобы уснуть: «Давайте пожалеем бедного белого человека; нет у него матери, чтобы принести ему молока, нет сестры, чтобы смолоть ему зерно!» Ты, бедная черная Благородная — ты тоже Леди: разве не Бог создал и тебя; разве не было в тебе тоже чего-то от Бога!

Герт, рожденный раб Седрика Сакса, вызывал большое сочувствие у Драйасдаста и других. Герт, с медным ошейником на шее, пасущий свиней Седрика на лесных полянах, — не то, что я называю образцом человеческого счастья: но Герт, с небом над головой, со свободным воздухом и цветущей листвой и тенью вокруг него, и в нем, по крайней мере, уверенностью в ужине и социальном ночлеге, когда он возвращался домой; Герт мне кажется счастливым по сравнению со многими ланкаширскими и бакингемширскими людьми этих дней, не рожденными ничьими рабами! Медный ошейник Герта не натирал ему шею: Седрик заслуживал быть его господином. Свиньи были Седрика, но Герт тоже получал свои объедки от них. Герт имел невыразимое удовлетворение чувствовать себя неразрывно связанным, пусть даже грубым медным ошейником, со своими собратьями-смертными на этой Земле. У него были начальники, подчиненные, равные. — Герт теперь давно «эмансипирован»; имеет то, что мы называем «Свободой». Свобода, мне говорят, — вещь божественная. Свобода, когда она становится «Свободой умереть от голода», не так уж божественна!

Свобода? Истинная свобода человека, сказали бы вы, состоит в том, чтобы найти, или быть вынужденным найти правильный путь, и идти по нему. Узнать, или быть наученным, к какому труду он действительно способен; а затем, с позволения, убеждения и даже принуждения, приступить к его выполнению! Это его истинное блаженство, честь, «свобода» и максимум благополучия: если свобода не есть это, я, например, мало забочусь о свободе. Вы не позволяете явному сумасшедшему прыгать через пропасти; вы нарушаете его свободу, вы, мудрые; и держите его, пусть даже в смирительных рубашках, подальше от пропастей! Каждый глупый, каждый трусливый и неразумный человек — лишь менее явный сумасшедший: его истинная свобода была бы в том, чтобы более мудрый человек, любой и каждый более мудрый человек, мог, с помощью медных ошейников, или каким-либо более мягким или резким способом, схватить его, когда он идет неверно, и приказать и принудить его идти немного вернее. О, если ты действительно мой Старший, Сеньор, мой Старейшина, Пресвитер или Священник — если ты в самом деле мой Мудрейший, пусть благодетельный инстинкт ведет и побуждает тебя «покорить» меня, командовать мной! Если ты знаешь лучше меня, что есть добро и право, я заклинаю тебя именем Бога, заставь меня делать это; пусть даже с помощью таких медных ошейников, кнутов и наручников, не оставляй меня идти через пропасти! То, что меня называли все Газеты «свободным человеком», мало поможет мне, если мое паломничество закончилось смертью и крушением. О, если бы Газеты называли меня рабом, трусом, дураком, или как угодно их сладким голосам, а я бы достиг не смерти, а жизни! — Свобода требует новых определений.

Сознательное отвращение и нетерпимость к Глупости, Низости, Тупости, Трусости и всему этому выводку вещей живет глубоко в некоторых людях: еще глубже в других — бессознательное отвращение и нетерпимость, облеченные, более того, благодетельными Верховными Силами в те крепкие аппетиты, энергии, так называемые эгоизмы, которые подходят для этого; — последние суть ваши Завоеватели, Римляне, Норманны, Русские, Индо-Англичане; Основатели того, что мы называем Аристократиями. Которые, действительно, разве не имеют они самого «божественного права» основывать; — будучи сами поистине Αριστοι, Храбрейшими, Лучшими; и завоевывая, как правило, запутанный сброд Худших, или, в крайнем случае, ясно достаточно, Хуже? Я думаю, их божественное право, испытанное с утвердительным вердиктом в величайшем Суде, известном мне, было хорошим! Класс людей, против которых ужасно кричит Драйасдаст; в которых, тем не менее, благодетельная Природа зачастую нуждалась; и может, увы, снова нуждаться.

Когда сквозь стократные жалкие скептицизмы, тривиализмы и конституционные паутины Драйасдаста вы ловите хоть какой-то проблеск Вильгельма Завоевателя, Танкреда Отвиля или кого-то подобного — не различаете ли вы поистине какой-то грубый набросок истинного Богом созданного Короля; которого не Чемпион Англии в олове, а вся Природа и Вселенная призывали на трон? Совершенно необходимо, чтобы он туда попал. Природа не намерена позволить своим бедным саксонским детям погибнуть от ожирения, оцепенения или другой болезни, пока что: суровый Правитель и Линия Правителей поэтому призываются — суровый, но самый благодетельный вечный Домашний-Хирург призывается самой Природой, и даже соответствующие гонорары предусмотрены для него! Драйасдаст плачевно рассуждает о Хереварде и Фенских графствах; судьбе графа Вальтеофа; Йоркшире и Севере, превращенных в пепел: все это, несомненно, прискорбно. Но даже Драйасдаст извещает меня об одном факте: «Ребенок в правление этого Вильгельма мог бы нести кошелек с золотом из конца в конец Англии». Мой эрудированный друг, это факт, который перевешивает тысячу! Смети свои конституционные, сентиментальные и другие паутины; посмотри глаз в глаз, если у тебя еще есть хоть какой глаз, в лицо этому большому дородному Вильгельму Бастарду: ты увидишь парня с самой сверкающей проницательностью, с самым сильным львиным сердцем; — в котором, как бы внутри оправы из дуба и железа, боги посадили душу «человека гения»! Ты называешь это ничем? Я называю это огромной вещью! — Ярости достаточно было в этом Willelmus Conquæstor, ярости достаточно для его случаев; — и все же существенный элемент его, как и всех таких людей, не палящий огонь, а сияющий освещающий свет. Огонь и свет странно взаимозаменяемы; да, в сущности, я нашел их разными формами одной и той же самой богоподобной «элементарной субстанции» в нашем мире: вещь, стоящая того, чтобы быть заявленной в эти дни. Существенный элемент этого Завоевателя есть, прежде всего, самое солнечно-глазое восприятие того, что есть на самом деле на этой Божьей Земле; — что, ты найдешь, означает в сущности «Справедливость» и «Добродетели» не одну: Соответствие тому, что Создатель счел хорошим создать; это, я полагаю, будет означать Справедливость и пару Добродетелей?

Думаешь ли ты, что Willelmus Conquæstor потерпел бы десять лет жаргона, один час жаргона, о приличии убийства Хлопчатобумажных мануфактур с помощью куропаточных Хлебных законов? Я полагаю, это был не тот человек, чтобы выбить его из ночного отдыха ничем, кроме шумного бедламизма в твоем рту! «Помогите нам еще лучше кустарничать куропаток; задушить Плагсона, который прядет рубашки?» — «Par la Splendeur de Dieu!» — Думаешь ли ты, что Willelmus Conquæstor, в это новое время, с Капитанами индустрии паровых двигателей по одну руку от него и Капитанами праздности Джо-Мэнтона по другую, сомневался бы, кто действительно Лучший; кто заслуживает удушения, а кто нет?

У меня есть определенное неистребимое уважение к Willelmus Conquæstor. Резидент Домашний-Хирург, предоставленный Природой для ее любимого Английского Народа, и даже снабженный необходимыми гонорарами, как я сказал; ибо он отнюдь не чувствовал, что делает работу Природы, этот Вильгельм, но свою собственную работу исключительно! И свою собственную работу притом это было; вдохновленную «par la Splendeur de Dieu». — Я говорю, необходимо получить работу из такого человека, как бы сурово это ни было! Когда мир, еще не обреченный на смерть, несется вниз к все более глубокой Низости и Смятению, это ужасная необходимость Природы — вводить своих Аристократов, своих Лучших, даже насильственными методами. Когда их потомки или представители перестают полностью быть Лучшими, бедная Природа мира очень скоро снова устремится вниз к Низости; и становится ужасной необходимостью Природы изгнать их. Отсюда Французские революции, Хартии из пяти пунктов, Демократии и печальный список Прочего в наши скорбные времена.

До какой степени Демократия достигла сейчас, как она продвигается неотвратимо с зловещей, все возрастающей скоростью, тот, кто откроет глаза на любую провинцию человеческих дел, может различить. Демократия повсюду — неумолимое требование этих веков, быстро исполняющее себя. От грома Наполеоновских битв до болтовни Открытого церковного совета в Сент-Мэри-Экс, все вещи возвещают Демократию. Выдающийся человек, которого некоторые из моих читателей услышат снова с удовольствием, пишет мне то, что в эти дни он отмечает из Вайнгассе в Вайснихтво, где наши лондонские моды, кажется, в полном ходу. Давайте услышим господина Тойфельсдрёка снова, пусть даже самое маленькое слово!

«Демократия, которая означает отчаяние найти каких-либо Героев, чтобы управлять вами, и довольствование отсутствием их — увы, ты тоже, mein Lieber, видишь хорошо, как близка она к Атеизму и другим печальным Измам: тот, кто не обнаруживает никакого Бога вообще, как он обнаружит Героев, видимые Храмы Бога? — Странно достаточно тем временем наблюдать, с какой бездумностью, здесь, в нашей жестко Консервативной Стране, люди бросаются в Демократию с полным криком. Вне сомнения, его Превосходительство Титулярный господин Риттер Каудервельш фон Пфердефусс-Квакзальбер, он, наш выдающийся Консервативный Премьер сам, и все, кроме самых толстоголовых из его Партии, различают Демократию как неизбежную, как смерть, и даже в отчаянии откладывают ее надолго!»

«Вы не можете ходить по улицам, не видя, как Демократия объявляет себя: сам Портной стал, если не должным образом Санкюлотским, что для него было бы гибельно, то Портным, бессознательно символизирующим и пророчествующим своими ножницами царство Равенства. Что теперь наше модное пальто? Вещь из супертончайшей текстуры, глубоко продуманного кроя; с манжетами из кружев Малин; стеганое золотом; так что человек может нести, без труда, земельное поместье на своей спине? Keineswegs, Ни в коем случае! Сумптуарные законы пришли в такое состояние запустения, какого никогда прежде не видели. Наше модное пальто — амфибия между мешком для зерна и дублетом возчика. Ткань его нарочито грубая; цвет — пятнистый сажево-черный или ржаво-коричневый серый; ближайшее приближение к Крестьянскому. А по форме — ты должен видеть его! Последнее завершение года, проходящего сейчас над нами, определяется как Три Мешка; большой мешок для тела, два маленьких мешка для рук, и в качестве воротника — подгиб! Первый Античный Херуск, который из фетровой ткани или медвежьей шкуры, костяной или металлической иглой, принялся делать себе пальто, прежде чем Портные еще пробудились из Ничего — разве не сделал он его именно так? Свободный широкий мешок для тела, с двумя отверстиями, чтобы выпустить руки; это было его первоначальное пальто: к которым отверстиям вскоре стало видно, что два маленьких свободных мешка, или рукава, легко присоединенные, были бы улучшением.»

«Так Портняжное искусство, так сказать, опрокинуло само себя, как большинство других вещей; изменило свой центр тяжести; крутанулось внезапно от зенита к надиру. Ваш Штульц, с огромным сальто, прыгает со своего высокого стола вниз в глубины первобытной дикости — увлекая многое за собой! Ибо я приглашу тебя поразмыслить, что Портной, как самая верхняя окончательная пена Человеческого Общества, действительно быстропроходящий, эфемерный, скользкий для расшифровки; но значимый для многого, да и для всего. Самая верхняя эфемерная пена, он взбит из самой гущи и из всех промежуточных регионов жидкости. Общий результат он, видимый глазу, того, к чему люди стремились, и были обязаны и способны делать, в этом одном публичном департаменте символизирования себя друг другу путем покрытия своих кож. Вкус всей Человеческой Жизни лежит в Портном: ее дикие борьбы к красоте, достоинству, свободе, победе; и как, окруженная Седаном и Хаддерсфилдом, Незнанием, Тупостью, Похотью и другими печальными необходимостями и законами Природы, она достигла как раз этого: Серой дикости Трех Мешков с подгибом!»

«Когда сам Портной склоняется к Санкюлотизму, не зловеще ли это? Последнее Божество бедного человечества низвергает себя; опуская свой факел тоже, пламенем вниз, как Гений Сна или Смерти; предостерегая, что времени Портного больше не будет! — Ибо, как мало можно было бы советовать Сумптуарные законы в нынешнюю эпоху, все же ничто не яснее, чем то, что там, где ранги действительно существуют, строгая дифференциация костюмов также будет принудительна; что если у нас когда-либо будет новая Иерархия и Аристократия, признанная поистине как таковая, о чем я ежедневно молю Небеса, Портной пробудится; и будет, путем добровольчества и назначения, сознательно и бессознательно, защитой той самой.» — Некоторые дальнейшие наблюдения, из того же бесценного пера, о наших бесконечных изменениях моды, нашем «вечном кочевом и даже обезьяноподобном аппетите к переменам и просто переменам» во всем оснащении нашего существования, и «фатальном революционном характере», тем самым проявленном, мы подавляем в настоящее время. Можно признать, что Демократия, во всех значениях этого слова, в полном разгаре; неотразимая никаким Риттером Каудервельшем или другим Сыном Адама, как идут времена. «Свобода» — вещь, которую люди полны решимости иметь.

Но поистине, как я должен был заметить тем временем, «свобода не быть угнетаемым своим ближним» есть необходимая, но одна из самых незначительных дробных частей Человеческой Свободы. Никто не угнетает тебя, может приказать тебе принести или унести, прийти или уйти, без указания причины. Верно; от всех людей ты эмансипирован: но от Себя и от Дьявола —? Никто, мудрее, не мудрее, не может заставить тебя прийти или уйти: но твои собственные суетности, замешательства, твои ложные аппетиты к Деньгам, Виндзорским Георгам и тому подобному? Никто не угнетает тебя, о свободный и независимый Избиратель: но не угнетает ли тебя этот глупый Горшок с элем? Ни один Сын Адама не может приказать тебе прийти или уйти; но этот абсурдный Горшок с крепким пивом, этот может и делает! Ты раб не Седрика Сакса, а своих собственных грубых аппетитов и этого вычищенного блюда с выпивкой. И ты болтаешь о своей «свободе»? Ты полный болван!

Крепкое пиво и джин: увы, это не единственные виды рабства. Ты, который ходишь в тщетном шоу, взирая с декоративным дилетантским нюхом и безмятежным превосходством на всю Жизнь и всю Смерть; и идешь вразвалку; вздергивая свою бедную болтовню в причуды, свое бедное поведение в фатумные сомнамбулизмы; — и являешься как «зачарованная Обезьяна» под Божьим небом, где ты мог бы быть человеком, если бы надлежащие Школьные учителя и Завоеватели, и Констебли с кошками-о-девять-хвостов были дарованы тебе; называешь ли ты это «свободой»? Или ваш неугомонный Маммонопоклонник снова, движимый, словно Гальванизмом, Дьяволами и Навязчивыми-Идеями, который встает рано и ложится поздно, преследуя невозможное; напрягая каждую способность, чтобы «наполнить себя восточным ветром» — как милосердно было бы, если бы вы, путем мягкого убеждения, или самой суровой тирании так называемой, остановили его на его безумном пути и повернули его на более мудрый! Всякая болезненная тирания, в том случае снова, была бы лишь мягкой «хирургией»; боль ее дешева, так как здоровье и жизнь, вместо гальванизма и навязчивой идеи, дешевы по любой цене.

Конечно, из всех путей, на которые человек мог бы ступить, есть, в любой данный момент, лучший путь для каждого человека; вещь, которую, здесь и сейчас, было бы из всех вещей мудрее всего для него сделать; — которую, если бы он мог быть только ведом или принужден сделать, он тогда делал бы «как человек», как мы выражаемся; все люди и боги соглашаясь с ним, вся Вселенная фактически восклицая «Молодец» ему! Его успех, в таком случае, был бы полным; его счастье — максимумом. Этот путь, найти этот путь и идти по нему, есть единственная вещь, нужная для него. Что бы ни продвигало его в этом, пусть оно придет к нему даже в форме ударов и пинков, есть свобода: что бы ни мешало ему, будь то собрания, открытые церковные советы, избирательные участки, потрясающие возгласы, реки крепкого пива, есть рабство.

Понятие, что свобода человека состоит в том, чтобы отдать свой голос на избирательных участках и сказать: «Смотрите, теперь и я имею свою двадцатитысячную часть Болтуна в нашем Национальном Парламенте; разве не будут все боги добры ко мне?» — одно из самых приятных! Природа, тем не менее, добра в настоящее время; и вкладывает это в головы многих, почти всех. Свобода, особенно, которая должна покупать себя социальной изоляцией, и каждый человек стоит отдельно от другого, не имея «никакого дела с ним», кроме кассового счета: это такая свобода, какую Земля редко видела; — какую Земля не будет долго терпеть, рекомендуй ее как хочешь. Эта свобода оказывается, прежде чем она долго продолжалась в действии, со всеми людьми, подбрасывающими свои кепки вокруг нее, для Рабочих Миллионов свободой умереть от нехватки пищи; для Праздных Тысяч и Единиц, увы, еще более фатальной свободой жить в нехватке работы; не иметь больше никакого серьезного долга в этом Божьем-Мире. Что становится с человеком в таком затруднительном положении? Законы Земли молчат; и Небесные говорят голосом, который не слышен. Никакой работы, и неискоренимая потребность в работе, дают начало новым очень удивительным жизненным философиям, новым очень удивительным жизненным практикам! Дилетантизм, Пококурантизм, Бо-Брюммелизм, с, возможно, случайным, полубезумным, протестующим взрывом Байронизма, устанавливают себя: в конце определенного периода — если вы вернетесь к «Мертвому морю», там, говорят наши друзья-мусульмане, происходит очень странный «день субботний»! — Братья, мы знаем еще несовершенно, после веков Конституционного Правительства, что такое Свобода и Рабство.

Демократия, погоня за Свободой в этом направлении, пойдет своим полным курсом; неудержимая никем из Пфердефусс-Квакзальберов, или кем-либо из его домочадцев. Трудящиеся Миллионы Человечества, в самой жизненной потребности и страстном инстинктивном желании Руководства, отбросят Ложное-Руководство; и будут надеяться, на час, что Никакое-Руководство не удовлетворит их: но это может быть только на час. Самый маленький элемент человеческого Рабства — угнетение человека его Мнимыми-Начальниками; самый явный, но я говорю в сущности самый маленький. Пусть он стряхнет такое угнетение, растопчет его негодующе под своими ногами; я не виню его, я жалею и хвалю его. Но угнетение вашими Мнимыми-Начальниками хорошо стряхнуто, великая проблема все еще остается решить: Проблема нахождения управления вашими Реальными-Начальниками! Увы, как мы когда-либо узнаем решение этого, ослепленные, сбитые с толку, нюхающие, насмехающиеся, забывшие Бога несчастные, какими мы являемся? Это работа на столетия; которой нас должны научить невзгоды, смятения, восстания, препятствия; кто знает, не пожаром и отчаянием! Это урок, включающий все другие уроки; самый трудный из всех уроков для изучения.

Одну вещь я знаю: Те Обезьяны, болтающие на ветвях у Мертвого моря, никогда не выучили этого; но болтают там по сей день. К ним никакой Моисей не должен приходить во второй раз; тысяча Моисеев были бы лишь столькими же нарисованными Фантазмами, интересными Обезьянами-собратьями нового странного аспекта — которых они бы «пригласили на обед», были бы рады встретить на львиных вечеринках. Для них голос Пророчества, небесного наставления, совершенно окончен. Они болтают там, все Небеса закрыты для них, до конца мира. Несчастные! О, что такое умирание от голода, с честными инструментами в руке, с мужественной целью в сердце, и многим реальным трудом, лежащим вокруг вас сделанным, в сравнении? Вы честно бросаете свои инструменты; бросаете самый грязный запутанный клубок тяжелой работы, скудных рационов, печалей, уныний и противоречий, закончив теперь честно со всем этим; — и ожидаете, не совсем в отвлеченном образе, что Верховные Силы, и Безмолвия, и Вечности могут сказать вам.

Вторую вещь я знаю: Этот урок должен будет быть выучен — под штрафами! Англия либо выучит его, либо Англия также перестанет существовать среди Наций. Англия либо научится почитать своих Героев, и отличать их от своих Мнимых-Героев и Лакеев и освещенных газом Актеров; и ценить их как слышимый Божий-голос, среди всех пустых жаргонов и временных рыночных криков, и сказать им с сердечной преданностью: «Будьте Королем и Священником, и Евангелием и Руководством для нас»: или же Англия продолжит поклоняться новым и все новым формам Шарлатанства — и так, с какими отскоками и отдачами не имеет значения, пойдет вниз к Отцу Шарлатанов! Могу ли я бояться таких вещей от Англии? Жалкие, толстоглазые, грубосердые смертные, почему вы будете поклоняться лжи и «Набитым Одеждам-костюмам, созданным девятыми частями людей»! Это не ваши кошельки страдают; ваши фермерские ренты, ваши коммерции, ваши мельничные доходы, громко как вы сетуете об этом; нет, это не только они, но гораздо более глубокое, чем они: это ваши души, которые лежат мертвыми, раздавленными под презренными Кошмарами, Атеизмами, Мозговыми-испарениями; и являются вовсе не душами, а простыми суррогатами соли, чтобы удержать ваши тела и их аппетиты от гниения! Ваше хлопкопрядение и трижды чудесный механизм, что это тоже, само по себе, как не больший вид Животности? Пауки могут прясть, Бобры могут строить и показывать изобретательность; Муравей откладывает накопление капитала, и имеет, насколько я знаю, Банк Муравьеландии. Если нет души в человеке выше всего этого, достигло ли оно плавания на облачном покрове и прядения морского песка; тогда я говорю, человек — лишь животное, более хитрый вид грубой силы: у него нет души, а только суррогат соли. После чего, видя себя поистине из зверей, которые погибают, он должен признать это, я думаю; — и также немедленно повсеместно убить себя; и так, по-человечески по крайней мере закончить, и помахать этим звериным мирам своим достойным прощанием!

ГЛАВА XIV.

СЭР ДЖАБЕШ ПУСТОЗВОН.

Оливер Кромвель, чье тело они повесили на своей виселице в Тайберне за то, что он счел христианскую религию неисполнимой в этой стране, остается для меня, безусловно, самым примечательным правителем, который был у нас за последние пять веков или около того. За последние пять веков среди нас не было правителя, обладающего хоть сколько-нибудь схожим талантом; и за последние два века, можно сказать, не было правителя, у которого была бы возможность обладать схожим талантом — с идеей в сердце, способной вдохновить на подобный талант, способной сосуществовать с ним. Когда вы задумываетесь о том, что Оливер верил в Бога, разница между положением Оливера и положением любого последующего правителя этой страны становится, чем больше вы размышляете об этом, тем более неизмеримой!

Оливер, не доброволец в общественной жизни, а, очевидно, призванный солдат, строго направленный туда, вступает на поприще общественной жизни; ведет себя там как человек, который держал собственную жизнь в своих руках; как человек, чей взор Великого Командующего был всегда устремлен на него. Не без результатов. Оливер, будучи уже в преклонных годах, обнаруживает теперь, по воле Судьбы и благодаря собственным заслугам, или, как он сам лучше выразился, благодаря чудесным последовательным «рождениям Провидения», что управление Англией вверено его рукам. В сенате и на поле битвы, в совете и в действии, в частной и в публичной жизни этот человек доказал, что он — Человек: Англия и глас Божий, проходя сквозь опустошительные, ужасные вихри и обстоятельства, взывая к его великому сердцу, призывают его официально утвердить, в качестве торжественного публичного факта и как новую статью английского права, то, что неформально и по вечному закону Природы не нуждалось в утверждении: что он, Оливер, был самым способным человеком Англии, королем Англии; что он, Оливер, возьмет на себя управление Англией. Его способ совершить это самое «утверждение» — единственный способ, который у него был, — породил огромную критику: но само утверждение, каким бы образом оно ни было «сделано», разве оно не является в некотором роде торжественным, в некотором роде грандиозным!

А теперь просто сравните этого Оливера с моим достопочтенным другом сэром Джабешем Пустозвоном, мистером «И вашим, и нашим», виконтом Медоречивым, графом Соломинкой или каким еще Калиостро, Калиострино, Калиостраччо, которого ход Фортуны и парламентских большинства конституционно привел к этому достоинству в любое время за последние сто пятьдесят скорбных лет! Пустозвон, слабый в вере в Бога, в которого он верит только в церкви по воскресеньям, если верит вообще; сильный лишь верой в то, что параграфы и благовидности приносят голоса; что сила общественного мнения, как он ее называет, есть первостепенная необходимость вещей и высочайший Бог, который у нас есть: — Пустозвон, если мы рассмотрим его, имеет перед собой задачу, которую можно отнести к разряду невозможных. Он — Колумб, вознамерившийся отплыть в неясную страну Нигде, в неясную страну Куда-нибудь, благодаря дружбе тех самых бурлящих водных Альп и воющего вальса Всех Ветров; не путем их покорения и вопреки им, а благодаря дружбе с ними, когда они сами примут решение! Он самый оригинальный Колумб, которого я когда-либо видел. Более того, его задача не является невозможной: он безошибочно прибудет в ту самую страну Нигде; его неясное Куда-нибудь станет Туда-нибудь! В океанских безднах и сундуке Дэви Джонса он, его корабельная команда, весь их груз и навигация, безусловно, в конце концов найдут себе пристанище.

Оливер знал, что его Америка лежит Там, на Западе; — и вовсе не благодаря дружбе с водными Альпами и пенящимися безумными Океанами Пены он намеревался добраться туда! Он отплыл соответственно; имел компас и Правила Навигации — более древние и великие, чем эти Океаны Пены, древние, как Вечный Бог! Или, опять же, просто подумайте вот о чем. Пустозвон в эти свои вероятные пять лет пребывания в должности должен преуспевать и получать параграфы: параграфы этих пяти лет должны стать его спасением, иначе он — пропащий человек; искупление нигде в Мирах или во Временах для него не обнаружимо. Оливер тоже хотел бы своих параграфов; успехи, популярность в эти пять лет ему не неприятны: но заметьте, я говорю, это огромное обстоятельство: после того как эти пять лет пройдут и завершатся, для Оливера наступает Вечность! Оливер должен предстать перед Всевышним Судьей: величайший поток параграфов, величайший их отлив — теперь, в строжайшей арифметике, поистине не имеют никакого значения; их точная ценность — ноль; счет полностью стерт! Огромно; — что человек в наши дни едва ли может представить себе даже с усилием! Параграфы Оливера все завершены, его битвы, списки голосований, успехи — все подытожено: и теперь, в том ужасном безошибочном Суде, впервые возникает реальный вопрос: преуспел ли он вообще; не был ли он повержен жалко и навсегда? Пусть он придет с мировыми хвалебными гимнами, они не помогут ему. Пусть он придет, покрытый проклятиями мира, израненный позорными смертельными ранами, с петлей виселицы на шее: что толку в этом? Слово гласит: «Приди, ты, храбрый и верный»; слово гласит: «Уходи, ты, шарлатан и проклятый!»

О Пустозвон, мой достопочтенный друг, по правде говоря, я жалею тебя. Я говорю, эти параграфы и тихие или громкие голосования твоих бедных собратьев-глупцов из рода человеческого никогда не направят тебя ни в каком предприятии. Управлять страной на основе такого руководства? Ты не сможешь сделать пару ботинок, продать на грош тесьмы на такой основе. Нет, твои ботинки фальшиво подбиты, чтобы соответствовать рынку; смотри, кожа только казалась дубленой; твои ботинки тают подо мной в дрянную кашицу и являются не настоящими, защищающими от грязи ботинками, а благовидными продажными подобиями ботинок — ты, несчастный, и я! О мой достопочтенный друг, когда параграфы текли рекой, кто был подобен сэру Джабешу? На вздымающейся волне он поднялся; выше, выше, торжествующий, до небес. Но параграфы снова схлынули, как неразумные параграфы неизбежно должны: сэр Джабеш лежит на мели, погруженный и вечно погружающийся в позорную тину; нимфы грязи и все более глубокое бездонное Забвение — его удел навеки. «Потомство?» Ты взываешь к Потомству, ты? Мой достопочтенный друг, что Потомство сделает для тебя! Голосование Потомства, если бы оно продолжалось веками в твою пользу, будет совершенно неслышным, внесудебным, не имеющим никакого эффекта вообще. Потомство не может сделать ровным счетом ничего для человека; и даже не может казаться, что делает много, если человек не безумен. К тому же, по правде говоря, шансы тысяча к одному, что Потомство не услышит о тебе, мой достопочтенный друг! Потомство, как я обнаружил, обычно имеет своих собственных Пустозвонов, достаточно воспеваемых на всех рыночных площадях, и не имеет досуга заниматься нашими. Потомство, которое сделало из скандинавского Одина подобие, а из нормандского Вильгельма — грубого монстра, что оно сделает или может сделать из английского Джабеша? О Небеса, «Потомство!» —

«Эти бедные преследуемые шотландские ковенантеры», — сказал я своему любопытствующему французу на том скудном французском, которым владел, — «ils s'en appelaient à» — «A la Postérité», — перебил он, помогая мне. — «Ah, Monsieur, non, mille fois non! Они взывали к Вечному Богу; вовсе не к Потомству! C'était différent».

ГЛАВА XV.

МОРРИСОН СНОВА.

Тем не менее, о прогрессивный либерал, нельзя обещать тебе никакой «новой религии» в ближайшее время; по правде говоря, я не думаю, что у нас есть хоть малейший шанс на какую-либо! Будет ли благосклонный читатель, завершая эту Третью книгу, выслушать несколько мимолетных замечаний на этот счет?

Благосклонные читатели в последнее время не встречали человека, у которого было бы меньше желания вмешиваться в их «Тридцать девять статей» или другие церковные статьи; с которыми, весьма беспомощно, как это вероятно, они могли бороться, чтобы сформировать для себя какую-то не немыслимую гипотезу об этой Вселенной и своем собственном существовании в ней. Суеверие, мой друг, далеко от меня; фанатизм, ради любого храма, который может вскоре возникнуть на этой Земле, далек. Церковные статьи человека, безусловно, являются для него ценными статьями; и в эти времена приходится быть терпимым ко многим странным «статьям» и ко многим еще более странным «не-статьям», которые ходят, расклеивая себя весьма отвлекающим образом, — многочисленные длинные столбы для объявлений и сомнительные немощные банки с клеем, иногда мешающие чьему-то мирному проходу!

Представьте себе, кроме того, человека, рекомендующего своим ближним верить в Бога, чтобы чартизм мог утихнуть, а манчестерские рабочие могли быть побуждены мирно прясть! Идея более отвлекающая, чем любой столб для объявлений, виденный до сих пор на общественной дороге людей! Мой друг, если ты когда-нибудь придешь к вере в Бога, ты найдешь весь чартизм, манчестерские бунты, парламентскую некомпетентность, министерства Пустозвона и самые дикие социальные разложения, и сгорание всей этой Планеты — самым малым делом в сравнении. Брат, эта Планета, я нахожу, есть лишь незначительная песчинка в континентах Бытия: бедные временные интересы этой Планеты, твои интересы и мои интересы там, когда я пристально смотрю в это вечное Море Света и Море Пламени с его вечными интересами, буквально уменьшаются до Ничего; моя речь об этом — молчание на время. Я скорее подумаю о создании Галактик и Звездных Систем, чтобы направлять маленькие сельдяные суденышки, чем о проповеди Религии, чтобы Констебль мог оставаться возможным. О мой прогрессивный либеральный друг, этот новый второй прогресс, прогресс «изобретения Бога», — очень странный! Якобинство, развернувшееся в сен-симонизм, предвещает бесчисленные благословенные вещи; но сама вещь могла бы вызвать слезы у Стоика! — Что касается меня, то, поскольку двенадцать или тринадцать Новых Религий, тяжелых пакетов, большинство из которых не оплачены, прибыли сюда из разных частей света за шесть календарных месяцев, я проинструктировал моего бесценного друга, Почтальона с марками, не доставлять больше таких, если плата превышает один пенни.

Генри Эссекский, сражаясь на том острове на Темзе, «близ аббатства Рединг», имел религию. Но было ли это в силу того, что он видел вооруженные призраки Святого Эдмунда «на краю горизонта», грозно взирающие на него? Имело ли это, по сути, хоть какое-то отношение к его религии вообще? Религия Генри Эссекского была Внутренним Светом или Моральной Совестью его собственной души; такой, какая дарована до сих пор всем душам людей; — который Внутренний Свет сиял здесь «сквозь такие интеллектуальные и другие среды», какие были; производя «Призраки», Кирхеровские визуальные спектры, в зависимости от обстоятельств! Так со всеми людьми. Чем яснее может сиять мой Внутренний Свет сквозь менее мутные среды, тем меньше Призраков он может производить, — тем радостнее, конечно, буду я, а не печальнее! Размышлял ли ты, о серьезный читатель, прогрессивный либерал или другой, что единственной целью, сущностью, использованием всей религии прошлого, настоящего и будущего было только это: поддерживать ту самую Моральную Совесть или Внутренний Свет наш живым и сияющим; — для чего «Призраки» и «мутные среды» точно не были необходимы! Вся религия была здесь, чтобы напоминать нам, лучше или хуже, о том, что мы уже знаем лучше или хуже, о совершенно бесконечной разнице, которая существует между Добрым человеком и Плохим; чтобы повелеть нам бесконечно любить одного, бесконечно ненавидеть и избегать другого, — бесконечно стремиться быть одним и не быть другим. «Вся религия выливается в должное Практическое поклонение Героям». Тот, у кого душа не удушена, никогда не будет нуждаться в религии; тот, у кого душа удушена, сведена к суррогату соли, никогда не найдет никакой религии, даже если бы вы восстали из мертвых, чтобы проповедовать ему одну.

Но действительно, когда люди и реформаторы просят «религию», это аналогично их вопросу: «Что бы вы хотели, чтобы мы сделали?» и тому подобному. Они воображают, что их религия тоже должна быть своего рода Пилюлей Моррисона, которую им нужно проглотить только один раз, и все будет хорошо. Решительно проглотив один раз свою Религию, свою Пилюлю Моррисона, вы теперь имеете все как по маслу: вы можете следовать своим делам, своим не-делам, заниматься охотой за деньгами, охотой за удовольствиями, дилетантствовать, болтаться, мимикрировать и болтать, как Обезьяна Мертвого моря: ваш Моррисон сделает ваше дело за вас. Представления людей очень странны! — Брат, я говорю, что нет, не было и никогда не будет в широком круге Природы никакой Пилюли или Религии такого характера. Человек не может позволить тебе такую; для самих богов это невозможно. Я советую тебе отречься от Моррисона; раз и навсегда оставь надежду на Универсальную Пилюлю. Для тела, для души, для индивида или общества не было создано такого предмета. Non extat. В Сотворенной Природе этого нет, не было и не будет. Только в пустых имбройлио Хаоса и царствах Бедлама парит какая-то тень этого, чтобы сбивать с толку и насмехаться над бедными обитателями там.

Ритуалы, Литургии, Кредо, Иерархии: все это не религия; все это, будь оно мертво, как Одинизм, как Фетишизм, вовсе не убивает религию! Только Глупость, с каким бы количеством ритуалов, убивает религию. Разве это все еще не Мир? Прядя хлопок при Аркрайте и Адаме Смите; основывая Города у Фонтана Ютурны, на холме Яникул; возделывая Ханаан при Пророке Самуиле и Псалмопевце Давиде, человек всегда остается человеком; миссионером Невидимых Сил; и великим и победоносным, пока он остается верен своей миссии; подлым, жалким, побежденным и, наконец, уничтоженным и втоптанным из виду и памяти, когда он оказывается неверным. Брат, ты Человек, я думаю; ты не просто строящий Бобер или двуногий Хлопковый Паук; у тебя поистине есть Душа, удушенная или иная! Закопченный Манчестер — он тоже построен на бесконечных Безднах; перекрыт небесными Небосводами; и в нем есть рождение, и в нем есть смерть; — и он во всем так же чудесен, так же страшен, невообразим, как самый старый Салем или Пророческий Город. Идем ли мы или стоим, в какое время, в каком месте мы бы ни были, разве нет Бесконечностей, Вечностей над нами, вокруг нас, в нас:

Между этими двумя великими Молчаниями продолжается гул всех наших прядильных цилиндров, Тред-юнионов, Лиг против Хлебных законов и Карлтон-клубов. Сама Глупость должна была бы немного остановиться и подумать об этом. Я говорю тебе, сквозь все твои Гроссбухи, Философии спроса-и-предложения и ежедневный самый современный меланхоличный Бизнес и Пустословие, сияет присутствие Первобытного Невыразимого; и ты был бы мудр, признав, не только губами, это самое!

'Solemn before us,

Veiled, the dark Portal,

Goal of all mortal:—

Stars silent rest o'er us,

Graves under us silent!'

Законы Создателя, провозглашены ли они в Громе Синая, для слуха или воображения, или провозглашены совсем иначе, являются Законами Бога; трансцендентными, вечными, императивно требующими послушания от всех людей. Это, без всякого грома или с каким угодно количеством грома, ты, если в тебе осталась хоть какая-то душа, можешь знать по правде. Вселенная, я говорю, создана Законом; великая Душа Мира справедлива, а не несправедлива. Взгляни, если у тебя остались глаза или душа, в это великое безбрежное Непостижимое: в сердце его бурных Явлений, Запутанностей и безумных вихрей Времени, разве нет, безмолвного, вечного, Всесправедливого, Всепрекрасного; единственной Реальности и конечной контролирующей Силы всего? Это не фигура речи; это факт. Факт Гравитации, известный всем животным, не вернее, чем этот внутренний Факт, который может быть известен всем людям. Тот, кто знает это, — это погрузится, безмолвно, ужасно, невыразимо, в его сердце. Он скажет вместе с Фаустом: «Кто осмелится назвать Его?» Большинство ритуалов или «называний», с которыми он столкнется в настоящее время, скорее всего, будут «называниями» — которые должны остаться безымянными! В молчании, в Вечном Храме, пусть он поклоняется, если нет подходящего слова: Такое знание, венец всего его духовного существа, жизнь его жизни, пусть он хранит и священно следует ему. У него есть религия. Ежечасно и ежедневно, для него самого и для всего мира, верная, невысказанная, но не безрезультатная молитва возносится: «Да будет воля Твоя». Вся его работа на Земле — это эмблематическая высказанная или совершенная молитва: Да будет воля Божья на Земле, — а не воля Дьявола или воля кого-либо из слуг Дьявола! У него есть религия, у этого человека; вечная Полярная звезда, которая сияет тем ярче на Небесах, чем темнее здесь, на Земле, становится ночь вокруг него. Ты, если ты не знаешь этого, что такое все ритуалы, литургии, мифологии, песнопения месс, вращения ротационной калебасы? Они как ничто; во многих отношениях они как меньше. Оторванные от этого, становящиеся наполовину оторванными от этого, они — вещь, наполняющая ужасом; священной невыразимой жалостью и страхом. Самая трагическая вещь, на которую может смотреть человеческий глаз. Было сказано Пророку: «Смотри, Я покажу тебе вещи хуже этих: женщин, плачущих по Таммузу». Это была вершина видения Пророка — тогда, как и сейчас.

Ритуалы, Литургии, Кредо, Гром Синая: я знаю более или менее историю их; возникновение, прогресс, упадок и падение их. Может ли гром со всех тридцати двух азимутов, повторяемый ежедневно веками лет, сделать Законы Бога более божественными для меня? Брат, Нет. Возможно, я вырос и стал теперь человеком; и больше не нуждаюсь в громе и ужасе! Возможно, я выше того, чтобы пугаться; возможно, не Страх, а только Благоговение должно теперь вести меня! — Откровения, Вдохновения? Да: и твоя собственная, созданная Богом Душа; разве ты не называешь это «откровением»? Кто создал Тебя? Откуда Ты пришел? Голос Вечности, если ты не богохульник и бедный удушенный немой, говорит твоим языком! Ты — последнее Рождение Природы; это «Вдохновение Всемогущего» дает тебе понимание! Мой брат, мой брат! —

Под пагубными атеизмами, маммонизмами, дилетантизмами Джо Мэнтона, с их соответствующими Пустословиями и Идолизмами, и всяким скандальным мусором, который затмевает и почти гасит душу человека, — религия теперь есть; ее Законы, написанные если не на каменных скрижалях, то на Лазури Бесконечности, во внутреннем сердце Божьего Творения, верны, как Жизнь, верны, как Смерть! Я говорю, что Законы существуют, и ты не должен нарушать их. Для тебя было бы лучше этого не делать. Лучше сто смертей, чем «да». Ужасные «наказания», к тому же, если тебе все еще нужны «наказания», существуют за непослушание. Замечаешь ли ты, о политик с красной лентой, то огненное адское Явление, которое люди называют Французской революцией, плывущее, неожиданно, непрошено; сквозь твое пустое Доминион Протоколов: — видимое издалека, со блеском, не Небесным? Десять веков увидят его. В Медоне были кожевенные заводы для человеческих кож. И Ад, поистине Ад, имел власть над верхней Землей Бога в течение некоторого времени. Самое жестокое Знамение, которое поднялось в сотворенном Пространстве за эти десять веков: давайте поприветствуем его, с благоговейными раскаявшимися сердцами, как голос еще раз Бога, хотя и в гневе. Благословен будь голос Божий; ибо он истинен, и Лжи суждено прекратиться перед ним! Но если бы не это сверхъестественное квази-адское Знамение, нельзя было бы знать, что делать с этим жалким миром в эти дни вообще. Самая плачевная, заезженная шарлатанами, а теперь измученная голодом, растоптанная Ничтожность и Flebile Ludibrium, из красных лент Протоколов, вращающихся Калебас, Бастилий Бедных Законов: кто есть тот, кто мог бы подумать о том, что ей суждено продолжаться? —

Наказаний достаточно, мой брат! Это наказание включает в себя все: Вечная Смерть твоему собственному злосчастному «Я», если ты не внемлешь никакому другому. Вечная Смерть, я говорю, — со многими значениями, старыми и новыми, из которых пусть это единственное удовлетворит нас здесь: Вечная невозможность для тебя быть чем-то иным, кроме Химеры, и быстро исчезающего обманчивого Призрака в Божьем Творении; — быстро исчезающего, никогда не имеющего возможности появиться снова: почему он должен появиться снова! У тебя был один шанс, у тебя никогда не будет другого. Вечные века будут катиться, и никакой другой не будет дан тебе. Самая глупая членораздельно говорящая душа, ныне существующая, разве не может она сказать себе: «Целую Вечность я ждал, чтобы родиться; и теперь у меня есть целая Вечность, ожидающая увидеть, что я буду делать, когда рожусь!» Это не Теология, это Арифметика. И ты лишь наполовину постигаешь это; ты лишь наполовину веришь в это? Увы, на берегах Мертвого моря, в субботу, происходит Трагедия! —

Но мы оставим это о «Религии»; о которой, по правде говоря, в эти невыразимые дни полезнее всего хранить молчание. Тебе не нужна «Новая Религия»; и ты вряд ли получишь какую-либо. У тебя уже есть больше «религии», чем ты используешь. В этот день ты знаешь десять заповеданных обязанностей, видишь в своем уме десять вещей, которые должны быть сделаны, на одну, которую ты делаешь! Сделай одну из них; это само по себе покажет тебе десять других, которые могут и должны быть сделаны. «Но моя будущая судьба?» Да, твоя будущая судьба, действительно! Твоя будущая судьба, пока ты делаешь ее главным вопросом, кажется мне — чрезвычайно сомнительной! Я не думаю, что она может быть хорошей. Скандинавский Один, незапамятные века назад, разве он, хотя и бедный Язычник, на заре Времени, не учил нас, что для Труса не было и не могло быть хорошей судьбы; никакой гавани нигде, кроме как внизу с Хель, в омуте Ночи! Трусы, Плуты — это те, кто жаждет Удовольствия, кто дрожит перед Болью. Для этого мира и для следующего Трусы — это класс существ, созданных, чтобы быть «арестованными»; они ни на что другое не годны, не могут ожидать ничего другого. Некто больший, чем Один, был здесь. Некто больший, чем Один, учил нас — надеюсь, не большему Трусости! Мой брат, ты должен молиться о душе; бороться, с энергией жизни и смерти, чтобы вернуть свою душу! Знай это; «религия» — это не Пилюля Моррисона извне, а пробуждение твоего собственного «Я» изнутри: — и, прежде всего, оставь меня в покое со своими «религиями» и «новыми религиями» здесь и в другом месте! Я устал от этого больного кваканья о религии-Пилюле Моррисона; о любой и о каждой такой. Я не хочу никакой такой; и осознаю, что все такие невозможны. Возрождение старых литургий, павших смертью; тем более, производство новых литургий, которые никогда не будут живыми: как безнадежно! Стилитизмы, отшельнические фанатизмы и факиризмы; спазматические агонистические позы и узкие, стесненные, болезненные, если вечно благородные борения: все это не вещь, желательная для меня. Это вещь, которую мир сделал однажды, — когда его борода не была такой, как сейчас!

И все же есть, в худшем случае, одна Литургия, которая остается вечно безупречной: Литургия Моления (как делали старые Монахи) Работой. И действительно, Молитва, которая совершалась в специальных часовнях в установленные часы и не шла с человеком, поднимаясь из всей его Работы и Действия, во все моменты освящая оную, — для чего она была когда-либо хороша? «Работа есть Поклонение»: да, в весьма значительном смысле, — который, в нынешнем состоянии всякого «поклонения», кто есть тот, кто может раскрыть! Тот, кто понимает это хорошо, понимает Пророчество всего Будущего; последнее Евангелие, которое включило в себя все остальные. Его собор — Купол Бескрайности, — видел ли ты его? покрытый звездными галактиками; вымощенный зеленой мозаикой земли и океана; и в качестве алтаря, поистине, Звездный трон Вечного! Его литания и псалмодия — благородные деяния, героическая работа и страдание, и истинное сердечное излияние всех Доблестных Сынов Человеческих. Его хоровая музыка — древние Ветры и Океаны, и глубокие, нечленораздельные, но самые говорящие голоса Судьбы и Истории, — небесные, как и в старину. Между двумя великими Молчаниями:

Между которыми двумя великими Молчаниями, разве не все человеческие Шумы, в самые естественные времена, не маршируют и не катятся самым сверхъестественным образом? —

'Stars silent rest o'er us,

Graves under us silent!'

Я вставлю это также, в более низком тоне, из «Эстетических корней» Зауэртайга. «Поклонение?» — говорит он: «До того, как этот пустой шум Слухов наполнил головы людей, пока мир лежал еще в тишине, а сердце было истинным и открытым, многие вещи были Поклонением! Первобытному человеку все, что приходило доброго, нисходило (как, по сути, оно всегда и делает) прямо от Бога; все, что было видимым долгом для него, это Верховный Бог предписал. До настоящего часа я спрашиваю тебя, Кто еще? Для первобытного человека, в котором жила Мысль, эта Вселенная была всем Храмом; Жизнь повсюду — Поклонением.

«Какое Поклонение, например, есть в простом Умывании! Возможно, одна из самых моральных вещей, которую человек в обычных случаях имеет возможность сделать. Разденься, иди в ванну, или пусть это будет в прозрачный омут и бегущий ручей, и там мойся и будь чист; ты выйдешь снова более чистым и лучшим человеком. Это сознание совершенной внешней чистоты, что к твоей коже теперь не прилипает ни одно чужеродное пятнышко несовершенства, как оно излучается в тебя, с хитрыми символическими влияниями, до самой твоей души! У тебя есть увеличение склонности ко всем добрым вещам вообще. Древнейшие Восточные Мудрецы, с радостью и святой благодарностью, чувствовали это так, — и что это был дар и воля Создателя. Чей еще он есть? Это остается религиозным долгом, с древнейших времен, на Востоке. — И герр профессор Штраус, когда я задал вопрос, не мог отрицать, что для нас в настоящее время это все еще так здесь, на Западе! Тому грязному, копотному Рабочему, выходящему со своей фабрики сажи, какой первый долг я предпишу и предложу помощь? Чтобы он очистил свою кожу. Может ли он молиться каким-либо установленным методом? Неизвестно полностью: — но с мылом и достаточным количеством воды он может мыться. Даже тупые англичане чувствуют что-то из этого; у них есть поговорка: «Чистота близка к Благочестию»: — но никогда ни в одной стране я не видел рабочих людей, вымытых хуже, и в климате, пропитанном мягчайшей облачной водой, такой недостаток бань!» — Увы, Зауэртайг, нашим «рабочим людям» в настоящее время не хватает даже картофеля: какой «долг» вы можете предписать им?

Или давайте бросим взгляд на Китай. Наш новый друг, Император там, является Понтификом трехсот миллионов человек; которые все живут и работают, эти многие века теперь; аутентично покровительствуемые Небом до сих пор; и поэтому должны иметь какую-то «религию» своего рода. Этот Император-Понтифик имеет, по сути, религиозную веру в определенные Законы Неба; соблюдает, с религиозной строгостью, свои «три тысячи пунктуальностей», данные людьми проницательности, около шестидесяти поколений назад, как разборчивую транскрипцию оных, — Небеса, кажется, говорят, не совсем неверную. У него не много ритуала, этот Понтифик-Император; верит, вероятнее всего, вместе со старыми Монахами, что «Работа есть Поклонение». Его самый публичный Акт Поклонения, по-видимому, — это проведение торжественно в определенный день, на зеленом лоне нашей Матери Земли, когда Небеса, после мертвой черной зимы, снова своими весенними сияниями пробудили ее, отчетливой красной Борозды Плугом, — сигнал, что все Плуги Китая должны начать пахать и поклоняться! Это достаточно примечательно. Он, в поле зрения Видимых и Невидимых Сил, проводит свою отчетливую красную Борозду там; говоря и молясь, в немом символизме, так много самых красноречивых вещей!

Если вы спросите этого Понтифика: «Кто создал его? Что станет с ним и с нами?» — он сохраняет достойную сдержанность; водит рукой и понтифик-глазами над непостижимой глубиной Неба, «Тсиен», лазурными царствами Бесконечности; как будто спрашивая: «Разве сомнительно, что мы хорошо сделаны? Может ли что-то, что является неправильным, стать с нами?» — Он и его триста миллионов (это их главная «пунктуальность») посещают ежегодно Гробницы своих Отцов; каждый человек Гробницу своего Отца и своей Матери: один там, в молчании, с тем «поклонением» или другой мыслью, которая может быть, останавливается торжественно каждый человек; божественные Небеса все безмолвны над ним; божественные Могилы, и эта божественнейшая Могила, все безмолвны под ним; пульсации его собственной души, если у него есть какая-либо душа, единственно слышны. Поистине, это может быть своего рода поклонение! Поистине, если человек не может получить какой-то проблеск в Вечности, глядя через этот портал, — через какой другой ему нужно пытаться?

Наш друг Понтифик-Император позволяет радостно, хотя и с презрением, всем видам буддистов, бонз, талапоинов и тому подобных строить кирпичные Храмы, на добровольной основе; поклоняться с тем пением, бумажными фонарями и шумным ревом, который им нравится; и делать ночь отвратительной, раз они находят некоторое утешение в этом. Радостно, хотя и с презрением. Он более мудрый Понтифик, чем многие люди думают! Он пока что один Главный Потентат или Жрец на этой Земле, который сделал отчетливую систематическую попытку того, что мы называем конечным результатом всей религии, «Практическим поклонением Героям»: он непрестанно, с истинной тревогой, таким способом, каким может, ищет и просеивает (по-видимому) все свое огромное население для Мудрейших, рожденных среди них; которыми Мудрейшими, как рожденными Королями, эти триста миллионов человек управляются. Небеса, до определенной степени, действительно, кажется, поддерживают его. Эти триста миллионов фактически производят фарфор, чай сушонг, с бесчисленными другими вещами; и сражаются, под флагом Неба, против Необходимости; — и имеют меньше Семилетних Войн, Тридцатилетних Войн, Войн Французской революции и адских сражений друг с другом, чем определенные миллионы в другом месте!

Даже в нашей бедной отвлеченной Европе самой, в эти новейшие времена, разве не раздавались религиозные голоса — с религией новой и все же самой старой; совершенно неоспоримой для всех сердец людей? Некоторых я знаю, кто не называл или не считал себя «Пророками», далеко от этого; но кто были, по правде говоря, мелодичными Голосами из вечного Сердца Природы снова; души, вечно почтенные для всех, у кого есть душа. Французская революция — одно явление; как дополнение и духовный показатель этого, Поэт Гете и Немецкая Литература для меня — другое. Старый Светский или Практический Мир, так сказать, сгоревший в огне, разве здесь не пророчество и рассвет нового Духовного Мира, родителя гораздо более благородных, более широких, новых Практических Миров? Жизнь Древнего благочестия, Древней правдивости и героизма снова стала возможной, снова видна актуальной там, для самого современного человека. Явление, столь же тихое, как оно есть, сравнимое по величию ни с каким другим! «Великое событие для мира — это, сейчас, как и всегда, прибытие в него нового Мудрого Человека». Есть прикосновения, будь Небеса вечно поблагодарены, новой Сферы-мелодии; слышимой снова, в бесконечных жаргонных диссонансах и бедном скрипучем пищании вещи, называемой Литературой; — бесценной там, как голос новых Небесных Псалмов! Литература, подобно старым Сборникам Молитв первых веков, будь она «хорошо отобрана и сожжена», содержит драгоценные вещи. Ибо Литература, со всеми своими печатными станками, паровыми двигателями и безбрежной оглушительной тривиальностью, есть все же «Мысль Мыслящих Душ». Священная «религия», если вам нравится это имя, живет в сердце того странного океана пены, не полностью пены, который мы называем Литературой; и будет все больше и больше раскрываться из него; — теперь не как обжигающий Огонь: красный дымный обжигающий Огонь очистил себя в белый солнечный Свет. Разве Свет не величественнее Огня? Это тот же элемент в состоянии чистоты.

Мои простодушные читатели, мы выйдем из этой Третьей книги с ритмичным словом Гете на наших устах; словом, которое, возможно, уже пропело себя, в темные часы и в светлые, через многие сердца. Для меня, находя его благочестивым, но полностью достоверным и истинным, полным благочестия, но свободным от пустословия; для меня, радостно находя много в нем и радостно упуская так много в нем, этот маленький отрывок музыки, величайшим Немецким Человеком, звучит как строфа в великой Дорожной Песне и Маршевой Песне нашего великого Тевтонского Родства, бредущего, бредущего, доблестного и победоносного, сквозь неисследованные Глубины Времени! Он называет это «Масонская ложа», — не Псалом или Гимн:

КНИГА IV.

The Mason's ways are

A type of Existence,

And his persistence

Is as the days are

Of men in this world.

The Future hides in it

Gladness and sorrow;

We press still thorow,

Nought that abides in it

Daunting us,—onward.

And solemn before us,

Veiled, the dark Portal,

Goal of all mortal:—

Stars silent rest o'er us,

Graves under us silent!

While earnest thou gazest,

Comes boding of terror,

Comes phantasm and error,

Perplexes the bravest

With doubt and misgiving.

But heard are the Voices,—

Heard are the Sages,

The Worlds and the Ages:

"Choose well, your choice is

Brief and yet endless:

Here eyes do regard you,

In Eternity's stillness;

Here is all fulness,

Ye brave, to reward you;

Work, and despair not."

ГОРОСКОП.

ГЛАВА I.

АРИСТОКРАТИИ.

Предсказать Будущее, управлять Настоящим было бы не так невозможно, если бы с Прошлым не обращались так святотатственно; стерли, и что хуже, обезобразили! Прошлое нельзя увидеть; Прошлое, рассматриваемое сквозь призму «Философской Истории» в эти времена, нельзя даже не увидеть: оно неверно увидено; утверждается, что оно существовало, — и было безбожной Невозможностью. Ваши Нормандские Завоеватели, истинные королевские души, коронованные короли как таковые, были стервятными иррациональными тиранами: ваш Бекет был шумным эгоистом и лицемером; получившим свои мозги, разлитые на полу Кентерберийского собора, чтобы обеспечить главный шанс, — несколько неопределенно как! «Политика, Фанатизм», или скажем «Энтузиазм», даже «честный Энтузиазм», — ах да, конечно:

Ибо, по правде говоря, глаз видит во всех вещах «то, для чего он принес с собой средства видения». Безбожный век, оглядывающийся на века, которые были благочестивыми, производит портреты более чудесные, чем любые другие. Все было пустым раздором в Прошлом; грубая Сила правила повсюду; Глупость, дикое Неразумие, более подходящее для Бедлама, чем для человеческого Мира! Благодаря чему, действительно, становится достаточно естественным, что подобные качества, в новых более гладких одеяниях, должны продолжать править в наше время. Миллионы, заколдованные в Бастилиях Работных домов; Ирландские Вдовы, доказывающие свое родство тифом: чего бы вы хотели? Это было всегда так, или хуже. История Человека, разве не была она всегда именно такой: приготовление и поедание слабоумного Простодушия успешным Шарлатанством; битва, с различным оружием, стервятного Шарлатана и Тирана против стервятного Тирана и Шарлатана? Никакого Бога не было в Прошлом Времени; ничего, кроме Механизмов и Хаотических Грубых Богов: — как бедный «Философский Историк», для которого его собственный век весь безбожен, увидит какого-либо Бога в других веках?

'The Dog, to gain his private ends,

Went mad, and bit the Man!'—

Люди верят в Библии и не верят в них: но из всех Библий самая страшная, в которую нельзя верить, — это эта «Библия Всемирной Истории». Это Вечная Библия и Божья Книга, «которую каждый рожденный человек», пока душа и зрение не угасли в нем, «может и должен, своими собственными глазами, видеть Перст Божий, пишущий!» Дискредитировать это — есть неверность, подобной которой нет. Такую неверность вы бы наказали, если не огнем и хворостом, с которыми трудно справиться в наши времена, то самым категоричным приказом: Хранить молчание, пока не найдется что-то более мудрое, чтобы сказать. Почему благословенное Молчание должно быть нарушено шумами, чтобы передать только нечто подобное этому? Если в Прошлом нет Божьего Разума, ничего, кроме Дьявольского Неразумия, пусть Прошлое будет вечно забыто: не упоминайте его больше; — мы, чьи предки были все повешены, почему мы должны говорить о веревках!

Короче говоря, неправда, что люди когда-либо жили Бредом, Лицемерием, Несправедливостью или любой формой Неразумия с тех пор, как они стали населять эту Планету. Неправда, что они когда-либо жили или когда-либо будут жить иначе, как противоположностью этого. Людей снова научат этому. Их совершенная История тогда снова станет Героизмом; их написанная История — тем, чем она когда-то была, Эпосом. Более того, вечно она либо такая, либо она фактически — Ничто. Будь она написана в тысяче томов, Негероическое таких томов непрестанно спешит быть забытым; чистый контент Александрийской Библиотеки Негероического есть и в конечном итоге покажет себя как ноль. Какой человек заинтересован помнить это; разве не все люди, во все времена, имеют живейший интерес забыть это? — «Откровения», если не небесные, то адские, научат нас, что Бог есть; мы тогда, если нужно, различим без труда, что Он всегда был! Драйасдастовские Философизмы и просвещенные Скептицизмы Восемнадцатого Века, исторические и другие, должны будут просуществовать некоторое время с Физиологами, как памятный Кошмарный Сон. Вся эта изможденная эпоха, с ее жуткими Доктринами и философиями «учащими на примере» или иначе, однажды станет тем, чем для наших друзей-мусульман являются их безбожные века, «Периодом Невежества».

Если конвульсивные борьбы последнего Полувека научили бедную борющуюся конвульсивную Европу какой-либо истине, это может быть, возможно, это, как сущность бесчисленных других: Что Европа требует реальной Аристократии, реального Священства, иначе она не может продолжать существовать. Огромные Французские Революции, Наполеонизмы, затем Бурбонизмы с их следствием Трех Дней, заканчивающиеся очень нефинальными Луи-Филиппизмами: все это должно быть дидактичным! Все это могло научить нас, Что Ложные Аристократии невыносимы; что Ни-Аристократии, Свобода-и-Равенства невозможны; что истинные Аристократии одновременно незаменимы и нелегко достижимы.

Аристократия и Священство, Правящий Класс и Обучающий Класс: эти два, иногда раздельные и пытающиеся гармонизировать себя, иногда соединенные как одно, и Король — Понтифик-Король: — не существовало Общества без этих двух жизненных элементов, не будет существовать ни одного. Это лежит в самой природе человека: вы не посетите ни одну самую отдаленную деревню в самой республиканской стране мира, где виртуально или актуально вы не найдете эти две силы в действии. Человек, как бы мало он ни предполагал это, вынужден подчиняться начальству. Он — социальное существо в силу этой необходимости; более того, он не мог бы быть стадным иначе. Он подчиняется тем, кого он считает лучше себя, мудрее, храбрее; и будет вечно подчиняться таким; и даже быть готовым и радостным делать это.

Мудрейшие, Храбрейшие: эти, Виртуальная Аристократия везде и всегда, развиваются во всех Обществах, которые достигают какой-либо членораздельной формы, в правящий класс, Актуальную Аристократию, с установленными способами действия, тем, что называется законами и даже частными законами или привилегиями, и так далее; очень примечательными для наблюдения в этом мире. — Аристократия и Священство, мы говорим, иногда объединены. Ибо действительно Мудрейшие и Храбрейшие — это, собственно, только один класс; нет мудрого человека, который не нуждался бы прежде всего в том, чтобы быть храбрым человеком, иначе он никогда не был бы мудрым. Благородный Жрец всегда был благородным Аристосом для начала, и чем-то большим для конца. Ваш Лютер, ваш Нокс, ваш Ансельм, Бекет, Аббат Самсон, Сэмюэл Джонсон, если бы они не были достаточно храбрыми, по какой возможности могли бы они когда-либо быть мудрыми? — Если, по случайности или предусмотрительности, эта ваша Актуальная Аристократия была разделена на Два Класса, не может быть сомнений, что Класс Жрецов более достоин; верховный над другим, как правящая голова над активной рукой. И все же на практике опять же, вероятнее всего, будет обнаружено обратное; — знак того, что устройство уже испорчено; что в него введен раскол, который будет расширяться и расширяться, пока все не будет разорвано на части.

В Англии, в Европе вообще, мы можем сказать, что эти две Виртуальности развернулись в Актуальности, самым благородным и богатым образом, который когда-либо видел какой-либо регион мира. Духовное Руководство, практическое Управление, плод великих сознательных усилий, скажем скорее неизмеримых бессознательных инстинктов и потребностей людей, установились; очень странно для наблюдения. Повсюду, пока так много было забыто, вы находите Королевский Дворец и Замок Вице-короля, Особняк, Поместье; пока нет ни дюйма земли от моря до моря, который не имел бы как своего Короля, так и Вице-короля, длинную серию Вице-королей, своего Сквайра, Графа, Герцога или какой бы ни был титул его, — которому вы дали землю, чтобы он мог управлять вами на ней.

Еще более трогательно, нет деревушки, где собираются бедные крестьяне, но, тем или иным способом, был собран Церковный Аппарат, — крытое здание, с доходами и колокольнями; кафедра, пюпитр, с Книгами и Методами: возможность, короче говоря, и строгое предписание, Чтобы человек стоял там и говорил о духовных вещах людям. Это прекрасно; — даже в своем великом затмении и упадке, это среди самых красивых, самых трогательных объектов, которые видишь на Земле. Этот Говорящий Человек действительно, в эти времена, блуждал ужасно от сути; увы, как будто, полностью потерял из виду суть: все же, в основе, кого у нас есть для сравнения с ним? Из всех государственных чиновников, содержащихся и проживающих на Индустрии Современной Европы, есть ли один, более достойный того содержания, которое он имеет? Человек, даже исповедующий и никогда так вяло не делающий все еще некоторое усилие, чтобы спасти души людей: сравните его с человеком, исповедующим делать мало, кроме как стрелять в куропаток людей! Я хотел бы, чтобы он мог найти суть снова, этот Говорящий; и придерживаться ее с упорством, со смертельной энергией: ибо есть нужда в нем еще! Говорящая Функция, эта Истина, приходящая к нам с живым голосом, более того, в живой форме, и как конкретный практический пример: это, со всеми нашими Письменными и Печатными Функциями, имеет вечное место. Мог бы он только найти суть снова, — снять старые очки со своего носа и, глядя вверх, обнаружить, почти в контакте с ним, что реальный Сатана, и пожирающий души, пожирающий мир Дьявол, теперь есть! Первородный Грех и тому подобное достаточно плохи. Я не сомневаюсь: но дистиллированный Джин, темное Невежество, Глупость, темный Хлебный закон, Бастилия и Компания, что они такое! Обнаружит ли он нашего нового реального Сатану, с которым он должен сражаться; или продолжит гудеть через свои старые носовые очки о старых вымерших Сатанах; и никогда не увидит реального, пока не почувствует его у своего собственного горла и нашего? Это вопрос для мира! Давайте не будем вмешиваться в него здесь.

Как бы ни казалась сейчас печальной и призрачной эта Двойная Аристократия Учителей и Правителей, каждому стоит знать, что ее смысл остается благородным и в высшей степени реальным. Драйасдаст, взирающий лишь на поверхность, глубоко заблуждается относительно тех древних королей. Вильгельм Завоеватель, Вильгельм Рыжий, сам Стефан Блуаский, а тем более Генрих Боклерк и наш доблестный Плантагенет Генрих — жизнь этих людей не была стервятнической борьбой; это было доблестное правление, к которому время от времени — увы, теперь гораздо реже — приходилось прибегать к борьбе как к случайному, тягостному и вынужденному дополнению. Борьба также была необходима для того, чтобы установить, кто обладает силой над кем, кто имеет право над кем. Благодаря упорной борьбе, как мы уже говорили, «нереальности, превращенные в пыль, постепенно отсеивались», оставляя ясную реальность и факт: «Ты сильнее меня; ты мудрее меня; ты король, а я подданный» — в несколько более проясненном состоянии.

Поистине, мы не можем не восхищаться тем устройством Правящих Классов, которое существовало во времена аббата Самсона и Вильгельма Завоевателя. Крайне интересно наблюдать, как искреннее понимание ими того, что должно быть достигнуто в силу первостепенной необходимости, привело их к способу осуществления этого, а с течением времени — и к самому осуществлению! Никакая воображаемая Аристократия не могла бы их устроить, и, соответственно, они достигли реальной. Самые храбрые люди, которые, что следует повторять и помнить всегда, в целом являются также самыми мудрыми, самыми сильными и во всех отношениях лучшими, были здесь отобраны с достойной степенью точности; каждый был посажен на свой участок земли, который сначала давался ему в пользование, а затем постепенно передавался в дар, чтобы он мог управлять им. Эти вице-короли, каждый на своей части общей английской земли, с Верховным Королем над всеми, были «виртуальностью, воплощенной в действительность» в поистине поразительной степени.

Ибо то были суровые, крепкие века; полные искренности, грубой Божьей правды — во всяком случае, их «стеганая одежда» была неизмеримо тоньше нашей; Факты настигали их стремительно, если они хоть на миг поддавались Призракам! «Плутов и трусов» приходилось в какой-то мере «обуздать», иначе мир почти в течение года обнаруживал, что не может существовать. Плуты и трусы, соответственно, подвергались обузданию. Трусов на самом троне приходилось обуздывать и снимать с него — теми методами, которые были доступны; самыми грубыми, если не находилось более мягких! Бесспорно, в действиях было много жесткости, много суровости; как, впрочем, управление и хирургия часто бывают несколько суровы. Гурт, прирожденный раб Седрика, вероятно, получал тумаки так же часто, как и объедки, если вел себя дурно; но Гурт принадлежал Седрику: тогда ни одно человеческое существо не бродило, не будучи ни с кем связанным, предоставленное самому себе, чтобы отправиться в Бастилии или того хуже, под сенью Лэссе-фэр; вынужденное доказывать свою принадлежность к человечеству, умирая от тифа! Настают дни, когда нет Короля в Израиле, но каждый сам себе король, делающий то, что кажется правильным в его собственных глазах; и горят смоляные бочки во славу «Свободы». «Десятифунтовый ценз» и тому подобное — с немалым эффектом в различных отношениях!

Эта феодальная Аристократия, повторяю, не была воображаемой. В значительной степени ее ярлы, которых мы теперь называем графами, были Сильными людьми на деле, а не только по этимологии; ее герцоги — Вождями; ее лорды — Стражами закона. Они брали на себя всю военную службу и охрану порядка в стране, весь суд, законотворчество и даже церковное расширение; все, что можно было сделать в плане управления, руководства и защиты. Это была Земельная Аристократия; она управляла этим английским народом и получала взамен урожай с английской земли. Во многих смыслах это и есть Закон Природы, этот самый Закон Феодализма — нет истинной Аристократии, кроме Земельной! Любопытствующим предлагается поразмыслить об этом в наши дни. Военная служба, полиция и суд, церковное расширение, да и само реальное Управление и Руководство — все это действительно выполнялось Владельцами Земли в обмен на их землю. Сколько из этого делается ими сейчас? Делается ли это кем-либо? Боже правый, «Лэссе-фэр, ничего не делайте, ешьте свое жалованье и спите» — таков повсюду страстный, полуразумный вопль этого времени; и они не желают даже ничего не делать, а должны заниматься одними лишь Хлебными законами! Мы собираем пятьдесят два миллиона с общей массы населения, чтобы наше Управление осуществлялось — или, увы, чтобы нас убедили, что оно осуществляется: и «особое бремя Земли» состоит в том, чтобы платить не все это, а, как я узнал, одну двадцать четвертую часть от всей суммы. Наш первый чартистский парламент, или Оливер Возрожденный, как вы бы сказали, будет знать, где установить новые налоги Англии! Или, увы, налоги? Если бы мы заставили Владельцев Земли по-прежнему платить каждый шиллинг расходов на Управление Землей, что бы это значило? Землей, при помощи одних лишь наемных правителей, управлять невозможно. Вы не можете нанять людей для управления Землей: только по призванию, не оговоренному на Фондовой бирже, а ощущаемому в собственных сердцах как исходящее с Небес, люди могут управлять Землей. Миссия Земельной Аристократии — священная, в обоих смыслах этого старого слова. Почва, на которой она стоит в настоящее время, могла бы навести на мысли, отличные от мыслей о Хлебных законах!

Но поистине «Величие Божье», как в грубой клятве Вильгельма Завоевателя, обитало в те старые, грубые, правдивые века; оно наполняло, все больше и больше, небесным благородством все сферы их труда и жизни. Призраки еще не могли разгуливать в одеждах портняжной работы; они были, по крайней мере, Призраками «на краю горизонта», начертанными там вечным Лучом света изнутри. Повсеместно, бессознательно или полусознательно, совершалось самое «практичное» поклонение Героям. Монах Самсон, имея в кармане максимум два шиллинга, мог без избирательной урны стать вице-королем, ибо в нем видели достойного. Разница между хорошим человеком и плохим человеком все еще ощущалась как то, чем она является всегда — неизмеримая разница. Кто посмел бы избрать Пандара Догдрота в те дни на какую-либо должность, в Карлтон-клуб, в сенаторы или куда бы то ни было? Чувствовалось, что архисатана, и никто другой, имеет ясное право собственности на Пандара; что лучше вам не иметь дела с Пандаром, держаться подальше от его окружения! Что и по сей день является чистым фактом; хотя в настоящее время, увы, фактом забытым. Я думаю, что это были сравнительно благословенные времена, по-своему! «Насилие», «война», «беспорядок»: ну что такое война и сама смерть по сравнению с такой вечной жизнью-в-смерти и «миром, миром, где нет мира»! Если только какое-то поклонение Героям в новой подобающей форме не вернется, этот мир не обещает быть долго пригодным для жизни.

Старый Ансельм, изгнанный архиепископ Кентерберийский, один из чистейших «людей гения», направлялся в Рим, чтобы подать апелляцию против короля Рыжего — человека грубых нравов, в котором «внутренний Луч света» сиял весьма неровно. Прекрасно читать у монаха Эдмера, как население континента приветствовало и почитало этого Ансельма, как никакое французское население сейчас не почитает Жан-Жака или истребителя гигантов Вольтера; как даже американское население сейчас не почитает Шнюспеля, выдающегося романиста! Они, благодаря фантазии и истинному прозрению, имели глубочайшее убеждение, что Божье Благословение почивает на этом Ансельме — как и мое убеждение тоже. Они теснились вокруг, с преклоненными коленями и зажженными сердцами, чтобы получить его благословение, услышать его голос, увидеть свет его лица. Мои благословения им и ему! Но самым примечательным был некий нуждающийся или алчный герцог Бургундский, в стесненных обстоятельствах, будем надеяться, который рассудил, что, по всей вероятности, этот английский архиепископ, направляющийся в Рим с апелляцией, должен был взять с собой запас денег, чтобы подкупить кардиналов. Посему он, бургундец, решил подстеречь и ограбить его. «На открытом месте в лесу», в каком-то «лесу», тогда зеленом и растущем, восемь веков назад, на Бургундской земле — этот свирепый герцог со свирепыми стальными последователями, лохматыми, дикими, как русский медведь, бросается на слабого старого Ансельма, который едет там на своем маленьком, тихо идущем пони, сопровождаемый только Эдмером и другим бедным монахом на пони, и, кроме небольшой суммы на дорожные расходы, не имея при себе ни одной золотой монеты. Стальной русский медведь появляется, сверкая глазами: старый белобородый человек не вздрагивает — едет дальше невозмутимо, глядя на него теми ясными старыми серьезными глазами, с тем почтенным, печальным, изборожденным временем лицом; которого ни один человек или вещь не должны бояться, и который сам не боится ни одного созданного человека или вещи. Огненные глаза его Бургундской Светлости встречают эти ясные взгляды, быстро передают их в его сердце: он задумывается о том, что, вероятно, эта слабая, бесстрашная, седая Фигура имеет в себе нечто от Всевышнего Бога; что, вероятно, он будет проклят, если свяжется с ней — что, в общем, ему лучше этого не делать. Он, грубый дикарь, падает со своего боевого коня на колени; обнимает ноги старого Ансельма: он тоже просит его благословения; приказывает людям сопровождать его, охранять от ограбления и под страхом суровых наказаний обеспечить его безопасность в пути. Per os Dei, как любило восклицать его Величество!

Также и эта ссора Рыжего и Ансельма, Генриха и Бекета, не лишена для нас поучительности. В основе своей это был великий спор. Ибо, допуская, что Ансельм был полон божественного благословения, он отнюдь не включал в себя все формы божественного благословения: были и совсем другие формы, о которых он мало мечтал; и Вильгельм Рыжий был бессознательно представителем и глашатаем этих форм. По правде говоря, если бы ваш божественный Ансельм, ваш божественный Папа Григорий могли настоять на своем, результаты были бы весьма примечательны. Наш Западный мир стал бы европейским Тибетом с одним Великим Ламой, сидящим в Риме; нашим единственным почетным делом было бы пение мессы весь день и всю ночь. Что ни в малейшей степени нас бы не устроило! Высшие Силы этого не желали.

Это было так, словно король Рыжий бессознательно, обращаясь к Ансельму, Бекету и другим, сказал: «Преподобные отцы, ваша Теория Мироздания неоспорима ни человеком, ни дьяволом. До глубины души мы чувствуем, что эта божественная вещь, которую вы называете Матерью-Церковью, наполняет весь доселе известный мир и есть и будет всем нашим спасением и всем нашим желанием. И все же — и все же — Внемлите, хотя это и невысказанная тайна, мир шире, чем кто-либо из нас думает, Преподобные отцы! Внемлите, есть еще другие неизмеримые Святости в том, что вы называете Язычеством, Светскостью! В целом, я, в неясной, но глубоко укоренившейся манере, чувствую, что не могу согласиться с вами. Западный Тибет и вечное пение месс — нет. Я, так сказать, в положении; беременен, не знаю чем — конечно, чем-то совсем иным, нежели это! У меня — Per os Dei, у меня в чреве Манчестерская хлопчатобумажная торговля, Бромвичэмская железная торговля, Американские Содружества, Индийские Империи, Паровые Механизмы и Драмы Шекспира; и я не могу этого сделать, Преподобные отцы!» — Так, соответственно, и было решено: и саксонец Бекет пролил свою жизнь в Кентерберийском соборе, как шотландец Уоллес на Тауэр-хилле, и как вообще благородный человек и мученик должен сделать — не за просто так; нет, но за нечто божественное, иное, чем он сам полностью рассчитывал. Мы теперь оставим эти суровые, органические, но ограниченные Феодальные Века; и робко взглянем в необъятные Индустриальные Века, пока еще совершенно неорганические и в совершенно рыхлом состоянии, отчаянно нуждающиеся в том, чтобы закалить себя в какой-то организм!

Поскольку наш Эпос теперь стал «Инструменты и Человек», предсказывать Будущее более чем обычно невозможно. Безграничное Будущее действительно лежит там, предопределенное, более того, уже существующее, хотя и невидимое; скрывающее в своих Континентах Тьмы «радость и печаль»: но высший человеческий разум не может предвидеть многого из него — объединенный разум и усилия Всех Людей во всех грядущих поколениях, только это постепенно предвидит его, придаст ему форму и превратит в видимый факт! Напрягая наши взоры до сих пор, величайшее усилие разума проливает лишь слабый рассвет, немного вглубь его темных огромных Глубин: лишь огромные очертания неясно вырисовываются перед взором; и луч пророчества на коротком расстоянии угасает. Но разве мы не можем сказать, здесь, как и всегда, Довлеет дневи злоба его! Сформировать все Будущее — не наша задача; но лишь верно сформировать малую его часть, согласно уже известным правилам. Возможно, каждый из нас, кто с должной серьезностью будет искать, сможет ясно определить, что он, со своей стороны, должен делать: пусть он с истинным сердцем делает это и продолжает делать. Общий исход, как это было всегда, будет хорошо покоиться в руках Высшего Разума, чем наш.

Одно великое «очертание», или даже два, многие серьезные читатели, возможно, на этой стадии дела смогут предвидеть для себя — и извлечь из этого некоторое руководство. Одно предсказание, или даже два, уже возможны. Ибо Древо Жизни Иггдрасиль во всех своих новых проявлениях — это то же самое, старое как мир Древо Жизни: найдя там элемент или элементы, бегущие от самых его корней в Царствах Хель, в Источнике Мимира и Трех Норн или Времен, вплоть до нынешнего часа в наших собственных сердцах, мы заключаем, что так оно и должно продолжаться. Человек имеет в своей собственной душе Вечное; может прочесть нечто от Вечного там, если захочет взглянуть! Он уже знает, что будет продолжаться; что не может, никакими средствами или приспособлениями, быть заставлено продолжаться!

Одно широкое и самое широкое «очертание» действительно должно во всех отношениях становиться для нас ясным; а именно: что «Величие Божье» в той или иной форме должно будет раскрыться из сердца этих наших Индустриальных Веков тоже; иначе они никогда не будут «организованы», но будут продолжать оставаться хаотичными, страдающими, вечно отвлеченными и должны будут погибнуть в неистовом самоубийственном распаде. Второе «очертание» или пророчество, более узкое, но также достаточно широкое, кажется не менее верным: что снова будет Король в Израиле; система Порядка и Управления; и каждый человек будет в какой-то мере вынужден делать то, что кажется правильным в глазах Короля. Это тоже мы можем назвать верным элементом Будущего; ибо это тоже от Вечного — это тоже от Настоящего, хотя и скрыто от большинства; и без этого ни одна нить Прошлого никогда не существовала. Реальный новый Суверенитет, Индустриальная Аристократия, реальная, а не воображаемая Аристократия, для нас незаменима и несомненна.

Но что это за Аристократия; на каких новых, гораздо более сложных и хитроумно придуманных условиях, чем та старая феодальная боевая! Ибо мы должны помнить, что Эпос поистине не «Оружие и Человек», а «Инструменты и Человек» — бесконечно более широкий вид Эпоса. И снова мы должны помнить, что люди теперь не могут быть связаны с людьми «медными ошейниками» — ни в коем случае: этот метод медного ошейника, во всех его видах, исчез из Европы навсегда! Огромная Демократия, расхаживающая по улицам повсюду в своем пиджаке, заявила об этом; безвозвратно, не терпя возражений! Достаточно верно, человек навсегда является «прирожденным рабом» определенных людей, прирожденным господином определенных других людей, прирожденным равным определенных других, признает он этот факт или нет. Несчастен он, когда не может признать этот факт; он находится в хаотическом состоянии, готов погибнуть, пока не добьется признания этого факта. Но никто не является и не может отныне быть рабом в медном ошейнике у кого-либо; вам придется связывать его другими, гораздо более благородными и хитроумными методами. Раз и навсегда, он должен быть свободен от медного ошейника, иметь простор такой же широкий, как теперь его способности — разве он не будет гораздо полезнее вам в этом новом состоянии? Пусть он идет в мир как доверенное лицо, как свободный человек; и возвращается домой к вам с богатым заработком вечером! Гурт мог только пасти свиней; этот будет строить города, покорять пустынные миры. Как в сочетании с неизбежной Демократией может существовать незаменимый Суверенитет: безусловно, это самый огромный вопрос, когда-либо доселе предложенный Человечеству! Решение которого — работа на долгие годы и столетия. Годы и столетия, неизвестно какого цвета — благословенные или неблагословенные, в зависимости от того, будут ли они с искренним доблестным усилием продвигаться в этом или, в ленивой неправде и дилетантизме, только говорить о прогрессе. Ибо либо прогресс в этом, либо быстрый и все более быстрый прогресс к распаду — отныне необходимость.

Важно, чтобы эта великая реформация была начата; чтобы дебаты о Хлебных законах и прочий жаргон, едва ли не бред в такое время, улетучились далеко прочь и оставили нам место для начала! Ибо зло стало практическим, чрезвычайно заметным; если его не увидеть и не принять меры, самый слепой дурак вскоре почувствует его. Есть многое, что может подождать; но есть кое-что, что ждать не может. С миллионами жаждущих Рабочих Людей, заключенных в «Невозможность» и Бастилии Закона о бедных, пора бы каким-то средствам борьбы с ними попытаться стать «возможными»! От Правительства Англии, от всех внятно говорящих чиновников, реальных и воображаемых Аристократий, от меня и от тебя, настоятельно требуется: «Как вы намерены управлять этими людьми? Где они должны найти сносное существование? Что станет с ними — и с вами!»

ГЛАВА II.

КОМИТЕТ ПО БРИБЕРИИ.

В случае с недавним Комитетом по бриберии выводом самых здравых практических умов, по-видимому, было то, что подкуп искоренить невозможно; что Чистые Выборы — это вещь, которую мы видели в последний раз и теперь должны обходиться без нее, как можем. Вывод не из легких; чтобы примириться с которым сразу, требуется практический ум с некоторой закалкой! Похоже, значит, мы отныне должны становиться Законодателями не в соответствии с тем, какие заслуги мы можем иметь, или даже какие заслуги мы можем казаться имеющими, а в соответствии с длиной нашего кошелька, и нашей откровенностью, наглостью и ловкостью в расходовании содержимого оного. Наша теория, записанная во всех книгах и юридических книгах, извергаемая со всех бочек, — это совершенная чистота Десятифунтового ценза, абсолютная искренность заданного вопроса и данного ответа — а наша практика — это неисправимый подкуп; неисправимый, ненаказуемый, попытка наказать который принесет больше вреда, чем пользы! Еще раз, весьма поразительный вывод; который, что бы ни думали о нем самые здравые практические умы в Парламенте, приглашает всех британцев к размышлениям различного рода.

Парламент, можно сказать, который провозглашает себя избранным и избираемым путем подкупа, сообщает Нации, которой он управляет, весьма странную новость. Подкуп: задумывались ли мы, что такое подкуп? Подкуп означает не только длину кошелька, которая не является ни квалификацией, ни обратным для хорошего законодательства; но он означает нечестность, и даже наглую нечестность — медную нечувствительность ко лжи и к принуждению других лгать; полное забвение и выбрасывание за борт, на время, любой реальной вещи, которую вы можете назвать правдивостью, моралью; с ловким надеванием поношенной одежды этой реальной вещи и щеголянием в ней! Какое Законодательство вы можете получить от человека в этой фатальной ситуации? Никакого, которое принесет много пользы, можно подумать! Законодатель, который оставил свою правдивость лежащей на пороге двери, он, ну поистине он — должен быть отправлен искать ее снова!

Небеса, какое улучшение, если бы однажды на Даунинг-стрит открылся Избирательный Офис с тарифом на Боро! Такое-то население, сумма налога на имущество, земельная рента, объем торговли; возвращает двух Членов, возвращает одного Члена, за столько-то денег наличными: Ипсуич столько-то тысяч, Ноттингем столько-то — как они, один за другим, попадали в это новое Приложение А Даунинг-стрит! Несметное улучшение, в сравнении: ибо теперь, по крайней мере, вы имеете это честно по длине кошелька, и оставляете нечестность, наглость, неправдивость все изящно в стороне. Длина кошелька и желание быть Законодателем должны привести человека в Парламент, не с, но если возможно без неправдивости, наглости и нечестности! Длина кошелька и желание, это, как внутренние квалификации, правильно равны нулю; но они еще не меньше нуля — как сделает их малейшее добавление последнего рода!

И до этого дошло? И наш почтенный Парламент объявляет себя избранным и избираемым таким образом? Конечно, такой Парламент провозглашает странные гороскопы самому себе. Что станет с Парламентом, избранным или избираемым таким образом? Если только Велиал и Вельзевул не завладели троном этой Вселенной, такой Парламент готовит себя к новым Биллям о реформе. Нам придется испытать его чартизмом, или любым мыслимым «измом», скорее, чем мириться с этим! В Англии уже достаточно «религии», чтобы собрать шестьсот пятьдесят восемь Консультирующих Людей, которые не начинают работу с ложью в устах. Наш бедный старый Парламент, тысячи лет от роду, все еще годен на что-то, на несколько вещей — хотя многие начинают спрашивать, с зловещей тревогой, в наши дни: На что? Но на какую бы вещь или вещи Парламент ни был годен, бесспорно, он должен начинать с чего-то иного, чем ложь в устах! В целом, Парламент, работающий с ложью в устах, должен будет уйти. Ни одному Парламенту или вещи, о которых слышали, эта Вселенная никогда долго не уступала гавань на таких условиях. Во все часы дня и ночи какой-то чартизм наступает, какой-то вооруженный Кромвель наступает, чтобы известить такой Парламент: «Вы не Парламент. Во имя Бога — уходите!»

По правде говоря, еще раз, как все наше существование в эти нынешние дни построено на Канти, Притворстве, Лжи, Дилетантизме; с этой одной серьезной Правдивостью в нем: Маммонизмом! Копайте где хотите, через пол Парламента или где-либо еще, как безошибочно вы, на глубину лопаты под поверхностью, натыкаетесь на этот универсальный субстрат скалы Лжецов! Многое другое декоративно; истинно на бочках, на кафедрах, на предвыборных трибунах, на парламентских скамьях; но это вечно истинно и истиннее всего: «Деньги приносят денежный эквивалент; Положи деньги в свой кошелек». Здесь, если не где-то еще, человеческая душа все еще в полной серьезности; искренна с искренностью пророка: и «Ад англичан», как сказал Зауэртейг, «это бесконечный ужас не преуспеть, особенно не заработать денег». С результатами!

Многим людям гороскоп Парламента интереснее, чем мне: но, конечно, все люди с душами должны признать, что посылка членов в Парламент путем подкупа — это позорный солецизм; акт совершенно аморальный, с которым ни один человек не может иметь дела более или менее, чтобы не запачкать свои пальцы более или менее. Никакие Карлтон-клубы, Реформ-клубы, ни какие-либо виды клубов или существ, или аккредитованных мнений или практик, не могут сделать Ложь Истиной, не могут сделать Подкуп Приличием. Парламент должен действительно либо наказать и убрать Подкуп, либо легализовать его каким-то Офисом на Даунинг-стрит. Как я читаю Апокалипсисы, Парламент, который не может сделать ни того, ни другого, находится не в хорошем состоянии. — И все же, увы, что с Парламентами и их Выборами? Парламентские Выборы — это лишь самый верхний конечный результат предвыборной борьбы, которая идет во все часы, во всех местах, в каждой встрече двух или более людей. Это мы голосуем неправильно и учим бедных оборванных Свободных граждан Боро голосовать неправильно. Мы выказываем уважение тем, кто не достоин никакого уважения.

Разве Пандар Догдрот не член избранных клубов и не допущен в гостиные людей? Видимо для всех лиц он из отбросов Творения; но он носит деньги в своем кошельке, должный лак на своей собачьей физиономии, и считается, что не украдет ложки. Человеческий вид не в один голос, как еврейский Псалмопевец, «избегает сидеть» с Догдротом, отказывается полностью обедать с Догдротом; люди, называемые чести, вполне готовы обедать с ним, его разговоры живы, а его шампанское превосходно. Мы говорим себе: «Человек в хорошем обществе» — другие уже проголосовали за него; почему бы мне не проголосовать? Мы забываем неотъемлемое право собственности, которое Сатана имеет на Догдрота — мы не боимся быть рядом с Догдротом! Это мы голосуем неправильно; слепо, более того, с преднамеренной ложью! Это мы больше не знаем разницы между Человеческим Достоинством и Человеческим Недостоинством; или чувствуем, что одно достойно восхищения и только оно достойно восхищения, другое отвратительно, проклято! Как мы найдем Героя и Вице-короля Самсона с максимумом в два шиллинга в кармане? У нас нет шансов сделать такую вещь. Мы вышли из Веков Героизма, глубоко в Века Фланкизма — и должны вернуться или умереть. Какая благородная группа смертных мы, которые, потому что нет святого Эдмунда, угрожающего нам на краю горизонта, не боимся быть тем, что на день и час является самым гладким для нас!

А теперь, по правде говоря, почему бы нуждающемуся проницательному Свободному гражданину давать свой голос без взяток? Давайте лучше почтим бедного человека за то, что он ясно различает, в чем заключается для него истинное зерно дела. Что для оборванного грязного Свободного гражданина Боро с Десятифунтовым цензом, будет ли Аристид Ригмарол Эсквайр из Партии Разрушителей или Достопочтенный Алкид Долиттл из Консервативной Партии послан в Парламент — тем более, будет ли послана двухтысячная часть их, ибо таков объем его способности в этом? Разрушитель или Консерватор, что каждый из них разрушит или сохранит жизненно важного для этого Свободного гражданина? Нашел ли он, что кто-либо из них заботится, в основе своей, на шесть пенсов о нем или его интересах, или интересах его класса или его дела, или любого класса или дела, которое имеет большую ценность для Бога или для человека? Ригмарол и Долиттл одинаково заботились о себе до сих пор; и о своей собственной клике, и самодовольных причудах — их жирных нечестных интересах пудинга, или ветреных нечестных интересах похвалы; и не очень заметно о каком-либо другом интересе вообще. Ни Ригмарол, ни Долиттл не совершат никакого добра или никакого зла для этого грязного Свободного гражданина, как дача ему пятифунтовой банкноты, или отказ дать ее ему. Будет глаже проголосовать в соответствии с полученной стоимостью. Это истинный факт; и он нуждающийся, как другие, которые не нуждающиеся, действует соответственно этому.

Почему, читатель, поистине, если бы они спросили тебя или меня, За кого мы намерены голосовать? — не был бы наш самый вероятный ответ: Ни за кого! Я, как Десятифунтовый Избиратель, не получу взятку; но также я не буду голосовать ни за одного из этих людей. Ни Ригмарол, ни Долиттл не будут, при моем содействии, идти и создавать законы для этой страны. Я не буду иметь руки в такой миссии. Как я смею! Если другие люди не могут быть получены в Англии, совершенно другой сорт людей, отличный как свет от тьмы, как звездный огонь от уличной грязи, какая польза от голосований, или от Парламентов в Англии? Англия должна смириться; нет надежды или возможности для Англии. Если Англия не может получить своих Плутов и Трусов «арестованными», в какой-то степени, но только получить их «избранными», что станет с Англией?

Я заключаю, со всей уверенностью, что Англия действительно должна будет положить конец подкупам на своих Избирательных Трибунах и в других местах, какой бы ценой ни было — и также что мы, Избиратели и Избираемые, все и каждый из нас, для нашей собственной пользы и ее, не можем слишком скоро начать, какой бы ценой ни было, положить конец «взяткоспособностям» в самих себе. Смертельная проказа, атакованная таким образом, очищающими лосьонами извне и сплочением жизненных энергий и чистот изнутри, вероятно, несколько утихнет! У нее иначе нет шансов утихнуть.

ГЛАВА III.

ЕДИНСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ.

Что наше Правительство может сделать в этой великой Проблеме Рабочих Классов Англии? Да, предполагая, что безумные Хлебные законы полностью отменены, все разговоры о них закончены, и «от десяти до двадцати лет новой возможности жить и находить заработок» дарованы нам в результате: Что от Английского Правительства можно было бы ожидать совершить или попытаться в направлении сделать существование наших Трудящихся Миллионов несколько менее аномальным, несколько менее невозможным, в годы, которые должны последовать за этими «десятью или двадцатью», если либо «десять», либо «двадцать» существуют?

Это самый важный вопрос. Ибо все это об Отмене Хлебных законов, и что может последовать оттуда, есть лишь как тень на Циферблате короля Езекии: тень ушла назад на двадцать лет; но снова, вопреки Свободным Торговлям и Отменам, пойдет вперед своим старым предначертанным путем. С нашей нынешней системой индивидуального Маммонизма, и Правительством Лэссе-фэр, эта Нация не может жить. И если, в бесценный промежуток, какая-то новая жизнь и исцеление не будут найдены, нет второй передышки, на которую можно рассчитывать. Тень на Циферблате продвигается с тех пор без остановки. Что Правительство может сделать? Это то, что они называют «Организацией Труда» есть, если хорошо понято, Проблема всего Будущего, для всех, кто будет в будущем претендовать на управление людьми. Но наша первая предварительная стадия этого, Как иметь дело с Актуальными Трудящимися Миллионами Англии? это есть настоятельно давящая Проблема Настоящего, давящая с поистине страшной интенсивностью и неизбежностью в эти самые годы и дни. Никакое Правительство не может дольше пренебрегать этим: еще раз, что может наше Правительство сделать в этом?

Правительства бывают очень разных степеней активности: некоторые, совершенно Ленивые Правительства, в «свободных странах», как их называют, кажутся в эти времена почти претендующими делать, если не ничего, не знаешь сначала что. Дебатировать в Парламенте, и получать большинство; и устанавливать, кто будет, с трудом едва ли не вторым после Иксионова, Главным Спикером и Спицедержателем, и держать Колесо Иксиона идущим, если не вперед, то вокруг? Не совсем так: — многое, для опытного глаза, не то, чем кажется! Канцелярия и некоторые другие Суды кажутся ничем; но на самом деле они есть, худшие из них, нечто: дымоходы для дьявольщины и раздоров людей, чтобы уйти через них — очень значительное нечто! Парламент тоже имеет свои задачи, если ты посмотришь; годные измотать жизни самых крепких людей. Знаменитые Килкеннийские Кошки, через свой шумный конгресс, рассекающие ухо Ночи, можно ли сказать, что они ничего не делали? Если бы ты был из них, ты бы увидел! Кошачье Сердце трудилось, как с паром — до точки взрыва; и смерть несущая энергия нервировала каждый мускул: они имели работу там; и сделали ее! На завтра, два хвоста были найдены оставшимися, и мирное уничтожение; соседство избавлено от отчаяния.

Опять же, разве Вращающиеся Дервиши не красноречивая эмблема, значимая для многого? Заметил ли ты его, того торжественно-лицего Турка, глаза закрыты; грязный шерстяной плащ кругообразно скрывает его фигуру — колоколообразный; как грязный колокол, поставленный вращаться на языке его? Центробежной силой грязный шерстяной плащ вздымает себя; распространяется все больше и больше, как перевернутая чашка, расширяющаяся в перевернутое блюдце: так вращается он, во славу Аллаха и преимущество человечества, быстро и быстрее, пока не наступит коллапс, и иногда смерть!

Правительство, такое как наше, состоящее из от семи до восьмисот Парламентских Говорунов, с их эскортом Способных Редакторов и Общественного Мнения; и для головы, некоторые Лорды и Слуги Казначейства, и Главные Секретари и другие, которые находят себя одновременно Начальниками и Не-Начальниками, и часто командуемыми скорее, чем командующими — есть несомненно самая сложная сущность, и никто из самых бдительных для продвижения с делом! Ясно достаточно, если Начальники не самодвижущиеся и что мы называем людьми, но лишь терпеливые манекены без самодвижущегося принципа, Правительство не будет двигаться никуда; оно будет падать катастрофически, и путаться, вокруг своей собственной оси, как много лет назад мы видели его делать. — И все же самодвижущийся человек, который не манекен, помести его в сердце какой сущности ты можешь, заставит ее двигаться более или менее! Самое абсурдное в Природе он сделает немного менее абсурдным, он. Самое неповоротливое он заставит двигаться — это польза его существования там. Он по крайней мере будет иметь мужество уйти из него, если нет; сказать: «Я не могу двигаться в тебе, и быть человеком; как жалкое дрейфующее бревно, одетое в мужскую одежду и одежду министра, обреченное на участь более низкую, чем принадлежит человеку, я не буду продолжать с тобой, падая бесцельно на Мать Мертвых Собак здесь: — Адью!»

Ибо, в целом, это участь Начальников повсюду, эта самая. Ни один Начальник в самой деспотической стране, но был Слугой к тому же; одновременно абсолютным командующим Генералом, и бедным Сержантом-распорядителем, приказываемым самими людьми в рядах — обязанным собирать голос рядов тоже, в какой-то внятной или невнятной форме, и взвешивать хорошо оный. Правильное имя всех Королей есть Министр, Слуга. Ни в каком мыслимом Правительстве манекен не может продвинуться! Этот Рабочий, конечно, он превыше всех других должен «расстелить свое Руно Гедеона», и собирать наставления Необъятности; бедные Местности, как мы сказали, и Приходы Дворцового двора или где-либо еще, не имея должного наставления в них. Премьер-министр, даже здесь в Англии, который осмелится верить небесным предзнаменованиям, и обратится как человек и герой к великому немо-борющемуся сердцу Англии; и выскажет за него, и сделает за него, Божью Справедливость, которую оно корчится, чтобы получить высказанной и погибает из-за нехватки — да, он тоже увидит пробуждающимся вокруг него, в страстной горящей все-отрицающей лояльности, сердце Англии, и такую «поддержку», какую никакой Список Голосования или Парламентское Большинство никогда еще не было известно уступить человеку! Здесь как там, сейчас как тогда, тот, кто может и смеет доверять небесным Необъятностям, все земные Местности подчинены ему. Мы будем молиться за такого Человека и Первого Лорда; — да, и гораздо лучше, мы будем стремиться и непрестанно готовиться, каждый из нас, быть достойными служить и поддерживать такого Первого Лорда! Мы будем тогда как хороши как уверены в его прибытии; уверены во многих вещах, прибудет он или нет.

Кто может отчаиваться в Правительствах, кто проходит мимо Солдатской Гауптвахты, или встречает краснокафтанного человека на улицах! Что группа людей могла быть собрана вместе, чтобы убивать других людей, когда вы приказывали им: это, a priori, разве не кажется одной из самых невозможных вещей? И все же посмотрите, узрите это: в самом тупом из Правительств Ничегонеделания, эта невозможность есть вещь сделанная. Увидьте это там, с буйволовыми ремнями, красными кафтанами на спине; ходящим часовым у гауптвахт, чистящим белые бриджи в казармах; бесспорный осязаемый факт. Из серой Древности, среди всех финансовых трудностей, счетовых бирок, корабельных денег, денег на одежду и проведение, и превратностей Случая и Времени, там, вплоть до настоящего благословенного часа, это есть.

Часто, в эти мучительно декадентские и мучительно зарождающиеся Времена, с их бедствиями, невнятными вздохами и «невозможностями»; встречая высокого Гвардейца в его белоснежных брюках, или видя тех двух статуарных Гвардейцев в их хмурых медвежьих шапках, напудренных оленьих кожах, на их угольно-черных гладких-огненных четвероногих, едущих часовыми у Конной Гвардии — это поражает с своего рода печальным интересом, как, в таком всеобщем нисходящем движении и разрушенной импотенции почти всех старых институтов, этот старейший Боевой Институт все еще так молод! Свежего цвета лица, крепкими конечностями, шесть футов по стандарту, этот боевой человек поистине был создан, и может сражаться. В то время как так много еще не вошло в бытие; в то время как так много ушло постепенно из него, и стало пустым Призраком или Костюмом одежды; и высочайшие королевские плащи, лишь химеры, парадирующие под ними так долго, становятся неприглядными для серьезного глаза, неприглядными, почти оскорбительными, как более дорогой вид одеяла пугала — здесь все еще реальность!

Человек в парике из конского волоса продвигается, обещая, что он добудет мне «справедливость»: он берет меня в Канцелярские Суды, в десятилетия, полустолетия шума, отвлеченного жаргона; и действительно добывает мне — разочарование, почти отчаяние; и одно убежище: то увольнения его и его «справедливости» полностью из моей головы. Ибо у меня есть работа делать; я не могу тратить свои десятилетия в простом споре с другими людьми о точной заработной плате моей работы: я буду работать весело без заработной платы, скорее, чем с десятилетней гангреной или Канцелярским Судебным процессом в моем сердце! Он в парике из конского волоса — своего рода неудача; никакой субстанции, но нежное воображение ума. Он в шляпе-лопате, опять же, который выходит вперед, заявляя, что он спасет мою душу — О вы Вечности, о нем в этом месте будь абсолютное молчание! — Но он в красном кафтане, я говорю, есть успех, а не неудача! Он поистине, если получит приказы, вытащит длинный меч и убьет меня. Никакой ошибки там. Он факт, а не тень. Живой в этом Году Сорок-три, способный и желающий делать свою работу. В тусклых старых веках, с Вильгельмом Рыжим, Вильгельмом Ипрским, или гораздо раньше, он начал; и пришел вниз безопасно до сих пор. Катапульта уступила место пушке, пика уступила место мушкету, железная кольчужная рубашка — кафтану из красной ткани, селитряный фитиль — капсюлю; снаряжения, обстоятельства все изменились, и снова изменились: но человеческий боевой двигатель внутри любого или каждого из них, готовый все еще делать битву, стоит там, шесть футов в стандартном размере. Есть Платежные Офисы, Вуличские Арсеналы, есть Конная Гвардия, Военное Министерство, Капитан-Генерал; убедительные Сержанты, с ударом барабана, вербуют в рыночных городах и деревнях; — и, в целом, я говорю, здесь ваш актуальный обученный боевой человек; здесь ваши актуальные Девяносто тысяч таких, готовые пойти в любую четверть мира и сражаться!

Странно, интересно, и все же наиболее печально размышлять. Было ли это, тогда, из всех вещей, для которых человечество имело некоторый талант, единственной вещью важной научиться хорошо, и довести до совершенства; это успешного убийства друг друга? Поистине вы научились этому хорошо, и довели дело до высокого совершенства. Неисчислимо, что, организуя, командуя и полкируя, вы можете сделать из людей. Эти тысячи прямостоящих крепко стоящих индивидуумов, которые берут оружие на плечо, которые маршируют, поворачиваются, наступают, отступают; и являются, для вашей пользы, магазином, заряженным огненной смертью, в самом совершенном состоянии потенциальной активности: несколько месяцев назад, пока убедительный сержант не пришел, что они были? Разнообразные оборванные бездельники, сбежавшие ученики, голодные ткачи, вороватые лакеи; совершенно сломленное население, быстро стремящееся к беговой дорожке. Но убедительный сержант пришел; ударом барабана завербовал, или сформировал списки их, взялся сердечно за обучение их; — и он и вы сделали их этим! Самое мощное, эффективное для всей работы вообще, есть мудрое планирование, твердое объединение и командование среди людей. Пусть никто не отчаивается в Правительствах, кто смотрит на этих двух часовых у Конной Гвардии и наших Клубов Объединенной Службы! Я мог бы представить Эмиграционную Службу, Обучающую Службу, значительные разновидности Объединенных и Отдельных Служб, должных тысяч сильных, все эффективные как эта Боевая Служба есть; все делающие свою работу, как она; — которая работа, гораздо больше чем сражения, есть отныне необходимость этих Новых Веков, в которые мы попали! Многое лежит среди нас, конвульсивно, почти отчаянно стремясь родиться.

Но скупые Правительства, как скупо-ограниченные индивидуумы делают, стояли за физически незаменимым; реализовали это и ничего больше. Солдат, возможно, одна из самых трудных вещей для реализации; но Правительства, если бы они не реализовали его, не могли бы существовать: соответственно он здесь. О Небеса, если бы мы видели армию девяносто тысяч сильных, поддерживаемую и полностью экипированную, в постоянном реальном действии и битве против Человеческого Голода, против Хаоса, Необходимости, Глупости, и наших реальных «естественных врагов», какое дело было бы это! Сражаясь и беспокоя не «французов», которые, бедные люди, имеют достаточно тяжелую битву свою в том же роде, и не нуждаются в дополнительном беспокойстве от нас; но сражаясь и непрестанно пронзая и уничтожая Ложь, Невежество, Заблуждение, Беспорядок, и Дьявола и его Ангелов! Ты сам, культурный читатель, сделал что-то в той единственной истинной войне; но, увы, при каких обстоятельствах это было? Тебя никакой благодетельный сержант-инструктор, с какой-либо эффективностью, не поставил бы в линию рядом с твоими товарищами; тренировать, как истинный дидактический художник, умом всего прошлого опыта, делать твое солдатство; поощрять тебя когда прав, наказывать тебя когда неправ, и повсюду мудрым словом-команды сказать, Вперед на эту руку, Вперед на ту! Ах, нет: ты должен был учить свой малый меч и взводное упражнение где и как мог; для всех смертных кроме тебя было безразлично, должен ли ты когда-либо выучить это. И рационы, и шиллинг в день, были ли они предоставлены тебе — уменьшенные как я знал храбрых Жан-Паулей, изучающих свое упражнение, жить на «воде без хлеба»? Рационы; или какое-либо содействие продвижению к капральству, младшему капральству, или должному кошачьему хвосту, с малейшим отношением к твоим заслугам, не были предоставлены. Предусмотрительность, даже как напудренного сержанта-инструктора, не председательствовала над тобой. К капральству, младшему капральству, ты достиг; увы, также к алебардам и кошке: но твой вознаградитель и каратель казался слепым как Потоп: ни младшее капральство, ни даже барабанщикова кошка, потому что оба казались бредовыми, принесли тебе должную прибыль.

Было хорошо, все это, мы знаем; — и все же это не было хорошо! Сорок солдат, мне говорят, разгонят самую большую толпу Спиталфилдс: сорок к десяти тысячам, такова пропорция между обученными и необученными. Многое есть, что не может еще быть организовано в этом мире; но кое-что также, что может, кое-что также, что должно. Когда думаешь, например, что Книги стали и становятся для нас, что Оперативные Ланкаширы стали; что Четвертое Сословие, и бесчисленные Виртуальности не еще ставшие Актуальностями стали и становятся — видишь Организмы достаточно в тусклом огромном Будущем; и «Объединенные Службы» совсем другие чем краснокафтанная; и многое, даже в эти годы, стремящееся родиться!

О Законе о рабочем времени, Законе о фабриках и прочих подобных законопроектах настоящий редактор не имеет полномочий рассуждать. Он не знает — и не ему знать, — какими именно способами законодательное вмешательство в отношения между рабочими и хозяевами-производителями может оказаться осуществимым; он знает лишь и видит то, что начинают видеть все: что законодательное вмешательство, и вмешательство немалое, необходимо; что в условиях беззаконной анархии спроса и предложения, опирающейся лишь на рыночную заработную плату, эта сфера жизни долее оставаться не может. Более того, вмешательство уже началось: существуют уже фабричные инспекторы, у которых, по-видимому, нет недостатка в работе. Возможно, могли бы появиться и инспекторы по шахтам; а почему бы не быть и инспекторам по сельским работам, которые выяснили бы для нас, как человеческая семья умудряется жить на семь с полтиной шиллингов в неделю! Вмешательство началось; оно должно продолжаться, должно значительно расширяться, углубляться и обостряться. Подобные вещи не могут долее празднично пребывать во тьме и оставаться невидимыми: Небеса видят их; проклятие, а не благословение Небес лежит на Земле, которая отказывается их видеть.

Далее, разве невозможны санитарные правила для законодательного органа? У древних римлян были свои эдилы, которые, я полагаю, в прямом противоречии с принципом спроса и предложения, решительно добились бы сноса и полной ликвидации многих зловонных подвалов в наших Саутуорках, Сент-Джайлсах и темных ядовитых переулках, сурово вопрошая: «Должен ли там жить римлянин?» Законодательный орган, чего бы это ни стоило, должен был бы ответить: «Боже упаси!» — Законодательный орган, даже в своем нынешнем виде, мог бы приказать всем мрачным промышленным городам покончить со своей копотью и тьмой; впустить благословенный солнечный свет, небесную синеву и стать чистыми и опрятными; а именно — сжигать свой угольный дым, превращая его в пламя. Бани, свежий воздух, здоровая температура, потолки высотой в двадцать футов могли бы быть предписаны Актом парламента во всех заведениях, лицензированных как фабрики. Такие фабрики уже существуют — честь их строителям! Законодательный орган может сказать другим: идите и делайте так же; а если можете — то и лучше.

Разве каждый трудящийся Манчестер, с его сожженным дымом и копотью, не должен, среди стольких мировых завоеваний, иметь сотню акров или около того свободных зеленых полей с деревьями, завоеванных для того, чтобы его маленькие дети могли резвиться, а его всепобеждающие рабочие — вдохнуть вечернего воздуха? Вы бы сказали: да! Волевой законодательный орган мог бы сказать это с должным эффектом. Волевой законодательный орган мог бы сказать очень многое! И на любые «приобретенные права» или что-то подобное, возражающие лишь: «Я потеряю прибыль», — волевой законодательный орган ответил бы: «Да, но мои сыновья и дочери обретут здоровье, жизнь и душу». — «Что станет с нашей хлопчатобумажной торговлей?» — восклицали некоторые фабриканты, когда предлагался Закон о фабриках. — «Что станет с нашей бесценной хлопчатобумажной торговлей?» Человечность Англии твердо ответила: «Отдайте мне эти хилые, погибающие души младенцев, а ваша хлопчатобумажная торговля пусть идет как идет. Сам Бог повелевает одно; Бог отнюдь не повелевает другое. Мы не можем иметь процветающую хлопчатобумажную торговлю ценой того, чтобы Дьявол оставался в ней партнером!»

Законопроектов хватило бы, если бы был принят Закон об отмене Хлебных законов и нашелся бы волевой законодательный орган! Более того, разве этот единственный законопроект, который еще не принят, — настоящий Закон об образовании — не является сам по себе верным родителем бесчисленных мудрых законопроектов, мудрых правил, практических методов и предложений, постепенно созревающих до состояния законов? Озарить разумом, то есть порядком, устройством и всяческим благом, Хаотичное, Неразумное: как, если не через образование, можно этого достичь? Чтобы мысль, размышление, членораздельная речь и понимание пробудились в этих миллионах отдельных голов, которые являются атомами вашего Хаоса: нет иного способа осветить любой Хаос! Сумма интеллекта, обнаруженная в нем, определяет степень порядка, возможного для вашего Хаоса, — осуществимость и разумность того, что ваш Хаос смутно потребует от вас и с готовностью исполнит, когда вы это предложите! Это точное уравнение; одно точно измеряет другое. Если весь английский народ в течение этих «двадцати лет передышки» не будет обучен, хотя бы на уровне школьного учителя, то огромная ответственность перед Богом и людьми ляжет на кого-то! Как смеет любой человек, особенно называющий себя служителем Божьим, встать в любом Парламенте или ином месте, под любым предлогом или заблуждением, и хоть на день или на час запретить Божьему Свету прийти в мир, и приказать Дьявольской Тьме оставаться в нем еще хоть на час! Ибо весь свет и знание, во всех формах, во всех степенях совершенства, — от Бога; вся тьма, невежество — от Врага Божьего. «Символ веры школьного учителя несколько крив?» Да, я встречал мало символов веры, совершенно правильных; мало лучей света, сияющих белым, чистым от примесей: но из всех символов веры и религий, известных ныне или когда-либо прежде, не был ли символ бездумного, расточительного Анимализма, Перегнанного Джина, Оцепенения и Отчаяния невыразимо наименее ортодоксальным? Мы обменяем его даже на язычество, на фетишизм; и, в конечном счете, должны обменять его на что-то.

Я считаю, что должна существовать эффективная «Служба просвещения»; какой-нибудь министр образования, генерал-капитан учителей, который действительно сумеет добиться того, чтобы нас учили. Затем, почему бы не быть «Службе эмиграции» и министру с помощниками, с фондами, силами, простаивающими военными кораблями и постоянно растущим аппаратом; словом, эффективной системе эмиграции; чтобы, наконец, до истечения наших двадцати лет передышки каждый честный, желающий трудиться рабочий, который нашел Англию слишком тесной, а «Организацию труда» еще недостаточно развитой, мог также найти построенный мост, чтобы переправиться в новые Западные земли, чтобы там, имея больше простора, «организовать» для себя какой-то труд? Чтобы стать там настоящим благословением, выращивая для нас новое зерно, покупая у нас новые ткани и топоры; оставляя нас, по крайней мере, в покое — вместо того чтобы оставаться здесь, становясь чартистом, сторонником физической силы, неблагословенным и не приносящим благословения! Разве не скандально осознавать, что премьер-министр мог собрать за год, как я видел, сто двадцать миллионов фунтов стерлингов, чтобы стрелять во французов, а мы останавливаемся из-за нехватки сотой части этой суммы, чтобы сохранить жизнь англичанам? Тела живущих англичан и души живущих англичан — эти две «Службы», Служба просвещения и Служба эмиграции, — эти и другие действительно должны быть организованы!

Свободный мост для эмигрантов: что ж, мы тогда сравнялись бы с самой Америкой, самой благоприятной из всех земель, не имеющих правительства; и у нас были бы, кроме того, столь многие традиции и памятные знаки бесценных вещей, которые Америка отбросила. Мы могли бы приступить к обдуманной «организации труда», не будучи обреченными на гибель, если не осуществим это в течение года и дня; — каждый желающий трудиться рабочий, оказавшийся лишним, находил бы готовый для него мост. Это, поистине, должно быть сделано; Время чревато этим. Наш маленький остров стал для нас слишком тесен; но мир еще достаточно широк для следующих шести тысяч лет. Надежные рынки Англии будут среди новых колоний англичан во всех частях земного шара. Все люди торгуют со всеми людьми, когда это взаимно удобно; и даже обязаны делать это по воле Творца людей. Наши друзья из Китая, которые преступно отказывались торговать в этих обстоятельствах, — разве нам не пришлось спорить с ними, в конце концов, пушечными выстрелами, и убеждать их, что они должны торговать! «Враждебные тарифы» будут возникать, чтобы закрыть нам путь, а затем снова падать, чтобы впустить нас: но сыны Англии, говорящие на английском языке, если не больше, во все времена будут иметь неискоренимую предрасположенность торговать с Англией. Микале была Панионийским святилищем, местом встречи всех племен ионийцев для древней Греции; почему бы Лондону надолго не остаться Всесаксонским домом, местом встречи всех «детей Гарцской скалы», прибывающих, в избранных образцах, из Антарктики и отовсюду, на пароходах и иначе, на «сезон» сюда! — Какое Будущее; широкое, как мир, если у нас хватит сердца и героизма для него — что, по Божьему благословению, у нас будет.

Четырнадцать сотен лет назад именно благодаря значительной «Службе эмиграции», не сомневайтесь, благодаря большому набору, обсуждению и аппарату, мы сами прибыли на этот примечательный остров — и попали в наши нынешние трудности, среди прочих!

'Keep not standing fixed and rooted,

Briskly venture, briskly roam;

Head and hand, where'er thou foot it,

And stout heart are still at home.

In what land the sun does visit,

Brisk are we, whate'er betide:

To give space for wandering is it

That the world was made so wide.'[28]

Правда, английский законодательный орган, как и английский народ, обладает медлительным нравом; он по сути консервативен. В наши самые бурные периоды реформ, даже в Долгом парламенте, вы всегда замечаете непобедимый инстинкт держаться за Старое; допускать минимум Нового; расширять, если возможно, какую-то старую привычку или метод, уже оказавшийся плодотворным, в новый рост для новой нужды. Это инстинкт, достойный всяческого уважения; сродни всякой силе и всякой мудрости. Будущее благодаря этому не отделяется от Прошлого, а непрерывно основывается на нем; растет со всей жизненной силой Прошлого и глубоко укоренено в наших истоках. Английский законодательный орган совершенно не склонен верить в «новые эпохи». Английский законодательный орган не занимается эпохами; у него, в самом деле, есть дела поважнее, чем смотреть на Часы Времени и слушать их тиканье! Тем не менее новые эпохи действительно наступают; а вместе с ними — новые властные, неотложные нужды; так что даже английскому законодательному органу приходится поднять голову и признать, пусть и с неохотой, что час пробил. Час пробил, не будем говорить «невозможно» — это должно стать возможным! «Вопреки привычкам Парламента, привычкам Правительства?» Да: но разве когда-либо Парламент или Правительство заседали в сорок третьем году прежде? Один из самых оригинальных, беспрецедентных годов и эпох; во многих важных отношениях совершенно не похожий на любой другой! Ибо Время, всепожирающее и всепорождающее, бежит вперед: и Семь спящих отроков, проснувшись голодными через сто лет, обнаруживают, что не их старые няньки могут теперь дать им грудь!

В остальном, пусть ни Парламент, ни Аристократия, ни Миллократия, ни член Правящего класса не осуждают с большим триумфом этот малый образец «исправительных мер»; или не спрашивают снова, с малейшим гневом, у этого Редактора, Что делать, Как справиться с этой тревожной проблемой Рабочих классов? Редакторы здесь не для того, чтобы, прежде всего, говорить Как. Один Редактор благодарит богов, что никто не платит ему триста тысяч фунтов в год, двести тысяч, двадцать тысяч или любую подобную сумму наличными за то, чтобы он говорил Как; — что его заработок совсем иной, его работа несколько более подобает ему. Обусловленная работа Редактора — известить тебя, что это должно быть сделано. «Способ сделать это» — это попробовать, зная, что ты умрешь, если это не будет сделано. Вот голая спина, вот полотно; ты должен скроить мне куртку, чтобы прикрыть голую спину, ты, чье это ремесло. «Невозможно?» Злосчастная Доля, неужели ты видишь там Судьбу, наполовину обнажающую себя в сумраке будущего, с ее висельными веревками, стальными кнутами и вполне подлинным Адом Портного; ожидающую, чтобы увидеть, «возможно» ли это? Доставай свои ножницы и крои это полотно, или перережь собственное горло!

[28] Гёте, «Вильгельм Мейстер».

ГЛАВА IV.

КАПИТАНЫ ИНДУСТРИИ.

Если бы я верил, что Маммонизм со своими придатками будет и впредь оставаться единственным серьезным принципом нашего существования, я счел бы праздным просить об исправительных мерах у любого Правительства, ибо болезнь была бы невосприимчива к лечению. Правительство может сделать многое, но оно никоим образом не может сделать все. Правительство, как самый заметный объект в Обществе, призвано подать сигнал о том, что должно быть сделано; и во многих отношениях — председательствовать, содействовать и приказывать делать это. Но Правительство не может сделать, всеми своими сигналами и приказами, того, к чему Общество радикально не расположено. В конечном счете, каждое Правительство является точным символом своего Народа, с его мудростью и неразумием; мы должны сказать: Каков народ, таково и правительство. Основная суть этой огромной Проблемы Организации труда, и прежде всего Управления рабочими классами, будет, совершенно ясно, должна быть решена теми, кто практически стоит в центре ее; теми, кто сами работают и руководят работой. Из всего, что может быть принято любым Парламентом в отношении этого, зародыши должны уже потенциально существовать в тех двух Классах, которые должны подчиняться такому постановлению. Человеческий Хаос, в котором нет света, вы тщетно пытаетесь озарить светом, пролитым на него: порядок никогда не может возникнуть там.

Но это мое твердое убеждение, что «Ад Англии» перестанет быть адом «неделания денег»; что мы получим более благородный Ад и более благородные Небеса! Я предвижу свет в Человеческом Хаосе, мерцающий, сияющий все больше и больше; под многообразными истинными сигналами извне этот свет будет сиять. Нашим божеством больше не будет Маммона — о Небеса, каждый человек тогда скажет себе: «Зачем такая смертельная спешка делать деньги? Я не попаду в Ад, даже если не буду делать деньги! Есть другой Ад, как мне говорят!» Конкуренция, со скоростью железной дороги, во всех отраслях торговли и труда тогда утихнет: — хорошие фетровые шляпы для головы, во всех смыслах, вместо семифутовых шляп из дранки и штукатурки на колесах, тогда станут обнаружимы! Периоды «мыльных пузырей», с их паниками и коммерческими кризисами, снова станут редкими; устойчивая скромная индустрия займет место азартной спекуляции. Быть благородным Хозяином среди благородных Рабочих снова станет первой амбицией для немногих; быть богатым Хозяином — только второй. Как Изобретательный Гений Англии, с гулом своих катушек и валков, отодвинутых несколько на задний план мозга, будет придумывать и изобретать не только более дешевую продукцию, но и более справедливое распределение продукции при ее нынешней дешевизне! Постепенно у нас снова будет Общество с долей Героизма в нем, с долей Божьего Благословения на нем; у нас снова будет, как утверждает мой немецкий друг, «вместо Маммон-Феодализма с непроданными хлопчатобумажными рубашками и Охраной дичи, благородный справедливый Индустриализм и Управление Мудрейшими!»

Именно с надеждой пробудить здесь и там британца осознать себя человеком и божественной душой, несколько слов прощального наставления всем лицам, которым Небесные Силы одолжили власть любого рода в этой стране, могут быть теперь адресованы. И прежде всего тем самым Хозяевам-Рабочим, Лидерам Индустрии; которые стоят ближе всего и, по сути, являются самыми могущественными, хотя и не самыми заметными, будучи пока во многих смыслах Виртуальностью, а не Актуальностью.

Лидеры Индустрии, если Индустрией когда-либо будут руководить, фактически являются Капитанами Мира; если в них нет благородства, Аристократии больше никогда не будет. Но пусть Капитаны Индустрии подумают: еще раз, рождены ли они из другой глины, чем старые Капитаны Резни; обречены ли они вечно быть не Рыцарством, а простым позолоченным Собачеством — то, что французы хорошо называют Canaille, «Собачеством» с большим или меньшим количеством золотой падали в их распоряжении? Капитаны Индустрии — это истинные Борцы, отныне узнаваемые как единственные истинные: Борцы против Хаоса, Необходимости и Дьяволов и Йотунов; и ведут за собой Человечество в той великой, и единственно истинной, и всеобщей войне; звезды в своих путях сражаются за них, и все Небо и вся Земля слышно говорят: «Хорошо сделано!» Пусть Капитаны Индустрии уйдут в свои сердца и торжественно спросят, нет ли там ничего, кроме стервятного голода по изысканным винам, лакейской репутации и позолоченным каретам? В сердца, созданные Всемогущим Богом, я не поверю такой вещи. Глубоко скрытая под самыми жалкими, забывающими Бога Пустословиями, Эпикурействами, Обезьянничаньями Мертвого моря; забытая, как под самой грязной жирной тиной и сорняками Леты, есть еще, во всех сердцах, рожденных в этом Божьем Мире, искра Божественного, дремлющая. Проснитесь, о спящие в кошмаре; проснитесь, восстаньте, или будьте вечно падшими! Это не театральная поэзия; это трезвый факт. Наша Англия, наш мир не могут жить так, как сейчас. Он либо снова соединится с Богом, либо погибнет в безымянных муках и огненном свершении, уйдя к Дьяволам. Ты, кто чувствуешь хоть что-то от такого Божественного волнения в себе, любое малейшее намек на него, как сквозь тяжелые сны, следуй за ним, я заклинаю тебя. Восстань, спаси себя, будь одним из тех, кто спасет твою страну.

Буканьеры, индейцы чокто, чья высшая цель в сражении — получить скальпы, деньги, чтобы они могли накопить скальпы и деньги: из таких не вышло никакого Рыцарства, и никогда не выйдет! Из таких вышли только кровь и крушение, адская ярость и нищета; отчаяние, погашенное в уничтожении. Взгляни на это, я приказываю тебе, взгляни туда и подумай! Что толку, что у тебя в сейфе лежат сто тысяч фунтов стерлингов, а в вигваме висят сто скальпов? Я не ценю ни их, ни тебя. Твои скальпы и твои стотысячные счета пока ничто, если никакое благородство изнутри не озаряет их; если никакого Рыцарства, в действии или в зародыше, вечно борющемся к рождению и действию, там нет.

Любовь людей нельзя купить денежной оплатой; и без любви люди не могут выносить совместное существование. Вы не можете вести Сражающийся Мир, не имея его полковым, рыцарским: вещь, в один день, становится невозможной; все люди в нем, высшие сначала, самые низшие в конце, осознают сознательно или по благородному инстинкту эту необходимость. И можете ли вы еще продолжать вести Рабочий Мир неполковым, анархическим? Я отвечаю, и Небеса и Земля сейчас отвечают: Нет! Вещь становится не «в один день» невозможной; но за какие-то два поколения — становится. Да, когда отцы и матери в голодных подвалах Стокпорта начинают есть своих детей, а ирландские вдовы вынуждены доказывать свое родство, умирая от тифа; и среди Правящих «Корпораций Лучших и Храбрейших», занятых сохранением своей дичи с помощью «кустарников», темные миллионы Божьих человеческих существ восстают в безумных Чартизмах, невыполнимых Священных Месяцах и Манчестерских Восстаниях; — и существует виртуальная Индустриальная Аристократия, пока только полуживая, околдованная среди мешков с деньгами и бухгалтерских книг; и фактическая Праздная Аристократия, кажущаяся почти мертвой в сонных заблуждениях, в грехах и двустволках; «скользящая», как по наклонным плоскостям, которые каждый новый год они смазывают новым жаргоном Гансарда под Божьим небом, и так «скользят», все быстрее, к «весам» и чаше весов, на которой написано: «Ты взвешен и найден легким»: — в такие дни, через поколение или два, я говорю, это становится, даже для низких и простых, очень ощутимо невозможным! Никакой Рабочий Мир, не более чем Сражающийся Мир, не может быть ведом без благородного Рыцарства Труда, и законов и твердых правил, которые следуют из этого, — гораздо более благородных, чем любое Рыцарство Сражения. Как анархическое множество, основанное лишь на Спросе и предложении, становится неизбежным, что мы выродимся в ужасной самоубийственной конвульсии и самоистреблении, пугающем воображение, в Рабочих-Чокто. С вигвамами и скальпами — с дворцами и стотысячными счетами; с дикостью, депопуляцией, хаотическим запустением! Боже милостивый, разве одной Французской революции и Царства террора нам недостаточно, но должны быть две? Будут две, если нужно; будут двадцать, если нужно; будет ровно столько, сколько нужно. Законы Природы исполнят себя сами. Это вещь, несомненная для меня.

Ваши доблестные боевые полчища и рабочие полчища, как и другие, должны будут стать лояльно вашими; они должны и будут регулироваться, методически обеспечены своей справедливой долей завоевания под вами; — соединены с вами в истинном братстве, сыновстве, совсем другими и более глубокими связями, чем связи временной дневной заработной платы! Как бы простые красномундирные полки, не говоря уже о рыцарствах, сражались за вас, если бы вы могли уволить их вечером битвы, при выплате оговоренных шиллингов, — а они уволили бы вас утром ее! Госпиталь Челси, пенсии, продвижения по службе, строгий прочный завет с одной стороны и с другой — необходимы даже для наемного бойца. Феодальный Барон, тем более — как мог он существовать с простыми временными наемниками вокруг него, за шесть пенсов в день; готовыми перейти на другую сторону, если предложат семь? Он не мог бы существовать; — и его благородный инстинкт спас его от необходимости даже пытаться! Феодальный Барон имел в себе Человеческую Душу; для которой анархия, мятеж и другие плоды временных наемников были невыносимы: он никогда не был бы Бароном иначе, а остался бы Чокто и Буканьером. Он чувствовал это драгоценным, и в конце концов это стало привычным, и его плодотворное расширенное существование включало это как необходимость, иметь вокруг себя людей, которые в сердце любили его; чью жизнь он охранял со строгостью, но с любовью; которые были готовы отдать свою жизнь за него, если придет нужда. Это было прекрасно; это было по-человечески! Человек не живет иначе, и не может жить довольным, где угодно или когда угодно. Изоляция — это сумма нищеты для человека. Быть отрезанным, быть оставленным в одиночестве: иметь мир чужой, не твой мир; все — враждебный лагерь для тебя; совсем не дом, сердец и лиц, которые твои, чьим ты являешься! Это самое пугающее очарование; слишком верно — дело Злого. Не иметь ни начальника, ни подчиненного, ни равного, соединенного по-человечески с тобой. Без отца, без ребенка, без брата. Человек не знает более печальной судьбы. «Как каждый из нас», — восклицает Жан Поль, — «так одинок в широком лоне Всего!» Закован каждый, как в свой прозрачный «ледяной дворец»; наш брат виден в своем, подавая сигналы и жестикулируя нам; — виден, но вечно недосягаем: на его груди мы никогда не отдохнем, ни он на нашей. Это не Бог сделал это; нет!

Проснитесь, благородные Рабочие, воины в одной истинной войне: все это должно быть исправлено. Это вы, кто уже полуживы, кого я приветствую в жизни; кого я заклинаю, во имя Божье, стряхнуть свой заколдованный сон и жить полностью! Перестаньте считать скальпы, золотые кошельки; не в этом лежит ваше или наше спасение. Даже эти, если вы считаете только их, недолго останутся. Пусть буканьерство будет далеко от вас; измените, поскорее отмените все законы буканьеров, если хотите одержать любую победу, которая пребудет. Пусть Божья справедливость, пусть жалость, благородство и мужская доблесть, с большим количеством золотых кошельков или с меньшим, засвидетельствуют себя в этом вашем кратком Жизненном переходе перед всеми Вечностями, Богами и Молчаниями. Это к вам я взываю; ибо вы не мертвы, вы уже полуживы: в вас есть бессонная бесстрашная энергия, первоматерия всякого благородства в человеке. Честь вам в вашем роде. Это к вам я взываю: вы знаете по крайней мере это, Что мандат Бога Его творению человеку есть: Работай! Будущая Эпопея Мира покоится не на тех, кто почти мертв, а на тех, кто жив, и тех, кто приходит в жизнь.

Оглянитесь вокруг. Ваши мировые полчища все в мятеже, в замешательстве, нищете; накануне огненного крушения и безумия! Они не пойдут дальше за вас, на принципе шести пенсов в день и спроса и предложения: они не будут; и не должны, и не могут. Вы должны привести их к порядку, начать приводить их. К порядку, к справедливому подчинению; благородная лояльность в обмен на благородное руководство. Их души доведены почти до безумия; пусть ваши будут здоровы и все более здоровы. Не как ошеломленная ошеломляющая толпа; но как твердая полковая масса, с настоящими капитанами над ними, будут эти люди маршировать дальше. Все человеческие интересы, объединенные человеческие усилия и социальные росты в этом мире, на определенной стадии своего развития, требовали организации: и Труд, величайший из человеческих интересов, теперь требует ее.

Бог знает, задача будет трудной: но никакая благородная задача никогда не была легкой. Эта задача изнурит ваши жизни, и жизни ваших сыновей и внуков: но для какой цели, если не для задач, подобных этой, были даны жизни людям? Вы должны перестать считать свои стотысячные скальпы, благородные из вас должны перестать! Более того, сами скальпы, как я говорю, недолго останутся, если вы считаете только их. Вы должны полностью перестать быть варварскими стервятными Чокто и стать благородными Европейскими Людьми Девятнадцатого Века. Вы должны знать, что Маммона, в каких бы экипажах и лакейских «респектабельностях» он ни был, не единственный Бог; что сам по себе он лишь Дьявол, и даже Зверь-бог.

Трудно? Да, это будет трудно. Коротковолокнистый хлопок; это тоже было трудно. Отходы хлопкового кустарника, долго бесполезные, непослушные, как чертополох у дороги, — разве вы не покорили их; превратили их в красивые банданные ткани; белые тканые рубашки для людей; ярко окрашенные воздушные одежды, в которых порхают богини? Вы раскололи горы, сделали твердое железо податливым для вас, как мягкая замазка: Лесные гиганты, Болотные йотуны несут снопы золотого зерна; Эгир, Морской демон, сам вытягивает свою спину для гладкого шоссе к вам, и на Огненных конях и Ветряных конях вы мчитесь. Вы очень сильны. Тор краснобородый, с его синими солнечными глазами, с его веселым сердцем и сильным громовым молотом, он и вы победили. Вы очень сильны, вы Сыны ледяного Севера, далекого Востока — далеко марширующие из ваших суровых Восточных Пустынь, сюда, из серого Рассвета Времени! Вы Сыны Йотун-земли; земли Покоренных Трудностей. Трудно? Вы должны попробовать эту вещь. Однажды попробуйте ее с пониманием, что она будет и должна быть сделана. Попробуйте ее, как вы пробуете более пустяковую вещь, делание денег! Я поставлю на вас еще раз, против всех Йотунов, Портных-богов, Двуствольных Законодателей и Обитателей Хаоса, каких бы то ни было!

ГЛАВА V.

ПОСТОЯНСТВО.

Стоя на пороге, более того, еще вне порога, «Рыцарства Труда» и неизмеримого Будущего, которое оно должно наполнить плодородием и зеленой тенью; где так многое еще не пришло даже к зачаточному состоянию, и всякая речь о позитивных постановлениях была бы рискованной для тех, кто знает это дело только на глаз, — давайте здесь намекнем просто на один самый широкий универсальный принцип, как основу, из которой вся организация до сих пор выросла среди людей, и вся впредь должна будет расти: Принцип Постоянного Контракта вместо Временного.

Постоянный, а не Временный: — вы не нанимаете простого красномундирного бойца на день, а на десятки лет! Постоянство, настойчивость — первое условие всякой плодотворности в путях людей. «Склонность к упорству», к настойчивости вопреки препятствиям, обескураживаниям и «невозможностям»: это то, что во всем отличает сильную душу от слабой; цивилизованного бюргера от кочевого дикаря — Вид Человек от Рода Обезьяна! У Кочевника сам дом поставлен на колеса; Кочевник, и в еще большей степени Обезьяна, все за «свободу»; привилегия постоянно перелетать необходима для них. Увы, сколькими способами наш юмор, в это быстро катящееся, самоистирающееся Время, проявляет себя кочевым, обезьяноподобным; достаточно печально для того, кто смотрит на это глазами! Этот юмор должен будет утихнуть; это первый элемент всякого плодородия в человеческих вещах, чтобы такая «свобода» обезьян и кочевников по свободной воле или принуждению сократила себя, уступила место лучшей. Цивилизованный человек не живет в колесных домах. Он строит каменные замки, сажает земли, заключает пожизненные брачные контракты; — имеет долгосрочные стократные владения, не оцениваемые на денежном рынке; имеет родословные, библиотеки, своды законов; имеет воспоминания и надежды, даже для этой Земли, которые достигают тысяч лет. Пожизненные брачные контракты: насколько предпочтительнее были годовые или месячные — для кочевника или обезьяны!

Месячные контракты нравятся мне мало, в любой провинции, где может по возможности быть найдено добродетели достаточно для большего. Месячные контракты не отвечают хорошо даже с вашими домашними слугами; свобода с обеих сторон меняться каждый месяц становится очень обезьяноподобной, кочевой; — и я слышу, как философы предсказывают, что это изменится, или что странные результаты последуют: что мудрые люди, досаждаемые кочевниками, неприкрепленными вечно меняющимися шпионами и врагами, а не друзьями и слугами, будут постепенно, взвешивая сущность против видимости, с негодованием увольнять таких, почти до самого чистильщика обуви, и говорить: «Убирайтесь; я лучше буду служить себе сам, и иметь покой!» Герт был нанят на всю жизнь к Седрику, и Седрик к Герту. О Конвенция против рабства, громкозвучный длинноухий Эксетер-Холл — Но в тебе тоже есть своего рода инстинкт к справедливости, и я не буду жаловаться ни на что. Только черный Кваши за морями, будучи однажды достаточно обслуженным, не откроешь ли ты, может быть, свои тупые остекленевшие глаза на «шестьдесят тысяч лакеев в самом Лондоне, которые ежегодно увольняются на улицы, чтобы быть чем могут, когда сезон заканчивается»; — или на измученных голодом, бледных, желтоцветных «Свободных Рабочих» в Ланкашире, Йоркшире, Бакингемшире и всех других графствах! Эти Желтоцветные, в настоящее время, поглощают все мои симпатии: если бы у меня было Двадцать Миллионов, с Модельными Фермами и Нигерскими Экспедициями, именно им я бы отдал это! Кваши уже имеет провизию, одежду; Кваши не умирает от такого отчаяния, как желтоцветный бледный человек. Кваши, должно быть признано, до сих пор своего рода тупица. Гаитянский Герцог Мармелад, образованный теперь почти полвека, кажется, почти не имеет смысла в себе. Почему, в одном из тех Ланкаширских Ткачей, умирающих от голода, есть больше мысли и сердца, большее арифметическое количество нищеты и отчаяния, чем в целых бандах Кваши. Должно быть признано, твои глаза — остекленевшего сорта; и со своими эмансипациями, и своими двадцатимиллионствами и длинноухими криками, ты, как Робеспьер со своим картонным Être Suprême, угрожаешь стать занудой для нас: Avec ton Être Suprême tu commences m'embêter!

В Печатном Листе прилежного, многократно оскорбляемого и поистине полезного мистера Чедвика, содержащем запросы и ответы отовсюду по этому великому вопросу: «Каков эффект образования на рабочих, в отношении их ценности как простых рабочих?», настоящий Редактор, читая с удовлетворением решительный единогласный вердикт относительно Образования, читает с невыразимым интересом это особое замечание, вставленное в качестве маргинальной случайной заметки, от практичного производственного Квакера, которого, так как он анонимен, мы назовем Друг Благоразумие. Благоразумие содержит тысячу рабочих; стремился всеми способами привязать их к себе; обеспечил разговорные вечера; игровые площадки, музыкальные группы для молодых; зашел даже «до покупки им барабана»: все это оказалось отличной инвестицией. Что касается определенного лица, отмеченного здесь черной чертой, которого мы назовем Бланк, живущего через дорогу, — он тоже содержит где-то около тысячи человек; но не сделал ничего из этого для них, ни какой-либо другой вещи, кроме надлежащей выплаты заработной платы по спросу и предложению. Рабочие Бланка постоянно попадают в мятеж, в ссоры и суматохи: каждые шесть месяцев, мы полагаем, Бланк имеет забастовку; каждый один месяц, каждый день и каждый час, они раздражают и препятствуют близорукому Бланку; воруют у него, тратят и бездельничают для него, упуская и совершая для него. «Я бы не стал», — говорит Друг Благоразумие, — «менять своих рабочих на его с семью тысячами фунтов в придачу».

Правильно, о достопочтенное Благоразумие; ты полностью в своем праве: Семь тысяч фунтов даже как вопрос прибыли для этого мира, более того, для простого денежного рынка этого мира! И как вопрос прибыли не только для этого мира, но и для другого мира и всех миров, это перевешивает Банк Англии! — Может ли проницательный читатель разглядеть здесь, как будто самый внешний незначительный скальный выступ универсального скального фундамента, глубокого снова как Центр Мира, появляющегося так, в опыте этого доброго Квакера, через Стигийские грязевые вихри и общую Мать Мертвых Собак, на которой, в настоящее время, все качается и небезопасно парит, как будто готовое быть проглоченным?

Некоторое Постоянство Контракта уже почти возможно; принцип Постоянства, год за годом, лучше понятый и разработанный, может расшириться, распространиться постепенно со всех сторон в систему. Это однажды обеспеченное, основа всех хороших результатов была бы заложена. Однажды постоянный, вы не ссоритесь с первой трудностью на вашем пути, и не бросаете ее в слабом отвращении; вы размышляете, что она не может быть брошена, что она должна быть покорена, мудрое устройство, найденное в отношении ее. Вы глупые Супружеская Чета, которые поссорились, между которыми Злой Дух разжег преходящую вражду и горечь, так что «несовместимость» кажется почти близкой, вы тем не менее Двое, которые, по долгой привычке, если не по чему-то большему, лучше всего из всех других подходите друг другу: целесообразно для ваших собственных двух глупых самих себя, не говоря уже о младенцах, родословных и публике в целом, чтобы вы согласились снова; чтобы вы отбросили Злого Духа, и мудро с обеих сторон боролись за руководство Доброго Духа!

Сама лошадь, которая постоянна, насколько добрее работают ее всадник и она, чем временная, нанятая на любом принципе извоза, известном до сих пор! Я за постоянство во всем, в самый ранний возможный момент, и до самого последнего возможного. Блажен тот, кто продолжает там, где он есть. Здесь давайте отдохнем, и разложим семена; здесь давайте научимся жить. Здесь, даже здесь, сады, которые мы сажаем, принесут нам плоды; желуди будут деревом и приятной тенью, если мы подождем. Как много растет везде, если мы только подождем! Через болота мы проложим дамбы, заставим очищающие стоки; мы научимся пронизывать скалистые недоступности; и протоптанные тропы, изношенные гладко простым путешествием человеческих ног, сформируются сами. Нет трудности, которая не может преобразиться в триумф; нет даже деформации, которая, если наша собственная душа запечатлела достоинство на ней, не станет дорогой нам. Солнечные равнины и глубокие индиговые прозрачные небеса Италии все безразличны к великому больному сердцу сэра Вальтера Скотта: на спине Апеннин, в дикую весеннюю погоду, вид мрачных шотландских елей, и покрытой снегом пустоши и запустения, вызывает слезы в его глазах.

О неразумные смертные, которые вечно меняются и сдвигаются, и говорят: Там, не Здесь! Богатство, более богатое, чем обе Индии, лежит везде для человека, если он будет терпеть. Не только его дубы и его фруктовые деревья, само его сердце укореняется везде, где он будет пребывать; — укореняется, черпает питание из глубоких фонтанов Универсального Бытия! Бродячие Сэм-Слики, которые рыщут по Земле, делая «штрихи торговли», какое богатство имеют они? Грузы лошадей, грузы кораблей белого или желтого металла: поистине, что это? Слик не отдыхает нигде, он бездомен. Он может строить каменные или мраморные дома; но продолжать в них ему отказано. Богатство человека — это количество вещей, которые он любит и благословляет, которыми он любим и благословлен! Пастух в своей бедной глиняной хижине, где его сама корова и собака — друзья ему, и не водопад, но несет воспоминания для него, и не горная вершина, но кивает старым признанием: его жизнь, вся окруженная как в благословенных материнских руках, беднее ли она, чем жизнь Слика с ослиными грузами желтого металла на его спине? Несчастный Слик! Увы, так много стало кочевым, обезьяноподобным, с нами: так много должно будет, с какой бы болью, отвращением и «невозможностью», измениться, зафиксироваться снова — каким-то мудрым способом, любым не бредовым способом!

Вопрос возникает здесь: Не может ли, в какой-то дальнейшей, возможно, какой-то не отдаленной стадии этого «Рыцарства Труда», ваш Хозяин-Рабочий найти возможным, и необходимым, предоставить своим Рабочим постоянный интерес в его предприятии и их? Так что это стало бы, в практическом результате, тем, чем в существенном факте и справедливости оно всегда является, совместным предприятием; все люди, от Главного Хозяина до самого низкого Надзирателя и Оперативника, экономически, а также лояльно заинтересованными в нем? — На который вопрос я не отвечаю. Ответ, близкий или далекий, возможно, Да; — и все же знаешь трудности. Деспотизм существенен в большинстве предприятий; мне говорят, они не терпят «свободы дебатов» на борту Семьдесят-четверки! Республиканский сенат и плебисциты не ответили бы хорошо на Хлопковых Фабриках. И все же заметьте там тоже: Свобода, не кочевника или обезьяны Свобода, но человека Свобода; это необходимо. Мы должны иметь ее, и будем иметь ее! Примирить Деспотизм со Свободой: — ну, разве это такая тайна? Разве вы уже не знаете способ? Это сделать ваш Деспотизм справедливым. Строгим как Судьба; но справедливым тоже, как Судьба и ее Законы. Законы Бога: все люди подчиняются этим, и не имеют никакой «Свободы» вообще, кроме как в подчинении им. Способ уже известен, часть способа; — и мужество и некоторые качества необходимы для ходьбы по нему!

[29] Отчет об обучении детей-пауперов (1841), стр. 18.

[30] Жизнь Скотта Локхарта.

ГЛАВА VI.

ЗЕМЕЛЬНЫЕ СОБСТВЕННИКИ.

Человек с пятьюдесятью, с пятьюстами, с тысячью фунтов в день, данных ему свободно, без всякого условия — на условии, как это сейчас звучит, что он будет сидеть со своими руками в карманах и не делать никакого вреда, не проводить Хлебных законов или тому подобного, — он тоже, вы бы сказали, есть или мог бы быть довольно сильным Рабочим! Он Рабочий с такими инструментами, каких никто в этом мире никогда прежде не имел. Но на практике, очень удивительно, очень зловеще смотреть на это, он оказывается не сильным Рабочим; — вы слишком счастливы, если он окажется лишь Не-работником, не делающим ничего, и не будучи Неправильным-работником.

Вы спрашиваете его, в конце года: «Где ваши триста тысяч фунтов; что вы реализовали нам с этим?» Он отвечает, в негодующем удивлении: «Сделал с этим? Кто вы, что спрашиваете? Я съел это; я и мои лакеи, и паразиты, и рабы двуногие и четвероногие, в декоративной манере; и я здесь жив этим; я реализован этим для вас!» — Это, как мы часто говорили, такой ответ, какой никогда прежде не был дан под этим Солнцем. Ответ, который наполняет меня предчувствием, предзнаменованиями отчаяния. О стоический Обычай атеистического Полувека, О Праздность, Портной-божество, убивающее душу Пустословие, к чему ты приводишь нас! — Из громко-свистящего вихря, слышно для того, у кого есть уши, Высший Бог снова объявляет в эти дни: «Праздности не будет». Бог сказал это, человек не может возразить.

Ах, как счастливо было бы, если бы он, этот Аристократ Рабочий, подобным образом, увидел свою работу и сделал ее! Это пугающе искать другого, чтобы сделать ее за него. Гильотины, Медонские Дубильни, и полмиллиона человек застреленных насмерть, уже были потрачены в этом деле; и оно еще далеко от завершения. Этот человек тоже есть что-то; более того, он есть великая вещь. Посмотрите на него там: человек мужественного вида; что-то от «веселости гордости» все еще задерживается в нем. Свободный воздух изящного стоицизма, легкого молчаливого достоинства сидит хорошо на нем; в его сердце, если бы мы могли достичь его, лежат элементы щедрости, самопожертвенной справедливости, истинной человеческой доблести. Почему он, с такими приспособлениями, должен стоять помехой в Настоящем; погибнуть катастрофически из Будущего! Ни из какой секции Будущего мы не потеряли бы эти благородные любезности, неосязаемые, но все-контролирующие; эти достойные сдержанности, эти королевские простоты; — потерять что-либо из того, что плодотворное Прошлое все еще дает нам знак, памятку, в этом человеке. Можем ли мы не спасти его: — может ли он не помочь нам спасти его! Храбрый человек, он тоже; если бы не божественная Праздность, Слухи, Речь без смысла, — если бы не Пустословие, тысячекратное Пустословие внутри него и вокруг него, обволакивающее его как удушливый газ, как густая Египетская тьма, бросило его душу в асфиксию, как будто погасило его душу; так что он не видит, не слышит, и Моисей и все Пророки обращаются к нему напрасно.

Проснется ли он, будет ли жив снова, и будет ли иметь душу; или этот приступ смерти — очень «смерть? Это вопрос вопросов, для него самого и для нас всех! Увы, нет ли благородной работы для этого человека тоже? Разве нет у него тупоголовых невежественных деревенщин; ленивых, порабощенных фермеров, сорных земель? Земель! Разве нет у него утомленных тяжело нагруженных пахарей земли; бессмертных душ людей, пашущих, роющих, поденно трудящихся; голых спиной, пустых желудком, почти отчаявшихся сердцем; и некому мирно помочь им, кроме него, под Небесами? Находит ли он, с его тремястами тысячами фунтов, никакой благородной вещи, растоптанной на дорогах, которую было бы божественно помочь поднять? Может ли он сделать ничего для своего Бернса, кроме как сделать Акцизным чиновником из него; льстить ему, обедать его, на глупое время; затем свистнуть его вниз по ветру, к отчаянию и горькой смерти? — Его работа тоже трудна, в эти современные, далеко-разобщенные века. Но она может быть сделана; она может быть попробована; — она должна быть сделана.

Современный Герцог Веймарский, не бог он тоже, но человеческий герцог, взимал, как я считаю, в рентах и налогах и всех поступлениях вообще, меньше, чем некоторые из наших Английских Герцогов делают в одной ренте. Герцог Веймарский, с этими поступлениями, должен был управлять, судить, защищать, всячески администрировать свое Герцогство. Он делает все это, как немногие другие делали: и он улучшает земли помимо всего этого, делает речные дамбы, содержит не только солдат, но Университеты и Институты; — и в его Дворе были эти четыре человека: Виланд, Гердер, Шиллер, Гёте. Не как паразиты, что было невозможно; не как застольные остроумцы и поэтические Катерфельто; но как благородные Духовные Люди, работающие под благородным Практичным Человеком. Защищенные им от многих нищет; возможно, от многих недостатков, разрушительных отклонений. Небеса послали, еще раз, небесный Свет в мир; и честь этого человека была в том, что он дал ему приветствие. Новый благородный вид Духовенства, под старым, но все еще благородным видом Короля! Я считаю, что этот один Герцог Веймарский сделал больше для Культуры своей Нации, чем все Английские Герцоги и Дуче, ныне существующие, или которые существовали с тех пор, как Генрих Восьмой дал им Церковные Земли, чтобы есть, сделали для своей! — Мне стыдно, я встревожен за моих Английских Герцогов: какое слово я должен сказать?

Если наша нынешняя аристократия, назначенная быть «лучшей и храбрейшей», проявит мудрость, как же невыразимо мы будем счастливы! Если же нет — голос Божий из вихря мне вполне слышен. Более того, я возблагодарю Великого Бога за то, что Он сказал, пусть и в грозном гневе на нас, и самыми страшными путями: «Праздности больше не будет!» Праздность? Пробужденная душа человека, если она не находится в состоянии асфиксии, отворачивается от нее, как от чего-то худшего, чем смерть. Это и есть «жизнь в смерти», о которой писал поэт Кольридж. Та басня об обезьянах Мертвого моря перестает быть басней. Бедный рабочий, умерший от голода, — не самое печальное зрелище. Он лежит там, павший на свой щит, упавший на лоно своей старой Матери; с изможденным бледным лицом, измученным скорбью, но теперь застывшим в божественном покое, он безмолвно взывает к Вечному Богу и всей Вселенной — самый безмолвный, самый красноречивый из людей.

Исключения — о да, слава небесам, мы знаем, что есть исключения. Наше положение было бы слишком тяжелым, если бы не было исключений, и немалого числа частичных исключений, тех, кого мы знаем, и тех, кого не знаем. Честь имени Эшли — честь тому и другому доблестному Абдиэлю, оставшемуся верным; тем, кто хотел бы делом и словом предостеречь свое сословие от стремления к гибели! Это те, кто, если не спасут свое сословие, то отсрочат его крушение; благодаря им, с благословения Высших Сил, для многих вещей может быть достигнута «тихая эвтаназия, растянутая на поколения, вместо быстрой пытки-смерти, сосредоточенной в годах». Всяческая честь и успех им. Благородный человек все еще может благородно стремиться спасти и послужить своему сословию; по крайней мере, он может помнить заповедь Пророка: «Выйди из нее, народ мой, выйди из нее!»

Сидеть в праздности наверху, подобно живым статуям, подобно нелепым богам Эпикура, в избалованной изоляции, в отрыве от славного рокового поля битвы этого Божьего мира: это жалкая жизнь для человека, даже когда все обойщики и французские повара сделали для нее все возможное! Но какое же мелкое заблуждение охватило нас всех, будто какой-то человек должен или может держаться в стороне от людей, не иметь с ними «никаких дел», кроме денежных расчетов! Это самая глупая сказка, которую когда-либо рассказывало друг другу бедствующее поколение людей. Люди не могут жить обособленно: мы все связаны друг с другом, ради взаимного блага или же ради взаимного несчастья, как живые нервы в одном теле. Ни один высочайший человек не может отделить себя от самого низшего. Подумайте об этом. Ваш бедный «Вертер, вышибающий себе мозги, потому что Шарлотта не хочет хранить его существование»: это не какая-то особая фаза; это просто высшее выражение фазы, прослеживаемой везде, где одно человеческое существо встречает другое! Пусть самый ничтожный кривобокий Терсит научит самого великого Агамемнона, что он на самом деле не почитает его, — глаза величайшего Агамемнона вспыхнут ответным огнем; реальная боль и частичное безумие овладели Агамемноном. Довольно странно: многомудрый Улисс приводится в движение негодяем-тупицей; играет мелодии, как шарманка, от прикосновения негодяя-тупицы — должен, а именно, схватить свою скипетр-дубинку и покрыть кривую спину шишками и ударами! Пусть глава людей хорошо поразмыслит над этим. Не в том, чтобы «не иметь дел» с людьми, а в том, чтобы не иметь с ними несправедливых дел, и в том, чтобы иметь всякого рода истинные и справедливые дела, может быть найдено возможное блаженство — его или их, и этот пустынный мир может стать для обеих сторон домом и цветущим садом.

Люди почитают людей. Люди поклоняются в том «единственном храме мира», как называет его Новалис, — в Присутствии Человека! Героизм, истинный и благословенный, или же ошибочный, ложный и проклятый, существует везде и всегда. В этом мире есть одна богоподобная вещь, сущность всего, что было или когда-либо будет богоподобного в этом мире: почитание, воздаваемое Человеческому Достоинству сердцами людей. Героизм в душах героических, ясных и мудрых — это постоянное присутствие Небес на нашей бедной Земле: когда его нет, Небеса скрыты от нас; и все находится под небесным запретом и интердиктом, и на Земле больше нет ни поклонения, ни почитания достоинства, ни самого достоинства или блаженства!

Независимость, «властелин львиного сердца и орлиного взора» — увы, да, это тот, с кем мы познакомились в последнее время: очень незаменимый, чтобы с должной энергией отшвыривать бесчисленных фальшивых начальников, созданных портным: честь ему, полный успех ему! Полный успех ему обеспечен. Но он не должен останавливаться на этом, на том малом успехе, со своим орлиным взором. Ему предстоит одержать второй, гораздо больший успех: разыскать своих настоящих начальников, которых сделал выше него не портной, а Всемогущий Бог, и посмотреть немного, что он будет делать с ними! Бунтовать и против них? Проходить мимо с угрожающим орлиным взглядом, с насмешкой, или даже без всякой насмешки или фырканья, когда они появляются? Львиносердый никогда не помыслит о таком. Вечно да будет это далеко от него! Его угрожающий орлиный взор скроется в мягкости голубя: его львиное сердце станет сердцем ягненка; весь его справедливый гнев превратится в справедливое почтение, растворится в благословенных потоках благородной смиренной любви, насколько более небесной, чем любая гордость, — более того, если хотите, насколько более гордой! Я знаю его, этого львиносердого, орлиноокого; встречал его, мчащегося вперед, «с обнаженной грудью», в весьма растерянном, растрепанном виде, ибо времена тяжелы; — и могу сказать, и поручиться жизнью, что в нем нет бунта; что в нем — противоположность бунта, необходимая подготовка к послушанию. Ибо если вы действительно намерены подчиняться начальникам, созданным Богом, ваш первый шаг — вымести тех, что созданы портным; прикажите им под страхом наказания исчезнуть, приготовиться к исчезновению!

Более того, что лучше всего, он не может бунтовать, даже если бы захотел. Начальникам, которых Бог создал для нас, мы не можем приказать удалиться! Ни в коем случае. Никакой Великий Турок, этот самый толстостеганый, созданный портным Брат Солнца и Луны, не может этого сделать: но араб, в плаще собственного изготовления; с черными сияющими глазами, с пылающим суверенным сердцем, идущим прямо из центра Вселенной; и также, мне говорят, с ужасной «подковообразной веной» набухающего гнева на лбу, и молнией (если не хотите называть это светом), покалывающей каждую его жилу, — он встает; говорит авторитетно: «Толстостеганый Великий Турок, созданный портным Брат Солнца и Луны, нет: я не удаляюсь; ты должен подчиниться мне или удалиться!» И так оно и есть: толстостеганые Великие Турки и все их потомство до сего часа подчиняются этому человеку самым примечательным образом; предпочитая не удаляться.

О брат, для меня бесконечное утешение в этом дезорганизованном, до сих пор столь одержимом шарлатанами, что вы вполне можете назвать одержимым ведьмами и адом мире, обнаруживать, что неповиновение Небесам, когда они посылают какого-либо посланника, невозможно и остается невозможным. Этого нельзя сделать; никакой турок, великий или малый, не может этого сделать. «Покажи самому тупому мужлану, — говорит мой бесценный немецкий друг, — покажи самому высокомерному пустоголовому, что здесь находится душа выше него; будь его колени даже из меди, он должен пасть и поклониться».

ГЛАВА VII.

ОДАРЕННЫЕ.

Да, в какой бы бурной огромной анархии ни пребывал и ни боролся Благородный человеческий Принцип, такой шум находится на пути к успокоению в плодотворное господство. Это неизбежно. Никакой Хаос не может оставаться хаотичным, если в нем есть душа. Одушевленное искренним человеческим Благородством, разве не переросло ли убийство, насилие и огнеглазая ярость в Рыцарство; в благословенную Верность Правителя и Управляемых? И в Труде, который сам по себе благороден и является единственной истинной борьбой, такой возможности не будет? Не верьте этому; это невероятно; вся Вселенная противоречит этому. Здесь тоже Принцип Чокто будет подчинен; Принцип Человека постепенно станет выше, станет верховным.

Я знаю и Маммону; Английские банки, Кредитные системы, всемирные возможности работы и торговли; и аплодирую им, и восхищаюсь ими. Маммона подобна Огню; полезнейший из всех слуг, если страшнейший из всех господ! Клиффорды, Фицадельмы и Рыцари-бойцы «желали одержать победу», не сомневайтесь в этом: но победа, если она не одержана в определенном духе, была не победой; поражение, понесенное в определенном духе, было само по себе победой. Я говорю снова и снова: если бы они считали только скальпы, они остались бы Чокто, и никакого Рыцарства или прочной победы не было бы. И разве в Промышленных Бойцах и Капитанах не обнаруживается благородство? Неужели для них, единственных из людей, вечно не будет иного блаженства, кроме как в раздутых сундуках? Видеть красоту, порядок, благодарность, верные человеческие сердца вокруг себя — это не будет иметь значения; видеть копоть, уродство, мятеж, ненависть и отчаяние, с добавлением полумиллиона гиней, будет лучше? Небесного блаженства там нет; Адское проклятие и ваши полмиллиона кусочков металла — замена этому! Разве нет прибыли в распространении Небесного блаженства, а только в получении золота? Если так, я уведомляю Владельца мельницы и Миллионера, что и он должен готовиться к исчезновению; что и он не рожден быть одним из суверенов этого мира; что ему придется быть растоптанным и закованным в цепи самыми ужасными путями, и в медном ошейнике, в безопасности, среди прирожденных рабов этого мира! Мы не можем иметь Канальи и Собачьи стаи, которые не создадут из себя хоть какого-то Рыцарства: наша благородная Планета нетерпелива к таким; в конце концов, совершенно нетерпима к таким!

Ибо Небеса, неутомимые в своей щедрости, посылают в этот мир другие души, для которых все еще, как и для их предшественников, в Древнеримские, Древнееврейские и все благородные времена, всемогущая гинея является, в общем, бессильной гинеей. Разве ваш полумертвый алчный Лорд Хлебных законов, ваш полуживой алчный Лорд Хлопковых законов никогда не видел ни одного такого? Таких не один, а несколько; они есть и будут, если только боги не обрекли этот мир на быструю страшную гибель. Это они, избранные мира; прирожденные чемпионы, сильные люди и освободительные Самсоны этого бедного мира: которых бедный мир-Далила не всегда будет стричь, лишая их силы и зрения, и заставлять молоть в темноте на своем бедном колесе! Такие души в наши дни несколько выходят из лада с миром. Ваш Байрон в наши дни, по крайней мере, сведен с ума; наотрез отказывается от верности миру. Мир с его несправедливостями, его золотыми зверствами и тусклыми желтыми гинеями — отвращение для таких душ: луч Небес, который есть в них, по крайней мере, предопределяет их быть очень несчастными здесь. Да: — и все же всякое несчастье — это неправильно направленная способность, сила, которая еще не нашла своего пути. Черный вихрь — мать молнии. Нет дыма, в каком бы смысле ни было, который не может стать пламенем и сиянием! Такая душа, однажды окончив суровый Университет Небес, выходит превосходящей вашу гинею.

Знаешь ли ты, о роскошный Хлебный лорд, Хлопковый лорд, о мятежный Член профсоюза, побежденный джином, неисправимый; о многострадальный Мир, — этот человек не раб вместе с тобой! Ни одно из твоих повышений не нужно ему. Его место со звездами Небес: для тебя это может быть важно, для тебя это может быть жизнь или смерть, для него безразлично, поместишь ли ты его в самую низкую хижину или на сорок футов выше, на вершине твоей колоссальной высокой башни, пока он здесь, на Земле. Радости Земли, которые драгоценны, они не зависят от тебя и твоих повышений. Пища и одежда, и вокруг социального очага души, которые любят его, которых он любит: это уже его. Он не хочет ни одной из твоих наград; смотри также, он не боится ни одного из твоих наказаний. Ты не можешь ответить даже убийством его: Анаксарха ты можешь убить; но самость Анаксарха, слово или поступок Анаксарха — никоим образом. Для этого человека смерть не пугало; для этого человека жизнь уже так же серьезна и ужасна, и прекрасна и страшна, как смерть.

Не майская игра — жизнь этого человека; но битва и поход, война с начальствами и властями. Никакая праздная прогулка по ароматным апельсиновым рощам и зеленым цветущим пространствам, в сопровождении хоровых Муз и розовых Часов: это суровое паломничество через горящие песчаные пустыни, через регионы толсторебристого льда. Он ходит среди людей; любит людей с невыразимой мягкой жалостью — как они не могут любить его: но его душа обитает в одиночестве, в самых отдаленных частях Творения. В зеленых оазисах у пальмовых колодцев он отдыхает некоторое время; но вскоре он должен идти вперед, сопровождаемый Ужасами и Великолепиями, Архидемонами и Архангелами. Все Небеса, весь Пандемониум — его эскорт. Звезды, остро поблескивающие из Бесконечностей, посылают ему вести; могилы, безмолвные со своими мертвецами, из Вечностей. Бездна взывает к нему из Бездны.

Ты, о Мир, как ты обезопасишь себя от этого человека? Ты не можешь нанять его своими гинеями; ни своими виселицами и законными наказаниями удержать его. Он ускользает от тебя, как Дух. Ты не можешь продвинуть его, ты не можешь помешать ему. Твои наказания, твои бедности, пренебрежения, оскорбления: смотри, все это хорошо для него. Приди к нему как враг; отвернись от него как недруг; только не делай этой одной вещи — не заражай его своим собственным заблуждением: благостный Гений, пусть даже самой смертью, защитит его от этого! — Что ты будешь делать с ним? Он выше тебя, как бог. Ты, в своих колоссальных трехдюймовых подметках, под ним. Он твой прирожденный король, твой завоеватель и верховный законодатель: не все гинеи и пушки, и кожа и сукно под небом не могут спасти тебя от него. Самый твердый толстокожий мир Маммоны, самый грубый Калибан будет подчиняться ему, или станет не Калибаном, а судорогой. О, если бы в этом человеке, чьи глаза могут метать небесную молнию и превращать всех Калибанов в судорогу, не жила, как сущность самого его бытия, Божья справедливость, человеческое Благородство, Правдивость и Милосердие, — я бы дрожал за мир. Но его сила, давайте порадуемся пониманию, есть именно это: Количество Справедливости, Доблести и Сострадания, которое есть в нем. Для лицемеров и портняжных шарлатанов на высоких местах его глаза — молния; но они тают в росистой жалости, мягче материнской, к подавленным, истерзанным; в его сердце, в его великой мысли — святилище для всех несчастных. Улучшение этого мира вечно обеспечено.

«Человек Гения?» У тебя мало представления, как мне кажется, о Меценат Твидлди, о том, что такое Человек Гения. Читай в своем Новом Завете и в других местах — если, с потоками слащавой пустоты; с жалкими пено-вихрями Канта, которым уже несколько столетий, твой Новый Завет не весь потускнел для тебя. Можешь ли ты вообще читать в своем Новом Завете? Высочайший Человек Гения, знаешь ли ты его; Богоподобный и Бог до сего часа? Его корона — Терновый Венец? Ты дурак, со своими пустыми Божествами, Апофеозами с позолоченными краями; Терновый Венец превращен в жалкую корону для ювелирной комнаты, подходящую для головы тупиц; несение Креста заменено ездой в экипаже Лонг-Эйкр! Сделай паузу в своих мессопениях, в своих литаниях и калмыцких молитвах с помощью машин; и молись, если шумно, то хотя бы более человеческим образом. Как своими рубриками и далматиками, и тканевыми паутинами и паутинами, и своими глупостями и пресмыкающимся низкопоклонством, ты скрыл Святейшего почти до невидимости!

«Человек Гения»: О Меценат Твидлди, есть ли у тебя хоть какое-то представление, что такое Человек Гения? Гений — это «вдохновенный дар Божий». Это более ясное присутствие Бога Всевышнего в человеке. Тусклое, потенциальное во всех людях; в этом человеке оно стало ясным, актуальным. Так говорит Джон Милтон, который должен быть судьей; так отвечают ему Голоса всех Веков и всех Миров. Хотел бы ты общаться с таким? Будь его настоящим ровней, тогда: лежит ли это в тебе? Познай себя и свое реальное и свое кажущееся место, и познай его и его реальное и его кажущееся место, и действуй в некотором благородном соответствии со всем этим. Что! Звездный огонь Эмпирея должен затмить себя и освещать волшебные фонари, чтобы развлекать взрослых детей? Он, богодухновенный, должен бренчать на арфах для тебя и дуть в скрипучие дудки, чтобы успокоить твою пресыщенную душу видениями новых, еще более широких Эльдорадо, Раев гурий, более богатых Земель Кокань? Брат, это не он; это подделка, этот бренчащий, звенящий, тщеславный, едкий, скрипуче-дудящий человек. Ты хорошо делаешь, говоря с больным Саулом: «Ни к чему такая игра на арфе!» — и в внезапной ярости схватить свое копье и попробовать, сможешь ли ты пригвоздить такого к стене. Король Саул ошибался в своем человеке, но ты прав в своем. Это долг такого: пригвозди его к стене и оставь его там. Так медные шиллинги должны быть прибиты к прилавкам; медные гении — к стенам, и оставлены там как знак!

Я заключаю, что и Люди Письма могут стать «Рыцарством», актуальным, а не виртуальным Священством, с результатом неизмеримым — как только в них самих будет для этого благородство. И, безусловно, не раньше! Из внутренних Лакейств вы не можете, с целыми Парламентами в помощь, сделать Героизм. Собачьи стаи, пусть даже позолоченные, пусть даже с гербами, пусть даже с дипломами, раздутые, освещенные газом, остаются Собачьими стаями и должны принять судьбу таковых.

ГЛАВА VIII.

ДИДАКТИЧЕСКОЕ.

Конечно, было бы глупым воображением ожидать, что любая моя проповедь может уменьшить Маммонизм; что Бобус из Хаундсдитча будет любить свои гинеи меньше, или свою бедную душу больше, от любой моей проповеди! Но есть один Проповедник, который проповедует с эффектом и постепенно убеждает всех людей: его имя — Судьба, Божественное Провидение, а его Проповедь — негибкий Ход Вещей. Опыт берет ужасно высокую школьную плату; но он учит, как никто другой!

Я возвращаюсь к отказу Друга Пруденса, доброго квакера, от «семи тысяч фунтов в придачу». Практический вывод Друга Пруденса постепенно станет выводом всех рациональных практических людей вообще. При нынешней схеме и принципе Труд не может продолжаться. Забастовки, Профсоюзы, Чартизмы; мятеж, убожество, ярость и отчаянный бунт, становящийся все более отчаянным, пойдут своим путем. По мере того как темное несчастье опускается на нас, и наши убежища лжи распадаются на куски одно за другим, сердца людей, теперь наконец серьезные, обратятся к убежищам истины. Вечные звезды сияют снова, как только становится достаточно темно.

Окруженный отчаянным Профсоюзным движением и Анархическим Мятежом, многие Промышленные Законодатели, мало-помалу, которые пренебрегли созданием законов и их соблюдением, будут услышаны говорящими себе: «Почему я реализовал пятьсот тысяч фунтов? Я вставал рано и ложился поздно, я трудился и мучился, и в поте лица своего и души своей я стремился заработать эти деньги, чтобы я мог стать заметным и иметь некоторое уважение среди моих собратьев. Я хотел, чтобы они уважали меня, любили меня. Деньги здесь, заработанные моей лучшей кровью: но уважение? Я окружен убожеством, голодом, яростью и сажистым отчаянием. Не уважаемый, едва ли даже завидуемый; только дураки и лакейский вид завидуют мне. Я заметен — как мишень для проклятий и кирпичей. Какая от этого польза? Мои пятьсот скальпов висят здесь в моем вигваме: хотел бы я, чтобы Небеса, я искал чего-то другого, чем скальпы; хотел бы я, чтобы Небеса, я был Христианским Бойцом, а не Чокто! Управлять и сражаться не в Маммоническом, а в Богоподобном духе; иметь сердца людей, благословляющих меня, как истинного правителя и капитана моего народа; чувствовать, что мое собственное сердце благословляет меня, и что Бог наверху, а не Маммона внизу, благословляет меня — это было бы что-то. С глаз моих, вы нищенские пятьсот скальпов банкирских тысяч: я попробую что-то другое, или сочту свою жизнь трагической бессмысленностью!»

«Скалистый уступ» Друга Пруденса, как мы его называли, постепенно откроется многим людям; всем людям. Постепенно, атакуемый снизу и сверху, Стигийский грязевой потоп Лэссе-фэр, Спроса-и-предложения, Денежного платежа как единственного Долга, пойдет на убыль со всех сторон; и вечные горные вершины, и надежные скалистые основания, которые достигают центра мира и покоятся на самой Природе, снова появятся, чтобы основывать на них и строить на них. Когда Маммонопоклонники здесь и там начнут быть Богопоклонниками, и двуногие хищники станут людьми, и в огромном пульсирующем элефантинном механическом Анимализме этой Земли снова почувствуется Душа, это снова будет благословенная Земля.

«Люди перестают ценить деньги?» — кричит Бобус из Хаундсдитча: «К чему еще стремятся все люди? Сам Епископ информирует меня, что Христианство не может обойтись без минимума в Четыре тысячи пятьсот в своем кармане. Перестать ценить деньги? Это будет в Судный день после обеда!» — О Бобус, мое мнение несколько иное. Мое мнение в том, что Высшие Силы еще не решили уничтожить этот Нижний Мир. Респектабельное, постоянно растущее меньшинство, которое действительно стремится к чему-то более высокому, чем деньги, я с уверенностью предвижу; постоянно растущее, пока их не станет понемногу во всех кварталах, как соль Земли снова. Христианство, которое не может обойтись без минимума в Четыре тысячи пятьсот, уступит место чему-то лучшему, что может. Ты не присоединишься к нашему маленькому меньшинству, ты? Не до Судного дня после обеда? Что ж; тогда, по крайней мере, ты присоединишься к нему, ты и большинство в массе!

Но поистине прекрасно видеть, как звериная империя Маммоны трещит повсюду; давая верное обещание умереть или быть измененной. Странный, холодный, почти призрачный рассвет пробивается в самой Янкиленде: мои Трансцендентальные друзья объявляют там, в отчетливой, хотя несколько длинноволосой, неуклюжей манере, что Демиург Доллар свергнут; что новые неслыханные Демиургства, Священства, Аристократии, Росты и Разрушения уже видны в серости грядущего Времени. Хронос свергнут Юпитером; Один — Св. Олафом: Доллар не может править на Небесах вечно. Нет; я полагаю, нет. Социнианские Проповедники покидают свои кафедры в Янкиленде, говоря: «Друзья, все это превратилось в цветную паутину, мы сожалеем сказать!» — и удаляются в поля, чтобы возделывать луковые грядки и жить экономно на овощах. Это очень примечательно. Старый богоподобный Кальвинизм объявляет, что его старое тело теперь превратилось в лохмотья и готово; и его печальный призрак, бестелесный, ищущий нового воплощения, снова дует в ветрах; — призрак и дух пока, но возвещающий новые Духо-миры и лучшие Династии, чем Долларовая.

Да, здесь, как и там, свет приходит в мир; люди не любят тьму, они любят свет. Глубокое чувство вечной природы Справедливости смотрит на нас повсюду — даже через тусклые глаза Эксетер-холла; невыразимая религиозность борется, самым беспомощным образом, чтобы высказать себя в Пьюзиизмах и тому подобном. Из нашего Канта, всего осуждаемого, сколько не осуждаемо без жалости; мы почти сказали бы, без уважения! Нечленораздельное достоинство и истина, которые есть в Англии, опускаются еще к Основаниям.

Некоторое «Рыцарство Труда», некоторая благородная Человечность и практическая Божественность Труда еще будут реализованы на этой Земле. Или почему мы будем; почему мы молимся Небесам, не подставляя свое собственное плечо к колесу? Настоящее, если оно хочет, чтобы Будущее совершилось, должно само начать. Ты, который пророчествуешь, который веришь, начни ты исполнять. Здесь или нигде, сейчас так же, как в любое время! Та отверженная, нуждающаяся в помощи вещь или человек, растоптанная под вульгарными ногами или копытами, никакой помощи «невозможно» для нее, никакой награды не предложено за спасение ее — не можешь ли ты спасти ее, тогда, без награды? Протяни свою руку, во имя Божье; знай, что «невозможно», где Истина и Милосердие и вечный Голос Природы приказывают, не имеет места в словаре храброго человека. Что когда все люди сказали «Невозможно» и шумно повалились в другое место, и ты один остался, тогда впервые твое время и возможность пришли. Это для тебя сейчас; делай ты это и не спрашивай ничьего совета, кроме своего собственного, и Божьего. Брат, у тебя есть возможность для многого: возможность написать на вечных небесах запись героической жизни. Это благородное павшее или еще не рожденное «Невозможное», ты можешь поднять его, ты можешь, трудом своей души, привести его в ясное бытие. Эта громкая пустая Актуальность, с миллионами в кармане, слишком «возможная» та, которая катится там, со стегаными трубачами, трубящими вокруг нее, и весь мир сопровождает ее как немой или вокальный лакей — не сопровождай ее ты; скажи ей, либо ничего, либо глубоко в своем сердце: «Громко-трубящая Несущность, никакая сила труб, наличных, искусства Лонг-Эйкр или всеобщего лакейства людей не делает тебя Сущностью; ты — Несущность и обманчивый Симулякр, более проклятый, чем кажешься. Проходи во имя Дьявола, не почитаемая по крайней мере одним человеком, и оставь проезд свободным!»

Не на равнинах Илиона или Лациума; на совсем других равнинах и местах отныне могут быть совершены благородные дела. Не на равнинах Илиона; насколько меньше в гостиных Мейфэр! Не в победе над бедным братом французом или фригийцами; но в победе над Морозными ётунами, Болотными гигантами, над демонами Раздора, Праздности, Несправедливости, Неразумия и Хаоса, пришедшего снова. Ни один из старых Эпосов больше невозможен. Эпос французов и фригийцев был сравнительно малым Эпосом: но тот, что у Флиртов и Пустяков, что это? Вещь, которая исчезает при крике петуха — которая уже начинает чувствовать утренний воздух! Аристократии, сохраняющие дичь, пусть они «кустятся» как угодно эффективно, не могут избежать Утонченного Птицелова. Сезоны дичи будут отличными, и снова будут безразличными, и мало-помалу их не будет вовсе. Последняя Куропатка Англии, Англии, где миллионы людей не могут получить зерна, чтобы поесть, будет застрелена и закончена. Аристократии с бородами на подбородках найдут другую работу, чем развлекаться катанием обручей.

Но именно к вам, о Рабочие, которые уже работают и являются как взрослые люди, благородные и почетные в некотором роде, взывает весь мир за новой работой и благородством. Покорите мятеж, раздор, широко распространенное отчаяние мужеством, справедливостью, милосердием и мудростью. Хаос темен, глубок как Ад; да будет свет, и есть вместо этого зеленый цветущий Мир. О, это великое, и нет другого величия. Сделать какой-то уголок Божьего Творения немного плодороднее, лучше, более достойным Бога; сделать какие-то человеческие сердца немного мудрее, мужественнее, счастливее — более благословенными, менее проклятыми! Это работа для Бога. Сажистый Ад мятежа и дикости и отчаяния может, энергией человека, быть сделан своего рода Небом; очищенным от своей сажи, от своего мятежа, от своей потребности бунтовать; вечная арка небесной лазури, охватывающая его тоже, и его хитрые механизмы и высокие дымовые шпили, как рождение Небес; Бог и все люди смотрят на это весьма довольные.

Незапятнанный расточительными уродствами, потраченными слезами или сердечной кровью людей, или любым обезображиванием Ямы, благородный плодотворный Труд, становящийся все благороднее, выйдет — великое единственное чудо Человека; посредством которого Человек поднялся с низких мест этой Земли, очень буквально, в божественные Небеса. Пахари, Прядильщики, Строители; Пророки, Поэты, Короли; Бриндли и Гете, Одины и Аркрайты; все мученики, и благородные люди, и боги — из одного великого Воинства; неизмеримого; марширующего всегда вперед с начал Мира. Огромное, всепобеждающее, пламенно-коронованное Воинство, благороден каждый солдат в нем; священен и один благороден. Пусть тот, кто не из него, скроется; пусть он дрожит за себя. Звезды на каждой пуговице не могут сделать его благородным; снопы Батских подвязок, ни бушели Георгов; ни какое другое устройство, кроме мужественного вступления в него, доблестного занятия места и шага в нем. О Небеса, не задумается ли он; он тоже так нужен в Воинстве! Это было бы так благословенно, трижды благословенно, для него самого и для нас всех! В надежде на Последнюю Куропатку и какого-нибудь Герцога Веймарского среди наших Английских Герцогов, мы будем терпеливы еще некоторое время.

СОДЕРЖАНИЕ И УКАЗАТЕЛЬ.

'The Future hides in it

Gladness and sorrow;

We press still thorow,

Nought that abides in it

Daunting us,—onward.'

СОДЕРЖАНИЕ.

КНИГА I. — ПРОЛОГ.

Гл. I. Мидас.

Состояние Англии — одно из самых зловещих, когда-либо виденных в этом мире: Полное богатства во всех видах, но умирающее от истощения. Работные дома, в которых нельзя выполнить никакой работы. Нужда в Шотландии. Стокпортские ассизы. (стр. 3.) — Невыгодный успех Англии: Человеческие лица, мрачно смотрящие друг на друга в раздоре. Мидас жаждал золота, и боги дали его ему. (7.)

Гл. II. Сфинкс.

Великая безымянная загадка Сфинкса, которую каждый человек призван решить. Представления глупых о справедливости и суде. Суды Вестминстера и общий Высший Суд Вселенной. Единственная сильная вещь, справедливая вещь, истинная вещь. (стр. 10.) — Благородный Консерватизм, так же как и неблагородный. Во всех битвах людей каждый боец, в конце концов, преуспевает согласно своей правоте: Уоллес Шотландский. (15.) — Факт и Видимость. Что такое Справедливость? Сколько людей в Нации, которые могут видеть Небесную Справедливость, столько же тех, кто стоит между ней и погибелью. (17.)

Гл. III. Манчестерское восстание.

Питерлоо — не неудачное Восстание. Правители, которые ждут Восстания, чтобы наставить их, попадают в самые фатальные курсы. Невыразимое Графское йоменство. Бедные Манчестерские рабочие и их огромный нечленораздельный вопрос: Несчастные Рабочие, еще более несчастные Праздники этой нынешней Англии! (стр. 19.) — Справедливая дневная плата за справедливую дневную работу: «плата» Мильтона, Кромвеля. Платите каждому человеку то, что он заработал и сделал и заслужил; чего еще нам просить? — Некоторое невыносимое приближение необходимо и неизбежно. (24.)

Гл. IV. Пилюля Моррисона.

Состояние ума, достойное размышления. Никакой Пилюли Моррисона для лечения болезней Общества: Всеобщее изменение режима и образа жизни: Тщетный жаргон, уступающий место снова некоторой подлинной Речи. (стр. 29.) — Если мы ходим согласно Закону этой Вселенной, Законодатель будет благоволить нам; если нет, нет. Шарлатаны, фальшивые герои — единственная беда мира. Шарлатан и Дурак, верхняя и нижняя сторона одной и той же субстанции. (31.)

Гл. V. Аристократия таланта.

Всякое несчастье — плод неразумия: Ни с индивидами, ни с Нациями фундаментально иначе не бывает. Природа в последние столетия повсеместно считалась мертвой; но теперь повсюду утверждает себя живой и чудесной. Руководство этой страной недостаточно мудрое. (стр. 34.) — Аристократия таланта, или правление Мудрейших, ужасно трудное дело для начала. Истинный глаз для таланта; и лакейский глаз для респектабельностей, теплых гарниров и кладовых, источающих жир: Бобус и Бобиссимус. (37.)

Гл. VI. Героизм.

Просвещенный Эгоизм, пусть даже самый светлый, — не правило, по которому можно вести жизнь человека. Душа, отличная от желудка в любом смысле слова. Героизм, совершаемый по-разному в каждую разную эпоху мира. Реформа, как и Благотворительность, должна начинаться дома. «Арест мошенников и трусов», начиная с ареста наших собственных бедных «я» из этого братства. (стр. 41.) — Цель нынешнего Редактора для себя полна надежды. Путеводная звезда в вечном небе: Мерцание света, для здесь и там человеческой души. (45.)

КНИГА II. — ДРЕВНИЙ МОНАХ.

Гл. I. Джоселин из Брейклонда.

Как Века стоят линейно связанными друг с другом. Единственная Книга, не допустимая, — та, в которой ничего нет. «Хроника» Джоселина, личная записная книжка в стиле Босуэлла, которой уже семь столетий. Как Джоселин, из-под своего монашеского капюшона, смотрел на ту узкую часть мира действительно человеческим образом: Мудрая простота в нем; правдивость, которая идет глубже слов. Монашеская латынь Джоселина; и редакторская полезность и верность г-на Роуквуда. (стр. 51.) — Истинный Монах старого Бери-Сент-Эдмундса, достойный внимания. Эта Англия наша, 1200 года: Ричард Львиное Сердце: Король Безземельный и его тринадцатипенсовая месса. Самый бедный исторический Факт и величайшая творческая Фантазия. (55.)

Гл. II. Бери-Сент-Эдмундс.

Бери-Сент-Эдмундс, процветающий оживленный Город: Обширные руины Аббатства все еще видны. Усердный Педантизм и его кучи мусора, называемые «Историей». Другой мир это был, когда те черные руины впервые увидели солнце как стены. По крайней мере, о дилетант-друг, давайте знать всегда, что это был мир. Нелегкое дело перебраться через пропасть Семи Столетий: Из всех помощников, Босуэлл, даже маленький Босуэлл, самый желанный. (стр. 60.)

Гл. III. Землевладелец Эдмунд.

«Битва при Форнхэме», факт, хотя и забытый. Эдмунд, Землевладелец Восточных Графств: Очень своеобразный вид «землевладельца». Как он стал «святым». Видели и чувствовали, что он действительно выполнил человеческую роль в этом своем жизненном паломничестве. Как они подняли убитое тело своего Эдмунда и благоговейно забальзамировали его. (стр. 65.) — Благочестивая щедрость, постоянно растущая новыми благочестивыми дарами. Определенные Времена кристаллизуются великолепным образом, другие — довольно жалким. (71.)

Гл. IV. Аббат Гюго.

Все вещи имеют два лица, светлое и темное: Идеал должен расти в Реальном и искать там постель и стол, часто весьма жалким образом. Аббат Гюго, ставший старым и слабым. Еврейские долги и еврейские кредиторы. Как приблизительная справедливость стремится осуществить себя. (стр. 73.) — В старых монашеских Книгах почти нет упоминания о «личной религии». Бедный Лорд Аббат, весь облепленный пиявками: «королевская комиссия по расследованию», безрезультатно. Первый долг монаха — послушание. Магистр Самсон, Учитель Новичков. Провиденциальная смерть Аббата. (76.)

Гл. V. Двенадцатый век.

Инспекторы или Хранители; Король не в какой-либо бездыханной спешке назначить нового Аббата. Тускло и очень странно выглядит та монашеская жизнь для нас. Наши почтенные древние прядущие бабушки, кричащие и выбегающие со своими прялками. Угри Лейкенхита слишком скользкие, чтобы их поймать. (стр. 79.) — Сколько живого в Англии, в том Двенадцатом веке; сколько еще не пришло в жизнь. Феодальная Аристократия; Вильгельм Завоеватель: Ни одна дымовая труба еще не встала от моря до моря. (82.)

Гл. VI. Монах Самсон.

Монашеская Жизнь и Монашеская Религия: Великая небесно-высокая Несомненность, охватывающая, пронизывающая все человеческие Обязанности. Наши современные века Аркрайта и Джо-Мэнтона: Все человеческие долги и взаимности превращены в один великий долг «денежного платежа». Старые монахи — лишь ограниченный класс существ, с несколько тусклой жизнью. (стр. 84.) — Один Монах молчаливого характера выделяется среди тех болтливых. Сын бедных Норфолкских родителей. Ужасный сон маленького Самсона: Его бедная Мать посвящает его Св. Эдмунду. Он вырастает ученым человеком, благочестивого серьезного характера. Послан в Рим по делам; и возвращается слишком успешным: Метод путешествия туда в те дни. Его невзгоды дома. Странные условия, при которых Мудрость иногда должна бороться с глупостью. (86.)

Гл. VII. Агитация.

Новый Аббат должен быть избран. Даже сплетни, семивековой давности, имеют значение. Приор с Двенадцатью Монахами, чтобы ждать Его Величество в Уолтеме. «Выборы» — единственный важный социальный акт. Дан Человек, которого выбирает Народ, дано достоинство и никчемность самого Народа. (стр. 92.)

Гл. VIII. Выборы.

Избирательные методы и манипуляции. Брат Самсон готов чаще всего с каким-то вопросом, каким-то предложением, в котором есть мудрость. Тринадцать отправились в Уолтем, чтобы выбрать своего Аббата: В одиночестве Монастыря, Судьба так велика и в свое время рождения, какие сплетни, болтовня, видение снов! (стр. 96.) — Король Генрих II в своей высокой Приемной палате. Самсон избран Аббатом: королевское принятие Короля. (99.) — Монахи Бери-Сент-Эдмундса, без явной избирательной урны или другой веяльной машины. В каждой Нации и Сообществе во все времена есть самый подходящий, мудрейший, храбрейший, лучший. Человеческое Достоинство и человеческая Никчемность. (103.)

Гл. IX. Аббат Самсон.

Прибытие Лорда Аббата в Бери-Сент-Эдмундс: Тот же самый Самсон вчера — бедный нищий, сегодня находит себя Dominus Abbas и митроносным Пэром Парламента. (стр. 105.) — Глубина и богатство истинной социальной жизненности в те старые варварские века. Истинные Правители ходят под всякого рода маскировками сейчас, как и тогда. Гений, Поэт; что эти слова значат Георг Третий, главный возница Англии; и Роберт Бернс, оценщик эля в Дамфрисе. (106.) — Как Аббат Самсон нашел Монастырь весь в разрухе. Его пожизненное суровое ученичество к управлению, а именно послушанию. Сначала получите своего Человека; все получено. Опасность тупиц. (108.)

Гл. X. Правительство.

Прекрасно, как куколка правящей души, стряхивая свою пыльную оболочку и тюрьму, вылетает крылатой, истинной королевской душой! Один первый труд, чтобы учредить напряженный обзор и радикальную реформу своей экономики. Где бы Беспорядок ни стоял или лежал, пусть он будет осторожен; здесь человек, который объявил ему войну. (стр. 112.) — Менее чем за четыре года долги Монастыря все ликвидированы, и гарпии-евреи изгнаны из Бери-Сент-Эдмундса. Новая жизнь возникает благотворно повсюду: Духовный мусор так же мало терпим, как и материальный. (114.)

Гл. XI. Пути Аббата.

Упреки, открытые и тайные, в неблагодарности, необщительности: За исключением «подходящих людей» во всех видах, трудно сказать, к кому Аббат Самсон имел большое расположение. Память о благодеяниях. (стр. 117.) — Красноречивый человек, но сосредоточенный больше на сути, чем на украшении. Справедливое ясное сердце — основа всякого истинного таланта. Один из самых справедливых судей: Его бесценный «талант молчания». Тип людей, которых он любил меньше всего. Гостеприимство и стоицизм. (119.) — Страна в те дни все еще темная от благородного дерева и тени: Как старые деревья постепенно вымирали, никто не обращал внимания. Монашество само, такое богатое и плодотворное когда-то, теперь все сгнило в торф. Опустошения четвероногого скота и Генрихов-Восьмых. (122.)

Гл. XII. Беды Аббата.

Беды Аббата Самсона больше, чем язык может сказать. Не добыча победы, только славный труд битвы, может быть их, кто действительно правит. Восстание Монахов. Ведите себя лучше, вы, нерадивые Монахи, и благодарите Небеса за такого Аббата. (стр. 124.) — Изнуренный непрестанным трудом и невзгодами: Отблески веселья тоже; маленькие кусочки поощрения, дарованные даже Правителю. Как мой Лорд Клэр, приходящий требовать свой недолжный «долг», получает Роланда за своего Оливера. Жизнь Литературы, благородная и неблагородная. (126.)

Гл. XIII. В Парламенте.

Смутные дни узурпации Безземельного, пока Ричард Львиное Сердце был в отъезде: Наш храбрый Аббат сам надел шлем, отлучая от церкви всех, кто поддерживал Безземельного. Король Ричард — пленник в Германии. (стр. 131.) — Святыня Св. Эдмунда не была затронута: Небесный Страх затмил и охватил, как он все еще должен и обязан, все земные Дела вообще. (132.)

Гл. XIV. Генрих Эссекский.

Как Св. Эдмунд наказал ужасно, но с милосердием: Повествование, значимое для Времени. Генрих Граф Эссекский, знаменосец Англии: Никакого должного почтения к Небесному в Человеке. Предатель или трус. Торжественная Дуэль, по назначению Короля. Злая Совесть делает трусами нас всех. (стр. 134.)

Глава XV. Практическое благочестие.

Турнир, объявленный и проведенный в домене аббата вопреки его воле. Буйные молодые повесы призваны к порядку. Аббат — человек, который в конечном счете всегда остается хозяином положения: назойливый епископ Илийский перехитрен. Человек, который осмеливается противостоять гневу короля Ричарда, имея на своей стороне справедливость. О храбрый Ричард, о храбрый Самсон! (стр. 139) — Основа жизни аббата Самсона — поистине религия. Его ревностный интерес к Крестовым походам. Великое древнее сердце, подобное детскому в своей простоте, подобное мужскому в своей серьезной торжественности и глубине. Его сравнительное молчание о своей религии — самый верный признак его здоровья и здоровья самой религии. Методизм, дилетантизм, пьюзизм. (144)

Глава XVI. Святой Эдмунд.

Аббат Самсон воздвиг множество полезных, множество благочестивых сооружений: всякое разрушенное, незавершенное дело было для него бельмом на глазу. Перестройка великого алтаря: проблеск самого тела славного мученика. Какая сцена; как далеко она ушла от нас в эти наши безбожные времена! Образ поклонения людей своим героям — поистине самый сокровенный факт их существования, определяющий все остальное. (стр. 148) — В конечном счете, кто знает, как чтить тело человека? Аббат Самсон в кульминационной точке своего существования: наша реальная фантасмагория Бери-Сент-Эдмундса снова погружается в лоно двенадцатого века, и все кончено. (154)

Глава XVII. Начала.

Формулы — это сама кожа и мышечная ткань человеческой жизни: живые формулы и мертвые. Привычка — глубочайший закон человеческой природы. Тропа через бездорожье. Национальности. Бесформенное младенчество, которое можно вылепить и испечь в любую форму, какую пожелаешь: человек дела; работяга с мозолистыми руками; род денди. Ни один смертный, кроме обитателей Бедлама, не живет без формул. (стр. 157) — Сонмы и поколения храбрых людей, поглощенные забвением: их рассыпавшийся прах — почва, на которой растут плоды нашей жизни. Изобретение речи, формы поклонения; методы правосудия. Эта английская земля, здесь и сейчас, — квинтэссенция всего мудрого, благородного и согласного с Божьей истиной во всех поколениях англичан. То, что называют «славой». (161)

КНИГА III — СОВРЕМЕННЫЙ РАБОЧИЙ.

Глава I. Явления.

Как люди «забыли Бога»; приняли факт этой Вселенной таким, каким он не является; законы Божьи превратились в принцип наибольшего счастья, в парламентскую целесообразность. Человек утратил свою душу и начинает ощущать ее нехватку. (стр. 171) — Старый Папа Римский со своим набитым чучелом, которое молится за него. Немногие люди, поклоняющиеся вращающемуся калебасу, делают это хотя бы наполовину так же величественно, искренне или эффективно. (173) — Наша аристократия больше не способна выполнять свою работу и нисколько не осознает, что у нее вообще есть какая-то работа. Чемпион Англии, «поднятый в седло». Шляпник на Стрэнде, водружающий огромную шляпу из дранки и штукатурки. Наши благородные предки проложили для нас, во многих тысячах смыслов, «дорогу жизни»; и мы, их сыновья, безумно, в буквальном смысле, «пожираем этот путь». (175)

Глава II. Евангелие маммонизма.

Рай и Ад, как бы часто эти слова ни срывались с наших уст, для большинства из нас стали сказочными или полусказочными. Настоящий «Ад» англичан. Денежный расчет — не единственное и даже не главное отношение между людьми. Практический атеизм и его презренные плоды. (стр. 181) — Один из печальных фактов доктора Алисона: бедная ирландская вдова в переулках Эдинбурга, доказывающая свое сестринство. Пока мы не обретем внутри себя человеческую душу, все вещи невозможны: одурманенные гуси, с перьями и без. (185)

Глава III. Евангелие дилетантизма.

Маммонизм по крайней мере работает, но «праздно гулять по Мейфэр» — что это значит или может значить? — Бессильное, наглое безделье на деле и пустословие в речах. Никто теперь не говорит прямо: неискренняя речь — главный материал для неискреннего действия. (стр. 188) — Мусульманская притча о Моисее и жителях у Мертвого моря: Вселенная стала обманом для обезьян, которые посчитали ее таковой. (190)

Глава IV. Счастливый.

Всякий труд благороден; и каждый благородный венец — венец терновый. Жалкая претензия человека быть тем, что он называет «счастливым». Его принцип наибольшего счастья быстро становится принципом довольно несчастным. Многочисленная аудитория Байрона. Философствующий доктор: безутешный вертел для мяса, скрежещущий и скрипящий от ржавчины и работы. (стр. 192) — Единственное «счастье», о котором когда-либо всерьез заботился храбрый человек, — это счастье довести свою работу до конца. (195)

Глава V. Англичане.

При всех твоих теоретических банальностях, какая глубина практического смысла в тебе, великая Англия! Немой народ, способный совершать великие дела, но не умеющий их описать. Благородный боевой конь и ученый пес: самые свободные высказывания отнюдь не лучшие. (стр. 197) — Сделанная работа, гораздо больше, чем сказанное слово, — воплощение человека. Человек практики и человек теории: косноязычный Бриндли. Англичане из всех наций — самые глупые в речах, самые мудрые в действиях: печаль и серьезность: бессознательно эта великая Вселенная велика для них. Молчаливые римляне. Достопочтенная невосприимчивость Джона Булля к логике. (198) — Все великие народы консервативны. Своего рода арифмометр — солецизм в Истчипе. Берсеркерская ярость. Только истина и справедливость способны быть «сохраненными». Горькое негодование, порожденное Хлебными законами в каждом справедливом английском сердце. (203)

Глава VI. Два столетия.

«Урегулирование» 1660 года — одно из самых скорбных, что когда-либо происходили на этой нашей земле. Истинная цель правительства — направлять людей на путь, которым они должны идти: истинное благо этой жизни — портал бесконечного блага в жизни грядущей. Тело Оливера Кромвеля, повешенное на виселице в Тайберне, — символ пуританизма, признанного тщетным, неисполнимым, проклятым. Духовность Англии за два безбожных столетия совершенно забыта: лишь ее практическая материальная работа достойна памяти. (стр. 208) — Ошеломляющие помрачения и препятствия: доблестные сыны труда, миллионами заколдованные в своих работных домах-бастилиях. Гигантский Труд еще должен стать королем этой Земли. (211)

Глава VII. Перепроизводство.

Праздный правящий класс, обвиняющий своих рабочих в «перепроизводстве». Долг справедливого распределения платы за выполненную работу. Аристократия, сохраняющая дичь, не повинная в производстве или распределении чего-либо. Владение землей Англии. (стр. 213) — Рабочая аристократия, погрязшая в низком маммонизме: праздная аристократия с ее желтыми пергаментами и претенциозной суетой. (216)

Глава VIII. Неработающая аристократия.

Наша земля — мать всех нас: нет истинной аристократии, которая не владела бы землей. Люди говорят о «продаже» земли: кому она принадлежит. Наша многопотребляющая аристократия: по закону своего положения обязана обеспечивать руководство и управление. Безумные и жалкие Хлебные законы. (стр. 218) — Рабочая аристократия и ее ужасная новая работа: праздная аристократия и ее гороскоп отчаяния. (222) — Высший класс без обязанностей — как дерево, посаженное на краю пропасти. В доблестном страдании за других, а не в ленивом принуждении других страдать за нас, всегда заключалось благородство. Языческий Геркулес; царь России. (223) — Пергаменты, почтенные и непочтенные. Бенедикт-еврей и его ростовщичество. Никакой главы о Хлебных законах: Хлебные законы слишком безумны, чтобы иметь главу. (225)

Глава IX. Рабочая аристократия.

Многое предстоит обдумать рабочей аристократии в их крайней нужде. Национальное существование, якобы зависящее от того, чтобы «продавать дешевле», чем любой другой народ. Пусть изобретательные люди попробуют немного поизобретать, как хлопок при его нынешней дешевизне мог бы распределяться несколько справедливее. Многие «невозможности» должны будут стать возможными. (стр. 228) — Спрос и предложение: был ли когда-либо какой-то внятный «спрос» на благородную работу в этом жалком смысле? (232)

Глава X. Плагсон из Андершота.

Философии человека обычно являются «дополнением к его практике»: симптомы социального разложения. Денежный расчет: бухгалтерская книга Плагсона и скрижали небесной канцелярии крайне расходятся. (стр. 235) — Все человеческие дела требуют наличия в них идеала. Как убийственная борьба стала «славным рыцарством». Благородные, преданные сердцем кавалеры. Низкие буканьеры и индейцы чокто: Хауэл Дэвис. Наполеон, наконец, выброшенный на остров Святой Елены; конец его сурово компенсирует начало. (237) — Неукротимый Плагсон, пока еще буканьер и чокто. Вильгельм Завоеватель и его норманнские последователи. Организация труда: мужайтесь, в Англии еще много храбрых людей! (240)

Глава XI. Труд.

Вечное благородство и даже священность в труде. Значение гончарного круга. Блажен тот, кто нашел свою работу; пусть не просит иного блаженства. (стр. 244) — Храбрый сэр Кристофер и его собор Святого Павла: всякая благородная работа поначалу «невозможна». Колумб — самый царственный из всех морских королей: глубина молчания, глубже моря; молчание непостижимое; известное только Богу. (246)

Глава XII. Награда.

Труд есть поклонение: труд, широкий как Земля, имеет свою вершину на Небесах. Есть один монстр в мире — праздный человек. (стр. 250) — «Честная дневная плата за честный дневной труд» — самое неоспоримое требование. «Плата» за всякую благородную работу — на Небесах, или же нигде: храбрый человек должен отдать свою жизнь. Тот, кто работает, воплощает форму вещей невидимых. Странное мистическое сродство мудрости и безумия: всякий труд, в своей степени, есть превращение безумия в здравие. (253) — Труд не дьявол, даже когда он заключен в маммонизм: неискупленное уродство — праздный народ. Самый вульгарный Плагсон, мастер-работник, — не тот человек, которого нужно душить Хлебными законами и ружейными залпами. (257)

Глава XIII. Демократия.

Человек должен, наконец, получать за свои долги и заработки немного лучшее вознаграждение от человека. Никогда еще участь немых миллионов тружеников не была столь невыносимой, как сейчас. Сестринство, братство часто забываются, но никогда прежде не отрицались столь явно. Мунго Парк и его бедная черная благодетельница. (стр. 260) — Гурт, прирожденный раб Седрика Сакса: свобода — вещь божественная; но «свобода умереть от голода» не столь божественна. Аристократии природы. Вильгельм Завоеватель — резидентный домашний хирург, предоставленный природой своему любимому английскому народу. (263) — Демократия — отчаяние от невозможности найти героев, чтобы править нами, и довольствование отсутствием таковых. Сам портной бессознательно символизирует царство равенства. Везде, где действительно существуют ранги, будет соблюдаться и строгое разделение костюмов. (267) — Свобода от угнетения — необходимая, но самая незначительная часть человеческой свободы. Лучший путь существует для каждого человека; вещь, которую здесь и сейчас ему мудрее всего было бы сделать. Мнимые начальники и настоящие начальники. (269)

Глава XIV. Сэр Джабеш Виндбэг.

Оливер Кромвель — самый примечательный правитель, который был у нас за последние пять веков или около того: не доброволец в общественной жизни, а явно солдат по призыву: управление Англией вложено в его руки. (стр. 275) — Виндбэг, слабый в вере в Бога; сильный только в вере, что параграфы и правдоподобие приносят голоса. Пять лет популярности или непопулярности; и после этих пяти лет — Вечность. Оливер должен предстать перед Всевышним Судьей: Виндбэг, апеллирующий к «потомству». (276)

Глава XV. Снова Моррисон.

Новые религии: эта новая стадия прогресса, переходящая к «изобретению Бога», — поистине очень странная. (стр. 280) — Религия — внутренний свет или моральная совесть человеческой души. Бесконечная разница между добрым человеком и злым. Великая Душа Мира, справедливая, а не несправедливая: верная, безмолвная, но не безрезультатная «молитва». Наказания: Французская революция — самое жестокое знамение, поднявшееся в сотворенном пространстве за эти десять веков. Человеку не нужна «новая религия»; и вряд ли он ее получит: духовная трусость и болезненное безумие. (281) — Одна литургия, которая остается вечно безупречной, — это молитва трудом. Зауэртейг о символическом влиянии умывания. Китайский понтифик-император и его значимые «пунктуальности». (287) — Гёте и немецкая литература. Великое событие для мира, теперь, как и всегда, — появление в нем нового мудреца. «Масонская ложа» Гёте. (292)

КНИГА IV — ГОРОСКОП.

Глава I. Аристократии.

Предсказать будущее, управлять настоящим было бы не так невозможно, если бы с прошлым не обращались столь святотатственно: безбожный век, оглядывающийся на века, которые были благочестивыми. (стр. 297) — Новая реальная аристократия и священство. Благородный священник всегда сначала благородный аристос, а в конце — нечто большее. Современные проповедники и настоящий сатана, который есть сейчас. Времена аббата Самсона и Вильгельма Завоевателя. Миссия земельной аристократии — священная в обоих смыслах этого старого слова. Поистине «сияние Божье» обитало в те старые грубые правдивые века. Старый Ансельм, отправляющийся в Рим, чтобы подать апелляцию против короля Руфуса. Их ссора в основе своей — великая ссора. (299) — Бескрайнее будущее, предопределенное, более того, уже существующее, хотя и невидимое. Наш эпос — не «Оружие и человек», а «Инструменты и человек»; бесконечно более широкий вид эпоса. Важно, чтобы наша великая Реформация была начата. (308)

Глава II. Комитет по взяточничеству.

Наша теория — идеальная чистота десятифунтового ценза; наша практика — неисправимое взяточничество. Взяточничество, свидетельствующее не только о толщине кошелька, но и о наглой нечестности: предложенные улучшения. Парламент, начинающий со лжи в устах, провозглашает странные гороскопы самому себе. (стр. 312) — Уважение, оказываемое тем, кто не достоин никакого уважения: Пандарус Догдрот. Нуждающийся проницательный фримен; и тип людей, за которых его призывают голосовать. (315)

Глава III. Единственный институт.

«Организация труда», если ее правильно понять, — проблема всего будущего. Правительства различной степени полезности. Килкеннийские кошки; кружащиеся дервиши; парламентское красноречие. Премьер-министр, который осмелился бы поверить в небесные знамения. (стр. 318) — Кто может отчаиваться в правительствах, проходя мимо солдатской гауптвахты? — Неисчислимо то, что путем организации, командования и полкового устройства можно сделать из людей. Достаточно организмов в туманном огромном будущем; и «объединенные службы» совсем иные, чем красномундирные. (321) — Законодательное вмешательство между рабочими и мастерами-работниками становится все более необходимым. Санитарная реформа: народные парки: правильный закон об образовании и эффективная служба обучения. Свободный мост для эмигрантов: верные рынки Англии среди ее колоний. Лондон — «Всесаксонский дом», место встречи всех «детей скал Гарца». (326) — Англичане по сути консервативны: всегда непобедимый инстинкт держаться за старое, допускать минимум нового. И все же новые эпохи действительно приходят; а с ними новые неотложные потребности. Работа, оговоренная для некоего редактора. (330)

Глава IV. Капитаны индустрии.

Правительство может сделать многое, но оно никак не может сделать все. Падение маммона: быть благородным хозяином среди благородных рабочих снова станет первой амбицией для немногих. (стр. 333) — Лидеры индустрии, фактически капитаны мира: собачья жизнь и рыцарство. Изоляция — сумма всех человеческих несчастий. Все социальные ростки в этом мире требовали организации; и труд, величайший из человеческих интересов, теперь требует ее. (335)

Глава V. Постоянство.

«Склонность к упорству», к настойчивости вопреки препятствиям, обескураживаниям и «невозможностям» — то, что отличает вид Человек от рода Обезьян. Месячные контракты и близорукость Эксетер-холла. Забота практичного квакера-фабриканта о своих рабочих. (стр. 341) — Благо постоянного контракта: постоянство во всем, в самый ранний возможный момент и до самого позднего. Бродячие Сэм-Слики. Богатство человека — количество вещей, которые он любит и благословляет, которыми он любим и благословлен. (344) Интерес рабочего в предприятии, с которым он связан. Как примирить деспотизм со свободой. (346)

Глава VI. Землевладельцы.

Человек с пятьюдесятью, с пятьюстами, с тысячью фунтов в день, получающий их свободно, без всяких условий, мог бы быть довольно сильным работником: печальная реальность, очень зловещая на вид. Проснется ли он, оживет ли снова; или этот смертный припадок — сама смерть? — Герцог Веймарский Гёте. Рок праздности. (стр. 348) — Сидеть праздно наверху, как абсурдные боги Эпикура, — жалкая жизнь для человека. Независимость, «властелин львиного сердца и орлиного взора»: отвержение мнимых начальников — необходимая подготовка к повиновению настоящим начальникам. (351)

Глава VII. Одаренные.

Бурная анархия, успокоенная благородным усилием в плодотворное господство. Маммон, как огонь, — полезнейший из слуг, если он не самый страшный из господ. Души, для которых всемогущая гинея — в целом бессильная гинея: не детская игра жизнь этого человека, а битва и суровое паломничество: Божья справедливость, человеческое благородство, правдивость и милосердие — сущность самого его бытия. (стр. 355) — Что такое человек гения. Высший «человек гения». Гений — более ясное присутствие Бога Всевышнего в человеке. Из внутренних лакейств вы не можете, даже с помощью целых парламентов, сделать героизм. (359)

Глава VIII. Дидактическое.

Один проповедник, который проповедует с эффектом и постепенно убеждает всех людей. Раскаявшиеся капитаны индустрии: боец-чокто, ставший христианским бойцом. (стр. 361) — Судный день после полудня. «Христианство», которое не может обойтись без минимума в четыре тысячи пятьсот, уступит место чему-то лучшему, что может. Прекрасно видеть, как звериная империя маммона трещит повсюду: странный, холодный, почти призрачный рассвет в самой стране янки. Здесь, как и там, Свет приходит в мир. Кто верует, пусть начнет исполнять: «невозможно» там, где Истина, Милосердие и вечный Голос Природы приказывают, не может иметь места в словаре храброго человека. (364) — Не на равнинах Илиона или Лациума; на совсем других равнинах и местах отныне могут совершаться благородные дела. Последняя куропатка Англии подстрелена и покончена: аристократии с бородами на подбородках. О, это великое, и нет другого величия: сделать какой-то уголок Божьего Творения немного плодороднее; сделать некоторые человеческие сердца немного мудрее, мужественнее, счастливее: это работа для Бога! (365)

УКАЗАТЕЛЬ.

Алисон, д-р, 5, 185. Гнев, 114. Ансельм, путешествие в Рим, 306. Обезьяны, Мертвого моря, 190, 270, 272. Арабские поэты, 107. Аристократия таланта, 34; ужасно трудно достижимая, 37, 41, 299; наша аристократия-фантазм, 175, 215, 220, 242, 252, 270, 348, 364; обязанности аристократии, 213, 220, 240; рабочая аристократия, 216, 222, 335, 366; нет истинной аристократии, которая не владела бы землей, 218, 304; аристократии природы, 264; виртуальная аристократия везде и всегда, 300; феодальная аристократия не воображаемая, 304, 338. Армия, 321. Арест плутов и подлецов, 43, 303. Атеизм, практический, 184, 192. Поле битвы, 238. См. Борьба. Бекет, 297, 307. Начала, 157. Благодетельницы, 262. Бентамистский радикализм, 36. Берсеркерская ярость, 205. Библия всемирной истории, 298. Тупицы, опасность, 111. Бобус из Хаундсдитча, 38, 41, 363. Бонапарт, выброшенный на остров Святой Елены, 239. Книги, 51. Взяточничество, 312. Бриндли, 199. Буканьерство, 239. Бернс, 42, 108, 254, 350. Усталость от жизни Байрона, 193, 356. Кант, 76. Канут, король, 60. Денежный расчет не единственное отношение между людьми, 183, 235, 242; любовь людей нельзя купить за деньги, 336. Столетия, линейно связанные друг с другом, 51, 63. Индеец чокто, 238. Чемпион Англии, «поднятый в седло», 176. Суды канцелярии, 319, 322. Китай, понтифик-император, 290. Рыцарство труда, 237, 336, 341, 346, 355, 364. Христианство, могила, 174; христианский закон Божий признан трудным и неудобным, 208; христианская религия не достигается призовыми эссе, 233, 236, 251; или минимумом в четыре тысячи пятьсот, 363. См. Новый Завет. Церковь, английская, 209, 322; церковные статьи, 280; что мог бы сделать церковный аппарат, 301. Львиное Сердце, 57, 131; король Ричард тоже узнавал человека, когда видел его, 144. Колонии, верные рынки Англии среди них, 329. Колумб, самый царственный из всех морских королей, 248. Конкуренция и «дьявол заберет последнего», 229, 233; ослабление, 334. Совесть, 137, 281. Консерватизм, благородный и низкий, 12, 15; Джон Булль — прирожденный консерватор, 203; только справедливость способна быть «сохраненной», 205. Хлебные законы, невообразимые аргументы за, 8, 30, 188, 203; горькое негодование в каждом справедливом английском сердце, 206; конечная основа, 215; вред и опасность, 220, 226, 258; после окончания Хлебных законов, 231, 311, 318; что подумал бы о них Вильгельм Завоеватель, 266. Кромвель и его ужасная борьба длиною в жизнь, 24; безусловно, наш самый примечательный правитель, 275. Крестовые походы, 144. Обычай, почтение к, 203. Денди, род, 160. Смерть, вечная, 286. См. Жизнь. Долг, 113. Демократия, 260; близкая родственница атеизма, 267; ходящая по улицам повсюду, 310. Деспотизм, примиренный со свободой, 346. Судьба, дидактическая, 45. Дилетантизм, 60, 146, 154, 212; изящно праздный в Мейфэр, 188. Обманщики и шарлатаны, 33. Долг, бесконечная природа, 137, 145. Экономика, необходимость, 113. Редактор, цель для самого себя полна надежды, 46; его оговоренная работа, 331. Эдмунд, св., 65; на краю горизонта, 136; открытие святыни, 148. Эдмундсбери, св., 60. Служба образования, эффективная, возможная, 328. Выборы, единственный важный социальный акт, 94; избирательные веялки, 98, 106. Эмиграция, 329. Англия, полная богатства, но умирающая от истощения, 3; руководство Англией недостаточно мудрое, 34, 335; Англия 1200 года, 57, 62, 79, 139, 303; исчезновение наших английских лесов, 122; эта Англия, практическая квинтэссенция английского героизма, 165; теперь почти съеденная хвастовством и неверностью, 180; настоящий ад англичан, 182; из всех наций самая глупая в речах, самая мудрая в действиях, 197, 211; невысказанная печаль, 200; консерватизм, 203; берсеркерская ярость, 205; будущее, широкое как мир, если у нас хватит сердца и героизма для него, 330. Эссекс, Генри граф, 134, 281. Опыт, 361. Факт и видимость, 17; и вымысел, 59. Слава, то, что называют, 161, 166. См. Потомство. Борьба, всякая, — установление того, кто имеет право править кем, 17, 302; убийственная борьба, ставшая «славным рыцарством», 237. Лакеи, которыми не может править король-герой, 43. См. Лакеи. Леса, исчезновение, 122. Формулы, сама кожа и мышечная ткань жизни человека, 157, 160. Форнхэм, битва, 65. Французская праздная аристократия, 223; Французская революция — голос Божий, хотя и в гневе, 286, 337. Похороны, кокни, 155. Будущее, уже существующее, хотя и невидимое, 308; будущее Англии, 330. См. Прошлое. Гуси, с перьями и без, 187. Гений, что имеется в виду, 107, 359. Руно Гедеона, 247. Одаренные, 355. Бог, забывание, 171; Божья справедливость, 238, 284; вера в Бога, 275; переход к «изобретению Бога», 281. Гёте, 292, 350; его «Масонская ложа», 293. Сплетни предпочтительнее педантизма, 63; семь веков назад, 92, 97. Управление, искусство, 110, 112; ленивые правительства, 319; каждое правительство — символ своего народа, 333. Великий человек, 249. См. Мудрость. Гурт, прирожденный раб Седрика Сакса, 263, 303, 310. Привычка, глубочайший закон человеческой природы, 158. Гроб Хэмпдена открыт, 149. Счастливый, жалкие претензии быть, 192; счастье довести свою работу до конца, 195. Шляпа, прогуливающаяся, семи футов высотой, 177. Искусство исцеления, священное, 5. Рай и Ад, наши представления, 181. Небесная канцелярия, 236, 242. Ад, настоящий, человека, 85; ад англичан, 182, 334. Генрих II, выбирающий аббата, 99; его валлийские войны, 135; на пути к Крестовым походам, 144; наш храбрый Плантагенет Генрих, 302. Генрих VIII, 123. Геркулес, 225, 255. Героическая земля обетованная, 45. Поклонение героям, 41, 70, 150, 153, 282, 305, 352; что герои сделали для нас, 165, 179. История, философская, 297, 298. Лошади, способные и желающие работать, 28; мысли Гёте о лошади, 197. Хауэл Дэвис, буканьер, 239. Хьюго, аббат, старый, слабый и непредусмотрительный, 73; его смерть, 78; трудности с монахом Самсоном, 90. Идеал, в реальном, 73, 237. Праздность единственная без надежды, 183; праздная аристократия, 216, 222, 252, 348. Иггдрасиль, древо жизни, 47, 161, 309. Невежество, наш период, 299. Илиада, 163. Невозможное, 24, 28; без души все вещи невозможны, 186; всякая благородная работа поначалу «невозможна», 247, 255, 364. Независимость, 353. Индустрия, капитаны, 240, 258, 335, 355, 362; наши индустриальные века, 309. Младенчество и зрелость, 159. Несправедливость — единственная невыносимая вещь, 262. Безумие, странное сродство мудрости и, 256. Восстания, 19. Изобретение, 161. Ирландская вдова, доказывающая свое сестринство, 186, 262. Изоляция — сумма всех несчастий, 338. Еврейские долги и кредиторы, 74, 113, 115; Бенедикт и зубные щипцы, 225. Джоселин из Брейклонда, 51; его записная книжка в стиле Босуэлла семивековой давности, 52. Иоанн, король, 57, 131. Справедливость, основа всех вещей, 12, 24, 138, 205; что такое справедливость, 17, 266; справедливый судья, 119; почтенная справедливость в париках началась с дикой справедливости, 164; только Божья справедливость сильна, 238, 358. См. Пергаменты. Килкеннийские кошки, 319. Король, истинный и мнимый, 103, 110, 273; самый способный человек, виртуальный король, 276; снова быть королем, 310; правильное имя всех королей, министр, слуга, 320. «Познай самого себя», 244. Труд, чтобы стать королем этой Земли, 212; организация, 243, 260, 318; вечное благородство и священность в, 244. См. Рыцарство, Работа. Лэссе-фэр, 229; общий крах, 232, 233. Угри из Лакенхита, 81. Землевладельцы, прошлые и настоящие, 67; землевладение, 215; кому принадлежит земля, 218; миссия земельной аристократии — священная, 305, 348. Смех, 189. Закон, постепенный рост, 163; законы Творца, 284. См. Канцелярия. Законодательное вмешательство, 326. Свобода, истинное значение, 263, 269. Жизнь, грядущая, 208, 286; жизнь никогда не была детской игрой для людей, 261, 357. Литература, благородная и низкая, 129. Литургии, 162. Ливерпуль, 83. Путеводная звезда, в вечном небе, 15. Логические суетности, 199, 202. Машины, экспорт, 228. Магомет, 351. Маммон, вовсе не бог, 85; Евангелие маммонизма, 181, 236; рабочий маммонизм лучше праздного дилетантизма, 183, 188, 257; душащий сам себя, 228; падение маммона, 334, 362; маммон как огонь, 355. См. Экономика. Человек — миссионер порядка, 114, 285; священность человеческого тела, 155; прирожденный солдат, 238; созданная Богом душа, 285. См. Великий человек. Манчестерское восстание, 19; бедные манчестерские рабочие, 22, 62; Манчестер в двенадцатом веке, 83; даже сажистый Манчестер построен на бесконечных безднах, 283. Брачные контракты, 342, 344. Хозяин, глаз хозяина, 114. Вертел для мяса, безутешный, 195. Методизм, 76, 84, 146. Мидас, 3, 9. Силы и права, 238. Миллократия, наша гигантская, 175. «Плата» Мильтона, 24. Страдание, всякое, — плод неразумия, 34; сила, которая еще не нашла своего пути, 357. Монахи, древние и современные, 55; старые монахи не без светскости, 76, 84; восстание монахов, 125. Мораль, 203. Таблетка Моррисона, 29; «религия» людей — своего рода, 282. Моисей и жители у Мертвого моря, 190. Мунго Парк, 262. Национальное страдание — результат национального неправильного руководства, 34. Национальность, 159. Природа, не мертвая, а живая и чудесная, 36. Негритянское рабство и белое кочевничество, 342. Новый Завет, 236, 359. Благородство, значение, 224. Повиновение, 110. Забвение — тихое место отдыха, 166. Организация, что может быть сделано путем, 323, 336. Оригинальность, 162. См. Прокладывание пути. Перепроизводство, обвинение, 213, 253. Пандарус Догдрот, 305, 315. Пергаменты, почтенные и непочтенные, 216, 225. Парламент и суды Вестминстера, 12, 319; парламент, начинающий со лжи в устах, 314. Прошлое, настоящее и будущее, 47, 298, 310, 331. Прокладывание пути, 158. Педантизм, 61. Постоянство — первое условие всякой плодотворности, 341, 344. Питерлоо, 21. Пилат, 17. Жалость, 70. Плагсон из Андершота, 235, 257. Папа, старый, с набитым молитвенным задом, 173. Потомство, апелляция к, 279. См. Слава. Гончарный круг, значение, 245. Практика, человек, 199. Молитва, верная невысказанная, 284; молитва трудом, 288. Премьер, что мог бы сделать мудрый, 321. См. Виндбэг. Священник, благородный, 300. Хвастовство, оглушительный взрыв, 177. Пуританизм, уступающий место приличному формализму, 209. Пьюзизм, 146, 364. Шарлатаны и мнимые герои, 33, 103, 177, 185, 277. Квакер-фабрикант, забота о своих рабочих, 343, 361. Арифмометр, странное состояние нашего, 204. Реформа, как благотворительность, должна начинаться дома, 43. Религия, великая небесная неоспоримость, 76, 84, 145; наша религия ушла, 171; всякая истинная работа — религия, 250; глупая тяга к «новой религии», 280, 287; внутренний свет души человека, 281. См. Молитва, Поклонение. Ричард I. См. Львиное Сердце. Роберт де Монфор, 136. Роквуд, мистер, 55. Римские завоевания, 201. Рим, тур в, в двенадцатом веке, 88. Русские, молчаливые, чего-то стоят, 198, 201; царь России, 225. Святые и грешники, 68. Сэм-Слики, бродячие, 346. Самсон, монах, учитель послушников, 77; его происхождение, сон и посвящение св. Эдмунду, 87; отправлен в Рим, 88; домашние треволнения, 90; молчание и усталость, 93; хотя слуга слуг, его слова все имеют значение, 97; избран аббатом, 102; прибытие в Бери-Сент-Эдмундс, 105; начало работы, 108, 112; его расположение к подходящим людям, 117; не забывающий доброты, 118; справедливый ясносердечный человек, 119; гостеприимство и стоицизм, 121; беды и триумфы, 124; в парламенте, 131; практическое благочестие, 139; епископ Илийский перехитрен, 141; король Ричард выдержан, 143; ревностный интерес к Крестовым походам, 144; проблеск тела св. Эдмунда, 149; кульминационная точка его существования, 155. Санитарная реформа, 326. Сатана, настоящий, который есть сейчас, 302. Зауэртейг, о природе, 35; наше почтение к смерти и к жизни, 155; настоящий ад англичан, 182; модные остроумцы, 189; символическое влияние умывания, 289. Саксонская гептархия, 17. Шнюспель, выдающийся романист, 70. Шотландские ковенантеры, 278. Шотландия, нужда в, 5. Скотт, сэр В., на Апеннинах, 345. Эгоизм, 36, 41. Молчание, бесценный талант, 120, 201, 298; непостижимая глубина, 249, 251; два молчания вечности, 283. Скользящие шкалы, 223, 231. См. Хлебные законы. Солдат, 321. Печаль, поклонение, 192. Душа и совесть, потребность в, 32, 98, 237, 287; чтобы спасти «расход соли», 62; человек утратил свою душу, 172, 191. Речь и жаргон, разница между, 31; изобретение членораздельной речи, 161; неискренняя речь, 189; говорящий человек, ужасно отклоняющийся от сути, 301. См. Молчание. Загадка сфинкса жизни, 10, 17; наша загадка сфинкса, 22. Кружащиеся дервиши, 319. Законы о роскоши, 269. Спрос и предложение, 232. Портняжное искусство, символизм, 267. Налоги, где возложить новые, 304. Слезы, прекраснейший вид, 70. Тейфельсдрек о демократии, 267. Теория, человек, 199. Терсит, 352. Тридцать девять статей, 280. Инструменты и человек, 308, 310. Единодушие в глупости, 179. Бессознательное, единственно полное, 145. Вселенная, общий верховный суд, 13, 31, 225; великое непонятное «возможно», 171; ставшая обманом, каким ее считали, 190; нищенская вселенная, 234; вселенная, созданная законом, 284. Невидимое, 255. Неразумие, безошибочные плоды, 39. Вакуум, и безмятежная синева, 234. Лакеи и герои, 32, 103, 185, 273, 360; лондонские лакеи, ежегодно увольняемые на улицы, 342. См. Лакеи. Плата, честная дневная за честный дневной труд, 24, 253. Уоллес, долг Шотландии перед, 16. Умывание, символическое влияние, 289. Богатство, истинное, 345, 362. Веймар, герцог, 350. Вильгельм Завоеватель, 83, 241; человек самого блестящего проницания и сильного львиного сердца, 265; не стервятник-боец, а доблестный правитель, 302. Вильгельм Сакриста, 74, 86, 91, 101, 115. Вильгельм Руфус, 302, 306; ссора Руфуса и Ансельма — великая ссора, 307. Виндбэг, сэр Джабеш, 166, 275. Мудрость, как она должна бороться с глупостью, 91, 92, 97, 163, 264; чем выше мудрость, тем ближе ее родство с безумием, 256; мудрейший путь для каждого человека, 271; мудрые и храбрые, по сути, один класс, 300, 303, 366; жизнь одаренных не детская игра, а битва и суровое паломничество, 357. Остроумцы, модные, 189. Женщины, прирожденные поклонницы, 70. Работа, всемирно накопленная, 164; бесконечная надежда в работе, 183, 244; всякая работа благородна, 192; и вечна, 195; работа, которую он сделал, — воплощение человека, 198, 246; работа есть поклонение, 250, 288; всякая работа — превращение безумия в здравие, 256. См. Труд. Работные дома, в которых нельзя сделать никакой работы, 4. Рабочая аристократия, 216, 222, 335, 366; становящаяся задушенной, 228. Рабочие, английские, неспособные найти работу, 4, 23; невыносимая участь, 261. Поклонение, формы, 162; сценическая теория, 174; обезьяноподобное, 190; истиннейшее, 250, 288. См. Религия. Человеческое достоинство и никчемность, 103. См. Пандарус. Трансценденталисты янки, 363.

КОНЕЦ «ПРОШЛОГО И НАСТОЯЩЕГО».

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ PROJECT GUTENBERG™