ПАРИЖ

КАКИМ ОН БЫЛ И КАКИМ СТАЛ;

ИЛИ

Очерк французской столицы,

ИЛЛЮСТРИРУЮЩИЙ

ПОСЛЕДСТВИЯ РЕВОЛЮЦИИ

В ОТНОШЕНИИ

НАУК, ЛИТЕРАТУРЫ, ИСКУССТВ, РЕЛИГИИ, ОБРАЗОВАНИЯ, НРАВОВ И РАЗВЛЕЧЕНИЙ;

ВКЛЮЧАЮЩИЙ ТАКЖЕ

Достоверное описание наиболее примечательных национальных учреждений и общественных зданий.

В серии писем,

НАПИСАННЫХ АНГЛИЙСКИМ ПУТЕШЕСТВЕННИКОМ

В 1801–1802 ГОДАХ,

ДРУГУ В ЛОНДОН.

Ipsâ varietate tentamus efficere, ut alia aliis, quædem fortasse omnibus placeant. PLIN. Epist.

ТОМ I

ЛОНДОН

1803

ПРЕДИСЛОВИЕ.

В ходе этого сочинения читатель встретит несколько ссылок на план Парижа, который предполагалось поместить в начале книги; однако это намерение было сорвано разрывом отношений между двумя странами, вследствие чего экземпляры всего тиража были задержаны в Кале, и автор надеется, что это извинение будет принято в качестве объяснения данного упущения.

СОДЕРЖАНИЕ.

ТОМ ПЕРВЫЙ.

Новая организация Национального института

ВВЕДЕНИЕ

ПИСЬМО I. После ратификации предварительного мирного договора автор покидает Лондон и направляется в Париж — 16 октября 1801 года он прибывает в Кале — Очевидные последствия мира — Получив паспорт, он отправляется в Париж в сопровождении французского морского офицера.

ПИСЬМО II. Путешествие из Кале в Париж — Улучшение состояния сельского хозяйства — Ни одна из французских канонерских лодок у Булони не была пришвартована цепями во время атаки — Сен-Дени — Общая зачистка, проведенная в 1793 году среди захоронений в этом аббатстве — Прибытие в Париж — По всей Франции установлены заставы — Таможенный досмотр.

ПИСЬМО III. Объекты, которые прежде всего поражают наблюдателя по прибытии в Париж после десяти- или двенадцатилетнего отсутствия — Шум на улицах значительно уменьшился после революции — Ливрей не видно — Улицы стали менее опасны для пешеходов, чем прежде — Визиты, нанесенные автором разным лицам — Цена на жилье почти удвоилась с 1789 года — Автор снимает комнаты в частном доме.

ПИСЬМО IV. Климат Парижа — Термолампы, или печи, которые дают свет и тепло на экономичной основе — Шпага, эфес которой был украшен алмазом Питта, и другие ценности, преподнесенные Первому консулу.

ПИСЬМО V. План, по которому написаны эти письма.

ПИСЬМО VI. Описание Лувра, или Национального дворца искусств и наук — Старый Лувр — Ужасы Варфоломеевской ночи — Из этого дворца Карл IX стрелял по собственным подданным — Пристройки, последовательно возводившиеся разными королями — Бернини, вызванный Людовиком XIV, заложил фундамент Нового Лувра и вернулся в Италию — Перро создал прекрасную колоннаду Лувра, шедевр французской архитектуры — Анекдот о королеве Англии, вдове Карла I — Публичная выставка произведений французской промышленности.

ПИСЬМО VII. Центральный музей искусств — Галерея антиков — Описание различных залов и наиболее примечательных статуй, содержащихся в них, с оригинальными наблюдениями ученого знатока Висконти.

ПИСЬМО VIII. Описание Галереи антиков и ее шедевров скульптуры, продолжение и окончание — Благородный пример, поданный французами, открывшими свои музеи и национальные учреждения для публичного осмотра — Либеральное снисхождение, проявленное к иностранцам.

ПИСЬМО IX. Завтрак у генерала А----и — Монмартр — Вид, открывающийся оттуда — Театры.

ПИСЬМО X. Полицейские правила, которые должен соблюдать иностранец по прибытии во французскую столицу — Пьесы, представленные в театре Лувуа — Описание Дворца правительства, или дворца Тюильри — Он был построен Екатериной Медичи, расширен Генрихом IV и Людовиком XIII и закончен Людовиком XIV — Десятое августа 1792 года в описании участника той памятной сцены — Число жизней, потерянных в тот день — Продажа мебели, гардероба короля и другого имущества, найденного во дворце — Площадь Карусель — Знаменитые кони из позолоченной бронзы, привезенные из Венеции и установленные здесь — Судьба Франции, висевшая на волоске — Падение Робеспьера и его приспешников.

ПИСЬМО XI. Резня заключенных в Париже в сентябре 1792 года — Частный бал — Французы значительно улучшили свои навыки в танцах — Описание вальса — Наряды женщин.

ПИСЬМО XII. Бонапарт — Большой ежемесячный парад — Ловкость Первого консула при посадке на коня — Консульская гвардия, удивительно красивый корпус людей — Лошади французской кавалерии, невзрачные на вид, но способные переносить усталость и лишения.

ПИСЬМО XIII. Сад Тюильри — Этот сад сейчас содержится в лучшем порядке, чем при монархии — Недавно построенный дом Вери, ресторатора — Этот квартал напоминает о самых примечательных событиях в истории революции — Площадь Согласия — Ее название резко контрастирует с огромным числом жертв, принесенных здесь — Казнь короля и королевы, Филиппа Эгалите, Шарлотты Корде, мадам Ролан, Робеспьера и многих других — Беспрецедентная быстрота, введенная при умерщвлении людей с помощью гильотины — Гильотен, изобретатель или усовершенствователь этого инструмента, умирает от горя — Малое впечатление, оставшееся в умах зрителей этих кровавых сцен — Лорд Корнуоллис прибывает в Париж.

ПИСЬМО XIV. Национальный праздник в честь мира, отпразднованный в Париже 18 брюмера X года (9 ноября 1801 года) — Гарнерен и его жена поднимаются на воздушном шаре — Блеск иллюминации — Смешной случай.

ПИСЬМО XV. Описание праздника, продолжение — Очевидная апатия народа — Песни, сочиненные в ознаменование этого радостного события — Имитация одной из них.

ПИСЬМО XVI. Галерея Лувра — Салон Лувра — Итальянская школа — Упоминание наиболее примечательных картин в коллекции с оригинальными замечаниями о мастерах Висконти — Прием лорда Корнуоллиса в Париже.

ПИСЬМО XVII. Галерея Лувра, продолжение — Французская школа — Фламандская школа — Картины в Салоне смотрятся гораздо выгоднее, чем в Галерее — Галерея Аполлона — Эти превосходные хранилища лучших произведений искусства открыты для публики без разбора.

ПИСЬМО XVIII. Пале-Рояль, ныне называемый Дворцом Трибуната — Его строительство начато в 1629 году кардиналом Ришелье, который дарит его Людовику XIII — Он становится собственностью Орлеанского дома — Анекдот о Регенте — Значительные изменения, внесенные в этот дворец — Сад Дворца Трибуната — Этот сад окружен рядом красивых зданий, возведенных в 1782 году герцогом Орлеанским, тогда герцогом Шартрским — Цирк, сгоревший в 1797 году — Контраст между публикой, которую можно было увидеть здесь в 1789 и в 1801 годах — Пале-Рояль, театр политических потрясений — Взаимная вражда королевы и герцога Орлеанского, которая впоследствии привела этих великих особ на эшафот — Их дурной пример, которому подражала знать обоих полов — Проекты каждого из них потерпели крах — Малодушие герцога было препятствием для его амбиций — Он истощил свое огромное состояние, чтобы привлечь сторонников и обеспечить привязанность народа — Его заключение, суд и смерть.

ПИСЬМО XIX. Дворец Трибуната, воплощение всех ремесел Парижа — Запрещенные публикации — Фиктивные аукционы — Магазины доверия с фиксированными ценами — Две спекуляции довольно любопытного характера, основанные там с успехом — Пале-Рояль, водоворот распутства — План Мерлена из Дуэ по очистке этих Авгиевых конюшен.

ПИСЬМО XX. Чай, своего рода светский прием — Контраст в образе жизни парижан до и после революции — Описание маленьких ужинов — Англичанин превосходит всех французских бонвиванов старого режима.

ПИСЬМО XXI. Общественные места различного рода — Их название и количество — Контраст между внутренней полицией, установленной сейчас в театрах Парижа, и той, что существовала до революции — Восхитительные правила, принятые в настоящее время для поддержания порядка у дверей театров — Сравнительно небольшое количество карет, ожидающих сейчас у Большой французской оперы.

ПИСЬМО XXII. Дворец Законодательного корпуса — Описание зала заседаний этого органа — Открытие сессии — Речь президента — Лорд Корнуоллис и его свита присутствуют на этом заседании — Описание маленьких апартаментов бывшего Бурбонского дворца.

ПИСЬМО XXIII. Хлебный рынок — Легкость крыши купола — Ежегодное потребление хлебного зерна в Париже — Астрологи — В прежние времена их число в Париже превышало 30 000 — Предсказатели судьбы нынешнего дня — Церковь Сен-Эсташ — Турвиль, храбрый противник адмирала Рассела, не имел эпитафии — Описание праздников разума.

ПИСЬМО XXIV. Музей французских памятников — Меры, принятые Учредительным собранием, чтобы остановить прогресс вандализма — Многие шедевры живописи, скульптуры и архитектуры уничтожены в различных частях Франции — Грегуар, бывший епископ Блуа, публикует три отчета, чтобы разоблачить безумие нерелигиозного варварства, которые заслуживают особого внимания — Они спасли от разрушения многие ценные предметы в провинциях — Античные памятники, найденные в 1711 году при раскопках фундамента древней церкви Парижа — Неутомимые усилия Ленуара, хранителя этого музея — Залы этого музея оформлены в соответствии с точным характером, присущим каждому веку, и памятники расставлены в них в историческом и хронологическом порядке — Гробницы Хлодвига, Хильдеберта и Хильперика — Статуи Карла Великого, Людовика IX и Карла, его брата, вместе со статуями королей, последовательно появлявшихся в этом веке вплоть до короля Иоанна — Гробницы Карла V, Дюгеклена и Сансера — Мавзолеи Людовика Орлеанского и Валентины Миланской — Статуи Карла VI, Рене Орлеанского, Филиппа де Коммина, Людовика XI, Карла VII, Жанны д'Арк, Изабеллы Баварской — Гробница Людовика XII — Трагическая смерть Карла Злого.

ПИСЬМО XXV. Музей французских памятников, продолжение — Гробницы Франциска I, Валуа и Дианы де Пуатье — Характер этой знаменитой женщины — Статуи Тюренна, Конде, Кольбера, Лафонтена, Расина и Людовика XIV — Мавзолеи кардиналов Ришелье и Мазарини — Статуи Монтескье, Фонтенеля, Вольтера, Руссо, Гельвеция, Кребийона и Пирона — Гробницы Мопертюи, Келюса и маршала д'Аркура — Этот музей содержит хронологию памятников, как античных, так и современных, от 2500 лет до нашей эры до настоящего времени, начиная с памятников Древней Греции и следуя всем градациям искусства от его колыбели до его дряхлости — Гробница Элоизы и Абеляра.

ПИСЬМО XXVI. Обед у генерала А----и — Разница в продолжительности такой трапезы сейчас и до революции — Предок генерала, Франсуа А----и, спроектировал и завершил знаменитый Лангедокский канал — Военное депо — Такое учреждение очень нужно в Англии — Его признанная полезность побудила Австрию, Испанию и Португалию сформировать другие подобные — Географические и топографические богатства этого депо.

ПИСЬМО XXVII. Бульвары — Их протяженность — Развлечения, которые они предлагают — Порт Сен-Дени — Анекдот о Карле VI — Порт Сен-Мартен — Ла Мадлен — Бродячие фокусники — Средства, которые они используют, чтобы привлечь любопытство.

ПИСЬМО XXVIII. Французские фонды и государственный долг — Предполагаемая ликвидация аннуитета, принадлежавшего иностранцу до войны и еще не ликвидированного — Стоимость франка.

ПИСЬМО XXIX. Большой ежемесячный парад — Этикет, соблюдаемый по этому случаю в апартаментах дворца Тюильри — Бонапарт — Его внешность — Его общественный характер в Париже — Препятствие, с которым столкнулся Первый консул при возвращении с парада — Елисейские поля — Игры и развлечения, практикуемые там — Лошади, привезенные из Марли на это место, шедевры двух знаменитых скульпторов, Кусту — Сравнение, которое они дают политикам.

ПИСЬМО XXX. Мадонна ди Фолиньо — Описание метода, используемого французскими художниками для переноса с доски на холст этого знаменитого шедевра Рафаэля.

ПИСЬМО XXXI. Пон-Нёф — Генрих IV — Его популярность — Исторический факт, касающийся причины его убийства, выведенный на свет — Сена, разлитая от дождей — Она представляет собой унылое зрелище по сравнению с Темзой — Огромное количество прачек — Самаритянка — Чистильщики обуви на Пон-Нёф — Их торговля пришла в упадок — Офицеры-вербовщики — Приманки, которые они раньше использовали, теперь стали ненужными вследствие призыва — Анекдот о британском офицере, на которого положил глаз французский вербовщик — Последовавшее разочарование.

ПИСЬМО XXXII. Балы сейчас очень многочисленны каждый вечер в Париже — Бал в Салоне иностранцев — Описание женщин — Сравнение между французскими и английскими дамами — Характер мадам Тальен — Щедрость, стойкость и величие души, проявленные женщинами в самые бедственные периоды революции — Анекдот о молодом французе, пораженном вдовой — Привязанность, основанная на несколько схожих обстоятельствах, записанная историками Генриха III Французского — Симпатия и ее последствия.

ПИСЬМО XXXIII. Пон-Насьональ, ранее называвшийся Пон-Руаяль — Анекдот о Генрихе IV и лодочнике — Взгляд с этого моста — Набережные Парижа — Галиот Сен-Клу — Мост Согласия — Париж, осажденный шведами, датчанами и норманнами в 885 году — Сена, покрытая их судами на протяжении двух лье — Судно поднимается по Сене от Руана до Парижа за четыре дня — Инженеры всегда считали возможным сделать Сену судоходной от ее устья до столицы для судов определенного тоннажа — Богатства, приносимые торговлей, прокладывают путь к краху государств, так же как и расширение их завоеваний.

ПИСЬМО XXXIV. Французская литература — Эффекты, произведенные на нее революцией — Науки предпочитаются литературе, и по какой причине — Французское правительство льстило литераторам и художникам; но солидные знаки отличия были зарезервированы для людей науки — Эпическая поэзия — Трагедия — Комедия — Романы — Моральная басня — Мадригал и эпиграмма — Романс — Лирическая поэзия — Песня — Журналы.

ПИСЬМО XXXV. Пон-о-Шанж — Дворец правосудия — Когда-то королевская резиденция — Банкет, данный там в 1313 году Филиппом Красивым, на котором присутствовали Эдуард II и его королева Изабелла — Изменения, которые претерпел этот дворец вследствие того, что в разное время был частично превращен в пепел — Мадам Ла Мотт публично высечена — В 1738 году Людовик XVI провел здесь знаменитое заседание суда, на котором Д'Эпремениль нанес первый удар по королевской власти — Он был сослан на остров Святой Маргариты — После того как он подстрекал все парламенты против королевской власти, он снова стал смиренным слугой короны — После революции Дворец правосудия был местом заседания Революционного трибунала — Дюма, его председатель, предложил собрать там пять или шесть сотен жертв за один раз — На следующий день он был приговорен к смерти тем же трибуналом — Дворец правосудия, ныне место заседания различных трибуналов — Большая палата, заново украшенная в античном стиле — Консьержери, место заключения Лавуазье, Мальзерба, Кондорсе и др. — Стойкость, проявленная несчастной Марией-Антуанеттой после ее осуждения — Пон-Сен-Мишель — Пон-Нотр-Дам — Собор Нотр-Дам — Анекдот о Пипине Коротком — Опустошения, совершенные в этом соборе — Медальоны Абеляра и Элоизы, которые можно увидеть возле Нотр-Дам перед домом, где проживал Фюльбер, ее предполагаемый дядя — Пти-Пон — Пон-о-Дубль — Пон-Мари — Рабочие, занятые сейчас в строительстве трех новых мостов — Пон-де-ла-Турнель.

ПИСЬМО XXXVI. Париж — очаровательное местопребывание для состоятельного человека — Резюме его преимуществ — Идалиум — Тиволи — Фраскати — Пафос — Фантасмагория Робертсона — Фицджеймс, знаменитый чревовещатель — Метод превращения теневого театра в зрелище, несколько похожее на представление фантасмагористов.

ПИСЬМО XXXVII. Париж — самое печальное место в мире для человека без денег — Рестораторы — В 1765 году Буланже впервые пришла в голову идея восстановить истощенные животные функции ослабленных парижан — Он нашел много подражателей — Рестораторы, чтобы сделать свой бизнес выгодным, объявляют себя трактирщиками — Барьер — Бовилье, Робер, Ноде и Вери оспаривают пальму первенства в искусстве Апиция — Описание заведения Бовилье — Его меню — Расходы на обед у модного ресторатора в Париже — Контраст между заведениями такого рода, существовавшими до революции, и теми, что в моде в наши дни — Дешевые закусочные — Компания, которую сейчас можно встретить в модном месте хорошего угощения, по сравнению с той, что видели здесь в прежние времена — Отдельные кабинеты — Использование, для которого они применяются — Преимущества ресторатора — Бовилье уделяет большое внимание своим гостям — Чистые и расторопные официанты — Это заведение управляется удивительно хорошо.

ТОМ ВТОРОЙ.

ПИСЬМО XXXVIII. Национальное учреждение для глухонемых — Франция обязана филантропу аббату де л'Эпе открытием способа их обучения — Оно было значительно улучшено Сикаром, нынешним директором — Объяснение его системы обучения — Глухонемых обучают грамматике, метафизике, логике, религии, использованию глобусов, географии, арифметике, истории, естественной истории, искусствам и ремеслам — Почти все, что ими используется, сделано ими самими — Уроки анализа, которые удивляют зрителей.

ПИСЬМО XXXIX. Публичные женщины — Карл Великий пытается изгнать их из Парижа — Его дочери, хотя и были склонны к незаконным удовольствиям, умирают, оплакиваемые всеми — Дочери Божьи — Кающиеся или раскаявшиеся дочери — Куртизанки — Роскошь, проявляемая в их экипажах и домах — Содержанки — Оперные танцовщицы — Тайная полиция, поддерживаемая Людовиком XVI в 1792 году — Гризетки — Женщины легкого поведения — Француженка в тридцать лет становится отличным другом — Мнение Руссо об этом особом классе женщин в Париже.

ПИСЬМО XL. Национальное учреждение для трудолюбивых слепых — Обстоятельство, которое послужило причиной этого учреждения — Валентен Аю, его основатель, нашел свой проект поддержанным Филантропическим обществом — Его план обучения подробно изложен — Музей слепых — После двух или трех уроков слепой ребенок здесь учится читать самостоятельно без дальнейшей помощи какого-либо учителя.

ПИСЬМО XLI. Театр искусств и Республики, или Большая французская опера — Старый оперный театр сгорел, а новый был построен и открыт за 72 дня — Описание нынешнего здания — Оперы Глюка; также оперы Пиччини и Саккини — Глюкисты и пиччинисты — Пение — самое слабое звено во французской опере — Заслуги певцов обоих полов — Хоры очень полные — Оркестр знаменит — Первый консул, будучи очень пристрастным к итальянской музыке, посылает в ту страну гармонии, чтобы приобрести лучшие музыкальные композиции.

ПИСЬМО XLII. Танцы улучшились во Франции — Эффект некоторых балетов — Новер и Гардель впервые вводят их на французской сцене — Быстрая смена декораций — Заслуги танцоров обоих полов — Настоятель церкви Сен-Рош отказывается допустить в эту церковь тело мадемуазель Шамерой — Танцоры в частном обществе теперь подражают тем, кто делает танцы своей профессией — Выручка оперы.

ПИСЬМО XLIII. Новый год все еще празднуется в Париже 1 января — Обычаи, которые преобладают там по этому случаю — Отчет Денона о французской экспедиции в Египет — Эта страна была колыбелью искусств и наук — Фурье подтверждает теорию Дюпюи относительно происхождения и т. д. фигур Зодиака.

ПИСЬМО XLIV. Дом инвалидов — Он был спроектирован Генрихом IV и возведен Людовиком XIV — Храм Марса — К его аркам подвешены знамена и цвета, взятые у врага — Среди них только два британских флага — Памятник Тюренну — Обстоятельства его смерти — Купол Инвалидов — Его трапезные и кухни — Анекдот о Петре Великом — Размышления об учреждениях такого рода — Марсово поле — Военная школа — Различные сцены, театром которых было Марсово поле — Смерть Байи — Современные национальные праздники во Франции, скромная имитация Олимпийских игр.

ПИСЬМО XLV. Цель различных ученых и научных учреждений, которые до революции проводили свои заседания в Лувре — Анекдот о кардинале Ришелье — Национальный институт искусств и наук — Организация этого ученого органа — Описание апартаментов Института — Отчет о его публичном ежеквартальном собрании 15 нивоза X года (5 января 1802 года) — Брак мадемуазель Богарне с Луи Бонапартом.

ПИСЬМО XLVI. Опера-буффа — Итальянские комедианты, приехавшие в Париж в 1788 году, оказали быстрое влияние на музыкальный вкус французской публики — Исполнители новой итальянской труппы — Произведения Чимарозы, Паизиелло и др. — Мадам Болла.

ПИСЬМО XLVII. Современное состояние общественного богослужения — Резюме деятельности конституционного духовенства — Национальные соборы Галликанской церкви, проводимые в Париже — Поведение Папы Пия VII — Кардинал-легат Капрара прибывает в Париж — Конкордат подписан — Последующие сделки.

ПИСЬМО XLVIII. Пантеон — Описание этого здания — Марат и Мирабо пантеонизированы и депантеонизированы — Останки Вольтера и Руссо перенесены сюда — Пантеон в опасности обрушения — Это опасение больше не существует — Бонапарт покидает Париж и направляется в Лион.

ПИСЬМО XLIX. Научные общества Парижа — Филотехническое общество — Свободное общество наук, литературы и искусств — Атеней искусств — Филоматическое общество — Академическое общество наук — Гальваническое общество — Общество изящной словесности — Академия законодательства — Наблюдатели человека — Атеней Парижа.

ПИСЬМО L. Кофейни — Характер компании, которая их посещает — Контраст между кофейнями нынешнего и прежнего времени — Кофе впервые представлен в Париже в 1669 году турецким послом — Механическое кафе — Подземные кофейни Пале-Трибуната.

ПИСЬМО LI. Народное образование — Древние колледжи и университеты заменены начальными школами, средними школами, лицеями и специальными школами — Национальные ученики — Ежегодная стоимость этих учреждений — Контраст между старой системой образования и новым планом, недавно организованным.

ПИСЬМО LII. Модистки — Наблюдение Монтескье о приказах прекрасного пола — Модистка — очень обширная отрасль торговли в Париже — Бал в Опере — Наряды мужчин и женщин — Приключения — главная цель тех, кто посещает эти маскарады.

ПИСЬМО LIII. Французский театр Республики — Описание здания — Список репертуарных пьес — Имена их авторов — Фабр д'Эглантин — Его «Филент Мольера» — шедевр — Несколько слов о его авторе — Ла Шоссе, отец драмы, трагикомического вида драматического произведения.

ПИСЬМО LIV. Основные исполнители трагедии во Французском театре — Ванхов, Монвель, Сен-При и Ноде — Тальма и Лафон — Сен-Фаль, Дамас и Дюпон — Мадам Рокур и Вестрис — Мадам Флери, Тальма, Бургуэн и Вольне — Мадам Сюэн и Тенар — Дебют мадемуазель Дюшенуа; мадам Ксавье и мадемуазель Жорж — Беспорядочное поведение дюшеннистов, которые разбиты жоржистами.

ПИСЬМО LV. Основные исполнители комедии во Французском театре — Ванхов и Ноде — Моле, Флери и Батист-старший — Сен-Фаль, Дюпон, Дамас и Арман — Гранмениль и Комон — Дюгазон, Дазенкур и Ларошель — Мадемуазель Конта и Мезери — Мадам Тальма — Мадемуазель Марс, Бургуэн и Гро — Мадемуазель Лашассень и Тенар — Мадемуазель Девьен и Дебросс — Контраст между состоянием французской сцены до и после революции.

ПИСЬМО LVI. Французские женщины любят появляться в мужской одежде — Костюм французских дам — Контраст, который он сейчас представляет с тем, что носили раньше — Изменение в их одежде способствовало укреплению их конституции — Женщины в Париже чрезвычайно чистоплотны — Сейчас очень здоровы.

ПИСЬМО LVII. Занятия в колледжах и университетах прерываются бандами повстанцев — Коллеж де Франс — Это единственное учреждение в стране, где каждая отрасль человеческого знания преподается в полном объеме — Был основан Франциском I — Споры между этим новым колледжем и университетом — Его растущий прогресс — Улучшения в науках, распространяемые обучением этого колледжа — Его нынешнее состояние.

ПИСЬМО LVIII. Театр Комической оперы — Авторы, которые снабжали его репертуарными пьесами, и композиторы, которые положили их на музыку — Основные исполнители в этом театре — Элевью, Гаводан, Филипп и Гаво — Шенар, Мартен, Резикур, Жюльен и Моро — Солье и Сен-Обен — Дозенвиль и Лесаж — Мадам Сен-Обен, Сьо, Лесаж, Кретю, Филис-старшая, Гаводан и Пинжене — Мадам Дюгазон, Филипп и Гонтье.

ПИСЬМО LIX. Франция обязана своим спасением ученым — Политехническая школа — Ее цель — Ее формирование и последующий прогресс — Изменения, недавно внесенные в это интересное учреждение.

ПИСЬМО LX. Карманники и мошенники — Анекдот о женщине-мошеннице — Анекдот о мошеннике — Домушники — Шоферы — Новый вид убийц — Гревская площадь — Наказание для воров восстановлено — На континенте дамы стекаются на казнь преступников.

ПИСЬМО LXI. Школы для общественных служб — Политехническая школа, великий питомник, откуда ученики пересаживаются в школы артиллерии, военных инженеров, мостов и дорог, шахт, морских инженеров и навигации — Отчет об этих школах — Французский пританей — Специальные школы — Специальная школа живописи и скульптуры — Конкурсы — Национальная школа архитектуры — Консерватория музыки — Современное состояние музыки во Франции — Музыка сотворила чудеса в возрождении мужества французских солдат — Французы не меньше обязаны Руже де Лилю, автору Марсельезы, чем спартанцы Тиртею — Бесплатная школа рисования — Ветеринарная школа — Новые специальные школы, которые будут созданы во Франции.

ПИСЬМО LXII. Похороны — В них не было середины при старом режиме — Церемонии, соблюдавшиеся ранее — Те, что практикуются в наши дни — Браки — Контраст, который они представляют.

ПИСЬМО LXIII. Публичные библиотеки — Национальная библиотека — Ее приобретения после революции — Школа живых восточных языков.

ПИСЬМО LXIV. Библиотека Мазарини — Библиотека Пантеона — Библиотека Арсенала — Арсенал — Другие библиотеки и литературные депо в Париже.

ПИСЬМО LXV. Танцы — Номенклатура танцоров в Париже, от самых богатых классов до самых бедных — Нищие составляют последнее звено цепи.

ПИСЬМО LXVI. Бюро долгот — Оно находится в более широком масштабе, чем Совет по долготам в Англии — Национальная обсерватория — Подземные карьеры, которые предоставили камень, из которого построены большинство домов в Париже — Меры, принятые для предотвращения поглощения зданий в Париже этими обширными лабиринтами — Современное состояние обсерватории — Лаланд, Мешен и Бувар — Кароше и Ленуар — Лавуазье и Борда — Деламбр, Лаплас, Буркхардт, Видаль, Био и Пуассон — Новые французские веса и меры — Краткий отчет об операциях, используемых при измерении дуги земного меридиана — Таблица новых французских мер и весов — Их соответствие старым, а также английским.

ПИСЬМО LXVII. Морское депо — Учреждение, очень нужное в Англии.

ПИСЬМО LXVIII. Театр Лувуа — Пикар, директор этого театра, — Мольер своей труппы — «Великий город, или провинциалы в Париже» — Основные исполнители в этом театре — Пикар, Девиньи, Дорсан и Клозель — Мадемуазель Аделин, Мольер, Леско и мадам Моле — Театр Водевиля — Авторы, которые пишут для этого театра — Основные исполнители — Общественная злоба — главная поддержка этого театра.

ПИСЬМО LXIX. Монетный двор — Описание этого здания — Музей шахт — Сформирован М. Сажем — Расположение этого кабинета превосходно — Кабинет Совета шахт — Основные минеральные вещества, обнаруженные во Франции после революции.

ПИСЬМО LXX. Театр Монтансье — Основные исполнители — Амбигю-Комик — Любопытство иностранца может быть удовлетворено одним посещением каждого из малых театров Парижа.

ПИСЬМО LXXI. Полиция Парижа — Исторический очерк ее — Ее совершенства и несовершенства — Анекдот о министре полиции — Шпионы — Анекдот, который показывает отвращение, в котором их держат — Парижская полиция распространяется на зарубежные страны — Эта истина подтверждается двумя примечательными фактами — Во Франции нет хабеас корпус.

ПИСЬМО LXXII. Ученые спасли Францию, когда их страна была захвачена — Удивительные усилия, предпринятые французами по этому случаю — Анекдот, относящийся к Робеспьеру — Чрезвычайные ресурсы, созданные людьми науки — Средства, используемые для увеличения производства пороха, пушек и мушкетов — Продукция этих новых мануфактур контрастирует с продукцией старых — Территориальные приобретения французов — Карнавал возрожден в Париже.

ПИСЬМО LXXIII. Публичные игорные дома — Игорные академии, которые существовали в Париже до революции — Игорные дома, лицензированные полицией — Привилегия предоставления этих лицензий сдается в аренду частному лицу — Описание игорных домов — Анекдот о старом профессиональном игроке — Азартные игры преобладают во всех главных городах Франции — Оправдание старого правительства за поощрение азартных игр воспроизводится в наши дни.

ПИСЬМО LXXIV. Музей естественной истории, или Сад растений — Значительно расширен после революции — Одно из первых учебных заведений в Европе — Контраст между его прежним состоянием и тем, в котором он сейчас находится — Фуркруа, нынешний директор — Его красноречие — Коллекции в этом учреждении — Любопытные предметы, которые требуют особого внимания.

ПИСЬМО LXXV. Карнавал — Описание карнавала 1802 года — Карнавал современных времен, имитация Сатурналий древних — Был запрещен в течение нескольких лет после революции — Контраст между карнавалом при монархии и при республиканском правительстве.

ПИСЬМО LXXVI. Дворец Консервативного сената, или Люксембургский дворец — Мария Медичи, которой он был воздвигнут, умерла на чердаке — Он принадлежал Месье до революции — Улучшения в саду Сената — Национальный питомник, сформированный на прилегающем участке земли — Бастилия — Тампль — Его происхождение — Людовик XVI и его семья заключены в эту современную государственную тюрьму.

ПИСЬМО LXXVII. Современное состояние французской прессы — Свобода прессы — мера гражданской свободы — Сравнение между состоянием прессы во Франции и в Англии.

ПИСЬМО LXXVIII. Больницы и другие благотворительные учреждения — Отель-Дьё — Выдержка из отчета Академии наук об этом обиталище чумы — Реформы, введенные в нем после революции — Нынешний метод очистки французских больниц заслуживает того, чтобы быть принятым в Англии — Другие больницы в Париже — Приют материнства — Сальпетриер — Бисетр — Факультеты и коллегии врачей, а также коллегии и общины хирургов, замененные во Франции школами здоровья — Школа медицины Парижа — Франция наводнена шарлатанами — Новый закон для пресечения серьезного вреда, который они причиняют — Общество медицины — Бесплатная школа фармации — Свободное общество аптекарей — Изменения в преподавании и практике медицины во Франции.

ПИСЬМО LXXIX. Частные семинарии для молодежи обоих полов — Женское образование — Контраст между тем, что раньше получали в монастырях, и тем, что сейчас практикуется в современных французских пансионах.

ПИСЬМО LXXX. Постепенное возвеличивание Парижа — Его происхождение — Под названием Лютеция он был столицей Галлии — Рассказ Юлиана о нем — Осады, которые он выдержал — Последовательно украшался разными королями — Постепенное улучшение нравов его жителей — Быстрый взгляд на причины, которые улучшили их, от правления Филиппа Августа до правления Людовика XIV — Контраст между количеством общественных зданий до и после революции — Население Парижа по официальным документам — Древнее деление Парижа — Сейчас разделен на двенадцать мэрий — Барьеры и высокая стена, которыми он окружен — Анекдот о чиновнике барьеров, захватившем египетскую мумию.

ПИСЬМО LXXXI. Французская мебель — События революции способствовали улучшению вкуса лиц, связанных с мебельным делом — Контраст между стилем мебели в парижских домах в 1789–1790 и 1801–1802 годах — Гобелены, знаменитая национальная мануфактура гобеленов — Савоннери, национальная мануфактура ковров — Национальная мануфактура листового стекла.

ПИСЬМО LXXXII. Академия изящных искусств в бывшем Коллеже Наварры — Описание заведения Пиранези — Триста художников разных наций распределены по семи классам этой академии — Различные работы, выполненные здесь в живописи, скульптуре, архитектуре, мозаике и гравюре.

ПИСЬМО LXXXIII. Консерватория искусств и ремесел — Она содержит многочисленную коллекцию машин всех видов, используемых в механических искусствах — Гидравлический таран, недавно изобретенный Монгольфье — Модели любопытных зданий — Механические искусства во Франции испытали в большей или меньшей степени импульс, данный наукам — Введение испанских мериносов значительно улучшило французскую шерсть — Новые изобретения и открытия, принятые на французских мануфактурах — Характерное различие нынешнего состояния французской промышленности и того, в котором она была до революции.

ПИСЬМО LXXXIV. Общество поощрения национальной промышленности — Его происхождение — Его цели подробно изложены — Свободное общество сельского хозяйства — Среди бурь революции сельское хозяйство было улучшено во Франции — Причины этого улучшения — Нынешнее состояние сельского хозяйства кратко противопоставлено тому, которое существовало до революции — Стереотипные издания классиков Дидо — Преимущества, связанные с использованием стереотипа — Это изобретение приписывается Франции, но доказано, что оно принадлежит Британии — Типография Республики, самое полное типографское учреждение из существующих.

ПИСЬМО LXXXV. Современное состояние общества в Париже — В этом городе есть три очень разных вида общества — Описание каждого из них — Другие общества — не более чем уменьшенная копия предыдущих — Философия французов в забвении своих несчастий и потерь — Подписание окончательного договора объявлено звуком пушек — Вечером демонстрируется грандиозная иллюминация.

ПИСЬМО LXXXVI. Учтивость парижан по отношению к иностранцам — Лавочники в Париже завышают цены на свои товары — Меблированные комнаты — Их цена — Милорды английские теперь затмеваются русскими графами — Расходы на питание в Париже — Наемные и извозчичьи кареты — Значительно улучшились после революции — Плата за последние — Расходы на первых — Кабриолеты — Полицейские правила, касающиеся этих карет — Халатность кучеров теперь встречает должное наказание — Французские женщины удивляют забрызганных грязью иностранцев, гуляя по улицам в безупречных чулках — Валеты-де-плас — Их заработная плата увеличена — Общие наблюдения — Английский путешественник, посещая Париж, должен запастись рекомендательными письмами — Если англичанин не приобретает компетентного знания нравов страны, он терпит неудачу в том, что должно быть главной целью заграничного путешествия — Положение того, кто не приносит писем в Париж — Французы теперь делают различие только между отдельными лицами, а не между нациями — Все еще снисходительны к англичанам — Критика ненадлежащего поведения неразумных британских юношей.

ПИСЬМО LXXXVII. Развод — Нерасторжимость брака во Франции до революции, как полагали, способствовала прелюбодеянию — Теперь на это нельзя сослаться как на оправдание — Происхождение нынешних законов о разводе — Сравнение в этом отношении между французами и римлянами — Влияние этих законов, проиллюстрированное примерами — Сцена должна способствовать улучшению нравов — Во Франции мужчины винят женщин, стремясь оправдать собственные беспорядочные связи — Чтобы исправить женщин, мужчинам следует начать с исправления самих себя.

ПИСЬМО LXXXVIII. Автор отозван в Англию — Нищие — Улицы Парижа теперь менее наводнены ими, чем до революции — Ростовщики — Их число в Париже значительно возросло, и почему — Mont de Piété (ломбард) — Лотереи, ныне учрежденные в главных городах Франции — Роковые последствия этого стимула к азартным играм — Газеты — Их число значительно увеличилось — Журналы, пользующиеся наибольшим спросом — Бани — Описание бань Вижье (Bains Vigier) — Школа плавания — Телеграфы — Те, что в Париже, отличаются от используемых в Англии — Телеграфный язык может быть сокращен — Частные коллекции, наиболее заслуживающие внимания в Париже — Dépôt d'armes (оружейный склад) г-на Буте — Г-н Ренье, изобретательный механик — Причина, по которой автор ограничивает свои наблюдения столицей — Метаморфозы в Париже — Место, где находился знаменитый монастырь якобинцев, предназначено для рыночной площади — Искусства и науки стали популярны во Франции после революции — Автор приносит amende honorable (публичное покаяние), или признается в своей неспособности выполнить задачу, возложенную на него другом — Он покидает Париж.

НОВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО ИНСТИТУТА.[1]

3 плювиоза XI года (23 января 1803 г.) французское правительство приняло следующий декрет по этому вопросу.

Ст. I. Национальный институт, в настоящее время разделенный на три класса, отныне будет состоять из четырех, а именно:

Первый класс — Класс физических и математических наук.

Второй класс — Класс французского языка и литературы.

Третий класс — Класс истории и древней литературы.

Четвертый класс — Класс изящных искусств.

Нынешние члены Института и ассоциированные иностранные члены будут распределены по этим четырем классам. Комиссия из пяти членов Института, назначенных Первым консулом, представит ему план этого разделения, который будет представлен на одобрение правительства.

II. Первый класс будет сформирован из десяти секций, которые в настоящее время составляют первый класс Института, новой секции географии и навигации и восьми иностранных ассоциированных членов.

Эти секции будут составлены и различаться следующим образом:

MATHEMATICAL SCIENCES.
Geometrysixmembers.
Mechanicssixditto.
Astronomysixditto.
Geography and Navigationthreeditto.
General Physicssixditto.
PHYSICAL SCIENCES.
Chemistrysixditto.
Mineralogysixditto.
Botanysixditto.
Rural Economy and the Veterinary
Artsixditto.
Anatomy and Zoologysixditto.
Medicine and Surgerysixditto.

Первый класс назначит с одобрения Первого консула двух постоянных секретарей: одного по математическим наукам, другого — по физическим. Постоянные секретари будут членами класса, но не будут входить ни в одну из секций.

Первый класс может избрать шесть своих членов из числа других классов Института. Он может назначить сто корреспондентов из числа ученых мужей нации и иностранных государств.

III. Второй класс будет состоять из сорока членов.

На него возлагается, в частности, составление и совершенствование словаря французского языка. Что касается языка, он будет изучать важные произведения литературы, истории и наук. Сборник его критических замечаний будет публиковаться не реже четырех раз в год.

Он назначит из числа своих членов и с одобрения Первого консула постоянного секретаря, который продолжит оставаться одним из шестидесяти членов, составляющих класс.

Он может избрать двенадцать своих членов из числа членов других классов Института.

IV. Третий класс будет состоять из сорока членов и восьми иностранных ассоциированных членов.

Изучение языков, древностей и украшений, истории, а также всех моральных и политических наук, насколько они относятся к истории, будет предметом его исследований и трудов. Он будет особенно стремиться обогатить французскую литературу произведениями греческих, латинских и восточных авторов, которые еще не были переведены.

Он будет заниматься продолжением дипломатических коллекций.

С одобрения Первого консула он назначит из числа своих членов постоянного секретаря, который будет одним из сорока членов, составляющих класс.

Он может избрать девять своих членов из числа членов других классов Института.

Он может назначить шестьдесят национальных или иностранных корреспондентов.

V. Четвертый класс будет состоять из двадцати восьми членов и восьми иностранных ассоциированных членов. Они будут разделены на секции, названные и составленные следующим образом:

Paintingtenmembers.
Sculpturesixditto.
Architecturesixditto.
Engravingthreeditto.
Music (composition)threeditto.

С одобрения Первого консула он назначит постоянного секретаря, который будет членом класса, но не будет входить в состав секций.

Он может избрать шесть своих членов из числа других классов Института.

Он может назначить тридцать шесть национальных или иностранных корреспондентов.

VI. Ассоциированные иностранные члены будут иметь право совещательного голоса только по вопросам, касающимся наук, литературы и искусств. Они не будут входить в состав какой-либо секции и не будут получать жалования.

VII. Нынешние ассоциированные члены Института, разбросанные по всей Республике, войдут в число ста девяноста шести корреспондентов, прикрепленных к классам наук, изящной словесности и изящных искусств.

Корреспонденты не могут принимать титул членов Института. Они должны отказаться от звания корреспондентов, когда примут постоянное местожительство в Париже.

VIII. Назначения на вакантные должности будут производиться каждым из классов, в которых эти вакансии возникнут. Избранные лица должны быть утверждены Первым консулом.

IX. Члены четырех классов имеют право взаимно посещать закрытые заседания каждого из них и зачитывать там доклады, если они подали соответствующий запрос.

Они будут собираться четыре раза в год как единый орган Института, чтобы отчитываться друг перед другом о своих делах.

Они будут совместно избирать библиотекаря и помощника библиотекаря, а также всех агентов, которые принадлежат Институту в целом.

Каждый класс представит на одобрение правительства особые статуты и правила своего внутреннего распорядка.

X. Каждый класс будет проводить ежегодно публичное заседание, на котором будут присутствовать остальные три.

XI. Институт будет ежегодно получать из государственной казны 1500 франков на каждого своего члена (не считая ассоциированных), 6000 франков на каждого из своих постоянных секретарей и сумму на свои расходы, которая будет определяться каждый год по запросу Института и включаться в бюджет Министерства внутренних дел.

XII. В Институте будет административная комиссия, состоящая из пяти членов: двух от первого класса и по одному от каждого из остальных трех, назначенных соответствующими классами.

Эта комиссия будет регулировать на общих заседаниях, предписанных в ст. IX, все, что касается управления, общих целей Института и распределения средств между четырьмя классами.

Каждый класс впоследствии будет регулировать использование средств, которые были выделены на его расходы, а также все, что касается печати и публикации его мемуаров.

XIII. Каждый год каждый класс будет распределять призы, число и стоимость которых будут регулироваться следующим образом:

Первый класс — приз в 3000 франков.

Второй и третий классы — каждый по призу в 1500 франков.

А четвертый класс — большие призы по живописи, скульптуре, архитектуре и музыкальной композиции. Те, кто получит один из этих четырех больших призов, будут отправлены в Рим и будут содержаться за счет правительства.

XIV. Министр внутренних дел отвечает за исполнение настоящего декрета, который должен быть внесен в Бюллетень законов.

Сноска 1: Упоминается в письме XLV, том II настоящего труда. Вернуться к тексту

ВВЕДЕНИЕ.

При выпуске в свет литературного произведения обычай установил, чтобы его создатель дал некоторый отчет о своем детище. В самом деле, это становится тем более необходимым в настоящий момент, поскольку недолговечный мир, породивший следующие страницы, уже прекратился до того, как они были полностью напечатаны; и война, в которую сейчас вовлечены Англия и Франция, носит характер, рассчитанный не только на то, чтобы пробудить всю энергию и древний дух моих соотечественников, но и на то, чтобы возродить их предрассудки и разжечь их страсти в степени, соразмерной хвастливым и провокационным угрозам врага.

Поэтому я заранее предупреждаю, что те, кто может поддаться искушению взять эту публикацию лишь с целью поиска пищи для своей враждебности, вероятно, будут разочарованы в более чем одном отношении. Две нации были соперницами не в оружии, а в искусствах и науках в то время, когда эти письма были написаны и отданы в печать; следовательно, они не имеют никакого отношения к нынешнему конфликту. Тем не менее, поскольку они касаются предметов, которые демонстрируют неутомимую деятельность французов в достижении любой великой цели, такие части, возможно, могут дать подсказки, которые могут оказаться не совсем маловажными в этот знаменательный кризис.

Поскольку план, наиболее широко соблюдаемый в этой работе, подробно изложен в ПИСЬМЕ V, повторение его здесь было бы излишним; а основные вопросы, к которым относится сама работа, указаны в заглавии. Теперь я перехожу к делу.

Длительное пребывание во Франции, и особенно в столице, дало мне возможность довольно хорошо познакомиться с ее состоянием до революции, поэтому мое любопытство было сильно возбуждено желанием установить изменения, которые мог вызвать этот политический феномен. Соответственно, я воспользовался самой ранней зарей мира, чтобы пересечь воду и посетить Париж. С тех пор как я покинул этот город в 1789-90 годах, могущественная монархия, основанная на четырнадцативековом владении и на том роде национального процветания, который, казалось, бросал вызов одобрению будущих веков, была разрушена силой мнения, которое, подобно подземному огню, пожрало самые ее основы и погрузило нацию в море бедствий, в котором она в течение нескольких лет металась среди обломков своего величия.

Это феномен, которому древность не знает аналогов; и он породил быструю череду событий, столь необычайных, что они почти не поддаются вере.

Не преступления, которые он породил, будут сочтены невероятными: история революций, как древних, так и современных, дает слишком много примеров их; и мало было совершено таких, следы которых нельзя было бы найти в странах, где воображение толпы было возвеличено сильными и новыми идеями относительно Свободы и Равенства. Но во что потомству будет трудно поверить, так это в возбуждение умов людей и кипение страстей, доведенных до такой степени, чтобы придать французской революции характер, граничащий с чудесным. Да, у потомства будут причины удивляться той легкости, с которой человеческий разум может быть изменен и заставлен перейти из одной крайности в другую; наконец, той внезапности, с которой изменились идеи и нравы французов; столь мощно, с одной стороны, влияние определенных воображений, и, с другой стороны, столь велика слабость вульгарных!

В памяти большинства людей сохранилось то, что возбуждение общественного мнения во Франции было таково, что, свергнув монархию и ее опоры, сделав частную собственность небезопасной и уничтожив личную свободу, оно угрожало вторжением в чужие страны, одновременно толкая перед собой Свободу — это первое благо человека, когда оно основано на законах, и самую опасную из химер, когда оно без правил и ограничений.

Большая часть причин, вызвавших это всеобщее потрясение, существовала до собрания Генеральных штатов в 1789 году. Поэтому важно мысленно взглянуть на моральное и политическое положение Франции в тот период и проследить, по крайней мере в воображении, цепь идей, страстей и ошибок, которые, разорвав узы общества и износив пружины правительства, привели нацию гигантскими шагами к полнейшей анархии.

Не перечисляя различные власти, которые последовательно правили во Франции после падения трона, представляется не менее важным напомнить читателю, что в этой всеобщей дезорганизации сами жители, хотя и дышали одним воздухом, едва ли знали, что принадлежат к одной нации. Алтари низвергнуты; все древние институты уничтожены; введены новые праздники и церемонии; мятежные демагоги удостоены апофеоза; их бюсты выставлены на всеобщее поклонение; люди и города меняют названия; часть народа заражена атеизмом и замаскирована в ливрею вины и безумия; все это и многое другое упражняло размышления благонамеренных людей самым болезненным образом. Одним словом, хотя Франция была населена теми же индивидами, она казалась населенной новой нацией, совершенно отличной от старой в своем правительстве, своем вероисповедании, своих принципах, своих нравах и даже своих обычаях.

Сама война приняла новый облик. Все, что с ней связано, стало необычайным: количество комбатантов, способ вербовки армий и средства обеспечения их припасами; производство пороха, пушек и мушкетов; пыл, стремительность и форсированные марши войск; их вымогательства, их успехи и их неудачи; выбор генералов и превосходные таланты некоторых из них, вместе с пружинами, которыми эти огромные массы вооруженных людей приводились в движение и направлялись, были одинаково новыми и удивительными.

История говорит нам, что в бедных странах, где ничто не разжигает алчность и амбиции, одна лишь любовь к общественному благу заставляет пробовать изменения в правительстве; и что эти изменения не нарушают обычный ход общества; тогда как среди богатых наций, развращенных роскошью, революции всегда совершаются из тайных побуждений ревности и интереса; потому что есть великие места, которые можно узурпировать, и великие состояния, на которые можно посягнуть. Во Франции революция покрыла страну руинами, слезами и кровью, потому что не нашлось средств умерить в народе тот революционный дух, который иссушает в зародыше обещанные плоды свободы, когда ее насилие не подавляется.

Мало кто был способен поспевать за быстрым прогрессом революции. Те, кто оставался позади, считались виновными в дезертирстве. Авторы первой конституции обвинялись в том, что они роялисты; старые сторонники республиканизма наказывались как умеренные; землевладельцы — как аристократы; денежные люди — как растлители; банкиры и финансисты — как кровопийцы; лавочники — как виновники голода; а газетчики — как паникеры. Сами мятежники, короче говоря, попеременно подвергались проскрипциям, как только переставали принадлежать к правящей фракции.

В таком положении дел общество стало добычей самых пагубных страстей. Недоверие проникло в каждое сердце; дружба не имела притягательности; родство — никаких уз; и умы людей, ожесточенные привычкой к несчастьям или подавленные страхом, больше не открывались жалости.

Террор сжал каждое воображение; и революционное правительство, осуществляя его в полной мере, отсекло огромное количество голов, заполнило тюрьмы жертвами и продолжало развращать нравы нации, оскверняя ее преступлениями.

Но всему есть конец. Тираны пали; темницы были открыты; бесчисленные жертвы вышли из них; и Франция, казалось, обрела новую жизнь; но все еще ошеломленная революционным духом, истощенная скрытым ядом анархии, изнуренная своими бесчисленными жертвами и почти парализованная своими собственными конвульсиями, она делала лишь бессильные попытки насладиться свободой и справедливостью. Налоги стали более обременительными; торговля была уничтожена; промышленность — без питания; бумажные деньги — без ценности; и звонкая монета — без обращения. Однако, в то время как французская нация была унижена дома этой чередой бедствий, ее уважали за границей благодаря редкому достоинству некоторых ее генералов, блеску ее побед и храбрости ее солдат.

Во время этих событий в общественном сознании сформировалось то моральное сопротивление, которое не разрушает правительства насилием, а подрывает их. Внутренние потрясения усиливались; завоевания французов были под угрозой; их враги были уже на их границах; и раскол, вспыхнувший между Директорией и Законодательным корпусом, снова угрожал Франции полным распадом, когда человек с необычайным характером и талантами имел смелость взять бразды правления в свои руки и остановить дальнейший прогресс революции.[1] Поймав в полной мере волну, ведущую к удаче, он сразу изменил ход дел не только в пределах Республики, но и по всей Европе. И все же, после всех своих триумфов, французы испытывают унижение от того, что не смогли получить то, ради чего они впервые взялись за оружие и ради чего вели столь долгую и упорную борьбу.

Когда прочная плотина была разрушена, воды, чей накопленный объем она сдерживала, устремляются вперед и в своем стремительном течении распространяют повсюду ужас и опустошение. Посещая место, где это произошло, мы естественно бросаем взгляд во все стороны, чтобы обнаружить ущерб, который они причинили своим прорывом; так и я, достигнув великого театра французской революции, оглядывался в поисках следов хаоса, который она оставила после себя; но, подобно реке, которая восстановила свой уровень и снова потекла в своем естественном русле, этот политический поток спал, и его разрушения были исправлены самым удивительным образом.

Однако по особой просьбе одного достойного друга я попытался провести контраст, который Париж представлял взору беспристрастного наблюдателя в 1789-90 и 1801-2 годах. В этой трудной попытке у меня нет тщеславия льстить себе тем, что я преуспел, хотя я не колебался привлечь к делу любой авторитет, способный помочь моей цели. Состояние французской столицы до революции я описал по заметкам, которые сам собрал на месте, для чего мне в то время приходилось консультироваться почти с таким же количеством книг, сколько Дон Кихот прочел о рыцарстве; но авторы, у которых я главным образом заимствовал, — это Сен-Фуа, Мерсье, Дюлор, Пюжо и Био.

Моей неизменной целью было излагать sine ira nec studio (без гнева и пристрастия) такие факты и обстоятельства, которые стали мне известны, и воздать каждому ту справедливость, на которую я претендовал бы для себя. После революции, которая затронула столько противоположных интересов, читатель не может быть удивлен, если информация, полученная из такого разнообразия источников, иногда кажется несущей характер партийности. Если это проявится на страницах записи, я могу лишь сказать, что я избегал входить в политику, чтобы никакая предвзятость такого рода не могла заставить меня исказить или извратить истины, которые я имел случай изложить; и я полностью отверг те сообщения, которые по своему тону горечи, личностных выпадов и язвительности могли быть несовместимы с общим духом беспристрастного произведения.

Пока совместное одобрение некоторых компетентных судей, посетивших французскую столицу после прочтения в рукописи нескольких из этих писем, не придало им сравнительную степень ценности, никто не мог относиться к ним легче, чем автор. Побуждаемый неоднократно представить их публике, я уступил с неохотой и с полной уверенностью, что, несмотря на недавнее изменение обстоятельств, моим чувствам и мотивам будет дано либеральное толкование. Я позаботился о том, чтобы мой отчет о национальных учреждениях во Франции был совершенно точным; и, по сути, мне была предоставлена основная информация, которую он содержит, их соответствующими директорами. Что касается других тем, которых я коснулся, я не преминул проконсультироваться с лучшими авторитетами, даже в вопросах, которые, какими бы пустяковыми они ни были сами по себе, приобретают относительную важность, будучи иллюстративными для некоторых из многоцветных эффектов революции, которая смирила гордость многих, нарушила расчеты всех, разочаровала надежды немалого числа и обманула даже тех, кем она была порождена и ведома.

И все же, каких бы усилий я ни приложил, чтобы быть строго беспристрастным, нельзя отрицать, что, публикуя работу такого рода в то время, когда самолюбие большинства людей уязвлено, а их негодование пробуждено, я рискую не в малой степени не угодить всем сторонам, потому что я не примыкаю ни к одной, но нахожу их все более или менее заслуживающими порицания. Не опускаясь ни до лести, ни до клеветы, я говорю как хорошее, так и плохое о французах, потому что я копирую природу и не рисую воображаемый портрет и не пишу систематический нарратив. Если я иногда давал волю своему негодованию, взглянув на эксцессы революции, я не удерживал свою дань аплодисментов тем институтам, которые, будучи рассчитанными на пользу человечеству путем безвозмездного распространения знаний, сделали бы честь любой нации. В остальном я не забыл того превосходного наставления ТАЦИТА, в котором он отмечает, что «главный долг историка — спасать от забвения добродетельные поступки и заставлять дурных людей страшиться позора и потомства за то, что они сказали и сделали».[2]

При изложении фактов часто необходимо подкреплять их рассказом об определенных обстоятельствах, которые могут подтвердить их неоспоримым образом. Чувствуя эту истину, я иногда вводил себя на свое полотно, просто чтобы показать, что я не идеальный путешественник. Я имею в виду одного из тех приятных парней, которые путешествуют почтой в своем кресле, плавают вокруг света по карте, подвешенной к одной стороне их комнаты, пересекают моря с карманным компасом, лежащим на их столе, переживают кораблекрушение у своего камина, совершают побег, когда он обжигает им голени, и высаживаются на необитаемый остров в своем халате и туфлях.

Поэтому я здесь и там упоминал имена, время и место, чтобы доказать, что bonâ fide (добросовестно) я отправился в Париж сразу после ратификации предварительного договора. Чтобы изгнать однообразие в моем описании этой метрополии, я, насколько это возможно, варьировал свои темы. Моды, науки, нелепости, анекдоты, образование, праздники, полезные искусства, места развлечений, музыка, ученые и научные учреждения, изобретения, общественные здания, промышленность, сельское хозяйство и т. д. и т. д. — все это перемешано в моем мозгу, и я извлек их оттуда, как билеты из лотереи; и я надеюсь, что не будет сочтено самонадеянным с моей стороны питать надежду, что в пропорции к пустым билетам найдется немалое количество призов.

Я указал на огромные преимущества, которые Франция, вероятно, извлечет из своих Школ для общественных служб и других учреждений поразительной полезности, таких как Dépôt de la Guerre (Военный склад) и Dépôt de la Marine (Морской склад), чтобы британское правительство могло быть побуждено сформировать институты, которые, если не будут точно такими же, могут по крайней мере служить той же цели. Вместо того чтобы копировать французов в объектах непостоянства и легкомыслия, почему бы не заимствовать у них то, что действительно заслуживает подражания?

Мне остается заметить, в качестве стимула для амбиций британского гения, что во Франции искусства и науки сейчас делают быстрый и одновременный прогресс; во-первых, потому что революция сделала их популярными в этой стране; и, во-вторых, потому что они ежедневно соединяются новыми узами, которые в значительной степени делают их неразделимыми. К фактам там прибегают меньше с целью извлечь из них немедленные приложения, чем для развития истин, вытекающих из них. Первый шаг — от этих фактов к их самым простым следствиям, которые являются немногим большим, чем голые утверждения. От них ученые (savans) переходят к другим, более мелким, пока, наконец, незаметными степенями, они не приходят к самым абстрактным обобщениям. У них метод — это индукция, постоянно проверяемая экспериментом. Откуда она дает человеческому разуму не крылья, которые уводят его в сторону, а вожжи, которые направляют его. Объединенные этой общей философией, науки и искусства во Франции продвигаются вместе; и прогресс, сделанный одним из них, служит для содействия прогрессу остальных. Там люди, которые исповедуют их, считая, что их знания принадлежат не только им самим, не только их стране, но и всему человечеству, постоянно стремятся увеличить массу общественных знаний. Это они рассматривают как реальный долг, который они гордятся выполнять; таким образом, ступая по следам самых памятных людей прошлых веков.

Затем, пока менее ученые и менее квалифицированные среди нас подражают патриотическому энтузиазму французов, добровольно вызываясь, как они, сопротивляться вторжению, пусть наши люди науки и гения приложат усилия, чтобы их не превзошли трудолюбивые ученые (savans) и художники той нации; но пусть они действуют на принципе, внушенном следующей возвышенной идеей нашего прославленного соотечественника, основателя современной философии. «Может быть, нелишне, — говорит БЭКОН, — указать три различных рода и, так сказать, степени честолюбия. Первое — тех, кто желает усилить в своей собственной стране власть, которую они присваивают себе: этот род честолюбия и вульгарен, и вырожден. Второе — тех, кто стремится расширить власть и господство своей страны над всем человеческим родом: в этом роде, безусловно, больше достоинства, хотя в то же время не меньше доли алчности. Но если кто-либо будет стремиться восстановить и расширить власть и господство человечества над универсальностью вещей, несомненно, такое честолюбие (если его можно так назвать) было бы более разумным и достойным, чем другие. Теперь империя человека над вещами имеет свое основание исключительно в искусствах и науках; ибо только через повиновение ее законам можно командовать Природой».[3]

ЛОНДОН, 10 июня 1803 г.

Сноска 1: Нам остается верить в одно из двух. БОНАПАРТ либо был, либо не был приглашен встать во главе правительства Франции. Невероятно, чтобы Директория посылала за ним в Египет, чтобы сказать ему: «мы дураки и болтуны, неспособные вести дела нации; так что выгоните нас с должности и сядьте на наше место». Тем не менее, они могли надеяться сохранить свою шаткую власть благодаря его поддержке. Как бы то ни было, в удаче, которая сопутствовала БОНАПАРТУ с момента его ухода из Александрии, есть нечто столь необычное, что, если бы это не было известно как истина, это вполне можно было бы принять за вымысел. Отплыв с рейда Абукира 24 августа 1799 года, он ускользает от бдительности английских крейсеров и высаживается во Фрежюсе во Франции 14 октября того же года, на сорок седьмой день после своего отъезда из Египта. По прибытии в Париж, вместо того чтобы отчитываться о своем поведении перед Директорией, он поворачивается к ним спиной; принимает предложение, сделанное ему с другой стороны, совершить смену правительства; 9 ноября приводит его в исполнение; и, пользуясь popularis aura (популярностью в народе), утверждает себя во главе государства, одновременно отбрасывая лестницу, по которой он взобрался к власти. Чтобы достичь всего этого с такой быстротой и энергией, безусловно, требовался ум недюжинного склада; и никто не может отрицать, что честолюбие сделало бы мало для его осуществления, если бы оно не было подкреплено необычайной твердостью. Вернуться к тексту

Сноска 2: «Считаю, что главная задача анналов — не дать замолчать добродетели и удержать от дурных слов и дел страхом перед позором у потомства». Вернуться к тексту

Сноска 3: «Кроме того, нелишне будет различить три рода человеческого честолюбия и как бы его степени. Первый — тех, кто желает усилить собственную мощь в своем отечестве; этот род вульгарен и вырожден. Второй — тех, кто стремится расширить мощь и господство своего отечества среди человеческого рода; это имеет, конечно, больше достоинства, но не меньше алчности. Если же кто-либо станет стараться восстановить и расширить мощь и господство самого человеческого рода над вселенной вещей, то, несомненно, такое честолюбие (если только его можно так назвать) является более разумным и величественным, чем другие. Империя же человека над вещами полагается только в искусствах и науках: ибо природой нельзя командовать, иначе как повинуясь ей». Nov. org. scientiarum. Aphor. CXXIX. (Том VIII, стр. 72, новое издание трудов БЭКОНА. Лондон, напечатано в 1803 г.) Вернуться к тексту

ОЧЕРК ПАРИЖА и т. д. и т. д.

ПИСЬМО I.

Кале, 16 октября 1801 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ,

Если бы вы не просили меня особо дать вам самый ранний отчет о моей высадке во Франции, я бы, вероятно, не был искушен писать вам, пока не достиг Парижа. Я хорошо знаю, какое большое значение вы придаете первым впечатлениям; но то немногое, что я могу сейчас сообщить, едва ли удовлетворит ваши ожидания.

По дате этого письма вы заметите, что с тех пор, как мы расстались вчера, я не медлил в своих движениях. Как только посланник из Бюро по делам иностранцев принес мне обещанный паспорт, или, вернее, разрешение Его Величества, позволяющее мне отплыть во Францию, я продолжил свое путешествие.

Через девять часов я достиг Дувра и, будучи уполномочен надлежащим представлением, немедленно обратился к г-ну Мантеллу, агенту по делам военнопленных, картелей и т. д., за проходом через воду. Английский парламентский флаг находился тогда в гавани, ожидая только правительственных депеш; и я обнаружил, что если я смогу вовремя осмотреть свой багаж, то смогу воспользоваться возможностью пересечь море на этом судне. Обратившись к сборщику таможенных пошлин, я преуспел в своем желании: депеши прибыли вскоре после этого, и, поскольку мой багаж был уже погружен, я сошел с набережной на «Нэнси», на борту которой я был единственным пассажиром. Благоприятный бриз поднялся в тот же момент, и менее чем за три часа донес меня до пирса Кале.

Через человека, который доставил депеши гражданину Менго, комиссару этого департамента (Па-де-Кале), я отправил карточку со своим именем и званием, запрашивая разрешение высадиться и доставить ему письмо от г-на Отто. Этот шаг был обязательным: судно, которое привезло меня, как я обнаружил, было первым британским парламентским флагом, которому было позволено войти в гавань, за исключением пакетбота «Принц Уэльский», ожидающего здесь возвращения королевского курьера из Парижа; и даже его капитану еще не было позволено сойти на берег. Таким образом, кажется, что я буду первым англичанином, не имеющим официального статуса, который ступил на французскую землю после ратификации предварительного договора.

Пирс был вскоре заполнен людьми, глазевшими на наше судно, как будто оно представляло собой совершенно новое зрелище: но, за исключением трехцветной кокарды в шляпах военных, я не мог заметить ни малейшей разницы в их общем облике. Вместо коротких стрижек и круглых париков, которые, как я ожидал, будут в повсеместной моде, здесь было столько же пудреных голов и длинных кос, как и до революции. Французы, в целом, я убежден, всегда будут французами в своей одежде, которая, на мой взгляд, никогда не может быть «революционизирована» ни наставлением, ни примером. «Граждане» (citoyens), насколько я могу судить, конечно, не растолстели от войны больше, чем ДЖОН БУЛЛЬ: их лица такие же желчные и худые, как и раньше, хотя их фигуры не совсем такие тощие, как их изображает Хогарт.

Перспектива мира, однако, казалась, произвела бодрящий эффект на все сословия; удовлетворение появилось на каждом лице. По обычаю, толпа слуг гостиниц поднялась на борт судна, каждый хвастаясь превосходством удобств своего хозяина. Мой старый хозяин Дюкрок, представившись, чтобы поздравить меня с прибытием, вскоре освободил меня от их назойливости, и я, конечно, решил в пользу «Серебряного льва» (Lion d'Argent).

Часть Булонской флотилии стояла в гавани. Независимо от того, что палубы канонерских лодок были полны солдат, с очень немногими моряками вперемешку, играющими в различные азартные игры, не было ни одной доски, ни одного бревна или куска древесины на набережной, которые также не были бы покрыты подобными компаниями. Это объясняет ту страсть к азартным играм, которая довела до таких отчаянных крайностей тех из них, кого судьба войны заключила в наши тюрьмы.

Мое внимание вскоре было отвлечено от этой сцены вежливым ответом комиссара, приглашающим меня в его дом. Я немедленно высадился, чтобы нанести ему визит; поскольку мое письмо содержало не более чем представление, сопровождаемое просьбой предоставить мне паспорт, чтобы я мог без промедления отправиться в Париж, гражданин Менго отправил надлежащего человека сопровождать меня в ратушу, где паспорта составляются и подписываются мэром; хотя они не выдаются, пока не получат также подпись комиссара. Однако, чтобы не терять времени, пока один из клерков рисовал мой портрет, или, другими словами, записывал подробное описание моей внешности, я отправил свои ключи на таможню, чтобы мой багаж мог быть осмотрен.

Каким транспортом я должен был отправиться в Париж — это был следующий вопрос, который нужно было решить; и это привело меня в «Серебряный лев».

Среди других экипажей у Дюкрока в его каретном сарае (remise) есть, по-видимому, хороший дорожный кабриолет (cabriolet de voyage), принадлежащий одному из его парижских корреспондентов; но из-за ужасного состояния дорог он просит меня позволить ему время послать за своим каретником, чтобы тщательно осмотреть его, чтобы меня не задержали в пути из-за какой-либо аварии с экипажем.

Я был как раз на грани завершения своего письма, когда французский морской офицер, который был на пирсе, когда я высадился, представился мне, чтобы узнать, не окажу ли я ему любезность предоставить ему место в осматриваемом кабриолете. Мне слишком понравились внешность и манеры моего нового друга, чтобы не согласиться на его предложение.

Экипаж, как сообщается, в хорошем состоянии. Поэтому я отправлю своего слугу вперед в качестве курьера, вместо того чтобы брать его с собой как пассажира внутри. Поскольку мы будем путешествовать день и ночь, а почтовые лошади будут наготове на каждой станции, мы, как мне сказали, можем ожидать прибытия в Париж примерно через сорок два часа. Прощайте; мое следующее письмо будет из великого города.

ПИСЬМО II.

Париж, 19 октября 1801 г.

Вот я благополучно прибыл; то есть без переломов костей; хотя мои руки, колени и голова изрядно помяты от тряски экипажа. Дюкрок был прав, говоря, что дороги плохие! В нескольких местах они непроходимы без опасности — Действительно, правительство настолько хорошо осведомлено об этом, что был отправлен инспектор, чтобы распорядиться о немедленном ремонте к прибытию английского посла; и в некоторых коммунах люди работают при свете факелов. За этим исключением, мое путешествие было чрезвычайно приятным. В десять часов первой ночи мы достигли Монтрея, где ужинали; на следующий день мы завтракали в Абвиле, обедали в Амьене и ужинали в тот вечер в Клермоне.

Дорога между Кале и Парижем слишком хорошо известна, чтобы интересовать описанием. Большинство аббатств и монастырей, которые предстают взору путешественника, были превращены либо в больницы, либо в мануфактуры. Мало найдется тех, я полагаю, кто будет отрицать, что это изменение к лучшему. Приют для облегчения страдающей нищеты несет утешительную идею в ум друга человеческой природы; в то время как любитель промышленности не может не одобрить учреждение, которое, обогащая государство, дает работу нуждающимся и прилежным. Это, несомненно, неплохое использование этих зданий, которые, когда были населены монахами, по большей части были не более чем прибежищем лени, лицемерия, гордыни и невежества.

Погода была хорошая, что немало способствовало тому, чтобы показать страну с лучшей стороны; но улучшения, недавно сделанные в сельском хозяйстве, слишком поразительны, чтобы ускользнуть от внимания самого невнимательного наблюдателя. Открытые равнины и возвышенности бывшей Пикардии, которые, от десяти до пятнадцати лет назад, я часто видел в это время года, по большей части лежащими под паром и представляющими вид одного широкого, запущенного пустыря, теперь все хорошо возделаны и в основном засеяны зерном; и зерно, в целом, кажется, было посеяно с более чем обычным вниманием.

Мой попутчик, который был лейтенантом судна (lieutenant de vaisseau), принадлежащим к флотилии Латуш-Тревиля, оказался очень приятным собеседником и чрезвычайно хорошо информированным. Этот офицер категорически отрицал обстоятельство, что какая-либо из их канонерских лодок была прикована цепями во время нашей последней атаки. Отдавая должное храбрости наших людей, он осудил способ, которым она была проявлена. Дивизии лодок, прибывающие отдельно, сказал он, не могли оказать друг другу необходимую поддержку и таким образом были подвергнуты верному поражению. Я защищался как мог, но истина подавляет все на своем пути.

Потери со стороны французов, заявил мой попутчик, составили не более семи человек убитыми и сорока пяти ранеными. Тех из последних, кто был в состоянии перенести усталость церемонии, пронесли триумфальным шествием по улицам Булони, где, после того как мэр произнес речь, они были вознаграждены гражданскими венками из рук своих прекрасных сограждан.

Рано утром второго дня после нашего отъезда из Кале мы достигли города Сен-Дени, который одно время после революции сменил свое название на Франсиаду. Я никогда не проезжаю через это место, не вспоминая преследования, которым бедный Абеляр подвергся со стороны Адама, аббата, за то, что осмелился сказать, что тело Сен-Дени, первого епископа Парижа в 240 году, которое хранилось в этом аббатстве среди реликвий, было не телом ареопагита, умершего в 95 году. Нелепые истории, навязанные доверчивости ревностных католиков относительно этого чудесного святого, были выставлены в их истинном свете Вольтером, как вы можете увидеть, обратившись к «Вопросам об Энциклопедии» в статье «Дени».

В памяти каждого сохранилось то, что вследствие того, что Национальный конвент декретировал отмену королевской власти во Франции, было предложено уничтожить всякий след ее по всей стране. Но, вероятно, вы не знаете о той полной зачистке, которая была произведена среди захоронений в этом аббатстве Сен-Дени.

Тела королей, королев, принцев, принцесс и знаменитых особ, которые были похоронены здесь почти пятнадцать столетий, были извлечены и буквально превращены в пепел. Не осталось ни одного обломка, чтобы сделать реликвию.

Останки ТЮРЕННА были единственными, которые почтили. Все остальные тела, вместе с внутренностями или сердцами, заключенными в отдельные урны, были брошены в большие ямы, выложенные слоем негашеной извести: затем они были покрыты тем же веществом; а ямы впоследствии были засыпаны землей. Большинство из них, как можно предположить, находились в состоянии полного разложения; от некоторых остались только кости, хотя немногие были в хорошей сохранности.

Тела супруги Карла I Генриетты Марии Французской, дочери Генриха IV, умершей в 1669 году в возрасте 60 лет, и их дочери Генриетты Стюарт, первой жены Месье, единственного брата Людовика XIV, умершей в 1670 году в возрасте 26 лет, обе похороненные в склепе Бурбонов, были поглощены общим разрушением.

Исполнение этого декрета было начато в Сен-Дени в субботу 12 октября 1793 года и завершено 25-го числа того же месяца в присутствии муниципалитета и нескольких других лиц.

12 ноября того же года все сокровища Сен-Дени (реликварии, реликвии и т. д.) были вывезены: все было сложено в большие деревянные сундуки вместе со всеми богатыми украшениями церкви, состоящими из потиров, дароносиц, чаш, кап и т. д. В тот же день эти ценные предметы были отправлены с большой помпой в повозках, украшенных для этой цели, в Национальный конвент.

Мы покинули Сен-Дени после поспешного завтрака; и, достигнув Парижа, я решил поехать к резиденции человека, которого никогда не видел, но от которого не сомневался в радушном приеме. Соответственно, я вышел на улице Нев-Сен-Рош (Rue neuve St. Roch), где нашел Б----а, который полностью соответствовал описанию, данному мне о нем г-ном С----и.

Вы уже знаете, что благодаря участию моего друга, капитана О----и, мне посчастливилось добиться обмена единственного сына Б----а, достойного юноши, который был взят в плен в море и томился два года в заключении в Портчестерском замке.

Прежде чем я успел представиться, одна из сестер юного Б----а произнесла мое имя, словно по наитию; и я был мгновенно встречен сердечными объятиями всей семьи. Эта сцена заставила меня сразу забыть об усталости от путешествия; и, хотя я не был в постели три ночи подряд, приятные ощущения, вызванные искренним выражением благодарности, изгнали всякое желание спать. Если честный Б----а и его семья чувствовали себя обязанными мне, то я чувствовал себя вдвойне и втройне обязанным капитану О----и; ибо именно его любезному содействию я был обязан тайным наслаждением, проистекающим из совершения бескорыстного поступка.

Как только С----и узнал о моем прибытии, он поспешил принять приглашение встретиться со мной за обедом и своим присутствием оживил семейную компанию. Проведя весьма приятный день, я удалился во временное жилье, которое Б----а нашел для меня по соседству. Я останусь в нем лишь до тех пор, пока не смогу подыскать себе комнаты в частном доме, где я смогу быть более уединенным или, по крайней мере, подвергаться меньшему шуму, чем в общественной гостинице.

Из пятидесяти восьми часов, которые я потратил на путь сюда из Лондона, сорок четыре ушли на дорогу между Кале и Парижем; расстояние, которое я часто преодолевал с легкостью за тридцать шесть, когда дороги были в сносном состоянии. Значительная задержка в настоящее время также вызвана возведением barrières, или застав, которых не существовало до революции. В наши дни они установлены во всех департаментах и являются непреодолимым препятствием для быстрого передвижения; ибо ночью сборщики пошлин крепко спят, а так как заставы заперты, вы вынуждены терпеливо ждать, пока эти добрые граждане соизволят подняться с подушек.

Чтобы компенсировать это неудобство, вас теперь не донимают, как прежде, таможенные чиновники на границах каждого департамента. Мой багаж, однажды досмотренный в Кале, больше не подвергался проверке; однако в верхнем городе Булони потребовали предъявить мой проездной паспорт; по ошибке в темноте я дал commis каракули, вложенные мне в руки Дюкроком, содержащие список лучших гостиниц на дороге. Поверите ли вы, что эта оплошность задержала нас на значительное время, настолько они крайне любопытны в настоящий момент в отношении всех бумаг? В Кале таможенные чиновники даже изучили каждый клочок бумаги, использованный при упаковке моего багажа. Этот досмотр применяется не только к англичанам; но, как я понимаю, его должны проходить путешественники любой страны при въезде на территорию Республики.

P. S. Лорда Корнуоллиса ожидают с нетерпением; и в Сен-Дени эскорт драгун 19-й полубригады ожидает, чтобы сопровождать его в Париж.

ПИСЬМО III.

Париж, 21 октября 1801 года.

При приближении к этой столице мое любопытство было возбуждено в высшей степени; и пока экипаж быстро двигался от Barrière через Porte St. Denis к Rue neuve St. Roch, мои глаза блуждали во всех направлениях, тревожно выискивая каждый оттенок различия между монархическим и республиканским Парижем.

Первое, что привлекло мое внимание при въезде в faubourg, было огромное количество надписей, размещенных во время революции на многих главных домах; но особенно на общественных зданиях всякого рода. Они написаны крупными, заметными буквами; и ниже приведен наиболее общий стиль, в котором они были изначально сформулированы:

"RÉPUBLIQUE FRANÇAISE, UNE ET INDIVISIBLE." "LIBERTÉ, ÉGALITÉ, FRATERNITÉ, OU LA MORT."

После ухода французского Нерона последние три слова "ou la mort" были стерты, но в немногих местах они стерты настолько полностью, чтобы не быть все еще читаемыми. Перед всеми государственными учреждениями и национальными заведениями триколор триумфально развевается; и почти каждый человек, которого вы встречаете, носит на шляпе национальную кокарду.

Шум, который десять или двенадцать лет назад делал улицы Парижа такими шумными, грязными и в то же время такими опасными, теперь весьма заметно уменьшился. Описание их Буало больше не является верным. Больше не видно тех сцен беспорядка, вызванных частыми остановками карет и телег, а также спорами крикливых кучеров. Теперь вы можете пройти по самым длинным и самым многолюдным улицам, пешком или иным образом, без препятствий или неудобств. Контраст поразителен.

Действительно, исходя из того, что я наблюдал, я должен предположить, что в настоящее время нет и десятой части того количества экипажей, которые использовались здесь в 1780-90 годах. За исключением слуг иностранных послов и иностранцев, я пока не заметил ничего похожего на ливрею; и вместо гербов на каждой карете, без различия, на панели нарисован номер. Однако, если частные экипажи редки, то отсюда проистекает более чем одно преимущество; публика вознаграждается увеличенным количеством хороших наемных карет, колесниц и кабриолетов; и, кроме того, как я только что намекнул, пешеходы не только гораздо меньше подвергаются риску быть забрызганными, но и получить переломы конечностей.

Раньше seigneur de la cour считал себя вправе позволять своему кучеру ехать с опасной скоростью; и на узких, переполненных улицах, где нет тротуаров, людям, идущим пешком, было крайне трудно избежать колес множества карет, грохочущих таким постыдным образом. Но тот, кто управлял колесницей ministre d'état, считал необходимым и отличительным признаком превосходства своего господина brûler le pavé. Это настолько верно, что до революции я здесь неоднократно был свидетелем несчастных случаев самого серьезного характера, возникавших в результате осуществления такого рода министерской привилегии: в одном случае, в частности, я сам едва избежал увечий, когда приличная пожилая женщина была сбита с ног прямо у моих ног, и у нее были сломаны оба бедра из-за бесчувственного легкомыслия кучера барона де Бретей, в то время министра департамента Парижа.

Благодаря спасительным полицейским предписаниям повторение этих несчастных случаев теперь в значительной степени предотвращено; и, как говорят эмпирики в своих листовках: "Предупреждение лучше лечения".

Если бы не эти различия, человек, который не видел Парижа несколько лет, мог бы, если бы не направлял свои визиты в определенные кварталы, пересечь его из одного конца в другой, не заметив никаких изменений, которые сообщили бы его уму, что здесь была революция, или, вернее, что в течение последних десяти лет этот город был почти одной непрерывной сценой революций.

Боссюэ, однажды проповедуя перед Людовиком XIV, воскликнул: "Короли умирают, как и королевства!" Мог бы этот великий проповедник восстать из могилы на кафедру и увидеть Францию без короля, и это королевство, не рассыпавшееся, а расширившееся, почти с быстрым накоплением снежного кома, в огромную массу территории под названием Французская Республика, что бы он не сказал в проповеди? Rien de nouveau sous le ciel, хотя и старая пословица, теперь не подошла бы в качестве максимы. Это, по сути, кажется веком чудес. Лига монархов закончилась созданием республик; в то время как республика превратила герцогство в монархию и своим огромным превосходством полностью опрокинула баланс сил.

Не зная, когда у меня будет возможность отправить это письмо, я отложу его завершение на данный момент, так как, возможно, я его удлиню. Но вы не должны ожидать большого порядка в моих повествованиях. Я излагаю свои мысли на бумаге так, как они приходят мне в голову, без какой-либо продуманной расстановки.

21 октября, продолжение.

Когда мы некоторое время привыкаем переписываться с незнакомцами, мы склонны делать такие выводы из их языка и стиля, которые предоставляют нам средства для наброска идеального портрета их личности. Так было и со мной.

Благодаря согласию двух правительств я, как вы знаете, участвовал, наравне с другими, в снисхождении, позволяющем время от времени переписываться по вопросам литературы с несколькими учеными и литераторами Франции. Действительно, главным мотивом моей поездки в Париж было улучшить этот вид знакомства путем личного общения, чтобы сделать его более интересным для обеих сторон. В своем воображении я нарисовал портрет в полный рост большинства моих литературных корреспондентов. Теперь я жаждал увидеть оригиналы и сравнить сходство.

Вчера, отдав должное мистеру М----и, преемнику капитана С----са в качестве комиссара по содержанию и обмену британских военнопленных, а в настоящее время Chargé d'affaires от нашего двора при Французской Республике, я нанес визит М. Ф----у, бывшему министру военно-морского департамента, а ныне государственному советнику и члену Национального института, а также совета по долготе. Затем я посетил М. О----ра, а после М. Л------ра, также членов Института, и обоих хорошо известных нашим знатокам естественной истории по работам, которые каждый опубликовал в различных отраслях этой интересной науки.

Только в одном из моих идеальных портретов я был очень далек от сходства. Однако, не претендуя на роль Лафатера, я могу утверждать, что не рискнул бы совершить ошибку, подобную той, что была допущена по несколько похожему случаю Вольтером.

Этот колосс французской литературы, долгое время состоявший в переписке с великим Фридрихом, стал особенно стремиться увидеть этого монарха. По прибытии в деревню, где тогда располагалась штаб-квартира прусской армии, Вольтер спросил, где остановился король: туда он направился с удвоенной скоростью; и, будучи направленным в верхнюю часть дома, он поспешно пересек большой чердак; затем он оказался во втором и был уже на пороге входа в третий, когда, обернувшись, заметил в одном из углов комнаты солдата, не слишком опрятного на вид, лежащего на жалкой кровати. Он подошел и с нетерпением сказал ему: "Где король?" — "Я Фридрих", — ответил солдат; и, конечно, это был сам монарх.

Теперь я устроился в своих новых апартаментах, которые расположены в самой центральной части Парижа. Когда вы посетите эту столицу, я бы во всяком случае рекомендовал вам, если вы намерены остаться здесь на несколько недель, поселиться в частных комнатах.

Я не знаю здесь ни одного предмета, который бы так сильно вырос в цене за последние десять лет, как апартаменты во всех гостиницах. Осмотрев несколько из них на Rue de la Loi в сопровождении французского друга, который был так любезен, что взял на себя все хлопоты по наведению справок, пока я оставался молчаливым наблюдателем, я из любопытства зашел в Hôtel d'Angleterre на Rue des Filles St. Thomas, недалеко от бывш. Palais Royal. Те же апартаменты на первом этаже этой гостиницы, которые я занимал в 1789 году, оказались свободны. В то время я платил за них двенадцать луидоров в месяц; мебель была тогда новой; сейчас она значительно хуже после почти одиннадцати лет использования; а нынешний хозяин запросил двадцать пять луидоров в месяц и даже отказался от двадцати двух, если снимать на три месяца наверняка. Дело в том, что все владельцы меблированных гостиниц в Париже, по-видимому, воодушевлены идеей, что после заключения мира англичане и иностранцы других наций хлынут сюда в таком количестве, что позволят им собрать верный и обильный урожай. Не то чтобы все жилье значительно выросло в цене, что приписывается увеличению налогов.

Чтобы найти частное жилье, вам достаточно бросить взгляд на ежедневную парижскую газету объявлений под названием Les Petites Affiches. Там я прочитал описание своих нынешних покоев, которые заново обставлены во всех отношениях, и, уверяю вас, с немалой долей изысканного вкуса. Моя хозяйка, которая является модисткой и, насколько я знаю, весьма модной, не оставила ни малейшего удобства на мое усмотрение, а объяснила особое назначение каждой дыры и угла самым выразительным образом, не исключая даже boudoir.

Это было бы превосходное место для любого, чьей главной целью была практика в разговорном французском; ибо по правую руку от porte-cochère или ворот (которые, кстати, здесь считаются обязательным дополнением к приличному жилью) находится magazin des modes, где моя хозяйка председательствует над двадцатью девицами, многие из которых, хотя и усердно заняты изготовлением чепцов и шляпок, были бы, я убежден, способны найти остроумный ответ для самого остроумного кавалера.

ПИСЬМО IV.

Париж, 23 октября 1801 года.

С момента моего прибытия я был настолько занят визитами и их приемом, что действительно еще не смог даже бегло осмотреть ни одну из великих достопримечательностей, появившихся здесь после революции.

В среду я обедал с М. С----и, чье новое издание Бюффона в 8-ю долю листа, как я обнаружил, продвигается с подобающим рвением. Это целое путешествие до его резиденции; ибо он живет в одном из самых уединенных кварталов Парижа. Однако у меня не было причин сетовать на расстояние, так как компания была чрезвычайно веселой. Натуралисты и литераторы присутствовали.

Египет был темой, которая занимала большую часть разговора: упоминалось с сожалением, что во время владычества французов в этой стране любопытство не побудило Институт, основанный в Каире, вскрыть одну из пирамид с целью выяснения цели возведения этих огромных масс. На десерт у нас был сочный виноград размером с терн, гроздьями весом от трех до пяти фунтов. Это был сорт знаменитого chasselas de Fontainebleau, который, как говорят, произошел от лозы, завезенной Франциском I с острова Кипр. Они были не из того города, а росли у голой стены в саду С----и. По этому вы можете судить о климате Парижа.

Люди, с которыми я состоял в переписке по вопросам литературы, соревнуются друг с другом в оказании мне всяческих знаков сердечного гостеприимства; и те, с кем я был представлен, отнюдь не отстают в дружеском внимании. Все любители науки здесь, кажется, радуются тому, что общение, которое так долго было прервано между двумя странами, обещает быть вскоре возобновлено.

Пообедав вчера с мистером М----и, британским министром, в компании с мистером Д----ном, членом парламента от Илчестера, мы все трое отправились на выставку почти напротив резиденции мистера М----и на Rue St. Dominique. Это был третий раз, когда она была открыта для публики. Поскольку она носит новый характер, некоторое описание ее может быть небезынтересным. По-французски она называется

THERMOLAMPES, или печи, которые обеспечивают тепло и свет по экономичному плану.

Автор этого изобретения, на которое был получен патент, — М. ЛЕБОН, инженер мостов и дорог. Местом выставки был первый этаж одного из больших отелей в Faubourg St. Germain, где находился ряд комнат, чрезвычайно благоприятных для демонстрации эффекта этого нового метода освещения и отопления апартаментов.

Вместо огня или свечи на камине стоял большой хрустальный шар, в котором виднелось яркое и чистое пламя, распространяющее очень приятное тепло; а на различных предметах мебели были расставлены подсвечники с металлическими свечами, из верхней части каждой из которых исходил ровный свет, подобный свету лампы, горящей на винном спирте. Эти различные резервуары снабжались горючим газом с помощью трубок, сообщающихся с аппаратом внизу. Короче говоря, с помощью этого приспособления все апартаменты обогревались очень комфортно и освещались блестящим образом.

При консультации с М. ЛЕБОНОМ он сообщил мне следующие наблюдения: "Вы, возможно, замечали, — сказал он, — сидя перед огнем, что дерево иногда горит без пламени, но с большим количеством дыма, и тогда вы ощущаете мало тепла, иногда с пламенем, но с малым количеством дыма, и тогда вы находите много тепла. Вы могли также заметить, что плохо сделанный древесный уголь испускает дым; по этой причине он способен снова воспламеняться; и характерное различие между деревом и углем заключается в том, что последний потерял вместе со своим дымом принцип и пищу пламени, без которых вы получаете лишь мало тепла. Опыт далее сообщает нам, что эта часть дыма, пища пламени, не является маслянистым паром, конденсируемым охлаждением, а газом, постоянным воздухом, который можно промыть, очистить, провести, распределить и впоследствии превратить в пламя на любом расстоянии от очага".

"Почти излишне, — продолжал он, — указывать на образование ярь-медянки, белил и множества других операций, в которых используется уксусная кислота. Я замечу лишь, что именно эта пиролигнитная кислота проникает в копченое мясо и рыбу, что она оказывает воздействие на кожу, которую она дубит, и что thermolampes, вероятно, сделают дубильные мельницы ненужными, обеспечивая дубление без дальнейших хлопот. Но вернемся к аэриформному принципу".

"Эта пища пламени лишена тех влажных паров, столь заметных и столь неприятных для органов зрения и обоняния. Очищенная до совершенной прозрачности, она плавает в состоянии холодного воздуха и позволяет направлять себя самыми маленькими и самыми хрупкими трубками. Дымоходы в дюйм шириной, сделанные в толщине штукатурки потолков или стен, трубки даже из прорезиненного шелка подошли бы для этой цели. Только конец трубки, который, приводя горючий газ в контакт с атмосферным воздухом, позволяет ему загореться, и на котором покоится пламя, должен быть металлическим".

"Благодаря распределению, которое так легко установить, одна печь может заменить все дымоходы дома. Везде горючий воздух готов немедленно распространять тепло и свет самого яркого или самого мягкого характера, одновременно или раздельно, в соответствии с вашими пожеланиями. В мгновение ока вы можете провести пламя из одной комнаты в другую; преимущество, одинаково удобное и экономичное, которое никогда не может быть получено с нашими обычными печами и дымоходами. Никаких искр, никакого угля, никакой сажи, чтобы беспокоить вас; никакого пепла, никаких дров, чтобы пачкать ваши апартаменты. Ночью, как и днем, вы можете иметь огонь в своей комнате, без того, чтобы слуга был обязан следить за ним. Ничто в thermolampes, даже самая малая часть горючего воздуха, не может избежать сгорания; в то время как в наших дымоходах потоки испаряются и даже уносят с собой большую часть произведенного тепла".

"Преимущество возможности очищать и соразмерять, в некоторой степени, принципы газа, который питает пламя, — сказал М. ЛЕБОН, — изложено самым ясным образом. Но это пламя настолько подчинено нашему капризу, что даже для успокоения воображения оно позволяет заключить себя в хрустальный шар, который никогда не тускнеет и, таким образом, представляет собой фильтр, проницаемый для света и тепла. Часть трубки, которая проводит горючий воздух, выводит наружу продукты этого сгорания, которые, тем не менее, согласно экспериментам современных химиков, едва ли могут быть чем-то иным, кроме водяного пара".

"Кто не может не любить прибегать к пламени, столь послушному? Оно приготовит вашу пищу, которая, как и ваши повара, не будет подвергаться воздействию паров древесного угля; оно подогреет блюда на вашем столе; высушит ваше белье; нагреет вашу печь и воду для ваших ванн или стирки, со всеми экономическими преимуществами, которые только можно пожелать. Никаких влажных или черных паров; никакого пепла, никакой золы, чтобы создавать грязь или препятствовать передаче тепла; никакой бесполезной потери калорий; вы можете, закрыв отверстие, которое больше не нужно для закладки дров в вашу печь, сжать и ограничить потоки тепла, которые ускользали из нее".

"Можно легко представить, что горючий принцип, столь послушный и столь активный, может быть заставлен давать самые великолепные иллюминации. Потоки огня, тонко вытянутые, длительность, цвет и форма которых могут быть изменены по желанию, движение солнц и вращающихся колонн должны производить эффект не менее приятный, чем блестящий". Действительно, этот эффект был продемонстрирован на садовом фасаде резиденции М. ЛЕБОНА.

"Дерево, — заключил он, — дает в конденсируемых парах две трети своего веса; эти пары могут, следовательно, быть использованы для производства эффектов наших паровых машин, и нет необходимости заимствовать эту помощь у чужой воды".

P. S. 1-го числа прошлого вандемьера (23 сентября) правительство преподнесло Первому консулу шпагу, эфес которой был украшен четырнадцатью бриллиантами, самый большой из которых, называемый "Регент", из-за того, что был куплен герцогом Орлеанским, когда тот был регентом, весит 184 карата. Это знаменитый бриллиант "Питт", о котором мы так много слышали: но его вес превышается весом бриллианта, купленного покойной императрицей России, который весит 194 карата; не говоря уже о более известном бриллианте, находящемся во владении Великого Могола, который, как говорят, весит 280 карат.

ПИСЬМО V.

Париж, 24 октября 1801 года.

Вчера вечером я получил ваше письмо от 20-го числа прошлого месяца, и так как мистер М----и предполагает отправить депешу сегодня утром и окажет мне любезность переслать это вместе с моими прежними письмами, я спешу написать вам несколько строк.

Мне вряд ли нужно уверять вас, мой дорогой друг, что я с удовольствием сообщу вам свои замечания об этом великом городе и его жителях и опишу вам, насколько смогу, главные диковинки, которые он содержит, детализируя, как вы желаете, те, что недавно помещены здесь волею войны; и дам вам краткий исторический отчет о самых примечательных национальных учреждениях и общественных зданиях. Но рассмотреть нынешнее состояние искусств, наук, литературы, нравов и т. д. в этой столице и противопоставить его тому, что существовало до революции, — это действительно задача; и, боюсь, гораздо большая, чем я буду в силах выполнить.

Однако, если вы будете довольны тем, что будете собирать мои наблюдения по мере их появления; слушать мои размышления, пока впечатление от различных сцен, которые их вызвали, еще свежо в моем уме; короче говоря, взять верный набросок вместо законченной картины, я сделаю все возможное для вашего удовлетворения.

Полагаясь на ваше снисхождение, вы узнаете жизнь, которую я веду: я, так сказать, возьму вас под руку, и, куда бы я ни пошел, вы будете моим спутником. Возможно, следуя этому плану, вы не сочтете по истечении трех или четырех месяцев, что ваше время потрачено бесполезно. Подкрепленный опытом, приобретенным благодаря тому, что я время от времени проживал здесь по нескольку месяцев подряд до революции, я постараюсь сделать вас столь же хорошо знакомым с Парижем, каким, как я надеюсь, стану я сам. Для этой цели я привлеку каждый авторитет, как письменный, так и устный, достойный того, чтобы с ним консультироваться.

ПИСЬМО VI

Париж, 26 октября 1801 года.

Из определенных отрывков в вашем письме я ясно вижу ваше стремление быть представленным среди тех ценных антиквариатов, которые теперь украшают берега Сены. По этой причине я решил отложить все другие дела и нанести свой первый визит в ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИСКУССТВ, основанный в

ЛУВРЕ.

Но прежде чем мы войдем внутрь этого здания, может быть нелишним дать вам некоторое представление о его конструкции и описать вам его внешние красоты.

Происхождение этого дворца, как и этимология его названия, теряется во тьме времен. Несомненно, однако, что он существовал под названием Лувр в правление Филиппа Августа, который окружил его рвами и башнями и сделал его крепостью. Великая башня Лувра, прославленная в истории, была изолирована и построена посреди двора. Все великие феодалы короны получали свои владения от этой башни и приходили сюда, чтобы присягнуть на верность и принести оммаж. "Это была, — говорит Сен-Фуа, — тюрьма, заранее приготовленная для них, если они нарушат свои клятвы". [1] Три графа Фландрии были заключены в ней в разные периоды.

Лувр, будучи далеко не жизнерадостным по своей конструкции, приобрел также от этой огромной башни меланхолический и устрашающий вид, который делал его недостойным быть королевской резиденцией. Карл V попытался оживить и украсить это мрачное обиталище и сделал его довольно удобным для тех времен. Несколько иностранных монархов последовательно останавливались в нем; такие как Мануил, император Константинополя; Сигизмунд, император Германии; и император Карл Пятый.

Эта большая башня Лувра, которая в разные периоды служила дворцом королям Франции, тюрьмой великим лордам и казной государству, была наконец снесена в 1528 году.

Башня Библиотеки была знаменита среди многих других, потому что она содержала библиотеку Карла V, самую значительную в то время, в которой число томов достигало девятисот.

СТАРЫЙ ЛУВР

Часть этого дворца, которая в наши дни называется Старым Лувром, была начата при Франциске I по плану ПЬЕРА ЛЕСКО, аббата Клюни; а скульптура была выполнена ЖАНОМ ГУЖОНОМ, чья тщательная точность особенно примечательна в фестонах фриза второго порядка и в устройствах, эмблематичных для любовных похождений Генриха II. Это здание, хотя и законченное, не было обитаемо во время правления этого короля, но было при его сыне Карле IX.

При нем Лувр стал кровавым театром предательств и массовых убийств, которые время никогда не изгладит из памяти человечества и которые до безжалостного правления Робеспьера были беспримерны в истории этой страны. Я имею в виду ужасы дня Святого Варфоломея.

В то время как встревоженные граждане переплывали реку, чтобы спастись от смерти, Карл IX из окна этого дворца стрелял в них из своей аркебузы. В тот период революции, когда все средства использовались для возбуждения и укрепления вражды народа против своих королей, этот акт зверства напоминался им надписью, помещенной под самым окном, которое выходит на Quai du Louvre.

Действительно, этот пример варварства Карла полностью подтверждается историками. "Когда рассвело, — говорит Брантом, — король выглянул из окна своей комнаты и, увидев, что в Faubourg St. Germain люди двигаются и убегают, взял большую аркебузу, которая была у него под рукой, и, непрерывно крича: "Убивай, убивай!", произвел по ним множество выстрелов, но тщетно; ибо ружье не стреляло так далеко". — Этот принц, согласно Массону, гордился своей ловкостью в отсечении одним ударом головы ослов и свиней, которых он встречал на своем пути. Лансак, один из его фаворитов, застав его однажды с обнаженным мечом, готовым ударить своего мула, спросил его серьезно: "Какая же ссора произошла между Его Христианнейшим Величеством и моим мулом?" Мурад-бей намного превзошел этого кровожадного монарха в сноровке и силе. Первый, как нам рассказывают путешественники в Египте, как известно, проезжая мимо быка, отрубал ему голову одним ударом своей сабли.

Столица была окрашена кровью убитых подданных Карла. В этот самый Лувр, в комнату Маргариты де Валуа, сестры короля, и даже к ее постели, в которой она тогда лежала, фанатики преследовали офицеров, принадлежавших самому двору, как подробно рассказывается этой принцессой в ее Мемуарах.

Опустим занавес над этими сценами ужаса и быстро перейдем от этого периода фанатизма и жестокости, когда Лувр был запятнан столькими преступлениями, к временам более счастливым, когда этот дворец стал тихой колыбелью искусств и наук, школой талантов, ареной для гениев и убежищем художников и литераторов.

Центральный павильон над главными воротами Старого Лувра был возведен при правлении Людовика XIII по проектам ЛЕ МЕРСЬЕ, так же как и угол левой части здания, параллельный тому, что был построен Генрихом II. Восемь гигантских кариатид, которые там видны, были изваяны САРРАСЕНОМ.

Фасад в сторону Jardin de l'Infante (как его называют), фасад в сторону Place du Louvre и фасад над маленькими воротами в сторону реки, которые были построены при правлении Карла IX и Генриха III в разгар гражданских войн Лиги, разделяют вкус того времени в отношении множества украшений; но интерьер возвещает величием своих декораций утонченный вкус Людовика XIV.

НОВЫЙ ЛУВР.

Часть Лувра, которая вместе с двумя сторонами старого здания образует идеальный квадрат, триста семьдесят восемь футов [2] в длину, называемая Новым Лувром, состоит из двух двойных фасадов, которые все еще не закончены. ЛЕ ВЁ, а после него Д'ОРБЕ, были архитекторами, под чьим руководством это расширение было сделано по приказу Людовика XIV.

Этот король сначала решил продолжить Лувр по плану, начатому Франциском I: некоторое время он приказывал его придерживаться, но, задумав более грандиозный и великолепный проект, он приказал заложить фундамент превосходного здания, стоящего ныне, 17 октября 1665 года, при администрации КОЛЬБЕРА.

В силу естественного предубеждения Людовик XIV думал, что нигде, кроме Италии, не найти художника, достаточно искусного для выполнения его проектов великолепия. Он послал за кавалером БЕРНИНИ из Рима. Этот художник, чья репутация была установлена, был принят во Франции со всей помпой, подобающей принцам крови. Король приказал, чтобы в городах, через которые он мог проезжать, его приветствовали и он получал подарки от корпораций и т. д.

БЕРНИНИ был осыпан богатством и почестями: несмотря на предубеждение двора в пользу этого итальянского архитектора, несмотря на его таланты, он не преуспел в своем предприятии. После того как он продвинул фундамент этого здания, он сделал предлогом невозможность провести зиму в климате, более холодном, чем в Италии. "Ему обещали, — говорит Сен-Фуа, — три тысячи луидоров в год, если он останется; но, — сказал он, — он решительно поедет и умрет в своей собственной стране". Накануне его отъезда король послал ему три тысячи луидоров с предоставлением пенсии в пятьсот. Он принял все с большим хладнокровием.

Несколько знаменитых архитекторов теперь вступили в соревнование, чтобы завершить это грандиозное предприятие. — МАНСАР представил свои планы, которыми КОЛЬБЕР был чрезвычайно доволен: король также одобрил их и решительно настаивал на их исполнении без каких-либо изменений. МАНСАР ответил, что он предпочел бы отказаться от славы строительства этого здания, чем от свободы исправлять себя и менять свой проект, когда он думал, что может его улучшить. Среди конкурентов был КЛОД ПЕРРО, тот врач, так оклеветанный поэтом Буало. Его планы были предпочтены и заслужили предпочтение. Многие шутки циркулировали за счет нового архитектора-медика; и ПЕРРО ответил на эти сарказмы созданием прекрасной колоннады Лувра, шедевра французской архитектуры и восхищения всей Европы.

Фасад этой колоннады, которая относится к коринфскому ордеру, имеет пятьсот двадцать пять футов в длину: он разделен на два перистиля и три аванкорпуса. Главные ворота находятся в центральном аванкорпусе, который украшен восемью двойными колоннами, увенчанными фронтоном, чьи наклонные карнизы состоят всего из двух камней, каждый пятьдесят четыре фута в длину на восемь в ширину, хотя не более восемнадцати дюймов в толщину. Они были взяты из карьеров Мёдона и составляли лишь один блок, который был распилен на два. Другие два аванкорпуса украшены шестью пилястрами и двумя колоннами того же ордера, расположенными таким же образом. Наверху, вместо коньковой крыши, находится терраса, окаймленная каменной балюстрадой, пьедесталы которой предназначены для несения трофеев, перемежающихся с вазами.

Враги ПЕРРО оспаривали у него изобретение этого шедевра. Они утверждали, что оно принадлежит архитектору ЛЕ ВЁ; но после обнаружения оригинальной рукописи и чертежей ПЕРРО не остается никаких сомнений относительно настоящего автора этого прекрасного произведения.

Перед этой великолепной колоннадой множество торговцев устанавливают свои лавки и выставляют там кучи старой одежды, тряпья и т. д. Этот контраст, как справедливо замечает Мерсье, все еще говорит глазу внимательного наблюдателя. Это образ всего остального, величие и нищета, бок о бок.

Однако не только снаружи этих стен нищета была так близка к величию. По крайней мере, у нас есть единственный пример этой истины, весьма удручающего характера.

Кардинал де Рец рассказывает нам, что, придя однажды утром в Лувр, чтобы увидеть королеву Англии, он нашел ее в комнате ее дочери, впоследствии герцогини Орлеанской, и что она сказала ему: "Вы видите, я пришла составить компанию Генриетте: бедная девушка не могла сегодня встать с постели из-за отсутствия топлива". — Это правда, добавляет он, что в течение последних шести месяцев кардинал Мазарини не платил ей пенсию; торговцы больше не хотели давать ей в кредит, и у нее не было куска дерева, чтобы согреться.

Как и собор Святого Павла в Лондоне, фасад Лувра нельзя увидеть в лучшем виде из-за близости окружающих зданий; и, как и многие другие великие начинания, он, вероятно, никогда не будет завершен, а останется памятником непостоянства нации.

Людовик XIV, долгое время сделав Лувр своей резиденцией, покинул его ради Версаля: "Сир, — сказал однажды Дюфрени этому принцу, — я никогда не смотрю на Новый Лувр, не воскликнув: великолепный памятник величия наших величайших королей, ты был бы закончен, если бы тебя отдали одному из нищенствующих монашеских орденов!" С того периода Лувр был полностью посвящен заседаниям различных академий и размещению нескольких ученых и художников, которым были выделены бесплатные апартаменты.

Я очень сожалею, что, по крайней мере в этом году, упустил здесь зрелище, которое я бы осмотрел с немалой степенью внимания. Это

ПУБЛИЧНАЯ ВЫСТАВКА ПРОИЗВЕДЕНИЙ ФРАНЦУЗСКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ.

При Директории эта выставка открывалась на Марсовом поле; но теперь она проходит ежегодно на площади Лувра в течение пяти дополнительных дней республиканского календаря; а именно, с 18 по 22 сентября включительно.

Выставка включает не только мануфактуры всякого рода, но и всякое новое открытие, изобретение и усовершенствование. С целью демонстрации этих объектов в выгодном свете вдоль четырех внутренних стен этой площади возводятся временные здания, каждое из которых подразделено на двадцать пять портиков; так что вся площадь Лувра в этот период представляет собой ярмарку со ста палатками. Сходство, как мне говорят, становится еще более полным из-за огромной толпы; лица всех рангов без разбора допускаются к осмотру этих произведений. Тем не менее, принимаются меры предосторожности, чтобы не допустить неблагоразумную часть публики в портики, и часовые расставлены через определенные интервалы для поддержания порядка.

Это, несомненно, весьма похвальное учреждение, чрезвычайно хорошо рассчитанное на то, чтобы возбудить соревнование в национальных мануфактурах, образцы которых, присылаемые из всех главных промышленных городов, позволяют сказать, что сто портиков содержат в себе воплощение нынешнего состояния всех процветающих мануфактур Франции. Действительно, только новые изобретения и изделия законченной работы, изготовление которых известно, допускаются к участию в выставке. Даже они не допускаются до предварительного осмотра и по сертификату частного жюри из пяти членов, назначенных для этой цели префектом каждого департамента. Новое жюри, состоящее из пятнадцати членов, назначенных министром внутренних дел, снова осматривает различные допущенные предметы; и в соответствии с их решением правительство присуждает премии и медали тем лицам, которые сделали наибольшее улучшение в какой-либо конкретной ткани или отрасли промышленности или произвели какое-либо новое открытие или изобретение. Успешные кандидаты представляются Первому консулу министром внутренних дел и имеют честь обедать с ним на его публичном ежемесячном обеде.

Из всего, что я могу узнать об этой интересной выставке, следует, что, хотя полезные искусства в целом в настоящее время не могут здесь конкурировать с таковыми же у нас, цель французского правительства — поддерживать дух соперничества и поощрять всеми возможными средствами улучшение тех мануфактур, в которых Англия, как признано, превосходит другие страны.

Мне напоминают, что пора готовиться к выходу на обед. Поэтому я не должен оставлять это письмо, как Лувр, незаконченным. К счастью, мой добрый друг, преобладающая мода здесь — обедать очень поздно, что оставляет мне долгое утро; если бы не это, я не знаю, когда бы у меня была возможность писать длинные письма. Сдержите же свое нетерпение, и я обещаю, что очень скоро вы будете введены в ГАЛЕРЕЮ АНТИКВАРИАТОВ,

"Где гладкий резец показал всю свою силу, И смягчил в плоть грубый камень."

Сноска 1: Essais historiques sur Paris. Вернуться к тексту

Сноска 2: Может быть необходимо заметить, что во всех этих письмах мы всегда говорим о французских футах. Английский фут относится к французскому как 12 к 12,789, или как 4 к 4,263. Вернуться к тексту

ПИСЬМО VII.

Париж, 28 октября 1801 года.

Описав вам в своем последнем письме внешний вид Лувра (за исключением Большой галереи, о которой я подробнее расскажу в другом месте), я теперь перейду к тому, чтобы дать вам отчет о некоторых главных национальных учреждениях, содержащихся в его стенах.

До революции Лувр был, как я уже сказал, местом пребывания различных академий, таких как Французская академия, Академия наук, Академия надписей и изящной словесности, Академия живописи и скульптуры и Академия архитектуры. Все они заменены Национальным институтом искусств и наук, о котором, однако, я отложу дальнейшее упоминание до тех пор, пока не приведу вас на одно из его публичных заседаний.

В период, к которому я возвращаюсь, в Лувре существовал зал, называемый Salle des Antiques, где, помимо некоторых оригинальных статуй французских художников, были собраны гипсовые модели самых знаменитых шедевров скульптуры Италии, вместе с небольшим количеством антиквариатов. В другом помещении, составляющем часть тех, что были отведены Академии живописи, и называемом Galérie d'Apollon, можно было увидеть несколько картин, главным образом французской школы; и предполагалось, что Большая галерея будет сформирована в Музей, содержащий коллекцию лучших картин и статуй, находящихся в распоряжении короны.

Этот план, который частично был приведен в исполнение при старом режиме, теперь завершен, но образом бесконечно более великолепным, чем это могло быть возможно без преимуществ завоевания. Большая галерея и Салон Лувра исключительно отведены под выставку картин старых мастеров итальянской, фламандской и французской школ; а Галерея Аполлона — под их рисунки; в то время как ряд высоких апартаментов был специально приспособлен в этом дворце для приема оригинальных антиквариатов, вместо тех копий, о которых упоминалось ранее. В других комнатах, примыкающих к Большой галерее, выставляются, как и прежде, то есть в течение одного месяца каждый год, произведения живущих художников, скульпторов, архитекторов и рисовальщиков.

Эти различные экспозиции находятся под надзором совета управляющих, или администрации (как называют это французы), состоящего из ряда антикваров, художников и ученых, которые ни в чем не уступают никому в Европе по своему мастерству, суждению, вкусу или эрудиции. Все это грандиозное учреждение носит общее название

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИСКУССТВ.

Сокровища живописи и скульптуры, которые французская нация приобрела благодаря успехам своего оружия или по прямым условиям договоров о союзе или нейтралитете, настолько огромны, что позволяют им не только превратить этот ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ в величайшее собрание шедевров в мире, но и основать пятнадцать ведомственных музеев в пятнадцати главных городах Франции. Эта мера, очевидно, направленная на содействие развитию изящных искусств, освободит Париж от большого количества картин, статуй и т. д., собранных здесь из разных частей Франции, Германии, Бельгии, Голландии, Италии, Пьемонта, Савойи и Венецианских штатов.

Если вы бросите взгляд на прилагаемый План Парижа и представите себя недалеко от внешнего юго-западного угла Лувра, или, как его более выразительно называют, НАЦИОНАЛЬНОГО ДВОРЦА ИСКУССТВ И НАУК, вы окажетесь в правом углу площади Вье-Лувр, в квартале которой находится нынешний вход в ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИСКУССТВ. Здесь, пройдя через двор, вы попадаете в вестибюль, слева от которого находится Зал администрации музея. На первом этаже, напротив двери этого вестибюля, находится вход в

ГАЛЕРЕЮ АНТИКОВ.

В этой галерее, которая впервые была открыта для публики 18 брюмера IX года Французской республики (9 ноября 1800 года), сейчас размещено не менее ста сорока шести статуй, бюстов и барельефов. Она состоит из нескольких красивых помещений, носящих соответствующие названия в зависимости от основных предметов, которые каждое из них содержит. Только шесть из них в настоящее время полностью подготовлены для публичного осмотра, но многие другие находятся в стадии подготовки.

Большая часть представленных здесь статуй — плод завоеваний Итальянской армии. В соответствии с Толентинским договором они были отобраны в Риме, в Капитолии и Ватикане, БАРТЕЛМИ, БЕРТОЛЕ, МУАТТОМ, МОНЖЕМ, ТУЭНОМ и ТИНЕ, которые были назначены французским правительством комиссарами по поиску предметов, относящихся к искусствам и наукам.

В вестибюле за умеренную цену в пятнадцать су продается каталог, который является не просто сухим указателем, а ясным и исчерпывающим объяснением различных объектов, поражающих взор восхищенного зрителя, когда он проходит по ГАЛЕРЕЕ АНТИКОВ. В мои намерения отнюдь не входит переписывать этот каталог или упоминать каждую статую; но, пользуясь ценными наблюдениями, которыми меня любезно снабдил ученый антиквар ВИСКОНТИ, давно известный своими глубокими познаниями в изящных искусствах, я опишу только самые примечательные из них, те, что привлекли бы внимание знатока.

При входе в галерею у вас, возможно, возникнет искушение остановиться в первом зале, но мы посетим их все в строгой последовательности и пройдем в тот, который сейчас находится дальше всех слева. Потолок этого помещения, расписанный РОМАНЕЛЛИ, изображает четыре времени года, откуда он и получил название

ЗАЛ ВРЕМЕН ГОДА.

Вследствие этого, среди других антиков, здесь размещены статуи сельских божеств и те, что относятся к Временам года. Из всего собрания я выделю следующие:

N° 210.DIANA.

Диана, одетая как охотница, в короткой тунике без рукавов, держит в одной руке лук, а другой достает стрелу из колчана, который висит у нее за плечом. Ее ноги обнажены, а ступни украшены богатыми сандалиями. Богиня с выражением негодования на лице, по-видимому, защищает сказочную лань от преследования Геркулеса, который, повинуясь оракулу Аполлона, гнался за ней, чтобы доставить живой Эврисфею; задача, возложенная на него последним как один из его двенадцати подвигов.

Сказать, что, по мнению первоклассных знатоков, эта статуя могла бы служить парой Аполлону Бельведерскому, достаточно, чтобы передать представление о ее совершенстве; и, по сути, она считается лучшим из существующих изображений Дианы. Она выполнена из паросского мрамора и, по словам историков, находится во Франции со времен правления Генриха IV. Это был самый совершенный из антиков, украшавших Версальскую галерею. Недостающие части были недавно восстановлены с таким мастерством, что заслуживают особого восхищения.

   214.ROME.

В этом бюсте город Рим олицетворен в образе амазонки. Шлем женщины-воительницы украшен изображением волчицы, вскармливающей детей Марса.

Этот антик из паросского мрамора выполнен в совершенном греческом стиле и находится в прекрасной сохранности. Ранее он принадлежал галерее замка Ришелье.

   51.ADOLESCENS SPINAM
AVELLENS.

Эта бронзовая фигура изображает сидящего юношу, который, по-видимому, занят извлечением занозы из левой ступни.

Это произведение периода расцвета искусства, но, судя по всему, предшествующее правлению Александра Великого. Оно немного отдает сухим стилем старой греческой школы, но в то же время выполнено с поразительной правдивостью и демонстрирует изящную простоту выражения. Где оно было первоначально обнаружено, неизвестно. Оно было взято из Капитолия, где его видели в Палаццо деи Консерватори.

   50.A FAUN, in a resting
posture.

Этот молодой фавн, не имеющий иного прикрытия, кроме оленьей шкуры, наброшенной на плечи, стоит, скрестив ноги, и опирается на ствол дерева, словно отдыхая.

Грация и законченность исполнения, царящие в этой фигуре, а также огромное количество существующих копий с нее, причем все они являются антиками, позволяют считать ее копией бронзового Фавна (или Сатира, как его называют греки) Праксителя. Эта статуя была настолько знаменита, что эпитет περιζοητος, или «знаменитый», стал ее отличительным названием по всей Греции.

Этот Фавн выполнен из пентелийского мрамора: он был найден в 1701 году недалеко от Чивита-Лавиния и помещен в Капитолий Бенедиктом XIV.

   59.ARIADNE, known by the name
of CLEOPATRA.

В этой прекрасной фигуре Ариадна изображена спящей на скале на острове Наксос, покинутая вероломным Тесеем, в тот самый момент, когда Вакх воспылал к ней любовью, как описывают многие античные поэты.

Удивительно, как выражение сна можно было принять за выражение смерти и назвать эту фигуру Клеопатрой. Змея на верхней части левой руки — это, очевидно, браслет той формы, которую греческие женщины называли οφιδιον, или «маленькая змея».

На протяжении трех столетий эта статуя из паросского мрамора составляла одно из главных украшений Бельведера Ватикана, куда она была помещена Юлием II.

   190.AUGUSTUS.

Эта голова Августа, украшенная гражданской короной из дубовых листьев, является одним из прекрасных портретов этого императора. Она выполнена из паросского мрамора и происходит из Вероны, где ею любовались в кабинете Бевилаква.

Покидая ЗАЛ ВРЕМЕН ГОДА, мы возвращаемся в тот, через который прошли, чтобы попасть в него. Это помещение, будучи украшенным статуями ЗЕНОНА, ТРАЯНА, ДЕМОСФЕНА и ФОКИОНА, называется

ЗАЛОМ ЗНАМЕНИТЫХ МУЖЕЙ.

Он украшен восемью античными гранитными колоннами, привезенными из Аахена, где они стояли в нефе церкви, в которой находилась гробница Карла Великого.

Среди размещенных в нем антиков я особо выделю

N° 75.MENANDER.

Эта фигура изображает поэта, почитаемого греками под титулом «Принц Новой комедии», сидящего на полуцикле, или полукруглой скамье, и отдыхающего после своих литературных трудов. Он облачен в греческую тунику и паллий.

   76.POSIDIPPUS.

Одеяние Посидиппа, который считался у греков одним из лучших авторов так называемой «Новой комедии», почти такое же, как у поэта Менандра. Подобно ему, он изображен сидящим на полуцикле.

Эти две статуи, являющиеся парными, восхитительны своей благородной простотой исполнения. Обе они выполнены из пентелийского мрамора и были найдены в XVI веке в Риме, в садах монастыря Сан-Лоренцо на Виминальском холме. После того как они были частью терм Олимпия, они были помещены Сикстом V в Негрони, откуда были перевезены в Ватикан Пием VI.

Продолжая наш осмотр, после выхода из ЗАЛА ЗНАМЕНИТЫХ МУЖЕЙ, мы подходим к

ЗАЛУ РИМЛЯН.

Потолок этого зала украшен сюжетами из римской истории, написанными РОМАНЕЛЛИ; в нем собраны преимущественно те произведения скульптуры, которые имеют отношение к этому народу.

Среди нескольких бюстов и статуй, изображающих АДРИАНА, ПУБЛИЯ КОРНЕЛИЯ СЦИПИОНА, МАРКА ЮНИЯ БРУТА, ЛУЦИЯ ЮНИЯ БРУТА, ЦИЦЕРОНА и др., я укажу на

   209.The TORSO of
BELVEDERE.

Этот восхитительный фрагмент сидящей фигуры, хотя голова, руки и ноги отсутствуют, изображает апофеоз Геркулеса. Львиная шкура, расстеленная на скале, и огромный размер конечностей не оставляют сомнений в сюжете статуи. Несмотря на то, что мышцы сильно выражены, вены на теле героя скрыты, откуда антиквары сделали вывод, что намерение автора состояло в том, чтобы обозначить самый момент его обожествления. В соответствии с этой идеей наш соотечественник ФЛАКСМАН обессмертил себя, восстановив копию Торса и поместив Гебу слева от Геркулеса в момент поднесения ему чаши бессмертия.

На скале, где сидит фигура, имеется следующая греческая надпись:

ΑΠΟΛΛωΝΙΟΣ ΝΕΣΤΟΡΟΣ ΑΘΗΝΑΙΟΣ ΕΠΟΙΕΙ.

Из которой мы узнаем, что это произведение АПОЛЛОНИЯ, афинянина, сына Нестора, который, вероятно, процветал во времена Помпея Великого.

Этот ценный антик выполнен из пентелийского мрамора и изваян в самом мастерском стиле. Он был найден в Риме, недалеко от театра Помпея, ныне Кампо-деи-Фьори. Юлий II поместил его в саду Ватикана, где он долгое время был объектом изучения МИКЕЛАНДЖЕЛО, РАФАЭЛЯ и др., тех прославленных гениев, которым мы обязаны развитием изящных искусств. Среди художников он всегда был известен под названием Бельведерский торс.

   94.A wounded warrior,
commonly called the GLADIATOR MORIENS.

Эта фигура изображает варварского воина, умирающего на поле битвы, не сдаваясь. Она примечательна правдивостью подражания, избранной натурой, хотя и не возвышенной (потому что сюжет этого не допускал), и благородством выражения, которое очевидно без всякой аффектации.

Эта статуя ранее принадлежала Вилле Людовизи, откуда была перевезена в музей Капитолия Климентом XII. Она вышла из-под резца АГАСИЯ, скульптора из Эфеса, жившего за 450 лет до христианской эры.

   82.CERES.

Эта очаровательная фигура скорее принадлежит музе, чем богине земледелия. Она восхитительна своей идеальной красотой драпировки. Она одета в тунику; поверх нее наброшен плащ, исполнение которого настолько совершенно, что сквозь него видны узлы завязок, скрепляющих тунику под грудью.

Ранее она принадлежала Вилле Маттеи на Эсквилинском холме, но была взята из музея Ватикана, куда была помещена Климентом XIV.

   80.A Roman orator, called
GERMANICUS.

До сих пор эта восхитительная фигура римского оратора с атрибутами Меркурия, бога красноречия, считалась Германиком, хотя она явно слишком стара для него. Здесь мы имеем еще один образец прекрасной элегантности формы, хотя и не идеальной возвышенности.

На панцире черепахи у ног статуи красивыми греческими буквами начертано:

ΚΛΕΟΜΕΝΗΣ ΚΛΕΟΜΕΝΟΥΣ ΑΘΗΝΑΙΟΣ ΕΠΟΙΗΣΕΝ.

Откуда мы узнаем, что это произведение КЛЕОМЕНА, афинского художника, упомянутого Плинием, который процветал к концу Римской республики, около 500 лет до нашей эры. Эта статуя была взята из Версальской галереи, где она была помещена в правление Людовика XIV. Ранее она принадлежала саду Сикста V на Вилле Монтальто в Риме.

   97.ANTINOÜS, called the
ANTINOÜS OF THE CAPITOL.

В этом памятнике любимец Адриана представлен едва достигшим возраста половой зрелости. Он обнажен, и его поза имеет некоторое сходство с позой Меркурия. Однако его лицо, кажется, проникнуто тем оттенком меланхолии, которым отличаются все его портреты: отсюда к нему был применен тот стих Вергилия о Марцелле;

"Sed frons læta parum, et dejecto lumina vultu"

Эта прекрасная фигура из каррарского мрамора изваяна мастерски. Она происходит из музея Капитолия и ранее принадлежала коллекции кардинала Алессандро Альбани. Предплечье и левая нога — современные.

   200.ANTINOÜS.

В этом колоссальном бюсте вифинского юноши есть некоторые особенности, напоминающие изображения египетского бога Гарпократа. Он прекрасно выполнен из твердого греческого мрамора и происходит из музея Ватикана. Совсем недавно, в 1790 году, он был выкопан из руин Виллы Феде в Тиволи.

Но на сегодня достаточно — завтра я снова возьмусь за перо, и мы завершим наш осмотр ГАЛЕРЕИ АНТИКОВ.

ПИСЬМО VIII.

Париж, 29 октября 1801 года.

Если развитие искусств, способствуя трудолюбию и расширению торговли, улучшает цивилизацию и облагораживает нравы, то какой современный народ может похвастаться такими преимуществами, которыми сейчас пользуется французская нация? Пока науки идут в ногу с искусствами, хороший вкус обещает со временем распространиться из столицы по всей стране и стать среди них всеобщим. В древности Афины подтверждают истинность этого положения, возвышаясь благодаря тем же средствам над всеми городами Греции; и разве в наше время мы не видели, как во Флоренции, ставшей богатой, тьма невежества исчезает, как туман, перед яркими лучами знаний, распространяемыми процветающим прогрессом искусств и наук?

Когда я закончил свое письмо вчера, мы только что завершили осмотр ЗАЛА РИМЛЯН. На той же линии, следующее помещение, до которого мы доходим, получившее свое название от знаменитой группы, здесь размещенной, называется

ЗАЛ ЛАОКООНА.

Здесь можно полюбоваться четырьмя колоннами из verde antico, разновидности зеленого мрамора, добываемого древними в окрестностях Фессалоник. Они были взяты из церкви в Монморанси, где украшали гробницу Анна, коннетабля с этим именем. Первые три помещения имеют полы из инкрустированного дуба, но это выложено прекрасным мрамором.

Из шедевров, представленных в этом зале, каждый человек со вкусом не может не испытать особого удовольствия при осмотре нижеперечисленных;

N° 108.LAOCOON.

Трогательная история, которая составляет сюжет этой восхитительной группы, известна каждому классически образованному читателю. Она считается одним из самых совершенных произведений, когда-либо вышедших из-под резца; будучи одновременно шедевром композиции, дизайна и чувства. Любой комментарий мог бы только ослабить впечатление, которое она производит на зрителя.

Она была найдена в 1506 году, при понтификате Юлия II, в Риме, на Эсквилинском холме, в руинах дворца Тита. Три родосских художника, АГЕСАНДР, ПОЛИДОР и АФЕНОДОР, упомянутые Плинием как скульпторы этого шедевра, процветали во времена Императоров, в первом веке христианской эры.

Группа состоит из пяти блоков, но соединенных настолько искусно, что Плиний считал их одним целым куском. Правая рука отца и две руки детей отсутствуют.

   111.AMAZON.

Эта необычайно красивая фигура из паросского мрамора изображает женщину, чьи женственные черты и форма, кажется, впитали в себя отпечаток мужских привычек войны. Облаченная в очень тонкую тунику, которая, оставляя левую грудь открытой, подобрана на бедрах, она находится в процессе сгибания большого лука. Никакая поза не могла бы лучше подойти для того, чтобы выгодно показать прекрасно смоделированную фигуру этой героини.

В течение двух столетий эта статуя находилась на Вилле Маттеи на Целийском холме в Риме, откуда была перевезена в музей Ватикана Климентом XIV.

   118.MELEAGER.

Сын Энея, царя Калидона, с одной лишь хламидой, закрепленной на плечах и обвивающей его левую руку, изображен здесь отдыхающим после того, как он убил грозного дикого кабана, опустошавшего его владения; рядом с ним голова животного, а возле него сидит его верная собака.

Красота этой группы возвышенна, и все же она иного рода, чем у Аполлона Бельведерского или у Меркурия, называемого Антиноем, о котором у нас вскоре будет повод поговорить.

Эта группа выполнена из греческого мрамора пепельного цвета: существуют два разных предания относительно места, где она была найдена; но предпочтение отдается преданию Альдроанди, который утверждает, что она была обнаружена в винограднике, граничащем с Тибром. Она принадлежала Фускони, врачу Павла III, и долгое время находилась в палаццо Пигини в Риме, откуда Климент XIV приказал перевезти ее в Ватикан.

103 and 104.Two busts, called TRAGEDY and
COMEDY.

Эти колоссальные головы вакханок украшали вход в театр Виллы Адриана в Тиволи. Хотя их исполнение весьма законченное, это нисколько не вредит величию стиля.

Одна из них выполнена из пентелийского мрамора, а другая — из паросского. Будучи приобретенными у графа Феде Пием VI, они были помещены в музей Ватикана.

   105.ANTINOÜS.

Этот бюст особенно заслуживает внимания из-за своей красоты, отличной сохранности и идеального сходства с медалями, которые остались от любимца Адриана.

Он выполнен из паросского мрамора высочайшего качества и находился во Франции задолго до революции.

   112.ARIADNE, called (in
the catalogue) BACCHUS.

Некоторые скульпторы решили назвать эту прекрасную голову головой ВАКХА; в то время как знаменитый ВИСКОНТИ и другие выдающиеся антиквары настаивают на сохранении за ней ее древнего имени АРИАДНЫ, под которым она была известна в музее Капитолия.

Что бы это ни было, она выполнена из пентелийского мрамора и, несомненно, является одним из самых возвышенных произведений резца с точки зрения идеальной красоты.

Из ЗАЛА ЛАОКООНА мы переходим в помещение, которое от знаменитой статуи, здесь установленной и украшенной самым великолепным образом, получило название

ЗАЛ АПОЛЛОНА.

Этот зал украшен четырьмя колоннами из красного восточного гранита высочайшего качества: те, что украшают нишу Аполлона, были взяты из церкви, в которой находилась гробница Карла Великого в Аахене. Пол выложен различными видами редкого и ценного мрамора в виде больших отсеков, а в центре его помещен большой восьмиугольный стол из того же материала.

Пропорционально размерам этого помещения, которое значительно больше любого другого, здесь размещено большее количество антиков, из которых наиболее выдающимися являются следующие.

N° 145.APOLLO PYTHIUS, commonly called
the APOLLO OF BELVEDERE.

Можно сказать, что одно только имя этого шедевра содержит его похвалу. Но поскольку вы, вероятно, ожидаете от меня некоторых замечаний по его поводу, я чистосердечно признаюсь, что не могу сделать ничего лучшего, чем передать вам умелое и интересное описание, данное Администрацией музея, кратким изложением которого является следующее.

"Аполлон только что выпустил смертоносную стрелу, которая поразила змея Пифона, опустошавшего Дельфы. В левой руке он держит свой грозный лук; правая лишь на мгновение покинула его: все его члены до сих пор сохраняют впечатление, данное им этим действием. На губах застыло негодование, но во взгляде — уверенность в успехе. Его волосы, слегка вьющиеся, длинными локонами ниспадают на шею или грациозно зачесаны на макушку головы, которую опоясывает строфий, или повязка, характерная для царей и богов. Его колчан подвешен на перевязи к правому плечу: ступни украшены богатыми сандалиями. Его хламида, закрепленная на плече и подобранная только на левой руке, откинута назад, словно для того, чтобы еще выгоднее показать величие его божественной формы.

"Вечная юность разлита по всей его прекрасной фигуре, возвышенная смесь благородства и ловкости, силы и элегантности, которая занимает счастливую середину между нежной формой Вакха и более мужественной формой Меркурия."

Этот неподражаемый шедевр выполнен из каррарского мрамора и, следовательно, был исполнен каким-то греческим художником, жившим во времена римлян; но имя его автора совершенно неизвестно. Предплечье и левая рука, которые отсутствовали, были восстановлены ДЖОВАННИ АНДЖЕЛО ДЕ МОНТОРСОЛИ, скульптором, который был учеником Микеланджело.

К концу пятнадцатого века он был обнаружен в Капо-д'Анцио, в двенадцати лье от Рима, на морском берегу, недалеко от руин древнего Анция. Юлий II, будучи кардиналом, приобрел эту статую и поместил ее в своем дворце; но вскоре после того, как он стал понтификом, он приказал перевезти ее в Бельведер Ватикана, где в течение трех столетий она была предметом восхищения всего мира.

16 брюмера IX года (7 ноября 1801 года) БОНАПАРТ, как Первый консул, с большой помпой отпраздновал инаугурацию Аполлона; по этому случаю он поместил между плитой статуи и ее пьедесталом латунную табличку с соответствующей надписью.

Аполлон стоит лицом к входной двери помещения, в приподнятой нише, украшенной, как я уже отмечал, прекрасными гранитными колоннами. Лестница, ведущая к этой нише, вымощена редчайшим мрамором, инкрустированным квадратами любопытной античной мозаики, и на них помещены два египетских сфинкса из красного восточного гранита, взятые из музея Ватикана.

   142.VENUS OF THE
CAPITOL.

Эта фигура из паросского мрамора изображает богиню красоты, выходящую из бани. Ее прелести не скрыты никаким покрывалом или одеждой. Она слегка поворачивает голову влево, словно улыбаясь Грациям, которые, как предполагается, готовятся ее одеть.

С точки зрения исполнения, она признана самой красивой из всех статуй Венеры, которые у нас остались. Венера Медицейская превосходит ее в возвышенности формы, приближаясь к идеальной красоте.

Говорят, что Бупал, скульптор с острова Хиос, создал этот шедевр. Он жил за 600 лет до Рождества Христова, так что он существует уже более двух тысяч четырехсот лет. Она была найдена около середины восемнадцатого века, недалеко от Сан-Витале в Риме. Бенедикт XIV, купив ее у семьи Стати, поместил ее в Капитолий.

   125.MERCURY, commonly called
the ANTINOÜS OF BELVEDERE.

Эта статуя, также из тончайшего паросского мрамора, — одна из самых красивых, какие только можно вообразить. Более крепкая по форме, чем статуя Аполлона или Мелеагра, она ничего не теряет при созерцании после них. Короче говоря, гармония, которая царит между ее частями, такова, что знаменитый ПУССЕН, предпочитая ее всем остальным, всегда брал с нее пропорции человеческой фигуры.

Она была найдена в Риме, на Эсквилинском холме, при понтификате Павла III, который поместил ее в Бельведер Ватикана, рядом с Аполлоном и Лаокооном.

   151.The Egyptian
ANTINOÜS.

В этой статуе Антиной изображен как божество Египта. Он стоит в обычной позе египетских богов и обнажен, за исключением головы и запястья, которые покрыты своего рода драпировкой, имитирующей священные одежды.

Эта прекрасная фигура выполнена с превосходным мастерством. Она из белого мрамора, что наводит на мысль, что она могла быть предназначена для изображения Оруса, бога света, поскольку у египтян было принято изображать всех других своих божеств в цветном мраморе. Она была обнаружена в 1738 году в Тиволи, на Вилле Адриана, и взята из музея Капитолия.

Судя по огромному количеству фигур Антиноя, изваянных по приказу Адриана, чтобы увековечить память об этом любимце, благодарность императора к нему должна была быть безграничной. В образе различных божеств или в разные периоды жизни в ГАЛЕРЕЕ АНТИКОВ в настоящее время находится не менее пяти его портретов, помимо трех статуй и двух бюстов. Еще три статуи Антиноя, вместе с бюстом и отличным барельефом, на котором он изображен, еще ожидают своего размещения.

   156.BACCHUS.

Бог вина изображен здесь стоящим и совершенно обнаженным. Он небрежно опирается левой рукой на ствол вяза, вокруг которого обвивается виноградная лоза.

Эта статуя из мрамора, называемого в Риме Greco duro, считается одной из лучших сохранившихся статуй этого веселого божества.

Осмотрев каждый объект, заслуживающий внимания в ЗАЛЕ АПОЛЛОНА, мы направляемся с правой стороны к его оконечности и доходим до последнего помещения галереи, которое, будучи посвященным музыкальным Девяти, называется

ЗАЛОМ МУЗ.

Он вымощен любопытным мрамором, и независимо от Муз и их предводителя Аполлона, здесь также собраны античные портреты поэтов и философов, которые прославились, культивируя их. Среди них мы можем заметить ГОМЕРА и ВЕРГИЛИЯ; но самым примечательным образцом искусства является

N° 177.EURIPIDES.

В этой герме мы имеем прекрасное изображение черт соперника Софокла. Лицо одновременно благородное, серьезное и выразительное. Оно несет на себе печать гения этого знаменитого трагического поэта, который был естественно возвышенным и глубоким, хотя и склонным к патетике.

Эта герма выполнена из пентелийского мрамора и была взята из академии в Мантуе.

Со времени возрождения искусств любители древности предпринимали неоднократные попытки сформировать коллекцию античных статуй Муз; но ни одна из них не была столь полной, как та, что была собрана в музее Ватикана Пием VI и которую случай войны теперь перенес на берега Сены. Здесь бард может вознести им торжественное призывание и сочинить свою песнь, как будто прямо у них на глазах.

Статуи КЛИО, ТАЛИИ, ТЕРПСИХОРЫ, ЭРАТО, ПОЛИГИМНИИ и КАЛЛИОПЫ, вместе с АПОЛЛОНОМ МУСАГЕТОМ, были обнаружены в 1774 году в Тиволи, среди руин виллы Кассия. Чтобы завершить число, Пий VI получил ЭВТЕРПУ и УРАНИЮ из палаццо Ланчеллотти в Веллетри. Предполагается, что это античные копии статуй Девяти Муз работы Филиска, которые, согласно Плинию, украшали портик Октавии.

Воздух величия, царящий в общем расположении галереи, очень поразителен: и со вкусом и рассудительностью сделанное распределение этого бесподобного собрания антиков делает большую честь Совету ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ. Среди богатств, которыми обладал Рим, французские комиссары своим выбором также проявили глубину своих знаний и справедливость своей проницательности.

Изменения и украшения, внесенные в различные помещения ГАЛЕРЕИ АНТИКОВ, были выполнены под непосредственным руководством их автора, М. РЕЙМОНА, члена Национального института и архитектора НАЦИОНАЛЬНОГО ДВОРЦА ИСКУССТВ И НАУК. Зимой помещения обогреваются с помощью дымоходов, которые распространяют мягкий пар. Здесь, не тратя ни одного льяра, молодой рисовальщик может сформировать свой вкус, изучая подлинные античные модели греческой скульптуры; более опытный художник может консультироваться с ними по мере необходимости при композиции своих сюжетов; в то время как знаток, любитель или простой наблюдатель может провести много приятных часов, созерцая эти шедевры, которые веками вызывали всеобщее восхищение.

Это те материалы, над которыми должен работать Гений, и без которых самые многообещающие таланты могут быть сильно неправильно применены, если не полностью потеряны. Именно изучая вблизи эти правильные модели, великий МИКЕЛАНДЖЕЛО, возвышенный РАФАЭЛЬ и другие выдающиеся мастера приобрели то представление о совершенстве, которое является результатом накопленного опыта сменяющих друг друга веков. Здесь, за одно посещение, студент может впитать те принципы, на установление которых многие художники потратили лучшую часть своих дней; и, проникнувшись их эффектом, он избавлен от трудоемкого исследования, с помощью которого они стали известны и установлены. Нет необходимости распространяться о преимуществах, которые изящные искусства могут ожидать от такого хранилища антиков в столице, столь центральной, как Париж. Созерцание их не может не зажечь гений любого художника со вкусом и не побудить его усилия к достижению того великого стиля, который, презирая мелкие случайные особенности отдельных объектов, улучшает частичное представление общими и неизменными идеями природы.

Огромная коллекция древностей всех видов все еще ожидается из Италии, среди которых Венера Медицейская и Паллада из Веллетри, прекрасно сохранившаяся статуя, классифицируемая художниками среди статуй первого ранга, выкопанная в Веллетри в 1799 году в результате исследований, проведенных там по приказу французских комиссаров. Более пятисот ящиков лежали на берегах Тибра в Риме, готовые к отправке во Францию, когда неаполитанцы вошли в этот город. Они унесли их все: но по последней статье мирного договора с королем Неаполя все они должны быть возвращены Французской Республике. С целью проверки их состояния и принятия мер для их перевозки в Париж в Италию были отправлены два комиссара: один — сын ШАПТАЛЯ, Министра внутренних дел, а другой — ДЮФУРНИ, архитектор. По прибытии этих ящиков, даже после того, как будут снабжены пятнадцать ведомственных музеев, утверждается, что во французской столице все еще останется достаточное количество древностей, чтобы сформировать музей почти от Парижа до Версаля.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИСКУССТВ открыт для публики в целом 8-го, 9-го и 10-го числа каждой декады; остальные дни отведены для занятий молодых учеников; но иностранец должен лишь предъявить свой вид на жительство, чтобы получить бесплатный вход каждый день с десяти часов утра до четырех. К чести нации я должен заметить, что это исключение в пользу иностранцев не вызывает никакой ревности.

Справедливость по отношению к либеральности французского республиканского правительства требует добавить, что они подают благородный пример, достойный подражания не только в Англии, но и в любой другой стране, где чтут искусства и науки или ценят общие интересы человечества. От лиц, посещающих любое национальное учреждение, будь то музей, библиотека, кабинет или сад в этой столице, теперь не ожидается и не разрешается брать никакой платы или чаевых. Хотя это был не публичный день, когда я впервые посетил ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ, как только я показал свой вид на жительство, двери были распахнуты; и от М. ВИСКОНТИ и других членов Совета, которые случайно оказались там, я встретил самое вежливое и любезное внимание. Как англичанин, признаюсь, я почувствовал некоторую стыд, размышляя о том, каким жалким поборам подвергся бы иностранец, который случайно посетил бы какой-либо публичный объект любопытства в нашей метрополии.

Сноска 1: Согласно последующему постановлению, суббота и воскресенье — это дни, когда ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ открыт для публичного осмотра. Вернуться к тексту

ПИСЬМО IX.

Париж, 31 октября 1801 года.

В ответ на ваш вопрос я начну с того, что сообщу вам, что я не видел «маленького капрала», как некоторые любят называть Главного консула. Он проводит много времени, как мне сказали, в Мальмезоне, своей загородной резиденции; и редко появляется на публике, за исключением своей ложи в Опере или во Французском театре; но на большом ежемесячном параде я обязательно увижу его 15-го числа текущего месяца брюмера по республиканскому календарю, который соответствует 6 ноября. Поэтому мне придется сдерживать свое нетерпение еще неделю.

Однако, если я еще не видел самого БОНАПАРТА, я, по крайней мере, видел человека, который видел его, и позабочусь о том, чтобы у меня тоже была возможность увидеть его: этот человек — не кто иной, как генерал, который сопровождал его в экспедиции в Египет, который был среди немногих избранных, вернувшихся с ним из этой страны, который там исследовал устья Нила, который служил под его началом в знаменитой Сирийской кампании; и который сегодня является одним из первых военных инженеров в Европе. Одним словом, это генерал А----и, артиллерист, в настоящее время Директор того научного учреждения, которое называется DÉPÔT DE LA GUERRE. Позавчера он пригласил меня на завтрак с целью встречи с некоторыми из своих друзей, которых он специально собрал.

Я не люблю завтракать вне дома, mais il faut vivre à Rome comme à Rome. Между десятью и одиннадцатью часами я добрался до Dépôt, который расположен на улице Университета, в предместье Сен-Жермен, в бывшем отеле д'Аркур, ранее принадлежавшем герцогу с этим именем. Проходя через ворота, я смело направлялся к главному входу в отель, когда часовой остановил меня, направив штык. «Гражданин», — сказал он свирепо, указывая при этом на сторожку справа, — «вы должны поговорить с портье». Я соответственно подчинился приказу. «Какое у вас дело, гражданин?» — грубо спросил портье. — «Мое дело, гражданин», — ответил я, — «только позавтракать с генералом». — «Будьте добры, гражданин», — добавил он более мягким тоном, — «взять на себя труд подняться по парадной лестнице и позвонить в звонок на втором этаже».

Будучи представленным в апартаменты генерала, я нашел там восемь или десять человек весьма интеллигентного вида, сидящих за круглым столом, заставленным всякой всячиной, но, на мой взгляд, более подходящей для обеда, чем для завтрака. Среди большого разнообразия деликатесов были бифштексы, или, как их здесь называют, bif-ticks à l'Anglaise. Устрицы тоже не были забыты: действительно, они составляют существенную часть французского завтрака; и дамы, кажется, особенно неравнодушны к ним, я полагаю, потому что они считаются укрепляющими для слабого здоровья.

Ничто не могло быть приятнее этой компании. Большинство гостей были выдающимися литераторами или военными недюжинного уровня. Один из последних, шеф бригады инженеров, рядом с которым я счел за удачу оказаться, говорил со мной в самых высоких тонах о мистере СПЕНСЕРЕ СМИТЕ, брате сэра Сиднея, чьему вмешательству в Константинополе он был обязан своим освобождением из турецкой тюрьмы.

Несмотря на постоянный стук ножей и вилок и случайный звон бокалов, разговор, который не прерывался, был для меня чрезвычайно интересным: я никогда не слышал, чтобы люди выражали более либеральные мнения по любому затронутому предмету. Мне, как англичанину, было особенно приятно слышать, как группа французских джентльменов, некоторые из которых участвовали в своего рода позоре, связанном со снятием осады Сен-Жан-д'Акра, великодушно расточали справедливые похвалы моему коллеге-офицеру, героизму которого они были обязаны своей неудачей. Аддисон, кажется, говорит где-то в «Зрителе», что национальный предрассудок — это похвальная пристрастность; но как бы похвально ни было предаваться такой пристрастности, она не должна делать нас слепыми к достоинствам отдельных лиц соперничающей нации.

Генерал А----и, будучи одним из тех, чьи таланты оказались слишком полезными для Государства, чтобы позволить им оставаться в бездействии, был вынужден присутствовать в Совете по делам шахт вскоре после двенадцати часов, когда компания разошлась. Как раз когда я прощался, он оказал мне любезность, вложив в мою руку экземпляр своей «Истории Южного канала», о которой я скажу больше, когда у меня будет досуг прочитать ее.

Я не знаю, чтобы человек в добром здравии, который регулярно занимается физическими упражнениями, стал хуже от завтрака бифштексом в давно вышедшем из моды стиле королевы Бесс; но я не сторонник всех аксессуаров французского déjeûner à la fourchette. Крепкий кофе мокко, который я проглотил, не мог сдержать более мощного эффекта мадеры и розового крема. Поэтому я решил совершить долгую прогулку, которая, когда верховых лошадей достать невозможно, всегда была для меня лучшим средством от того рода беспокойства, которое вызывает такой завтрак.

Соответственно, я направил свои шаги через Пон-де-ла-Конкорд и площадь Согласия, прошел по улице с тем же названием; и, следуя по бульвару определенное расстояние, свернул влево, то есть на север, чтобы достичь вершины

МОНМАРТРА.

В древние времена на этом холме стоял храм, посвященный Марсу, откуда и пошло название Mons Martis, из которого сделали Монмартр. У его подножия находилось Марсово поле, где французские короли первой династии каждый год первого мая приказывали устанавливать свой трон. Они приезжали сюда в повозке, украшенной зелеными ветвями и цветами, запряженной четырьмя волами. Таков, действительно, был городской экипаж короля ДАГОБЕРА.

"Quatre bœufs attelés, d'un pas tranquil et lent, Promenaient dans Paris le monarque indolent."

Усевшись на трон, они давали публичную аудиенцию народу, одновременно даря и принимая подарки, которые назывались estrennes. Отсюда ежегодные подарки впоследствии стали называться étrennes, и это породило обычай их делать.

На этом холме также пала голова Διονυσιος, или Святого Дени; и в более поздние времена это было место, выбранное маршалом ДЕ БРОЛЬИ, который командовал тридцатью пятью тысячами солдат, окруживших французскую столицу в мае 1789 года, для подавления духа беспокойных парижан путем обрушения их домов на их головы и погребения их под руинами.

На вершине Монмартра находится круглая терраса, в центре которой стоит ветряная мельница, а недалеко от нее — еще несколько. Вокруг ее склона расположено несколько мезонетов, или небольших загородных домиков, а также общественные сады с беседками, где влюбленные часто угощают своих дам. Отсюда открывается полный вид на город Париж. Вы видите крышу за крышей; а церкви, возвышающиеся над домами, на таком расстоянии чем-то напоминают высокие дымоходы. Вы смотрите вниз на столицу до самой Сены, которая пересекает ее: за этой рекой поверхность земли снова поднимается в форме амфитеатра. Со всех сторон перспективу ограничивают возвышенности различной высоты, по которым, как и по равнинам, а также вдоль берегов реки, разбросаны виллы, ветряные мельницы, загородные усадьбы, деревушки, села и рощи; однако из-за отсутствия оград окрестности не имеют того богатого и пестрого вида, который радует глаз в нашем английском сельском пейзаже. Это была одна из моих любимых прогулок во время моего пребывания в Париже до революции; и я не сомневаюсь, что, когда вы посетите французскую столицу, у вас возникнет любопытство взобраться на высоты Монмартра.

Что касается театров, о которых вы меня расспрашиваете, я отложу подробное описание каждого из них до тех пор, пока не ознакомлюсь с их достоинствами в полной мере: такой подход не вызовет существенной задержки, поскольку я обычно посещаю один из них каждый вечер, но всегда стараюсь идти в тот дом, где можно увидеть лучших исполнителей в их лучших ролях и в лучших пьесах. Я упоминаю об этом, чтобы вы не подумали, будто я невнимателен к вашей просьбе, упустив до сих пор указать вам на разницу между театральными развлечениями здесь при монархии и при республике.

Театр искусств, или большая французская опера, опера-буффа, или итальянская комическая опера, театр Фейдо, или французская комическая опера, и Французский театр — вот что главным образом занимает мое внимание. Вчера вечером я ходил в последний из упомянутых театров специально, чтобы увидеть мадемуазель Конта, которая играла в обеих пьесах. Первая была «Ученые женщины», комедия, в которой Мольер, желая нанести удар по женскому педантизму, возможно, подавил у некоторых французских женщин стремление к самосовершенствованию; вторая была «Ложная Агнесса», забавная одноактная пьеса. Несмотря на огромную полноту, которую эта знаменитая комедийная актриса приобрела с тех пор, как я видел ее на парижской сцене более десяти лет назад, она проявила себя с привычным мастерством. Случилось так, что я сидел рядом с очень горячим поклонником ее выдающегося таланта, который сказал мне, что, несмотря на ее полноту, он получил огромное удовольствие, увидев ее выступление в Руане не так давно в ее любимой роли Роксаланы в «Трех султаншах». «Ей, несомненно, много аплодировали», — заметил я. — «Вовсе нет, — ответил он, — ибо толпа была так велика, что ни в одной части зала невозможно было даже пошевелить руками».

ПИСЬМО X.

Париж, 2 ноября 1801 года.

По прибытии в Париж каждый человек, будь то иудей или язычник, иностранец или нет, приезжающий из любого департамента республики, за исключением департамента Сены, в котором расположена столица, теперь обязан явиться в Префектуру полиции.

Приезжий в сопровождении двух домовладельцев сначала направляется в полицейский участок округа, или района, в котором он поселился, где сдает свой проездной паспорт; взамен он получает своего рода свидетельство, а затем является в Префектуру полиции, или Главное полицейское управление, в настоящее время расположенное в Сите.

Здесь его имя и звание, а также подробное описание его внешности и места жительства вносятся в специальный реестр, в котором он ставит свою подпись; ему выдается печатный документ, обычно называемый видом на жительство, содержащий дубликат всех этих сведений, вписанных в пустые графы, который он также подписывает. Подразумевается, что он должен всегда носить эту бумагу при себе, чтобы предъявить ее по требованию или, в случае необходимости, для подтверждения своей личности в особых обстоятельствах, например, при прохождении мимо караульного помещения пешком после одиннадцати часов вечера или при неожиданном вовлечении в какую-либо драку. Одним словом, для иностранца она выполняет ту же функцию, что и «билет безопасности» для жителя Парижа.

Соответственно, по прибытии сюда я прошел эту обязательную церемонию в надлежащем порядке; но, пренебрегши чтением примечания на полях вида на жительство, я не пробыл в своих новых апартаментах и десяти часов, как получил визит инспектора полиции округа, который, очень вежливо напомнив мне об упущении, сказал, что мне не стоит утруждать себя походом в Центральное полицейское управление, так как он сам сообщит о моем переезде. Однако, будучи решительно настроенным соблюдать все правила, я отправился туда сам, чтобы внести свой новый адрес в документ.

Я не стал бы останавливаться на этом обстоятельстве, если бы не хотел показать вам точность, соблюдаемую в управлении полицией этого великого города.

При старом режиме каждый хозяин меблированного отеля был обязан вести реестр, в который он вносил имя и звание своих постояльцев для проверки полицейскими чиновниками всякий раз, когда они приходили: это правило не только строго соблюдается в настоящее время, но и каждый человек в Париже, принимающий под своей крышей иностранца в качестве жильца, обязан под угрозой штрафа сообщить о нем в полицию, которая управляется весьма бдительно гражданином Фуше.

Прошлой ночью, не успев найти хорошие места в Театре искусств, или Большой французской опере, я отправился в театр Лувуа, который находится в нескольких шагах от него, в надежде на больший успех. Я не стану сейчас пытаться описывать здание, так как из-за позднего прибытия я был устроен слишком плохо, чтобы иметь возможность рассмотреть его как следует.

Тем не менее, я был хорошо устроен для просмотра представления. Оно состояло из трех небольших пьес: а именно «Час отсутствия», «Маленький город» и «Кафе маленького города». Первая была занимательной; но вторая — гораздо более; и хотя третья не может претендовать на достоинство быть хорошо скроенной, я скажу о ней несколько слов, поскольку это произведение в честь мира, и уже только по этой причине оно заслуживает внимания в данный момент.

После нескольких сцен, несколько вялых, перемежающихся банальностями и речами без особого юмора, развязка, отнюдь не интересная, обещала не вознаградить зрителей за их терпение. Но автор «Кафе маленького города», освободившись от этого бремени, раскрыл свой замысел и взял их за живое, обратившись к французскому энтузиазму. Эта струна была задета ловко, его пыл стал заразительным, и, воодушевив актеров, хорошее настроение сделало все остальное. Вспомогательные элементы были бесконечно интереснее основного сюжета. Аллеманда, грациозно исполненная двумя девицами и героем в образе французского гусара, вернувшегося домой после тягот войны и битвы, была встречена бурными аплодисментами; а гасконский поэт, который заявляет, что раз в жизни решил сказать правду, был вызван на бис под следующие куплеты, положенные на известный мотив «Gai, le cœur à la danse».

«Тот, кто дарует нам мир, / Как хорошо он вел войну! / О нем уже полно куплетов... / Но предстоит еще немало: / Мы было отдались дьяволу, / Он возвращается, мы дышим... / Он заставляет сменить танец; / Благодаря ему у нас больше нет раздоров; / Он задает ритм, / И вот мы в согласии».

Истинная правда, что Бонапарт, как главный балетмейстер, изменил танец всей нации; он регулирует их шаг в такт своей собственной музыке, и раздор в данный момент безмолвствует: но вопрос в том, действительно ли французы bona-fide d'accord (как утверждает гасконец), то есть полностью примирились с новым мотивом и фигурой? Давайте, однако, держаться подальше от этого лабиринта; если бы мы вошли в него, мы могли бы остаться там в недоумении, возможно, до тех пор, пока старина Время не пришел бы нас выручить.

Утро располагает: предположим, мы прогуляемся в Тюильри, не с целью осмотра этого сада, а просто чтобы подышать свежим воздухом и осмотреть

ДВОРЕЦ ПРАВИТЕЛЬСТВА.

С тех пор как Первый консул сделал его своей городской резиденцией, это новое название, данное дворцу Тюильри, так называемому потому, что на месте, где он воздвигнут, когда-то стоял черепичный завод. В то время эта часть Парижа не входила в его стены, здесь, в окрестностях черепичного завода, нельзя было увидеть ничего, кроме нескольких рощ и разбросанных жилищ.

Екатерина Медичи, желая расширить столицу с этой стороны, посетила это место и, оценив ситуацию, поручила Филиберу Делорму и Жану Бюллану, двум знаменитым французским архитекторам, представить ей план, по которому в мае 1564 года было начато строительство этого дворца. Сначала он состоял только из большого квадратного павильона в центре двух корпусов здания, каждый из которых имеет террасу, выходящую в сад, и из двух павильонов, которыми они заканчиваются.

Генрих IV расширил первоначальное здание и в 1600 году начал строительство большой галереи, соединяющей его с Лувром, по плану Дюсерсо. Людовик XIII внес некоторые изменения во дворец; а в 1664 году, ровно через столетие после начала строительства, Людовик XIV поручил Луи Лево завершить его, внеся дополнения и украшения, которые привели его к нынешнему состоянию. Эти отклонения от первоначального плана нарушили пропорции, требуемые строгими правилами искусства; но этот недостаток, вероятно, останется незамеченным теми, кто не является знатоком, поскольку архитектура, хотя и разнообразно смешанная, на первый взгляд представляет собой ансамбль, который является великолепным и поразительным.

Весь фасад дворца Тюильри состоит из пяти павильонов, соединенных четырьмя корпусами зданий, стоящих на одной линии и простирающихся на расстояние в одну тысячу одиннадцать футов. Первый ордер трех средних корпусов — ионический, с колоннами в обхвате. Два примыкающих павильона также украшены ионическими колоннами, но каннелированными и украшенными листвой от трети их высоты до вершины. Второй ордер этих двух павильонов — коринфский. Два следующих корпуса здания, а также два павильона крыльев — композитного ордера с каннелированными колоннами. С высокого железного шпиля, установленного на вершине каждого из трех главных павильонов, теперь виден развевающийся горизонтальный трехцветный вымпел. До улучшений, сделанных Людовиком XIV, большой центральный павильон был украшен только ионическим и коринфским ордерами, к ним был добавлен композитный.

На фасаде, обращенном к площади Карусель, колонны всех этих ордеров выполнены из коричневого и красного мрамора. Здесь можно заметить следы нескольких пушечных ядер, под каждым из которых черным цветом начертано: 10 АВГУСТА.

Это десятое августа 1792 года, день, навсегда памятный в истории Франции, предоставил многим талантливым писателям тему для эпизода; но я полагаю, что немногие из них, как и я сам, были участниками той ужасной сцены. Пока я внимательно рассматривал след от выстрела, который попал в край одного из оконных проемов второго этажа дворца, мой лакей подошел узнать, у какой двери я хочу, чтобы карета оставалась в ожидании.

Обернувшись, мне показалось, что я вижу человека, который «дернул за занавеску Приама в глубокой ночи». Тот гонец, я уверен, не мог представить лица более бледного, более безжизненного, чем мой швейцарец. Вспомнив, что он служил в швейцарской гвардии, мне было легче объяснить его крайнее волнение. «В какой части замка ты был, Жан, — сказал я, — когда эти ядра целились в окна?» — «Там был мой пост, — ответил он, приходя в себя и указывая на один из центральных оконных проемов. — Правда ли, — продолжал я, — что, имитируя примирение, вы бросали патроны пригоршнями марсельцам внизу и кричали: «Да здравствует нация!»?» — «Это слишком правда, — ответил Жан, — мы тогда воспользовались моментом, когда они продвинулись, будучи уверенными, что станут нашими друзьями, и открыли по ним страшный огонь, которым устлали площадь мертвыми и умирающими. Но мы стали жертвами собственного предательства: ибо наши боеприпасы, из-за этой военной хитрости, были израсходованы быстрее, и вскоре у нас не осталось иного ресурса, кроме штыка, с помощью которого мы не смогли помешать толпе окружить нас». — «И как вам удалось спастись?» — сказал я. — «Выбросив свою швейцарскую форму, — ответил он, — в общей суматохе, я, к счастью, завладел курткой национального волонтера, которую он снял из-за жаркой погоды. Эту одежду, забрызганную кровью, я немедленно надел, а также его шляпу с трехцветной кокардой». — «Эта маскировка спасла вам жизнь», — перебил я. — «Да, действительно, — добавил он. — Спустившись в вестибюль, я не смог найти проход в сад; и, чтобы избежать подозрений, я сразу смешался с толпой на площади, где мы сейчас стоим». — «Как же вы выбрались в конце концов?» — сказал я. — «Я был вынужден, — ответил он, — кричать и ругаться вместе с пуассардами, в то время как головы многих моих товарищей выбрасывали из окон». — «Пуассарды, — добавил я, — не знали границ в своей жестокости?» — «Нет, — ответил он, — я каждую минуту ожидал почувствовать ее последствия; одна лишь маскировка способствовала моему спасению: над телами моих соотечественников они практиковали все виды увечий». Здесь Жан нарисовал картину, слишком ужасную, чтобы быть перенесенной на бумагу. Мое перо не могло бы ее описать. Одним словом, ничто не могло превзойти свирепость разъяренной толпы; и разграбление дворца троянского царя представляет лишь слабый образ того, что происходило здесь в день, который опрокинул трон Бурбонов.

Согласно расчетам, основанным как на полицейских отчетах, так и на донесениях военных корпусов, оказывается, что число людей, убитых при штурме дворца Тюильри 10 августа 1792 года, составило в общей сложности почти шесть тысяч человек, из которых восемьсот пятьдесят два были на стороне осажденных, а три тысячи семьсот сорок — на стороне осаждающих.

Интерьер этого дворца не отличается каким-либо особым архитектурным стилем, так как короли, проживавшие здесь, вносили такие частые изменения, что планировка повсюду сильно отличается от той, что была задумана изначально. Именно здесь Екатерина Медичи запиралась с Гизами, Гонди и Бирагом, канцлером, чтобы спланировать ужасную резню той части французской нации, чьи религиозные убеждения ущемляли папскую власть и чей дух независимости тревожил королевскую ревность.

Среди череды развлечений, устроенных на свадьбе короля Наваррского с Маргаритой Валуа, был представлен балет, в котором паписты под командованием Карла IX и его братьев защищали рай от гугенотов, которые во главе с Наваррой были все отбиты и изгнаны в ад. Хотя эта пантомима, придуманная исключительно Екатериной, была явно задумана как прелюдия к ужасному проскрипционному списку, ожидавшему протестантов, они не подозревали об этом; и четыре дня спустя была совершена резня, где тот монстр, которому природа дала облик женщины, пировала глазами на изуродованных трупах тысяч истекающих кровью жертв!

Как только Папа был проинформирован об ужасах дня святого Варфоломея получением головы адмирала де Колиньи, которую Екатерина забальзамировала и отправила ему, он приказал провести торжественную процессию в знак благодарности небесам за «счастливое событие». Отчет об этой процессии настолько разъярил дворянина из Анжу, протестанта по имени Брессо де ла Рувре, что он поклялся сделать евнухами всех монахов, которые попадут ему в руки; и он прославился тем, что сдержал свое слово и носил трофеи своей победы.

Лувр и дворец Тюильри попеременно были резиденцией королей Франции, пока Людовик XIV не построил Версаль, после чего он был заброшен до совершеннолетия Людовика XV, которого, когда он был маленьким мальчиком, посетил здесь Петр Великий, но в 1722 году двор окончательно покинул Париж ради Версаля, где он оставался до 5 октября 1789 года.

В течение этого долгого интервала дворец оставался под управлением губернатора и был населен только им самим и лицами различных рангов, зависящими от щедрости короны. Когда Людовик XVI и его семья были доставлены сюда в тот период, только два крыла были в надлежащем порядке; остальная часть состояла из просторных апартаментов, предназначенных для приема короля, когда он время от времени приезжал в Париж, и украшенных величественной старомодной мебелью, которая не переставлялась годами. В первую ночь своего прибытия они спали на временных кроватях, и когда на следующий день короля попросили выбрать апартаменты, он ответил: «Пусть каждый устраивается как может; что касается меня, то я очень хорошо устроен там, где я есть». Но этот приступ дурного настроения прошел, король и королева посетили каждую часть дворца, распределив отдельные комнаты каждому лицу из своей свиты и дав указания по проведению различных ремонтных работ и изменений.

Версаль был лишен мебели, и огромное количество мебели, собранной в этом дворце за три последовательных царствования, было перевезено в Тюильри для размещения их величеств. Король выбрал для себя три комнаты на первом этаже, со стороны галереи справа, если входить в вестибюль из сада; на антресолях он устроил свой географический кабинет; а на втором этаже — свою спальню: апартаменты королевы и королевской семьи примыкали к апартаментам короля; а свита была распределена по дворцу в количестве от шести до семисот человек.

Большая часть мебели и т. д. во дворце Тюильри была продана весной 1793 года. Распродажа длилась шесть месяцев, и, если бы ее не остановили, она продолжалась бы еще шесть месяцев. Некоторые из парадных костюмов короля, которые стоили двенадцатьсот луидоров, были проданы не более чем за пять. Согласно описи, составленной сразу после 10 августа 1792 года и представленной Законодательному собранию, оказывается, что движимое имущество всех видов, содержащееся в этом дворце, оценивалось в 12 540 158 ливров (около 522 560 фунтов стерлингов), в которую была включена сумма краж, совершенных в тот день, оцененная в 1 000 000 ливров, и сумма ущерба в такую же сумму, что в общей сложности составило около 84 000 фунтов стерлингов.

Когда Екатерина Медичи жила во дворце Тюильри, он был соединен с Лувром садом, посреди которого был большой пруд, всегда хорошо зарыбленный для снабжения королевского стола. Людовик XIV превратил этот сад в просторную площадь, где в 1662 году он дал вдовствующей королеве и своей супруге великолепный праздник, на котором собрались принцы, лорды и рыцари со своими дамами со всей Европы. Отсюда площадь была названа

ПЛОЩАДЬЮ КАРУСЕЛЬ.

До революции дворец Тюильри с этой стороны был защищен стеной, прорезанной тремя воротами, выходящими в такое же количество дворов, разделенных небольшими зданиями, которые частично служили для размещения нескольких солдат и их лошадей. Все эти здания снесены; площадь Карусель значительно расширена за счет сноса различных окрестных строений; а стена заменена красивой железной оградой, закрепленной на парапете высотой около четырех футов. В этой ограде есть трое ворот, центральные из которых увенчаны петухами, держащими в клюве гражданскую корону над буквами R. F., инициалами слов «Французская Республика». По обе стороны от них расположены небольшие каменные домики; а у входа постоянно стоят два вета, принадлежащие конным гренадерам консульской гвардии.

На пилонах двух других ворот установлены четыре знаменитые лошади из позолоченной бронзы, привезенные с площади Святого Марка в Венеции, куда они были доставлены после взятия Византия. Эти произведения обычно приписывают знаменитому Лисиппу, который процветал в правление Александра Македонского, около 325 лет до христианской эры; хотя это мнение оспаривается некоторыми выдающимися антикварами и художниками. Кем бы ни был скульптор, их судьба такова, что привлекает внимание, поскольку их перемещение всегда было следствием политической революции. После завоевания Греции римлянами они были перевезены из Коринфа в Рим с целью украшения триумфальной арки Септимия Севера. Отсюда они были перевезены в Византий, когда этот город стал столицей восточной империи. Из Византия они были доставлены в Венецию, а из Венеции они, наконец, достигли Парижа.

Как на Фарсальской равнине судьба Рима была решена триумфом Цезаря над Помпеем, так на площади Карусель судьба Франции — триумфом Конвента над Робеспьером и его приспешниками. Здесь Анрио, одно из его самых преданных существ, которого он возвысил до положения коменданта парижской гвардии, после того как был доставлен в качестве заключенного в Комитет общественной безопасности, заседавший тогда во дворце Тюильри, был освобожден Коффиналем, председателем Революционного трибунала, который внезапно появился во главе большого отряда конницы и пехоты, поддержанного четырьмя пушками, обслуживаемыми артиллеристами, наиболее преданными Робеспьеру.

Было половина восьмого вечера, когда Коффиналь, украшенный своим муниципальным шарфом, предстал перед Комитетом: все члены сочли себя погибшими, и их испуг, передавшись самому сердцу Конвента, посеял там смятение и ужас. Но присутствие духа Коффиналя не соответствовало его мужеству: он воспользовался своим преимуществом лишь частично. После того как он без малейшего сопротивления разоружил гвардейцев, прикрепленных к Конвенту, он освободил скованные руки Анрио и его адъютантов и направил их прямо в Ратушу.

Неоспоримым фактом является то, что если бы Коффиналь или Анрио подражали поведению Кромвеля в отношении левеллеров и во главе своих войск вошли в зал Конвента, он мог бы смести все на своем пути, и тирания Робеспьера была бы с тех пор установлена на основе, которую невозможно было бы поколебать.

Но когда Анрио вскоре после этого появился на площади Карусель со своим штабом и множеством последователей, он тщетно пытался, обращаясь к народу, подстрекнуть его к действиям против Конвента; его голос был заглушен шумными криками, и он был покинут своими доселе верными артиллеристами. Конвент успел оправиться от паники и просветить секции. Анрио был объявлен вне закона этим собранием и, совершенно сбитый с толку этой новостью, бежал в Ратушу, где Робеспьер и все его сообщники были вскоре окружены и попали в руки тех, кого еще мгновение назад они проклинали как заговорщиков, заслуживающих самого примерного наказания.

Анрио, смущенный и испуганный, искал спасения в бегстве и крался по одной из галерей Ратуши, когда встретил Коффиналя, который также бежал. При виде Анрио, который, выходя из Комитета, поставил свою жизнь на успех своих мер, Коффиналь не смог сдержать свою ярость. «Трус! — сказал он ему. — К этому, значит, привели твои верные средства защиты! Мерзавец! Ты не избежишь смерти, которой пытаешься избежать!» Сказав эти слова, он схватил Анрио за середину и выбросил его из окна второго этажа Ратуши. Анрио, упав на крышу здания в узкой прилегающей улице, не был убит; но он едва успел прийти в себя, как был узнан солдатами, искавшими его: тогда он заполз в сточную канаву, недалеко от места, где упал; когда солдат, пронзив сточную канаву штыком, выколол ему один глаз и заставил сдаться.

Таким образом, судьба Франции, как видно, висела на волоске в тот момент. Напомним, что в распоряжении Анрио был арсенал; он командовал парижской гвардией и шестью тысячами человек, расположившимися лагерем на равнине Саблон, недалеко от столицы: одним словом, все пружины общественной силы были в его руках. Если бы он воспользовался критической минутой и атаковал Конвент в момент своего освобождения, сцена 10 августа повторилась бы, и площадь Карусель снова была бы окрашена кровью тысяч людей.

ПИСЬМО XI.

Париж, 5 ноября 1801 года.

Я встаю сегодня гораздо позже обычного, так как лег спать только около семи часов утра. Случайно зайдя вчера к одной французской даме из моих знакомых, я заметил некоторые приготовления, которые возвещали, что она ожидает гостей. Она не заставила меня долго томиться в неизвестности, а пригласила меня на свою вечеринку в тот же вечер.

Эта добрая дама, которая уже не в цвете лет, все еще была в постели, хотя было четыре часа, когда я нанес свой визит. Выразив свои опасения, что она нездорова, она заверила меня в обратном, добавив при этом, что редко встает до пяти часов вечера из-за необходимости вести ночной образ жизни. Я был так поражен этим выражением, что не преминул спросить ее, что это за необходимость, которая заставляет ее превращать день в ночь? Она очень любезно дала мне полное решение этой загадки, суть которого заключается в следующем.

«Во время террора, — сказала она, — многие из нас, бывших дворян, потеряли своих ближайших родственников, а вместе с ними и имущество, которое было либо конфисковано, либо секвестрировано, так что нам абсолютно угрожал голод. Когда в сентябре 1792 года заключенных массово убивали, я не оставила ничего неиспробованным, чтобы спасти жизнь моего дяди и деда, которые оба были в заключении в Аббатстве. Все мои усилия были тщетны. Мое вмешательство лишь озлобило их убийц и способствовало, боюсь, ускорению их смерти, свидетелем которой мне довелось быть. Их бесчеловечные палачи, от которых я терпеливо сносила всякого рода оскорбления, зашли так далеко, что преподнесли мне на конце пики человеческое сердце, которое выглядело так, будто его поджарили на углях, уверяя меня, что, поскольку это сердце моего дяди, я могу съесть его без опаски». — Здесь непроизвольно вырвавшийся у меня возглас прервал ее на мгновение.

«Что касается меня, — продолжала она, — я была настолько подавлена конфликтом ярости, отчаяния и горя, что едва сохранила рассудок. Избыток моего ужаса лишил меня дара речи. То немногое, что мне удалось спасти от крушения моего состояния, не давало мне достаточных средств к существованию, и я, как бы неохотно, в конце концов была вынуждена принять образ жизни, благодаря которому я видела, как другие женщины в моем отчаянном положении поддерживают приличный вид. Поэтому я наняла подходящие апартаменты и дважды в декаду принимаю гостей. В одну из этих двух ночей я даю бал и ужин, а в другую, под названием «общество», у меня только карты».

«Имея многочисленный круг знакомых дам, — заключила она, — мои балы обычно хорошо посещаются: те, кто не любит танцевать, играют в буйот; а карточные деньги покрывают расходы на развлечение, оставляя мне хорошую прибыль. Короче говоря, эти шесть вечеринок в течение месяца позволяют мне платить за аренду и приносят мне сносное пропитание».

Этот печальный рассказ так подействовал на меня, что по его окончании я не мог говорить; но у меня есть основания полагать, что мое молчание было истолковано благоприятно. Тома размером с семейную библию не хватило бы, чтобы показать половину контрастов, порожденных революцией. Многим маркизам пришлось стать швеями, чтобы заработать на жизнь; но моя подруга, графиня, обладала острым умом, хотя и не имела талантов такого рода. Успокоив свой ум, излив несколько проклятий в адрес убийц своих усопших родственников, она сообщила мне, что ее гости начинают собираться между одиннадцатью и двенадцатью часами, и умоляла меня не преминуть прийти на ее

ЧАСТНЫЙ БАЛ.

Около двенадцати часов я, соответственно, отправился туда, как и обещал, и обнаружил, что комнаты переполнены. Среди множества очень приятных дам несколько выделялись элегантностью своей фигуры, хотя было не более трех, примечательных красотой. Эти земные божества не только смутили бы Великого Султана в выборе предпочтения, но даже отвлекли бы выбор самого идалийского пастуха. Танцы уже начались под отличный оркестр, возглавляемый гражданином Жюльеном, мулатом, считающимся лучшим исполнителем контрдансов в Париже. Из танцующих некоторые женщины действительно поразили меня легкостью и грациозностью своих движений: шаги, которые, как известно, являются самыми трудными, казалось, не стоили им ни малейшего усилия. Знаменитые, как они всегда были своими танцами, они, кажется, теперь, словами Сиббера, «превосходят свои обычные превосходства».

В прежние времена необычайное любопытство вызывала любая женщина, преуспевшая в этом приятном искусстве. Я помню, как читал, что дон Хуан Австрийский, губернатор Нидерландов, выехал почтовыми из Брюсселя и прибыл в Париж инкогнито специально, чтобы увидеть, как Маргарита Валуа танцует на парадном балу, так как эта принцесса считалась в то время лучшей танцовщицей в Европе. Каково же было бы восхищение такого любителя, если бы он мог сейчас увидеть совершенство, достигнутое здесь некоторыми красавицами наших дней?

Мужчины, несомненно, решив соперничать с женщинами, казалось, больше гордились ловкостью, чем грацией, и, пытаясь сделать все, что требовало необычайных усилий, напоминали мне статистов на сцене, настолько парижская молодежь переняла поистине театральный стиль танца.

Французские контрдансы (или котильоны, как мы называем их в Англии) и вальсы, которые здесь так же в моде, как и в Германии, регулярно чередовались. Однако парижане, на мой взгляд, не могут сравниться с немцами в этом, их родном танце. Я хотел бы, чтобы Лафатер был рядом со мной, и услышать его мнение о характерах разных танцовщиц вальса. Это очень любопытное и интересное зрелище — видеть, как одна женщина принимает томный вид, другая — отсутствующую улыбку, третья — вид стоического безразличия; в то время как четвертая кажется потерянной в сладострастном трансе, пятая пленяет милой скромностью, шестая изображает холодную бесчувственность статуи, и так далее в постоянно меняющейся последовательности, хотя все кружатся под оживляющие изменения одного и того же живого вальса. Короче говоря, я заметил, что в этом виде танца глаза и ноги почти каждой женщины, казалось, постоянно находились в разладе.

Не беря на себя роль моралиста, я не могу не думать, что Вертер был не совсем неправ, когда поклялся, что, если бы это стоило ему жизни, ни одна женщина, к которой он питал привязанность, никогда не должна вальсировать ни с кем, кроме него самого. Я не одинок в этом мнении; ибо я припоминаю, что встречал те же мысли в книге, написанной, кажется, М. Якоби, немецким автором.

Говоря о вальсе, «Мы либо должны, — говорит он, — не хвастаться так сильно приличием наших манер, либо не позволять, чтобы наши жены и дочери, в полном бреду, мягко прижатые в объятиях мужчин, грудь к груди, так увлекались звуками опьяняющей музыки. В этом головокружительном танце каждый, кажется, забывает правила приличия; и хотя невинное, юное создание, подвергнутое таким образом, оставалось бы чистым и незапятнанным, может ли она без ужаса размышлять о том, что становится спортом воображения распутных юношей, которым она так отдается? Хотелось бы, — добавляет он, — чтобы наши девицы (я имею в виду тех, кто сохраняет хоть какой-то след застенчивости), могли, скрытые в укромном уголке, услышать иногда разговоры тех самых мужчин, которым они отдаются с такой малой сдержанностью и осторожностью».

Насколько я помню, таковы были чувства М. Якоби, выраженные двенадцать или четырнадцать лет назад; однако я не нахожу, что вальс прекращен или даже практикуется в Германии меньше, чем в то время, когда впервые появилась его работа. Этот танец, как и любая другая французская мода, теперь нашел свой путь в Англию и вводится между актами, полагаю, в качестве интерлюдии, на некоторых наших больших частных балах и собраниях. Но как бы меня ни забавлял вальс парижских красавиц, я чувствую слишком большое уважение к моим прекрасным соотечественницам, чтобы желать видеть, как они принимают танец, который, заставая их врасплох, полностью открывает их для стрел насмешек и злобы.

Оставляя этот вопрос на усмотрение достойной части наших британских матрон, вернемся к парижскому балу, от которого я был уведен в небольшое отступление.

Танцы продолжались таким образом, то есть французские контрдансы и вальсы попеременно, до четырех часов, когда всем гостям разнесли суп. Он был съеден без церемоний, так быстро, как только его можно было достать. Это была прелюдия к холодному ужину, который вскоре был подан в другом просторном помещении. Как только складные двери соседней комнаты были распахнуты, я заметил, что, какой бы большой она ни была, она никак не могла вместить более половины присутствующих. Поэтому я остался в тени, естественно полагая, что места сначала будут предоставлены всем женщинам. Не тут-то было, мой друг; несколько мужчин уселись, и в мгновение ока нарушили порядок всего стола; в то время как женщины, стоявшие рядом, были вынуждены искать места за временными столами, расставленными в бальном зале. Здесь им тоже повезло, если они получили несколько фрагментов с главного стола; ибо такая решительная прожорливость была там проявлена, что столько стервятников или бакланов не могли бы быть более быстрыми в очистке блюд.

Например, огромный лосось, который сделал бы честь Твиду или Северну, украшал середину главного стола. Менее чем через пять минут после того, как гости расселись, я обернулся и, не обнаружив рыбы, поинтересовался, не оказалась ли она испорченной. Нет: но она вся съедена, был ответ молодого человека, который, указывая на кость, предложил мне грушу и кусок хлеба, что, как он проницательно заметил, было всем, что я, вероятно, мог получить, чтобы подкрепить свои силы на этом развлечении. Я понял намек и, добавив стакан обычного вина, сразу же поужинал.

Через полчаса, когда столы были убраны, бал возобновился, и, по-видимому, с новой силой. Карточная комната никогда не пустовала. «Помни о главном» — это здравая максима, которую добрая хозяйка дома, по-видимому, не забыла. При поддержке своего рода крупье она выполняла обязанности хозяйки буйота с тем восхитительным хладнокровием, которое мы с вами часто наблюдали у некоторых наших светских хозяек; и если бы она не открыла мне секрет, я был бы последним, кто заподозрил бы, пока она казалась такой безразличной, что она, как и те дамы, имела такой большой интерес в том, чтобы карточная игра продолжалась до утра.

Как старая знакомая, она воспользовалась случаем, чтобы сказать мне с радостью в глазах: «Игра идет хорошо»; но в то же время выразила сожаление, что ужин был такой свалкой. Пока мы разговаривали, я поинтересовался именем и характером самых ярких женщин в комнате и обнаружил, что, хотя некоторые из них могли считаться солидными как в состоянии, так и в репутации, женская часть компании состояла в основном из дам, которые, как и она сама, пострадали от революции; многие были разведены со своими мужьями, но поскольку несовместимость характеров была общим предлогом для такого разрыва, одно это не могло служить пятном.

Судя о политических пристрастиях этих красавиц по их внешнему виду, иностранец в девяти случаях из десяти впал бы в явную ошибку. Он мог бы естественно заключить, что они привержены республиканской системе, поскольку они в целом приняли афинскую форму одежды в качестве своей модели; хотя они ни в малейшей степени не переняли простые манеры этого народа. Их руки обнажены почти до самого плеча; их грудь в значительной степени открыта; их лодыжки опоясаны узкими лентами в подражание завязкам сандалий; а их волосы, поднятые близко сзади, собраны на макушке в большой узел, как мы видим на античных бюстах греческих красавиц.

Остальная часть их одежды больше рассчитана на то, чтобы показать, чем скрыть контуры их фигуры. Это было так объяснено мне моей подругой, бывшей графиней, которая в то же время заверила меня, что молодые французские женщины, одетые таким воздушным образом, храбро переносят всю суровость зимы. «Простой кусок полотна, слегка зашнурованный спереди, — сказала она, — оставляя талию несжатой, служит цели корсета. Если они надевают платье, которое не открыто спереди, они обходятся вовсе без нижних юбок; их батистовая сорочка имеет вид таковой, так как ее подол отделан кружевом. Когда они наряжаются на бал, те, кто танцует, как вы можете заметить, обычно надевают тунику, и тогда нижняя юбка становится делом необходимости, а не выбора. Карманы считаются обременительными, поэтому они их не носят: деньги, которые они носят, содержатся в маленьком кошельке из марокканской кожи; он спрятан в центре груди, форма которой у наших хорошо сложенных женщин, будучи формой Венеры Медицейской, позволяет этому вместилищу иногда служить для маленьких золотых часов или какой-либо другой безделушки, которая подвешена к шее на ожерелье из волос, украшенном различными украшениями. Когда они танцуют, веер вставляется в пояс или кушак; а носовой платок хранится в кармане какого-нибудь усердного поклонника, к которому красавица прибегает, когда он ей нужен. Некоторые из пожилых дам, как я, — добавила она, — носят эти принадлежности в своего рода рабочей сумке, называемой ридикюлем. Не так давно это была всеобщая мода, впервые принятая в качестве замены карманам; но в настоящее время она полностью отброшена младшими классами».

Мужчины на этом балу были по большей части военного класса, слегка разбавленные вернувшимися эмигрантами. Некоторые из генералов и полковников были в своей гусарской парадной форме, которая не только чрезвычайно идет хорошо сложенному мужчине, но и чрезвычайно великолепна и дорога. Все швы куртки и панталон генералов покрыты богатой и изящной вышивкой, так же как и их ташка, а у полковников — золотым или серебряным галуном: некоторые даже носили сапоги из красной марокканской кожи.

Большинство галльских юношей, служивших в армиях, либо несколько лет назад по реквизиции, либо совсем недавно по призыву, приобрели воинственный вид, который очень заметен, несмотря на их буржуазное платье. Коричневый сюртук не может скрыть солдата. Я встречал нескольких молодых купцов первой репутации в Париже, которые служили, кто два, кто четыре года в рядах, и постоянно отказывались от всякого рода продвижения. Не желая оставаться в армии и отказываться от купеческой профессии, в которой они были воспитаны, они бодро прошли свою военную службу в качестве рядовых и в этом звании, как истинные солдаты, доблестно сражались в битвах своей страны.

Когда настал час шестой, я был атакован со всех сторон просьбами подвезти ту или иную даму, так как утро было очень дождливым, и, независимо от длинного ряда наемных экипажей, которые выстроились у дверей, каждое транспортное средство, которое можно было достать, давно было в реквизиции. Хозяйка дома сообщила двум своим близким подругам, что у меня наготове карета; и так как я мог разместить только определенное количество за раз, после того как согласился отвезти этих дам домой первыми, я счел себя свободным по возвращении выбрать остальных из своего конвоя. Оказывать помощь красавице в беде было одним из первых законов древнего рыцарства; и ни один рыцарь никогда не выполнял этот обет с большим рвением, чем я в этом случае.

ПИСЬМО XII.

Париж, 7 ноября 1801 г.

Мое нетерпение наконец вознаграждено. Я видел БОНАПАРТА. Вчера, 6-го числа, как я упоминал в предыдущем письме, состоялся большой парад, который теперь проводится только пятнадцатого числа каждого месяца по республиканскому календарю. Место, где устраивается это военное зрелище, — двор дворца Тюильри, который, как я уже отмечал, окружен невысокой парапетной стеной, увенчанной красивой железной решеткой.

Благодаря любезному вниманию друга у меня была возможность либо попасть во дворец, либо быть представленным в отель гражданина МАРЕ, государственного секретаря, который примыкает к дворцу и, стоя под прямым углом к нему, открывает полный вид на двор, где собираются войска. В первом случае, как мне сказали, из-за толпы у меня не было бы возможности увидеть парад, если бы я не занял место у окна за два или три часа до его начала; тогда как из последнего я мог бы насладиться зрелищем без каких-либо помех или прерываний.

Учитывая, что месячный интервал, вызвав существенное изменение погоды, мог сделать парад гораздо менее блестящим и привлекательным, а также то, что такое предложение могло больше не повториться, я без колебаний предпочел отель гражданина МАРЕ.

В сопровождении моего представителя я прибыл туда около половины двенадцатого, и, безусловно, у меня были все основания поздравить себя с выбором. Меня проводили в красивую комнату на втором этаже, где я обнаружил, что окна частично заняты несколькими прелестными дамами. Отдав дань уважения дамам, я вступил в разговор с офицером высокого ранга из моих знакомых, который представил меня им; и от него я узнал следующие подробности относительно

БОЛЬШОГО ЕЖЕМЕСЯЧНОГО ПАРАДА.

Пятнадцатого числа каждого месяца Первый консул лично проводит смотр всех войск консульской гвардии, а также тех, что расквартированы в Париже в качестве гарнизона, или тех, что могут оказаться проездом через этот город.

Консульская гвардия состоит из двух батальонов пеших гренадеров, двух батальонов легкой пехоты, полка конных гренадеров, полка конных егерей или гидов и двух рот летучей артиллерии. Все эти силы могут насчитывать от шести до семи тысяч человек; но планируется увеличить их эскадроном мамелюков, смешанных с греками и сирийцами, верхом на арабских лошадях.

Эта гвардия несет службу исключительно во дворце Тюильри и в Мальмезоне, загородной резиденции БОНАПАРТА: она также составляет военный эскорт консулов. В настоящее время ею командует генерал ЛАНН; но, по слухам, вот-вот будет сделано другое распоряжение. Консульская гвардия вскоре не будет иметь иного начальника, кроме Первого консула, а под его началом будут командовать поочередно четыре генерала, а именно: один от пехоты, один от кавалерии, один от артиллерии и один от инженеров; говорят, что выбор пал на следующих офицеров: БЕССЬЕР, ДАВУ, СУЛЬТ и СОНЖИ.

Гарнизон (как его называют) Парижа не всегда имеет одинаковую численность. В данный момент он состоит из трех полубригад линейной пехоты, полубригады легкой пехоты, драгунского полка, двух полубригад ветеранов, конной жандармерии и нового корпуса отборной жандармерии, включающего как конных, так и пеших, и командуемого шефом бригады САВАРИ, адъютантом Первого консула. Этот гарнизон может насчитывать около 15 000 боеспособных человек.

Консульская гвардия и все эти различные корпуса, экипированные наилучшим образом, прибывают на парад, и, если вычесть войска, находящиеся в наряде, число собравшихся там людей может в целом составлять от двенадцати до пятнадцати тысяч.

Согласно недавнему постановлению, никто во время парада не может оставаться внутри решетки двора, ни пешком, ни верхом, за исключением полевых и штабных офицеров, находящихся при исполнении; но лица проходят в апартаменты Тюильри по билетам, которые распределяются в определенном количестве губернатором дворца.

Пока мой любезный друг сообщал мне вышеуказанные сведения, войска продолжали входить во двор внизу, пока он не оказался настолько переполнен, что на первый взгляд казалось невозможным для них двигаться, не говоря уже о маневрировании. Утро было чрезвычайно прекрасным; солнце сияло во всем блеске, и золотое и серебряное шитье и вышивка на мундирах офицеров и на убранстве их скакунов, вместе с их обнаженными саблями, сверкали с необычайным блеском. Стечение народа за железной решеткой было огромным: короче говоря, каждое место или здание, вплоть до стен и стропил домов, подлежащих сносу, откуда можно было мельком увидеть парад, было переполнено зрителями.

К двенадцати часам все войска были выстроены в отличном порядке и, как вы можете предположить, представляли собой грандиозное зрелище. Я никогда не видел более прекрасных людей, чем гренадеры консульской гвардии; но, возможно, из-за того, что я привык видеть наши войска с короткими фалдами, я подумал, что чрезмерная длина их мундиров умаляет их военный вид. Лошади, по большей части норманнской породы, не могли сравниться с нашими английскими скакунами ни по сложению, ни по стати; но, какими бы невзрачными и грубыми ни казался их общий вид, они, как мне сообщили, способны переносить большую усталость и выдерживать такие лишения, которые вскоре сделали бы нашу более лощеную кавалерию непригодной к службе. Что они активны и тверды на ногах, я могу поручиться; ибо во всех их внезапных поворотах и эволюциях в этом ограниченном пространстве ни одна из них не споткнулась. Они, действительно, составляли поразительный контраст с прекрасным белым скакуном, которого водили взад-вперед в ожидании Главного консула.

Оркестр консульской гвардии, который является одновременно многочисленным и отборным, продолжал играть марши, пока знамена, вынесенные из дворца под эскортом офицера и небольшого отряда, не были доставлены на свои места под бой барабанов «aux champs» и отдание чести войсками. Вскоре после этого нетерпеливый скакун, только что упомянутый, был подведен к подножию ступеней парадного вестибюля дворца. Я держал свой взгляд пристально прикованным к этому месту; и такова была ловкость, проявленная БОНАПАРТОМ при посадке на лошадь, что, заимствуя слова Шекспира, он, казалось,

«Воспрянул от земли, как окрыленный Меркурий, и с такой легкостью вскочил в седло, как будто ангел спустился с облаков, чтобы развернуть и повести огненного Пегаса и очаровать мир благородным искусством верховой езды».

Он отправился легким галопом, предваряемый своими адъютантами и сопровождаемый справа генералом ЛАННОМ, а за ним следовали другие высшие офицеры, в частности генерал, командующий гарнизоном Парижа, и тот, что во главе округа.

БОНАПАРТ был одет в консульский костюм, алый бархат, расшитый золотом, и носил простую треуголку с национальной кокардой. Поскольку я намерен получить более близкий вид на него, расположившись в апартаментах дворца в день следующего парада, я ничего не скажу о его персоне, пока не представится такая возможность, а ограничусь упомянутым военным зрелищем.

Быстро проехав вдоль нескольких линий пехоты и кавалерии и отдав честь знаменам, когда он проезжал мимо, БОНАПАРТ (в сопровождении всей своей свиты, включая любимого мамелюка, которого он привез из Египта) занял центральную позицию, после чего различные корпуса последовательно прошли перед ним с необычайной быстротой; корпуса, составляющие консульскую гвардию, предшествовали гарнизонным и всем остальным: однако, наведя справки, я обнаружил, что этот порядок соблюдается не всегда.

Не менее удивительно, чем верно, что известие об учреждении этого большого парада произвело на ум покойного императора России первое впечатление в пользу Главного консула. Как только Павел I услышал об этом обстоятельстве, он воскликнул: «БОНАПАРТ, однако, великий человек».

Хотя день был столь благоприятным, парад быстро закончился, так как не было раздачи почетного оружия, такого как мушкеты, пистолеты, сабли, боевые топоры и т. д., которое Первый консул вручает собственной рукой тем офицерам и солдатам, которые отличились доблестными делами или иной заслуженной службой.

Вся церемония заняла не более получаса, после чего БОНАПАРТ спешился в том месте, где садился на лошадь, и вернулся в свой приемный зал во дворце с целью проведения аудиенции. Я воспользуюсь будущей возможностью, чтобы рассказать о внутренней этикете, соблюдаемом по этому случаю в апартаментах, и закончу это письмо заверением, что вы вскоре получите отчет о предстоящем празднестве.

ПИСЬМО XIII.

Париж, 8 ноября 1801 г.

Большие приготовления к завтрашнему празднеству уже несколько дней занимают значительное число людей: поэтому становится необходимым, чтобы я больше не откладывал дать вам представление об основной сцене действий. С этой целью мы должны направить свои шаги в

САД ТЮИЛЬРИ.

Этот сад, который является самым великолепным в Париже, был разбит знаменитым ЛЕНОТРОМ в царствование Людовика XIV. Он покрывает пространство в триста шестьдесят туазов в длину на сто шестьдесят восемь в ширину. С севера и юга он граничит на всем своем протяжении двумя террасами, по одной с каждой стороны, которые с удивительным искусством скрывают неровность почвы и соединяются в дальнем конце в форме подковы. С востока он ограничен дворцом Тюильри, а с запада — площадью Согласия.

Из вестибюля дворца перспектива производит самый поразительный эффект: глаз сначала на мгновение блуждает по обширному партеру, который разделен на отсеки, засаженные кустарниками и цветами, и украшен бассейнами, фонтанами, вазами и статуями из мрамора и бронзы; затем он проникает сквозь почтенную рощу, которая образует красивую аллею; и, следуя той же линии, впоследствии обнаруживает прекрасную дорогу, окаймленную деревьями, ведущую с пологим подъемом к мосту Нёйи через заставу Шайо, где вид закрывается.

Портик дворца был недавно украшен несколькими статуями. По обе стороны от главной двери находится лев из мрамора.

Ниже приводится порядок, в котором в настоящее время расположены копии античных статуй, недавно помещенные в этом саду.

На террасе в сторону реки находятся: 1. Венера Анадиомена. 2. Аполлон Бельведерский. 3. Группа Лаокоона. 4. Диана, называемая антиквариями Succincta. 5. Геркулес, несущий Антея.

Перед дворцом: 1. Умирающий гладиатор. 2. Сражающийся гладиатор. 3. Сдирающий кожу с Марсия. 4. ВЕНЕРА, называемая à la coquille, присевшая и выходящая из ванны. Примечание: Все эти фигуры выполнены из бронзы.

На аллее перед партером, придя с террасы у реки: 1. Флора Фарнезская. 2. Кастор и Поллукс. 3. Вакх, обучающий юного Геркулеса. 4. Диана.

На газоне, в сторону манежа или школы верховой езды, Иппомен и Аталанта. В дальнем конце находится Аполлон, перед подковообразной аллеей, украшенной сфинксом на каждом конце.

На соответствующем газоне в сторону реки — Аполлон и Дафна; а в дальнем конце — Венера Каллипига, или (согласно французскому термину) aux belles fesses.

В отсеке у каштанов, в сторону манежа, Кентавр. На противоположной стороне — Борцы. Дальше, хотя и на той же стороне, Антиной.

В нише, под ступенями в середине террасы в сторону реки, Клеопатра.

На аллее апельсиновых деревьев, возле площади Согласия, Мелеагр; и на террасе, рядом с манежем, Геркулес Фарнезский.

В нише справа, перед восьмиугольным бассейном, Фавн, несущий козленка. В той, что слева, — Меркурий Фарнезский.

Независимо от этих копий с античных образцов, сад украшен несколькими другими современными статуями работы КУАЗВО, РЕНЬОДЕНА, КУСТУ, ЛЕГРО, ЛЕПОТРА и др., которые свидетельствуют о степени совершенства, достигнутой в течение прошлого века французскими скульпторами. За историческим описанием их я отсылаю вас к труду, который я пришлю вам при первой возможности, написанному ученым МИЛЛЕНОМ.

Здесь летом широкая листва высоких каштанов дает самую приятную тень; воздух охлаждается непрерывной игрой фонтанов; в то время как более двухсот апельсиновых деревьев, которые тогда выставляются, пропитывают его восхитительным ароматом. Сад сейчас содержится в гораздо лучшем порядке, чем при монархии. Цветочные клумбы тщательно возделываются; дорожки хорошо посыпаны гравием, укатаны и время от времени поливаются; одним словом, должное внимание уделяется удобству публики.

Но, несмотря на эти привлекательные стороны, до тех пор, пока каждому входящему в этот сад было необходимо предъявлять часовым национальную кокарду, многие прекрасные роялистки предпочитали отказываться от его очаровательных аллей, затененных столетними деревьями, нежели подчиняться республиканскому мандату. Эти антиреволюционные элегантные дамы прибегали к другим прогулкам; но с приходом консульского правительства ношение этой сомнительной эмблемы патриотизма было отменено, и говорят, что сад Тюильри теперь посещается в хорошую погоду так же часто, как и в любой период старого режима.

Самые постоянные посетители — это любители новостей, которые, в зависимости от времени года, занимают поочередно три аллеи: террасу Фейянов зимой; ту, что непосредственно под ней, весной; и центральную или большую аллею летом или осенью.

До революции этот сад не был открыт для простого народа, за исключением праздника Святого Людовика и накануне, когда всегда давался публичный концерт под временным амфитеатром, воздвигнутым против западного фасада дворца: в настоящее время никому вообще не отказывают в доступе.

Существует шесть входов, у каждого из которых регулярно стоят часовые из гренадеров консульской гвардии; и, независимо от главного караульного помещения над вестибюлем дворца, есть одно в конце сада, которое выходит на площадь Согласия, и другое — на террасу Фейянов.

Но что бесконечно интереснее на этой террасе, так это новое и элегантное здание, несколько напоминающее казино, которое одновременно объединяет все удобства, какие только можно пожелать в кофейне, таверне или кондитерской. Здесь вы можете позавтракать по-английски или «à la fourchette», то есть самым основательным образом, на французский манер, почитать газеты, пообедать или поужинать роскошно в любом стиле, какой вы выберете, или выпить кофе и ликеров, или просто съесть мороженого. Занимаясь этим, вы наслаждаетесь полным видом на проходящую мимо компанию, и что сверх меры добавляет красоты сцене, так это присутствие дам, которые нередко приходят сюда со своими поклонниками, чтобы предаться тет-а-тету или составить более крупные компании для обеда или ужина в этих модных местах встреч ради хорошего угощения.

Согласно скандальной хронике, Вери, хозяин заведения, обязан прелестям своей жены занятием этого изысканного здания, которое было возведено правительством на участке земли, являвшемся национальной собственностью и, конечно, находившемся в его распоряжении. Несколько кандидатов желали стать арендаторами здания, столь элегантного и столь центрально расположенного. Сам Вери был безуспешен, хотя и предлагал «pot de vin» (это парижский термин для обозначения «гудвилла») в пятьсот луидоров и шесть тысяч франков ренты в год. Его красивая жена даже начала опасаться, что ее миссия не увенчается лучшим успехом. Однако она представилась тогдашнему министру внутренних дел, который, будучи до сих пор неумолимым ко всем конкурентам, не оказался Сципионом. Напротив, говорят, что он был настолько поражен особой прекрасной просительницы, что сразу заявил о своей готовности удовлетворить ее просьбу при условии, что она окажет ему честь своим обществом за ужином и не забудет положить свой ночной чепец в карман. Relata refero.

Как бы то ни было, уверяю вас, что мадам Вери, не будучи совершенной красавицей, является тем, что французы называют «beau corps de femme», или, простыми словами, очень желанной женщиной, и такой, какую немногие министры лет Л. Б--------та предпочли бы отпустить неудовлетворенными. Это не век воздержания, и я убежден, что любой человек, который видит и беседует с любезной мадам Вери, если он не завидует министру ночной жертвы, то, созерцая элегантность ее устройства, по крайней мере признает, что этот участок земли был распоряжен не в убыток.

Каждый шаг, который мы делаем в этой части Парижа, напоминает о каком-то примечательном обстоятельстве истории революции. Как классический читатель, посещая Трою, стремился бы проследить местоположение тех интересных сцен, описанных в возвышенных стихах принца поэтов; так и спокойный наблюдатель, прогуливаясь по этому саду, не может не размышлять о великих политических событиях, театром которых он был. Перед западным фасадом дворца несчастный Людовик XVI проводил смотр швейцарцев и некоторых национальных гвардейцев очень рано утром 10 августа 1792 года. Справа, вплотную к террасе Фейянов, до сих пор стоит манеж или школа верховой езды, где Национальное собрание в то время проводило свои заседания и куда король с семьей был приведен депутатом РЕДЕРЕРОМ. Это здание, после того как с тех пор служило различным целям, в настоящее время закрыто и, вероятно, будет снесено вследствие запланированных улучшений в этом квартале.

В центре западного конца сада находился знаменитый поворотный мост, через который 11 июля 1789 года принц де Ламбеск вошел в него во главе своего кавалерийского полка и, дурно обращаясь с некоторыми мирными гуляющими, дал парижанам образец того, чего им ожидать от расположения двора. Эта необдуманная «galopade», как называют ее французы, была первым сигналом всеобщего восстания.

Поворотный мост разрушен, а ров засыпан. Покинув сад Тюильри через этот выход, мы входим на

ПЛОЩАДЬ СОГЛАСИЯ.

Это новое название, данное площади Людовика XV. После отмены королевской власти во Франции она называлась площадью Революции. Когда царство террора прекратилось с падением Робеспьера, она получила свое нынешнее название, которое составляет сильный контраст с числом жертв, принесенных здесь в жертву демону фракции.

Эта площадь, имеющая семьсот восемьдесят футов в длину на шестьсот тридцать в ширину, была спланирована после Ахенского мира и закончена в 1763 году. Она образует параллелограмм со срезанными углами, которые окружены рвами, охраняемыми балюстрадами по грудь. Чтобы пройти от Тюильри к Елисейским полям, вы пересекаете ее по прямой линии с востока на запад, а с севера на юг — чтобы проследовать от улицы Согласия (бывшая Королевская улица) к мосту Согласия (бывший мост Людовика XVI).

Рядом с пересечением этих дорог стояла конная статуя Людовика XV из бронзы, которая бросалась в глаза на прямой линии с центром большой аллеи сада Тюильри. С тех пор она была заменена статуей Свободы. Эта колоссальная фигура была убрана несколько дней назад и, по всем сведениям, не будет установлена вновь.

Северная часть этой площади, единственная, которая занята зданиями, представляет по обе стороны улицы Согласия два здания, каждое по двести сорок восемь футов по фасаду, украшенных изолированными колоннами коринфского ордера в количестве двенадцати и завершающихся двумя павильонами с шестью колоннами, увенчанными фронтоном. На первом этаже этих зданий, одно из которых, то, что рядом с Тюильри, было ранее Мебельным складом короны, находятся аркады, образующие галерею, подобно колоннаде выше, карниз которой увенчан балюстрадой. Я был столь подробен в описании этого фасада, чтобы позволить вам судить о том очаровательном эффекте, который он должен производить, когда будет освещен тысячами ламп по случаю большого празднества в честь мира, которое состоится завтра.

Именно в правом углу этой площади, когда вы выходите из сада Тюильри через центральный выход, была установлена ужасная гильотина. Из окна комнаты друга, где я сейчас пишу, я вижу то самое место, которое так часто было пропитано смешанной кровью принцев, поэтов, законодателей, философов и плебеев. На том же месте пала голова одного из самых могущественных монархов в Европе.

Я слышал много сожалений по поводу этой казни; я был свидетелем многих плачей, вызванных ею как в Англии, так и во Франции; но я сомневаюсь, что кто-либо из тех лояльных подданных, которые покинули своего короля, когда увидели его в опасности, когда-либо проявит искреннюю привязанность, пронзительную чувствительность ДОМИНИКА САРРЕДА.

Чтобы последовать за Генрихом IV в битву при Иври в 1533 году, САРРЕДУ отрезали раненую ногу, чтобы он мог сидеть верхом. Это было не все. Его привязанность к своему королевскому господину была настолько велика, что, проходя через улицу Ферронри через два дня после убийства этого принца и осматривая роковое место, где оно было совершено, он был настолько подавлен горем, что упал почти мертвым на месте и действительно скончался на следующее утро. Я спрашиваю, говорю я, проявит ли кто-либо из тех эмигрантов, которые так услужливо демонстрировали свое рвение, когда знали, что оно бесполезно, когда-либо смочит хотя бы одной слезой небольшое пространство земли, окрашенное кровью их несчастного монарха.

С тех пор как я в Париже, я встретил человека весьма почтенного, совершенно не связанного с политикой, который присутствовал на нескольких из этих казней: поначалу он посещал их из любопытства, которое вскоре переросло в привычку, а в конце концов стало занятием. Он последовательно видел смерть Шарлотты Корде, мадам Ролан, Людовика XVI, Марии-Антуанетты, мадам Елизаветы, Филиппа Эгалите, мадам дю Барри, Дантона, Робеспьера, Кутона, Сен-Жюста, Анрио, Фукье-Тенвиля, cum multis aliis, слишком многочисленных, чтобы перечислять.

Среди прочих подробностей этот человек сообщил мне, что Людовик XVI сильно сопротивлялся, из-за чего роковое орудие прорезало затылок и перебило челюсть: королева была более покорна; на эшафоте она даже извинилась перед Сансоном, главным палачом, за то, что случайно наступила ему на ногу. Мадам Ролан встретила свою судьбу со спокойным героизмом римской матроны. Шарлотта Корде умерла с безмятежным и достойным выражением лица; один из палачей, схватив ее голову, когда она упала, и дав ей несколько пощечин, этот низкий акт трусости вызвал общий ропот среди народа.

Что касается Робеспьера, то как только он взошел на эшафот среди шумных приветствий радостной толпы, палач сорвал грязную повязку, в которую была обернута его раненая голова и которая частично скрывала его бледное и свирепое лицо. Это заставило негодяя взреветь, как дикого зверя. Его нижняя челюсть, отвалившаяся от верхней, и потоки крови, хлынувшие из раны, придали ему самый ужасный вид, какой только можно вообразить. Когда национальная бритва, как называли гильотину его сторонники, отсекла голову Робеспьера от тела, и палач, взяв ее за волосы, поднял на обозрение зрителей, аплодисменты длились двадцать минут. Кутон, Сен-Жюст и Анрио, его глашатаи убийств, которые были помещены в ту же телегу, что и он сам, затем заплатили долг своих преступлений. Они были сильно обезображены, а последний потерял глаз. Двадцать два человека были гильотинированы одновременно с Робеспьером, все они были его сателлитами. На следующий день семьдесят членов коммуны, а на день позже двенадцать других разделили судьбу своего чудовищного лидера, который не так много часов назад назывался добродетельным и неподкупным патриотом.

Вы можете, вероятно, вообразить, что, какая бы быстрота ни применялась, казнь семидесяти человек потребовала бы довольно значительной части времени, полтора или два часа, например. Но как далеко от истины! Сансон, палач Парижа, работал на гильотине с такой поразительной быстротой, что, включая приготовления к наказанию, как известно, отсек не менее сорока пяти голов, одну за другой, в короткий промежуток пятнадцати минут; следовательно, при такой быстрой скорости три головы в минуту требовалось не более двадцати трех минут и двадцати секунд, чтобы обезглавить семьдесят человек.

Гильотен, врач, который изобрел или, скорее, усовершенствовал эту машину, которая называется по его имени с женским окончанием, говорят, был человеком гуманным; и только на этом принципе он рекомендовал ее использование, исходя из идеи избавления от болезненных ощущений преступников, приговоренных к смерти. Видя злоупотребление ею, из-за легкости, которую она предоставляла для расправы с несколькими людьми за несколько минут, он принял это обстоятельство так близко к сердцу, что горе быстро сократило его существование.

По словам Робеспьера, однако, топор гильотины не совершал достаточного количества казней. Один из его сателлитов сообщил ему об изобретении инструмента, который отсекал девять голов сразу: открытие понравилось ему, и он приказал сделать несколько испытаний этой новой машины в Бисетре. Она не оправдала себя; но человеческая природа ничего не выиграла от ее неудачи. Вместо полудюжины жертв в день Робеспьер желал иметь ежедневно пятьдесят или шестьдесят, или больше; и ему повиновались слишком хорошо. У него были не только свои личные списки проскрипций; но все его креатуры, от председателя революционного трибунала до младших тюремщиков, имели подобные списки; и королевский альманах, или календарь французского двора, был превращен им самим в один из них.

Жители улиц, по которым возили несчастных страдальцев, утомленные наконец ежедневным видом столь печального зрелища, осмелились высказать жалобы. Робеспьер, не менее подозрительный, чем жестокий, был встревожен и, опасаясь восстания, перенес место бойни. Эшафот был воздвигнут на площади Бастилии: но жители этого квартала также роптали, и гильотина была перенесена к заставе Сен-Антуан.

Если бы этот современный Нерон не был пресечен посреди своих жестокостей, невозможно сказать, где бы он остановился. Когда ему однажды задали этот вопрос, он хладнокровно ответил: «Поколение, которое было свидетелем старого режима, всегда будет сожалеть о нем. Каждый индивидуум, которому было больше пятнадцати в 1789 году, должен быть предан смерти: это единственный способ консолидировать революцию».

То же самое было в департаментах, что и в Париже. Везде кровь текла потоками. Во всех главных городах гильотина была сделана постоянной, чтобы, как выразился Робеспьер, «регенерировать нацию». Если этот кровожадный монстр не намеревался «пробиться через резню к трону», то несомненно, по крайней мере, что он «закрыл врата милосердия перед человечеством».

Но что не может не вызвать вашего изумления и изумления каждого мыслящего человека, так это то, что посреди этих казней, посреди этих государственных потрясений, посреди этой борьбы за власть, посреди этих криков против деспотов дня, посреди голода даже, не искусственного, а реального; короче говоря, посреди накопления ужасов, почти не имеющих аналогов, скрипка и тамбурин никогда не умолкали. Гала-концерты, концерты и балы давались ежедневно в невероятных количествах; и не менее пятнадцати-двадцати театров, помимо нескольких других мест публичных развлечений, были постоянно открыты и почти так же постоянно заполнены.

P. S. В этот момент я получил известие о прибытии лорда Корнуоллиса.

Сноска 1: Соотношение между английской саженью и французским туазом, как определено между первыми астрономами обеих стран, составляет как 72 к 76,734. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XIV.

Париж, 10 ноября 1801 г.

Вечером 8-го числа было бесплатное представление во всех театрах, так как это был канун великого дня, о событиях которого я теперь, согласно своему обещанию, постараюсь дать вам повествование. Я имею в виду

НАЦИОНАЛЬНОЕ ПРАЗДНЕСТВО В ЧЕСТЬ МИРА, Отпразднованное 18 брюмера X года, в годовщину прихода БОНАПАРТА к консульству.

Несмотря на молитвы, которые парижане возносили солнцу в течение предыдущих двадцати четырех часов,

«---- Nocte pluit totà, redeunt spectacula mane»,

всю ночь шел дождь, и он все еще шел вчера утром, когда день был возвещен залпами артиллерии с салютной батареи в Доме инвалидов. Это не потревожило меня; я спал крепко, пока около восьми часов тинтамарр труб, литавр и т. д. почти прямо под моим окном не разбудил меня от моего мирного сна. Из страха пропустить зрелище я немедленно представился у окна, как только встал, в рубашке и ночном чепце. Офицеры полиции во главе с префектом и в сопровождении отряда драгун прибыли на площадь Побед, как на третью станцию, чтобы придать гласности, устно, Прокламацию консулов, печатную копию которой я прилагаю. Гражданские чиновники были одеты в свои парадные костюмы и украшены трехцветными шарфами; головы их скакунов, которые, кстати, были не огненной, горячей породы, были украшены таким же образом.

Эта церемония закончилась, я не вернулся в постель, а сел за основательный завтрак, который считал необходимым для подготовки своих сил к великим тяготам столь насыщенного дня. Вскоре улицы были переполнены людьми, движущимися к берегу реки, хотя небольшой, но сильный дождь продолжал идти все утро. Поэтому я остался дома, зная, что пока не было ничего такого, ради чего стоило бы подвергать себя хорошему намоканию.

В два часа появилось солнце, как будто чтобы удовлетворить страстное желание парижан; туман прекратился, и погода приняла многообещающий вид. В одно мгновение толпа на улицах увеличилась за счет числа людей, которые до сих пор оставались в дверях, в готовности выйти, подобно евреям, празднующим Пасху, «cincti renibus & comedentes festinantur». Я также вышел, но один, предварительно отказавшись от каждого приглашения моих друзей и знакомых расположиться у какого-либо окна или присоединиться к какой-либо компании, полагая, что лучший способ следовать склонности моего настроения — это идти без сопровождения и, не ограничиваясь каким-либо конкретным местом или человеком, бродить везде, где представлялись наиболее интересные объекты.

С этой целью я направил свои шаги к Тюильри, куда, несмотря на огромную толпу, я добрался без малейшего неудобства. Появление экипажей любого рода было строго запрещено, за исключением тех, что принадлежали британскому послу; комплимент, несомненно, хорошо задуманный и очень приятный, когда улицы были такими чрезвычайно грязными.

Некоторое время я забавлялся, изучая различные выражения лиц групп в пределах моей непосредственной видимости, что для меня было отнюдь не самой малозанимательной частью сцены; но на немногих из них я мог обнаружить какое-либо иное впечатление, кроме любопытства: затем я занял свое место в саду Тюильри, на террасе у реки. Отсюда открывался вид на Храм Торговли, возвышающийся над водой, на той части Сены, которая заключена между Национальным мостом и Пон-Нёф. Набережные с обеих сторон были полны людей; а окна, как и крыши всех соседних домов, были переполнены сверх всякого воображения. В газетах за наем одного окна дома в том квартале просили сумму в 500 франков, или 20 фунтов стерлингов.

До моего прибытия флотилия лодок, украшенных вымпелами и флагами разных цветов, поднялась по реке от Шайо к этому храму и выполняла различные эволюции вокруг него для развлечения парижан, которые совершенно заглушили музыку своими более шумными возгласами.

Около половины четвертого Первый консул появился в одном из окон апартаментов Третьего консула, ЛЕБРЕНА, которые, будучи расположены в так называемом Павильоне Флоры, в южном конце дворца Тюильри, открывают полный вид на реку. Он и ЛЕБРЕН были оба одеты в свою консульскую форму.

Через несколько минут воздушный шар, предварительно подготовленный у этого плавучего Храма Торговли и украшенный флагами разных наций, поднялся оттуда с величественной медлительностью и вскоре принял почти горизонтальное направление на юго-запад. В корзине, прикрепленной к нему, находились Гарнерен, знаменитый аэронавт, его жена и два других человека, которые продолжали размахивать своими трехцветными флагами, но вскоре были вынуждены убрать их на мгновение и избавиться от части своего балласта, чтобы очистить шпили и другие высокие объекты, которые, казалось, лежали на их пути. Шар, таким образом облегченный, поднялся выше более грубой части атмосферы, но с такой малой скоростью, что доставил самое приятное зрелище огромному числу зрителей.

Следя за ним глазами, я начал проводить сравнения в своем уме и размышлять о быстром прогрессе, достигнутом в этих машинах с тех пор, как я видел, как Бланшар и его друг, доктор Джефферис, покинули Дуврский утес в январе 1785 года. Они благополучно приземлились на небольшом расстоянии от Кале, как все знают: однако немногие тогда считали возможным, или, по крайней мере, вероятным, что воздушные шары когда-либо могут быть применены для какой-либо полезной цели, тем более к искусству войны. Мы находим, однако, что в битве при Флерюсе, где австрийцы были разбиты, Журдан, французский генерал, был немало обязан своей победой сведениям, данным ему о диспозициях врага его аэронавтическим разведывательным отрядом.

Проницательный Франклин, кажется, имел предчувствие будущей полезности этого изобретения. При проведении первых экспериментов с ним кто-то спросил его: «Какая польза от воздушных шаров?» — «Какая польза от новорожденного ребенка!» — был ответ философа.

Гарнерен и его попутчики были теперь на таком расстоянии, что не интересовали наблюдателя, не снабженного телескопом, я счел наиболее благоразумным удовлетворить то вечно возвращающееся желание, которое, по словам доктора Джонсона, возбуждает раз в день серьезную идею в уме даже самого легкомысленного. Я, соответственно, удалился в свои апартаменты, где позаботился о том, чтобы обед был приготовлен для меня и друга, который, соглашаясь с уместностью предоставления каждому человеку потакания его собственным капризам, подобно мне, совершал прогулку в одиночестве среди бесчисленного множества Парижа.

После обеда мой друг и я сидели, болтая за десертом, чтобы не прибыть слишком рано на сцену действий. В шесть часов, однако, мы встали из-за стола и расстались. Я немедленно направился к Тюильри, в которые вошел через центральные ворота площади Карусель. Весь фасад дворца, от основания самых нижних колонн до самых башенок павильонов, включая антаблементы и т. д., был украшен тысячами лампионов, откуда исходил ровный, яркий свет. В качестве отступления должен сообщить вам, что эти лампионы — не что иное, как маленькие круглые глиняные плошки, несколько напоминающие те, что используются в Англии в качестве емкостей для маленьких цветочных горшков. Они наполнены не маслом, а веществом, приготовленным из отходов волов, в которое предварительно помещен толстый фитиль. Хотя поток света, исходящий от лампионов такого рода, бросает вызов погоде, дым, который они производят, является немалым недостатком эффекта их великолепия.

Ничто не могло превзойти блеска зрелища из вестибюля дворца Тюильри. Большая аллея, так же как и конец партера с каждой стороны и края бассейнов, была освещена в стиле, одинаково изысканном и великолепном. Каркас, на котором были расположены миллионы ламп, представлял высокие аркады элегантных пропорций, с их различными колоннами, карнизами и другими подходящими украшениями. Глаз, удивленный, хотя и не ослепленный, проникал сквозь сад и, направляемый этой аллеей света, охватывал вид на временный обелиск, воздвигнутый на гребне постепенного подъема, где стоит застава Шайо; дорога по обе стороны Елисейских полей представляла освещенную перспективу, чьей точкой схода был вышеупомянутый обелиск.

Послонявшись некоторое время, чтобы созерцать западный фасад дворца, который, превосходя восточный в богатстве своей архитектуры, также превосходил его в великолепии своих иллюминаций, я продвинулся вдоль центральной или большой аллеи к площади Согласия. Здесь возвышались три Храма правильного дизайна и красивой симметрии, самый просторный из которых, помещенный в центре, был посвящен Миру, тот, что справа, — Искусствам, а тот, что слева, — Промышленности.

Перед этими храмами была воздвигнута обширная платформа, примерно на пять футов выше уровня земли, на которой демонстрировалась пантомима, представляющая, как мне сообщили, ужасы войны, сменяющиеся благословениями мира. Хотя я прибыл вовремя, чтобы увидеть по крайней мере часть ее, я не видел ничего, кроме спин зрителей непосредственно передо мной, и других, взобравшихся на стулья и скамейки, некоторые из которых, казалось, считали себя счастливчиками, если сохраняли ноги, когда они время от времени оказывались на земле, теряя равновесие. Эти маленькие происшествия забавляли меня на мгновение; но злоключение поистине комического характера доставило мне больше развлечения, чем любая пантомима, которую я когда-либо видел, и в полной мере утешило меня за то, что я был таким образом ограничен задним планом.

Крепкий молодой француз, которого по его прическе «à la Titus» я буду отличать этим именем, сопровождая даму, которую из-за ее красивых волос я назову Береникой, стоял на одной из самых задних скамеек. Красавица, одетая в тунику «à la Grecque», с разновидностью сандалий, которые демонстрировали элегантную форму ее ноги, к сожалению, не обладала ростом, достаточно внушительным, чтобы видеть поверх голов других зрителей. Бесполезно было, что джентльмен выкрикивал «à bas les chapeaux!». Когда шляпы были сняты, дама все еще видела не лучше. Чего только не подскажет галантность человеку модного воспитания? Наш внимательный юноша заметил на небольшом расстоянии нескольких человек, стоящих на доске, поддерживаемой парой бочек. Вверив прекрасную Беренику моей заботе, он исчез: но почти в одно мгновение он появился снова, сопровождаемый двумя мужчинами, несущими пустой бочонок, который, по-видимому, он достал из таверны у западного входа в Тюильри. Поместить бочонок рядом с ногами дамы, заплатить за него и закрепить ее на нем было делом одного мгновения. Вот она и была, как статуя на своем пьедестале, наслаждаясь двойным удовольствием видеть и быть увиденной. Но чтобы удовольствие было полным, мы должны разделить его с теми, кого любим. Осмотрев пространство, где она стояла, дама увидела, что там есть место для двоих, и соответственно пригласила джентльмена расположиться рядом с ней. Напрасно он сопротивлялся ее мольбам; напрасно он боялся обеспокоить ее. Она приказала; он мог сделать не меньше, чем подчиниться. Вступив на скамейку, он оттуда проворно прыгнул на бочонок; но, о! роковая катастрофа! в то время как при свете соседних групп ламп все вокруг восхищались взаимным вниманием этой сочувствующей пары, провалилось дно бочонка.

Наша до того момента вызывавшая зависть пара внезапно провалилась по колено в винные дрожжи, оставшиеся в бочке, которыми их забрызгало с ног до головы. Но и это было не все: в чрезмерном усердии выбраться они опрокинули бочку и оказались на земле, перекатываясь в ней и ее зловонном содержимом. Нелегко было бы описать комичное положение гражданина Тита и мадам Береники. Поскольку это было единственным бедствием, проистекающим из их падения, окружающих зрителей охватил всеобщий взрыв хохота, в котором я принял столь значительное участие, что не смог сразу же предложить свою помощь.

ПИСЬМО XV.

Париж, 11 ноября 1801 года.

Какие же счастливые люди парижане! Вчера вечером внезапно опустился такой густой туман, что было почти невозможно разглядеть уличные фонари, даже когда они находились прямо над головой. Если бы туман случился на двадцать четыре часа раньше, эффект от иллюминации был бы полностью утрачен, и слепые имели бы преимущество перед зрячими. Это утверждение доказано опытом: несколько лет назад, когда в Париже в течение нескольких дней подряд стояли такие туманы, людям, у которых были дела вне дома, приходилось нанимать слепых из больницы Кенз-Вен, чтобы те водили их по улицам. Этим проводникам, которые хорошо знали топографию столицы, платили по часам, и иногда в течение дня каждый из них зарабатывал по пять луидоров.

Прошлой ночью люди в экипажах были вынуждены выходить и на ощупь пробираться домой как могли: таким образом, сначала тщательно убедившись, где я нахожусь, и держась совсем близко к стене, я благополучно добрался до своего жилья, несмотря на бесчисленные расспросы людей, которые потерялись или притворялись, что потерялись.

Когда меня прервали в моем рассказе о празднестве, мы были, если не ошибаюсь, на площади Согласия.

Несмотря на множество куч мелкого гравия, рассыпанного здесь с целью поддержания чистоты, количество грязи, скопившейся за несколько часов, было поистине поразительным. N'importe — вот что было на уме. Ни одна светская дама, каким бы мотивом она ни была привлечена сюда, в тот момент не жалела о том, что стоит по щиколотку в грязи или что подол ее платья испачкан. Царило лишь живое любопытство, управляемое мирным порядком.

Что касается меня, я ни разу не испытал ни малейшей неприятной давки, за исключением, пожалуй, окончания пантомимы, когда нетерпеливая толпа устремилась вперед и, не обращая внимания на обнаженные штыки гвардейцев, охранявших платформу, взяла ее штурмом. Подхваченный потоком, я, к счастью, оказался почти перед самыми ступенями и через несколько секунд благополучно высадился на платформу.

Гвардия, получив своевременное подкрепление, вскоре восстановила порядок без кровопролития; и хотя многим пришлось попятиться назад, когда я заявил, что я англичанин, мне позволили сохранить свое возвышенное положение, пока музыканты, составлявшие оркестры, отведенные для каждого из трех храмов, не заняли свои места. После этого доступ стал свободным, и храмы вскоре оказались настолько переполнены, что танцорам было очень трудно найти место для исполнения фигур.

Тем не менее, добродушие и приличие преобладали до такой степени, что за те несколько часов, что я находился в толпе, я не стал свидетелем ни малейшего беспорядка.

Между девятью и десятью часами вечера я отправился к мосту Согласия, чтобы посмотреть фейерверк, запущенный от Храма Торговли на реке; но, как я понимаю, он был значительно хуже того, что был представлен на последнем Национальном празднике 14 июля, в годовщину взятия Бастилии.

Эта посредственность объясняется предосторожностью, продиктованной высшими властями авторам фейерверка, чтобы ограничить их изобретательность, поскольку в прошлый раз произошли несчастные случаи довольно серьезного характера. Зрители, в целом, как мне показалось, были разочарованы посредственностью нынешнего представления.

Я был вознагражден за разочарование эффектом иллюминации набережных, которые, будучи облицованы камнем, образуют высокий вал на каждом берегу реки. Они были украшены несколькими ярусами лампионов от верха парапета до самой кромки воды; парапеты и карнизы мостов, а также окружность арок были также освещены, как и галерея Лувра, и величественные здания, примыкающие к набережным.

Дворец Законодательного корпуса, который выходит на южный конец моста Согласия, представлял собой поразительное зрелище, будучи украшенным в великолепном стиле разноцветными лампионами и транспарантами. Не менее великолепным, а в некоторых отношениях и более, из-за протяженности, которую он представлял, был фасад бывшего Мебельного склада и соответствующие здания, образующие северную сторону площади Согласия, куда я теперь вернулся.

Эффект последнего был прекрасен, как вы можете судить по описанию, которое я уже дал вам этого фасада в одном из моих предыдущих писем. Достаточно будет сказать, что от основания нижних колонн до верхнего карниза он был покрыт лампионами, расположенными таким образом, чтобы самым блестящим образом продемонстрировать стиль и богатство его архитектуры.

Толпа, теперь рассеявшаяся в разных направлениях, стала более проходимой; и, вернувшись на платформу на площади Согласия, я получил полный обзор башенок, зубчатых стен и т. д., воздвигнутых позади трех храмов, в которых искусный механик так объединил свой план, включив в него вид знаменитых коней, привезенных из Марли и ныне занимающих вход на Елисейские поля, что эти прекрасные мраморные изображения благородного животного казались помещенными здесь специально для украшения его декораций.

Чувствуя, что продрог, простояв столько часов под сыростью ноябрьской ночи, я вернулся в более теплую атмосферу храмов, чтобы в последний раз взглянуть на танцоров. Сцена была поистине живописной: мужская часть групп состояла в основном из подмастерьев различных профессий, а женская — из комичной смеси всех сословий; но не требовалось особой проницательности, чтобы заметить, что, за исключением нескольких частных привязанностей, военные были впереди всех, и, учитывая все обстоятельства, это было справедливо. Помимо того, что они лучшие танцоры, кто может отрицать, что после завоевания лавров победы на поле ожесточенных сражений они заслужили приз красоты?

Танцы продолжались с неугасающей живостью, свойственной этой нации, и, как я полагаю, так продолжались до самого позднего утра. В половине двенадцатого я удалился с другом, которого случайно встретил, к Вери, знаменитому ресторатору в Тюильри, где мы поужинали. Сравнив впечатления, я обнаружил, что мне повезло больше, чем ему, в том, что я смог в полной мере насладиться всеми зрелищами дня: хотя это должен был быть день торжества, он был далек от того веселья или радости, которых я ожидал. Чрезмерная дороговизна нескольких предметов первой необходимости, вероятно, может быть одной из причин этого уныния среди народа. Хлеб, насущный продукт (как его справедливо можно назвать во Франции, где его в целом потребляется гораздо большая доля, чем в любой другой стране), сейчас стоит огромную цену в восемнадцать су (девять пенсов стерлингов) за четырехфунтовую буханку. Кроме того, парижане столько пережили во время революции, что, я опасаюсь, они до некоторой степени стали невосприимчивы к спонтанным ощущениям радости и удовольствия. Как бы то ни было, меня твердо уверяют, что народ выразил не так много веселья на этом празднике, как на последнем, я имею в виду праздник 14 июля.

По пути домой я заметил, что немногие дома были освещены, за исключением домов богачей на улицах, которые являются большими магистралями. Люди здесь, в целом, я полагаю, считают себя освобожденными от освещения своих частных резиденций, принимая во внимание, что они коллективно вносят вклад в общественное освещение, расходы на которое покрываются правительством из национальной казны.

В ознаменование этого радостного события было сочинено и опубликовано несколько песен. Среди тех, что попались мне на глаза, я выбрал следующую, имитацию которой, я уверен, наш друг М---с с присущей ему легкостью и вкусом предоставит вам.

ПЕСНЬ РАДОСТИ, В честь мира. На мотив: Триумфального марша. «Вернись, чтобы утешить землю, Любезный Мир, спустись с небес, Достаточно долго война Огорчала щедрый народ. Ах! какая чистая и спокойная заря Предстает нашим удовлетворенным взорам! Мы получаем двойную пальмовую ветвь Победы и мира. (дважды) Исчезните, печальные образы Несчастного времени, которого больше нет, Мы возместим наши убытки Мудростью и добродетелями. Пусть мир наконец сплотит нас! Больше никаких неблагодарных или недовольных, О триумф отечества! Больше никаких равнодушных французов. (дважды) Возвращайтесь, воинственные фаланги, Герои-мстители моей страны, В лоно супруги, отца, Ваших родных, ваших друзей, Возвращайтесь в свое отечество После стольких пугающих опасностей, Найти то, что очаровывает жизнь, Дружбу, любовь и искусства. (дважды) О! вы, кто под катакомбами Лежите на поле чести, Наши глаза устремлены на ваши могилы, Воспевая гимн победителя, Мы передадим вашу память До грядущих веков, Резцом истории И слезами воспоминаний». (дважды)

ПЕСНЬ РАДОСТИ, В честь мира. Имитация с французского. На тот же мотив: Триумфального марша. Приди, прекрасный Мир, с небес нисходящий, Твое присутствие наконец украсит землю; Завершая те ужасные страдания, Что долго огорчали щедрый народ: Мы видим, как заря встает лучезарно; Безмятежной она приходит благословить наш взор; В то время как Фортуна, снисходительная к нашим надеждам, Призывает победу и мир объединиться. Прочь, о мрачные воображения, Воспоминания о прошлых ужасах: Возмещения Добродетели и Мудрости Скоро будут сделаны и пребудут вечно. Теперь мир приглашает нас к счастью; Блаженство мира понятно: Мир радует нас братской любовью, Нашим личным покоем и благом страны. Возвращайтесь, сыны войны, в свои дома; Героические дела уступите миру: Обнимите своих родителей и супругов, И всех, к кому склоняются ваши сердца: Узрите, ваши соотечественники приглашают вас, С открытыми объятиями, с открытыми сердцами; Здесь найдите все, что может вас порадовать; Здесь дружба, любовь и свободные искусства. Ушедшие герои, увенчанные славой, Пока вы лежите на ложе Чести, Печально над вашими могилами мы споем историю, Как воины Галлии сражались и истекали кровью: И, гордясь тем, что можем показать будущим векам Права на патриотическую доблесть, Мы будем хвалиться на наших исторических страницах Огромным долгом, который мы вам должны.

ПИСЬМО XVI.

Париж, 13 ноября 1801 года.

Обогащенная ныне трофеями Греции и Италии, эта столица может быть буквально названа хранилищем величайших существующих диковин. В ЦЕНТРАЛЬНОМ МУЗЕЕ собраны все чудеса изобразительного искусства, и день за днем вы можете наслаждаться созерцанием этих чудес.

Не знаю, удовлетворены ли вы кратким отчетом, который я дал вам о ГАЛЕРЕЕ АНТИКОВ; но, исходя из предположения, что вы не ожидали от меня описания каждого произведения скульптуры, содержащегося в ней, я обратил ваше внимание только на самые выдающиеся; и теперь я буду придерживаться того же плана в отношении шедевров живописи, выставленных в большой

ГАЛЕРЕЕ ЛУВРА

Эта галерея, имеющая тысячу триста шестьдесят пять футов в длину и тридцать в ширину, тянется с севера на юг вдоль набережных реки Сены и соединяет Лувр с дворцом Тюильри. Она была начата Карлом IX, доведена до первой калитки Генрихом IV, до второй — Людовиком XIII и завершена Людовиком XIV. Одна половина, начиная от узкой полоски земли, называемой Садом Инфанты, украшена снаружи большими пилястрами композитного ордера, которые идут сверху донизу, и фронтонами, попеременно треугольными и эллиптическими, тимпаны которых, как со стороны Лувра, так и со стороны реки, украшены эмблемами Искусств и Наук. Другая часть украшена парными пилястрами, покрытыми вермикулированным рустом и другими украшениями высококлассной работы.

Внутри этой галереи расположены шедевры всех великих мастеров итальянской, фламандской и французской школ. Картины, особенно исторические, развешаны в хронологическом порядке рождения художников, в различных отделениях, число которых в настоящее время достигает пятидесяти семи; и произведения каждой школы и каждого мастера по возможности собраны вместе; метод, который дает преимущество легко сравнивать одну школу с другой, одного мастера с другим, и мастера с самим собой. Если хронологию прошлых веков рассматривать как книгу, из которой следует черпать наставления, то уместность такой классификации не требует похвал. Благодаря тому, что картины расположены в хронологическом порядке, ГАЛЕРЕЯ ЛУВРА становится своего рода словарем, в котором можно проследить каждую степень улучшения или упадка, которые последовательно испытывало искусство живописи.

Вход в большую ГАЛЕРЕЮ КАРТИН точно такой же, как и в ГАЛЕРЕЮ АНТИКОВ. Поднявшись по благородной каменной лестнице и повернув налево, вы попадаете в

САЛОН ЛУВРА.

Это помещение, которое служит своего рода прихожей к большой Галерее, в настоящее время отведено под ежемесячную выставку произведений ныне живущих художников, скульпторов, архитекторов, граверов и рисовальщиков. Об этих современных работах я, возможно, расскажу в будущем. Но через несколько дней они уступят место нескольким шедеврам итальянской школы, некоторые из которых находились на неотложной реставрации, когда остальные были размещены в большой Галерее.

Нелегко было бы выразить те разнообразные чувства, которые овладевают умом любителя искусств, когда он впервые входит в это великолепное хранилище. Однако при частых посещениях воображение становится несколько менее рассеянным, и суждение постепенно начинает приходить в себя. Хотя я, в отличие от вас, не сведущ в Изящных искусствах, обвинили бы вы меня в высокомерии, если бы я осмелился высказать мнение о некоторых картинах, включенных в эту несравненную коллекцию?

Поскольку живопись является представлением природы, каждый зритель, в соответствии с правильностью своих идей, может составить мнение о том, насколько удачно изображено представление, и, созерцая его, испытать соразмерную степень удовольствия: но как отличаются ощущения того, кто, сочетая все требования знатока, созерцает композицию мастерского гения! При прослеживании достоинств такого произведения его восхищение постепенно разгорается, когда его взгляд блуждает от красоты к красоте.

В живописи или скульптуре красота, как вы хорошо знаете, является либо естественной, либо общепризнанной: последняя зависит от совершенства исполнения, от определенных установленных правил и устоявшихся принципов. Это то, что называется идеальной красотой, которая часто недоступна вульгарным людям; и достоинство которой может быть потеряно для того, кто не научился ее знать и ценить. Таким образом, одна из самых прекрасных картин, когда-либо задуманных и исполненных человеком, возможно, не произвела бы впечатления на многих зрителей. Естественная красота, напротив, является истинной имитацией природы: ее эффект поразителен и всеобщ, так что она не нуждается в том, чтобы на нее указывали, но чувствуется и восхищает всех.

Несмотря на эту истину, будьте уверены, что я никогда бы по собственной воле не осмелился судить о различных степенях достоинства стольких шедевров, которые все сразу требуют внимания. Это потребовало бы глубины знаний, превосходства суждения, тонкости различения, запаса вкуса, зрелости опыта, на которые я не претендую. Величайшие мастера, преуспевшие в определенной области, иногда давали миру посредственные произведения; в то время как художники со средними способностями иногда создавали шедевры, значительно превосходящие их общий уровень. В картине, которая в целом может заслужить название шедевра, иногда можно найти красоты, которые делают ее превосходной, небрежности, граничащие с посредственностью, и дефекты, которые составляют плохое. У гения есть свои взлеты и отклонения; у таланта — свои успехи, попытки и ошибки; и даже у посредственности — свои вспышки и случайности.

Что бы некоторые люди ни утверждали, истинное знание искусства живописи отнюдь не является легким приобретением; это не природный дар, а требует много чтения и изучения. Есть много людей, которые, несомненно, могут довольно красноречиво рассуждать о совершенствах и недостатках картины; но только по этой причине их нельзя считать настоящими судьями ее внутренней ценности.

Знайте же, что при выборе самых примечательных произведений из огромного числа, выставленных в ЦЕНТРАЛЬНОМ МУЗЕЕ, мне посчастливилось руководствоваться тем же первоклассным знатоком, который был так любезен, что определил мой выбор в ГАЛЕРЕЕ АНТИКОВ. Я имею в виду М. Висконти.

Не ограничиваясь ни алфавитным, ни хронологическим порядком, я перейду к тому, чтобы указать вам на такие картины каждой школы, которые заслуживают особого внимания.

ИТАЛЬЯНСКАЯ ШКОЛА.

Примечание: Картины, перед которыми нет номера, еще не выставлены публично.

РАФАЭЛЬ.

N° 55.(Saloon.)The Virgin and Child,
&c. commonly known by the name of the Madonna di
Foligno.

Это один из шедевров РАФАЭЛЯ по силе колорита, а также по красоте голов и ребенка. Это его вторая манера; хотя его третья более совершенна, редко картины этого последнего периода полностью исполнены им самим. Эта картина была первоначально написана на дереве и находилась в столь плачевном состоянии разрушения, что возникли сомнения, можно ли ее безопасно перевезти из Италии. Недавно она была перенесена на холст и теперь выглядит такой же свежей и яркой, как если бы вместо трех столетий прошло всего три года с тех пор, как она была написана. Никогда еще операция подобного рода не выполнялась столь мастерски. Процесс сопровождался Комитетом Национального института, назначенным по особой просьбе Администрации Музея. «Мадонна ди Фолиньо» будет выгравирована по рисунку, сделанному тем искусным рисовальщиком ДЮ ТЕРТРОМ.

N° (   )The Holy
Family.

Эта ценная картина третьей манеры РАФАЭЛЯ — одна из самых совершенных, когда-либо вышедших из-под его кисти. Она принадлежала старой коллекции короны и выгравирована ЭДЕЛИНКОМ. Хотя она превосходит «Мадонну ди Фолиньо» по стилю и композиции, она уступает в изображении ребенка и в силе колорита.

N° (   )The
Transfiguration of Christ on Mount Tabor.

Это последнее произведение РАФАЭЛЯ и его самый восхитительный шедевр по композиции и грации контуров во всех его фигурах. Она еще не выставлена, но будет в скором времени. Эта картина находится в идеальной сохранности и требует лишь очистки от слоя пыли и копоти, который накапливался на ней в течение трех столетий, в течение которых она украшала главный алтарь церкви Св. Петра в Риме.

Среди портретов работы РАФАЭЛЯ наиболее удивительными являются:

N° 58.(Saloon.) Baltazzare
Castiglione, a celebrated writer in Italian and Latin.
N° (   )Leo X.

Все, что произвела кисть РАФАЭЛЯ, относится к первому разряду. У этого мастера есть нечто значительно превосходящее в его манере: он действительно кажется богом среди художников. Аддисон, по-видимому, был впечатлен истинностью этого чувства, когда выразил себя так:

«О, если бы я мог воспеть божественное искусство РАФАЭЛЯ, И показать бессмертные труды в моих стихах, Когда из смешанной силы тени и света, Новое творение предстает моему взору: Такие небесные фигуры льются из-под его карандаша, Так тепло жизнью светятся его смешанные цвета, От темы к теме с тайным удовольствием потерянный, Среди мягкого разнообразия я теряюсь».

ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ.

На нынешней выставке есть несколько картин этого мастера; но вы тщетно будете искать здесь портрет «Джоконды», на написание которого он потратил четыре года и в котором он подражал природе так близко, что, как заметил известный автор, «глаза имеют весь блеск жизни, волоски бровей и век кажутся настоящими, и даже поры кожи заметны».

Эта знаменитая картина сейчас перенесена во дворец Тюильри; но следующая, которая осталась, является восхитительным исполнением.

N° (   )Portrait of
Charles VIII.

ФРА БАРТОЛОМЕО.

N° 28.(Saloon.) St. Mark the
Evangelist.
N° 29.(Saloon.) The Saviour of the
world.

Эти две картины, которые находились в палаццо Питти во Флоренции, дают представление о благороднейшей простоте и о недюжинном вкусе в распределении света и тени.

ДЖУЛИО РОМАНО.

N° 35.(Saloon.) The
Circumcision.

Эта картина принадлежала старой коллекции короны. Фигуры на ней около полутора футов высотой. Это настоящий шедевр, обладающий всей грацией античных барельефов.

ТИЦИАН.

N° 69.(Saloon.) The Martyrdom of St.
Peter.

Эта большая картина, представляющая грандиозную композицию с колоссальными фигурами и пейзажем необычайной красоты на заднем плане, считается шедевром ТИЦИАНА. Она была написана на дереве; но, пройдя ту же операцию, что и «Мадонна ди Фолиньо», теперь перенесена на холст и находится в таком состоянии, что вызывает восхищение будущих поколений.

N°74.(Saloon.) The
Portraits of Titian and his mistress.
 70.(Saloon.)
Portrait of the Marquis del Guasto with some ladies.

Обе эти картины принадлежали старой коллекции короны и достойны восхищения за грацию и красоту.

N°940.(Gallery.)
Christ crowned with thorns.
 941.(Gallery.)
Christ carried to the grave.

В этих двух капитальных картинах удивительная сила колорита.

Вышеперечисленные являются самыми восхитительными из произведений этого неподражаемого мастера, первого из художников по правдивости колорита, которые представлены в настоящее время.

КОРРЕДЖО.

N° 753.(Gallery.) The Virgin, the
infant Jesus, Mary Magdalen, and St. Jerome.

Эта картина, обычно отличаемая названием «Святой Иероним» КОРРЕДЖО, несомненно, является его шедевром. Говорят, что в 1749 году король Португалии предлагал за нее сумму, равную 18 000 фунтов стерлингов.

N°756.(Gallery.) The
Marriage of St. Catherine.
 757.(Gallery.) Christ taken
down from the cross.

Эта последняя упомянутая картина только что была выгравирована в превосходной манере итальянским художником М. РОЗА-СПИНОЙ.

Грация его кисти и его светотень ставят КОРРЕДЖО в первый класс художников, где он занимает третье место после РАФАЭЛЯ и ТИЦИАНА. Он уступает им в рисунке и композиции; однако редкость его картин часто придает им высшую ценность. Бедный КОРРЕДЖО! Больно вспоминать, что он лишился жизни вследствие усталости, тащась домой под грузом медной монеты, которую скупые монахи дали ему за картины, ставшие ныне столь ценными, что их нельзя купить даже за их вес в золоте.

Ни одна коллекция не так богата картинами КОРРЕДЖО, как коллекция ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ.

ПАУЛО ВЕРОНЕЗЕ.

N°44.(Saloon.) The
Wedding at Cana.
 45.(Saloon.) The Repast at the
house of Levi.
 51.(Saloon.) The Pilgrims of
Emmaüs.

Это поразительные композиции по своему огромному охвату, количеству и красоте фигур и портретов, а также разнообразию и правдивости колорита. Ничто в живописи не может быть богаче.

АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО.

N° 4.(Saloon.) Christ taken down from
the cross.

АНДРЕА СКВАЦЦЕЛЛИ (его ученик).

N° (   )Christ laid in
the tomb.

Эта капитальная картина отсутствует в каталоге.

ДЖОРДЖОНЕ ДЕЛЬ КАСТЕЛЬ-ФРАНКО.

N° 32.(Saloon.) A Concert containing
three portraits.

Этот шедевр достоин ТИЦИАНА.

ГВЕРЧИНО.

N° 33.(Saloon.) St.
Petronilla.

Эта большая картина была исполнена для церкви Св. Петра в Ватикане, где она была заменена копией в мозаике после того, как ее перенесли в понтификальный дворец Монте-Кавалло в Риме.

В большой Галерее выставлено не менее двадцати трех картин ГВЕРЧИНО: но, по правде говоря, хотя при взгляде на некоторые его произведения он кажется чрезвычайно приятным художником, как только вы видите их множество, вы больше не можете его выносить. Это то, что случается с маньеристами. Темные тени сначала поражают вас, потом они начинают вас отвращать.

АНДРЕА САККИ.

N° 65.(Saloon.) St.
Remuald.

Эта картина всегда была одной из самых почитаемых среди тех, что находились в церквях Рима. Она была алтарным образом церкви Св. Ромуальда в этом городе.

АЛЬБАНО.

N°676.(Gallery.) Fire.
 677.Air.
 678.Water.
 679.Earth.

В Галерее двадцать девять картин этого мастера, и все они грациозны; но предыдущие четыре, представляющие стихии, которые были взяты из королевского Кабинета Турина, являются наиболее примечательными.

БАРОЧЧИО.

N°686.(Gallery.) The
Virgin, St Anthony, and St. Lucia.
 688.St.
Michaelina.

Это лучшие картины БАРОЧЧИО, уже выставленные. Его колорит очарователен. Он совершенно прозрачен и кажется пропитанным светом: однако его формы и все остальное выдают маньериста.

АННИБАЛЕ КАРРАЧЧИ.

N°721.(Gallery.)
Christ dead on the knees of the Virgin.
 723.The Resurrection of
Christ.
 728.The Nativity of
Christ.
 730.Christ laid in the
tomb.

Из КАРРАЧЧИ АННИБАЛЕ — самый совершенный. Он также примечателен различными манерами, которые он проявил в своих работах. Они кажутся принадлежащими двум или трем разным художникам. Из более чем двадцати в Галерее вышеуказанные являются лучшими из его произведений.

МИКЕЛАНДЖЕЛО ДА КАРАВАДЖО.

N° 744.(Gallery.) Christ laid in the
tomb.

Эта удивительная картина, привезенная из Рима, по силе исполнения и правдивости колорита превосходит все остальные работы того же мастера. Каждая из его работ несет на себе печать великого гения.

ДОМЕНИКИНО.

N° 763.(Gallery.) The Communion of
St. Jerome.

Эта картина, шедевр ДОМЕНИКИНО, происходит из главного алтаря церкви Сан-Джероламо-делла-Карита в Риме. Покажется невероятным, что за работу такой важности, которая стоила ему столько времени, изучения и труда, он получил не более суммы около 10 фунтов стерлингов.

N° 769.(Gallery.) St.
Cecilia.

Это капитальное произведение сейчас перенесено в гостиную Первого консула во дворце Тюильри.

После РАФАЭЛЯ ДОМЕНИКИНО — один из самых совершенных мастеров; и его «Святой Иероним» вместе с «Преображением» РАФАЭЛЯ считаются одними из самых знаменитых шедевров искусства живописи.

ГВИДО.

N°797.(Gallery.) The
Crucifixion of St. Peter.
 800.Fortune.

Это лучшие из двадцати картин этого мастера, ныне выставленных в ЦЕНТРАЛЬНОМ МУЗЕЕ. Обе они прибыли из Рима; первая — из Ватикана, вторая — с Капитолия.

ГВИДО — благородный и грациозный художник; но, в целом, он выдает определенную небрежность в исполнении некоторых частей.

ЛУИНИ.

N° 860.(Gallery.) The Holy
Family.

В этой картине ЛУИНИ лишь немного уступил своему учителю, ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ.

АНДРЕА СОЛАРИО.

N° 896.(Gallery.) The Daughter of
Herodias receiving the head of St. John.

СОЛАРИО — еще один достойный ученик ЛЕОНАРДО. Эта весьма капитальная картина принадлежала коллекции короны и была приобретена Людовиком XIV.

ПЬЕРИНО ДЕЛЬ ВАГА.

N° 928.(Gallery.) The Muses
challenged by the Piërides.

Отличная картина из Версаля.

БАЛЬТАЗАР ПЕРУЦЦИ.

N° 929.(Gallery.) The Virgin
discovering the infant Jesus asleep.

Замечательно прекрасное произведение.

СЕБАСТЬЯНО ДЕЛЬ ПЬОМБО.

N° (   )Portrait of
the young sculptor, Baccio Bomdinelli.

Эта картина достойна кисти РАФАЭЛЯ. Она еще не выставлена.

ПЬЕТРО ДА КОРТОНА.

N°52.(Saloon.) The
Birth of the Virgin.
 53.Remus and
Romulus.

Это лучшие картины в коллекции этого мастера.

Мы теперь отметили лучшие произведения итальянской школы: в наше следующее посещение ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ я укажу на самые выдающиеся картины французской и фламандской школ.

P. S. Лорда Корнуоллиса здесь роскошно принимают, все министры дают ему грандиозный обед, каждый по очереди. Осмотрев достопримечательности Парижа, он примерно через две недели отправится на конгресс в Амьен. По прибытии Его Светлости я счел своим долгом оставить свое имя в его отеле и был очень приятно удивлен, встретив очень старого знакомого в лице его военного секретаря, подполковника Л--------са. О любых дальнейших действиях посла я отсылаю вас к английским газетам, которые, кажется, предвосхищают все его движения.

ПИСЬМО XVII.

Париж, 15 ноября 1801 года.

Чем чаще я посещаю ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИСКУССТВ, тем больше я склонен думать, что такое огромное количество картин, развешанных вместе, ослабляют эффект друг друга. Это первая мысль, которая теперь приходит мне в голову, когда я вхожу в

ГАЛЕРЕЮ ЛУВРА.

Если бы эта коллекция казалась менее многочисленной за счет разделения на разные помещения, глаз, безусловно, был бы менее ослеплен, чем сейчас, собранием стольких различных объектов, которые, хотя и расположены как можно более разумно, каким-то образом создают в уме образ путаницы. Следствием этого является то, что внимание ослабевает, и ни одна отдельная картина не видна в выгодном свете, потому что так много их видно вместе.

По мере того как любитель искусств становится более знакомым с избранными произведениями кисти, он замечает, что существует мало картин, если они вообще есть, действительно безупречных. В одних он находит красоты, которые являются общими или образуют, так сказать, целое и производят общий эффект; в других он встречает частные или отдельные красоты, эффект которых частичен: собранные вместе, они составляют прекрасное: изолированные, они имеют достоинство, которое ценит любитель, а художник должен изучать. Общие или собранные красоты всегда возникают из гения и таланта: частные или отдельные красоты принадлежат изучению, труду, то есть nulla die sine lineâ, а иногда исключительно случаю, как это показано в старой истории о Протогене, знаменитом родосском художнике.

Чтобы обнаружить некоторые из этих красот, не требуется необычайной проницательности; человек с обычным наблюдением мог бы решить, естественно ли представлена пена на пасти животного, задыхающегося от нехватки воздуха: но зритель, обладающий культурным и утонченным вкусом, детально осматривает каждую часть картины, исследует грандиозность композиции, возвышенность идей, благородство выражения, правдивость и правильность рисунка, грацию, разлитую по различным объектам, имитацию природы в колорите и мастерские мазки кисти.

Наш последний визит в ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ закончился итальянской школой; давайте теперь продолжим наше изучение, начав с

ФРАНЦУЗСКОЙ ШКОЛЫ.

ЛЕБРЕН.

N°17.(Gallery) The
Defeat of Porus.
 18.The Family of Darius at the
feet of Alexander.
 19.The Entrance of Alexander
into Babylon. The Passage of the Granicus.
 14.Jesus asleep, or
Silence.
 16.The Crucifix surrounded by
angels.

Композиции ЛЕБРЕНА грандиозны и богаты; его костюмы хорошо подобраны и довольно научны; тон его картин хорошо соответствует предмету. Но в этом мастере не стоит искать чистоты и правильности рисунка в высокой степени. Он очень напоминает ПЬЕТРО ДА КОРТОНУ. ЛЕБРЕН, однако, обладает вкусом, более близким к стилю РАФАЭЛЯ и античности, хотя это отдаленное подражание. Колорит ПЬЕТРО ДА КОРТОНЫ гораздо более приятен и более захватывающ.

Среди небольших картин ЛЕБРЕНА заслуживают внимания №№ 14 и 16; но его шедевры — это подвиги Александра. Когда гравюры с этих исторических картин, выполненные ОДРАНОМ, достигли Рима, рассказывают, что итальянцы, пораженные, воскликнули: «Povero Raffaello! non sei più il primo». Но когда они впоследствии увидели оригиналы, они вернули РАФАЭЛЮ его прежнее превосходство.

КЛОД ЛОРЕН.

N°43.(Gallery.) View
of a sea-port at sun-set.
 45.A Sea-piece on a fine
morning.
 46.A Landscape enlivened by the
setting sun.

Высокое достоинство КЛОДА в пейзажной живописи слишком хорошо известно, чтобы нуждаться в каких-либо похвалах. Три предыдущие — лучшие из его картин в этой коллекции. Однако в Риме и в Англии есть некоторые более совершенные, чем те, что находятся в ЦЕНТРАЛЬНОМ МУЗЕЕ. Один из его шедевров, ранее находившийся в Риме, сейчас находится в Неаполе, в Галерее принца Колонны.

ЖУВЕНЕ.

N°54.(Gallery.) Christ taken down
from the cross.

Вышеуказанная картина — самая примечательная здесь работа этого мастера.

МИНЬЯР.

N° 57.(Gallery.) The Virgin,
called La Vièrge à la grappe, because she is taking from a basket of
fruit a bunch of grapes to present to her son.

НИКОЛЯ ПУССЕН.

N°70.(Gallery.) The
Fall of the manna in the desert.
 75.Rebecca and
Eleazar.
 77.The Judgment of
Solomon.
 78.The blind Men of
Jericho.
 82.Winter or the
Deluge.

В этой коллекции вышеуказанные являются лучшими историческими картинами ПУССЕНА; а из его пейзажей заслуживают восхищения следующие.

N°76.(Gallery.)
Diogenes throwing away his porringer.
 83.The Death of
Eurydice.

ПУССЕН — величайший художник французской школы. Его композиции имеют большое сходство с композициями РАФАЭЛЯ и античности: хотя они не обладают той же наивностью и правдивостью. Его задние планы несравненны; его пейзажи по композиции превосходят даже пейзажи КЛОДА. Его большие алтарные образы — наименее красивые из его произведений. Его слабый колорит не может выдержать пропорций натуральной величины: в этих картинах также отсутствуют прелести заднего плана.

ЛЕ СЮЕР.

N° 98.(Gallery.) St. Paul preaching
at Ephesus.

Это шедевр ЛЕ СЮЕРА, которым следует восхищаться за простоту его кисти, а также за красоту его композиций.

ВАЛЕНТИНО.

N°111.(Gallery.) The
Martyrdom of St. Processa and St. Martinian.
 112.Cæsar's
Tribute.

Это лучшие произведения этого мастера, который был достойным соперником КАРАВАДЖО.

ВЕРНЕ.

N° 121.(Gallery.) A Sea-port at
sun-set.

Стиль этого художника в целом правилен и приятен. В вышеуказанной картине он соперничает с КЛОДОМ.

Мы теперь переходим к школе, которая из всех других лучше всего известна в Англии. Это освобождает меня от необходимости делать какие-либо замечания о сравнительных достоинствах мастеров, которые ее составляют. Поэтому я ограничусь простым упоминанием лучших из их произведений, выставленных в настоящее время в ЦЕНТРАЛЬНОМ МУЗЕЕ.

ФЛАМАНДСКАЯ ШКОЛА.

РУБЕНС.

N°485.(Gallery.) St.
Francis, dying, receives the sacrament.
 503.Christ taken down from the
cross, a celebrated picture from the cathedral of Antwerp.
 507.Nicholas Rochox, a
burgomaster of the city of Antwerp, and a friend of RUBENS.
 509.The Crucifixion of St.
Peter.
 513.St. Roch interceding for
the people attacked by the plague.
 526.The
Village-Festival.

В этом хранилище вышеуказанные являются самыми примечательными произведениями РУБЕНСА.

ВАН ДЕЙК.

N°255.(Gallery.) The
Mother of pity.
 264.The portraits of Charles I,
elector palatine, and his brother, prince Robert.
 265.A full-length portrait of a
man holding his daughter by the hand.
 266.A full-length portrait of a
lady with her son.

Они превосходят другие картины ВАН ДЕЙКА в этой коллекции.

ШАМПАНЬ.

N° 216.(Gallery.) The
Nuns.

История этого произведения интересна. Старшая дочь ШАМПАНЯ была монахиней в монастыре Пор-Рояль в Париже. Будучи доведенной до крайности лихорадкой, длившейся четырнадцать месяцев, и признанной безнадежной своими врачами, она начинает молиться вместе с другой монахиней и восстанавливает свое здоровье.

КРАЙЕР.

N° 227.(Gallery.) The Triumph of St.
Catherine.

ГЕРАРД ДОУ.

N° 234.(Gallery.) The dropsical
Woman.

ГАНС ГОЛЬБЕЙН.

N° 319.(Gallery.) A young woman,
dressed in a yellow veil, and with her hands crossed on her
knees.

ЙОРДАНС.

N°351.(Gallery.)
Twelfth-Day.
 352.The
Family-Concert.

АДРИАН ВАН ОСТАДЕ.

N°428.(Gallery.) The
family of Ostade, painted by himself.
 430.A smoking
Club.
 431.The Schoolmaster, with the
ferula in his hand, surrounded by his scholars.

ПАУЛЬ ПОТТЕР.

N° 446.(Gallery.) An extensive
pasture, with cattle.

Эта самая примечательная картина представляет на переднем плане, возле дуба, быка, овцу с ягненком и пастуха, все в натуральную величину.

РЕМБРАНДТ.

N°457.(Gallery.) The
head of a woman with ear-rings, and dressed in a fur-cloak.
 458.The good
Samaritan.
 465.The Cabinet-maker's
family.
 466.Tobias and his family
kneeling before the angel Raphael, who disappears from his sight, after having
made himself known.
 469.The Presentation of Jesus
in the temple.

Картины, выставленные в Салоне Лувра, бесконечно выигрывают по сравнению с теми, что находятся в Большой Галерее; первое помещение освещается сверху; в то время как в последней свет проникает через большие окна, расположенные с обеих сторон, причем окна с одной стороны выходят на простенки между окнами с другой; так что в этом отношении шедевры в Галерее рассматриваются в очень неблагоприятных условиях.

Галерея Лувра все еще способна вместить больше картин, одна восьмая ее часть (та, что ближе к Тюильри) находится на ремонте для этой цели. У французского республиканского правительства давно возник вопрос, не следует ли соединить дворец Тюильри с Лувром галереей, параллельной той, что граничит с Сеной. Шесть лет назад, как я понимаю, этот вопрос обсуждался и снова был отложен из-за рассмотрения состояния страны в целом и, в частности, финансов. Сейчас он снова ожил; и мне на днях сказали, что план строительства был абсолютно принят. Это, несомненно, легче, чем найти денежные суммы, необходимые для осуществления столь дорогостоящего предприятия.

Если бы этот факт был правдой, он по своей природе произвел бы большое впечатление в современном искусстве, поскольку утверждается, что цель этой работы — дать огромный простор для каждого предмета, предназначенного для общего просвещения; ибо, согласно слухам, предполагается, что эти объединенные здания, в дополнение к Национальной библиотеке, должны содержать коллекции статуй, картин и т. д., все еще остающиеся в распоряжении правительства. Я не взялся бы ручаться за точную природу предложенного объекта; но нельзя отрицать, что в этом проекте есть смелость, хорошо рассчитанная на то, чтобы польстить амбициям Первого консула.

Однако я считаю более вероятным, что ничего в этом отношении не будет окончательно решено в нынешнем положении дел. Экспедиция на Сан-Доминго будет стоить огромную сумму, не говоря уже о восстановлении французского флота, что должно вызвать большие и немедленные требования денег. Отсюда я заключаю, что возведение новой Галереи, подобно возведению Национальной колонны, будет много обсуждаться, но останется среди других проектов в зародыше, а обсуждение будет отложено sine die.

Покинув Большую Галерею, мы возвращаемся в Салон Лувра, который, будучи промежуточным помещением, служит точкой сообщения между ней и

ГАЛЕРЕЕЙ АПОЛЛОНА.

Старая галерея с этим названием, впервые названная Малой галереей Лувра, была построена при правлении Генриха IV и с самого начала украшена картинами. После того как эта галерея была уничтожена пожаром в 1661 году из-за небрежности рабочего, занятого подготовкой театра для грандиозного балета, в котором король должен был танцевать со всем своим двором, Людовик XIV немедленно приказал ее перестроить и великолепно украсить.

ЛЕБРЕН, который тогда руководил работами такого рода во Франции, предоставил проекты всех картин, скульптур и украшений, которые частично выполнены. Он разделил свод крыши на одиннадцать главных отделений; в том, что в центре, он намеревался изобразить Аполлона в его колеснице, со всеми атрибутами, свойственными Солнцу, которое было эмблемой короля. Времена года должны были занять четыре ближайших отделения; в остальных должны были быть Вечер и Утро, Ночь и Рассвет, Пробуждение Вод и Пробуждение Земли на восходе Солнца.

К несчастью для его славы, этот грандиозный проект ЛЕБРЕНА так и не был завершен. Людовик XIV, очарованный Версалем, вскоре обратил все свои мысли к украшению того дворца. Работы в ГАЛЕРЕЕ АПОЛЛОНА были полностью заброшены, и из всей этой грандиозной композиции ЛЕБРЕН смог выполнить не более следующих сюжетов:

Вечер, представленный Морфеем, лежащим на ложе из маков и погруженным в глубокий сон.

Ночь, сменяющая день и освещаемая серебристым диском Луны, которая под фигурой Дианы появляется в колеснице, запряженной ланями.

Пробуждение вод. Нептун и Амфитрита в колеснице, запряженной морскими конями, в сопровождении тритонов, нереид и других божеств вод, по-видимому, воздают почести восходящему солнцу, чьи первые лучи разгоняют Ветры и Бури, изображенные группой слева; в то время как справа Полифем, сидя на скале, взывает со своим громким инструментом к своей Галатее.

Другие отсеки, которые Лебрен не смог расписать из-за прекращения работ, долгое время оставались пустыми и оставались бы таковыми по сей день, если бы бывшая Академия живописи, которой король в 1764 году предоставил право пользования ГАЛЕРЕЕЙ АПОЛЛОНА, не постановила, что впредь исторические живописцы, принимаемые в члены, должны быть обязаны написать для своего приема один из сюжетов, все еще недостающих для завершения плафона. Таким образом, пять отсеков, которые оставалось заполнить, были последовательно украшены, а именно:

Лето, работы ДЮРАМО.

Осень, работы ТАРАВАЛЯ.

Весна, работы КАЛЛЕ.

Зима, работы ЛАГРЕНЕ-младшего.

Утро, или рассвет, работы РЕНУ.

Поскольку ГАЛЕРЕЯ АПОЛЛОНА теперь является частью ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ, правительству было бы достойно завершить ее плафон, поручив роспись трех пустующих отсеков искусным французским художникам.

Под отсеками, непосредственно над карнизом, расположены двенадцать медальонов, которые должны были представлять двенадцать месяцев года, характеризуемых присущими им различными занятиями: исполнено только восемь, и это месяцы лета, осени и зимы.

Богатые бордюры из позолоченной лепнины, служащие рамами для всех этих картин, кариатиды, поддерживающие их, а также группы Муз, Рек и Детей, распределенные по большому карнизу, заслуживают внимания. Для их исполнения были выбраны не только самые прославленные скульпторы, работавшие тогда во Франции, ГАСПАР и БАЛЬТАЗАР МАРСИ, РЕНЬОДЕН и ЖИРАРДОН, но их соревнование было также подогрето премией в триста луидоров, обещанной тому, кто превзойдет остальных. ЖИРАРДОН получил ее за исполнение следующих скульптурных произведений:

Фигура, представляющая реку, которая находится под «Пробуждением вод» у южной оконечности галереи.

Два трофея с оружием, которые находятся рядом с этой рекой.

Кариатиды, поддерживающие один из восьмиугольных отсеков со стороны набережной, у подножия которых видны двое детей: один вооружен серпом, другой опирается на льва.

Группа кариатид, поддерживающая большой отсек, где изображено «Лето», под которым находится ребенок, держащий весы.

Две сгруппированные фигуры Трагедии и Комедии, которые покоятся на большом карнизе.

В ГАЛЕРЕЕ АПОЛЛОНА будут последовательно выставляться около двенадцати тысяч оригинальных рисунков итальянской, фламандской и французской школ, большая часть которых ранее принадлежала короне. Эта ценная коллекция последовательно обогащалась за счет отбора рисунков ЖАБАКА, ЛАНКА, МОНТАРСИ, ЛЕБРЕНА, КРОЗА, МАРИЕТТА и др., однако никогда не была представлена публике. Частный и частичный доступ к ней, правда, предоставлялся, но художники и любители в целом были лишены столь богатого источника для изучения. По невообразимой небрежности она, казалось, почти ускользнула от внимания старого правительства, будучи в течение ста лет запертой в тесном помещении, вместо того чтобы быть выставленной на всеобщее обозрение.

Разнообразие форм и размеров этих рисунков препятствовало более предпочтительному способу их расположения по школам и в хронологическом порядке, поэтому были отобраны самые лучшие рисунки каждого мастера (ибо в столь обширной коллекции нельзя было предположить, что они все одинаково интересны); и даже их достаточно много, чтобы обеспечить несколько последовательных выставок.

Нынешняя выставка состоит из более чем двухсот рисунков самых выдающихся мастеров итальянской школы, около ста — фламандской и столько же, или даже больше, — французской. Они помещены в застекленные рамы, устроенные так, чтобы позволять менять сюжеты по желанию. Среди рисунков РАФАЭЛЯ находится большой картон «Афинской школы», ценный фрагмент, послуживший для исполнения грандиозной фресковой росписи в Ватикане, самой большой и лучшей из всех его работ. Он был привезен из Амброзианской библиотеки в Милане и является одним из самых поучительных произведений, существующих для изучения.

Помимо рисунков, имеется рама, содержащая серию портретов прославленных особ, игравших роль в царствование Людовика XIV. Это эмалевые миниатюры, написанные главным образом знаменитым ПЕТИТО из Женевы.

Здесь также можно увидеть несколько бюстов и античных ваз. Самая примечательная из последних — ваза из паросского мрамора, около двадцати одного дюйма в высоту и двенадцати в диаметре. Она овальной формы; ручки, вырезанные из цельного камня, украшены четырьмя лебедиными головами, а горлышко — ветвями плюща. На выпуклой части находится барельеф, выполненный в старом греческом стиле, а в центре — алтарь, на котором можно разобрать следующие слова.

ΣΟΣΙΒΙΟΣ ΑΘΗΝΑΙΟΣ ΕΠΟΙΕΙ. Сосибий Афинский сделал.

Эта прекрасная ваза установлена на столе из фиолетовой африканской брекчии, примечательном своими размерами: двенадцать футов в длину, три фута десять дюймов в ширину и более трех дюймов в толщину.

На первый взгляд могло бы показаться, что беспорядочный допуск лиц всех сословий в Музей, представляющий так много привлекательных объектов, создаст путаницу и приведет к нарушениям приличий. Но это отнюдь не так. Савояры, торговки рыбой и вся пестрая толпа низших классов обоих полов в Париже ведут себя столь же пристойно, как и более утонченные посетители, хотя их замечания, возможно, и выражены менее изысканным языком. В заметных местах различных залов прикреплены доски, на которых начертан следующий значимый призыв к непросвещенному уму: «Граждане, ничего не трогайте, но уважайте Национальную собственность». Здесь и там расставлены соответствующие лица, чтобы предостеречь тех, кто по легкомыслию или невежеству может не обратить внимания на это увещевание.

В дни, отведенные для занятий студентов, в разных частях Музея можно видеть большое их количество: одни стоят на небольших подмостках, другие стоят или сидят, все усердно заняты копированием излюбленного объекта своих штудий. Действительно, эпитет ЦЕНТРАЛЬНЫЙ был применен к этому заведению, чтобы обозначить МУЗЕЙ, который должен содержать лучшие произведения искусства и, конечно, стать центром изучения. Здесь не было упущено ничего, что могло бы сделать такое учреждение полезным как в политическом отношении, так и в плане народного просвещения. Его великолепие и блеск говорят каждому взору и призваны привлечь внимание иностранцев со всех четырех сторон света; в то же время, как источник совершенствования, он представляет студентам лучшие модели, которые могли собрать искусства и науки. С философской точки зрения такой Музей можно сравнить с факелом, свет которого не только развеет остатки того дурного вкуса, который в течение века преобладал в искусствах, зависящих от рисунка, но и послужит руководством для будущего прогресса подрастающего поколения.

Сноска 1: В большой Галерее Лувра развешано около девятисот пятидесяти картин; что вместе с девяноста в Салоне доводит число экспонатов нынешней выставки до одной тысячи сорока. Вернуться к тексту

Сноска 2: Какова бы ни была красота этой вазы, в Париже можно увидеть две другие, которые превосходят ее, по мнению одного из самых знаменитых антикваров века, г-на ВИСКОНТИ. Сейчас они находятся во владении г-на ОБРИ, доктора медицины, проживающего по адресу: улица Сен-Тома-дю-Лувр, № 272, но ранее они украшали кабинет Виллы Альбани в Риме. В этом помещении кардинал Алессандро собрал некоторые из самых ценных украшений древности. Здесь можно было увидеть Аполлона Савроктона из бронзы, Диану из алебастра и уникальный барельеф апофеоза Геркулеса. Рядом с такими редкими предметами искусства эти вазы привлекали не меньше внимания. Описать их так, как они того заслуживают, завело бы меня слишком далеко; их нужно только увидеть, чтобы восхититься. Хотя их форма античная, исполнение их современное и приписывается знаменитому скульптору СИЛЬВИО ДА ВЕЛЕТРИ, жившему в начале XVII века. Действительно, г-н ВИСКОНТИ утверждает, что древность не знает им равных, обосновывая это тем, что порфир был завезен в Рим в период, когда изящные искусства клонились к упадку. Несмотря на твердость материала, они выполнены с таким вкусом и совершенством, что порфир доведен до тонкости фарфора. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XVIII.

Париж, 17 ноября 1801 г.

Лувр, Тюильри, а также Национальный праздник в честь Мира и множество интересных объектов настолько поглотили наше внимание, что мы, кажется, упустили из виду бывший Пале-Рояль. Давайте же осмотрим это известное здание, которое теперь носит название

ДВОРЕЦ ТРИБУНАТА.

В 1629 году кардинал Ришелье начал строительство этого дворца. По завершении в 1636 году он назвал его Кардинальским дворцом — название, которое подвергалось большой критике как недостойное основателя Французской академии.

Подобно политику Уолси, подарившему Хэмптон-Корт Генриху VIII, хитрый Ришелье в 1639 году счел уместным сделать подарок в виде этого дворца Людовику XIII. После смерти этого короля Анна Австрийская, королева Франции и регентша королевства, покинула Лувр, чтобы поселиться в Кардинальском дворце со своими сыновьями Людовиком XIV и герцогом Анжуйским.

Первая надпись была тогда удалена, и этот дворец стали называть Пале-Рояль — имя, которое он сохранял до революции, когда после нового титула, принятого его тогдашним владельцем, он был назван домом Равенства, пока при консульском правительстве, с тех пор как Трибунат установил здесь свои заседания, он не получил свое нынешнее название — Дворец Трибуната.

Впоследствии Людовик XIV предоставил Месье, своему единственному брату, женатому на Генриетте Стюарт, дочери Карла I, право пользования Пале-Роялем, а затем передал право собственности на него своему внуку, герцогу Шартрскому.

Этот принц, ставший герцогом Орлеанским и регентом Франции во время несовершеннолетия Людовика XV, проживал в этом дворце и (пользуясь выражением Вольтера) отсюда подал сигнал сладострастия всему королевству. Здесь же он правил им с самыми дерзкими принципами, питая к людям в целом большое презрение и полагая, что все они столь же коварны, раболепны и алчны, как и те, кем он был окружен. Обладая превосходством своего характера, он играючи управлял этой массой индивидов, как если бы эта задача была недостойна его гения. Этот факт иллюстрируется следующим анекдотом.

В начале его регентства государственные долги были огромны, а финансы истощены: столь великие беды требовали чрезвычайных мер; он хотел убедить народ, что бумажные деньги лучше звонкой монеты. Тысячи стали жертвами своей алчности и слишком скоро очнулись от своего сна лишь для того, чтобы проклясть авторов проекта, который закончился их полным разорением. Почти излишне упоминать, что я здесь намекаю на «миссисипскую аферу».

В столь критических обстоятельствах Парижский парламент счел своим долгом заявить протест. Соответственно, они направили депутатов к регенту, который был убежден, что они хотят подстрекать парижан против него. Выслушав их речь с большим хладнокровием, он дал им ответ в четырех словах: «Идите к черту». Депутат, который обращался к нему, ничуть не смутившись, мгновенно ответил: «Сир, у Парламента есть обычай вносить в свои реестры ответы, которые они получают от трона: следует ли им вписать этот?»

Принципы администрации регента, сменившей принципы Людовика XIV, образуют в истории очень разительный контраст. Французская нация, которая, податливая как воск, поддается любому впечатлению, была переделана в одно мгновение. Как гнилое пятно, распространяясь, заражает самый лучший плод, так и Пале-Рояль был тем разлагающим местом, откуда зараза распутства распространялась даже в самые отдаленные части королевства.

Этот период, бесконечно любопытный и интересный, проложил путь к нынешним нравам. Если основы морали сегодня во Франции ниспровергнуты, то регентство Филиппа Орлеанского, завершив то, что начала распутная свита Людовика XIV, вызвало ту быструю перемену, влияние которой ощущалось задолго до революции и, по всей вероятности, продлится века. По крайней мере, я думаю, что такой вывод подтверждается тем, что произошло в Англии после распутного правления Карла II, последствия примера которого так и не были изжиты.

Различные обстоятельства произвели значительные изменения в этом дворце, так что в наши дни его многочисленные постройки сохранили от первого архитектора, ЛЕ МЕРСЬЕ, не более чем малую часть второго двора.

Главный вход во Дворец Трибуната — с улицы Сент-Оноре. Фасад с этой стороны, построенный в 1763 году, состоит из двух павильонов, украшенных дорическими и ионическими колоннами и соединенных высокой каменной стеной, прорезанной арками, с тремя парадными воротами, через которые вы входите в первый двор. Здесь предстают два элегантных крыла, украшенных пилястрами, также дорического и ионического ордеров, которые аналогично использованы для колонн аванкорпуса в центре. Этот аванкорпус прорезан тремя арками, которые служат проходом во второй двор и соответствуют трем вышеупомянутым воротам.

Достигнув вестибюля между двумя дворами, где возвышаются большие дорические колонны, хотя и частично скрытые множеством маленьких лавок и киосков, вы видите справа красивую эллиптическую лестницу, ведущую в апартаменты. На третьей ступени она разветвляется на два марша и освещается высоким куполом. Балюстрада из полированного железа прекрасна, и говорят, что она стоила тридцати двум рабочим двух лет труда. До революции сюда приходили иностранцы, чтобы полюбоваться кабинетом драгоценных камней и гравированных камней, кабинетом естественной истории, коллекцией моделей искусств, ремесел и мануфактур, а также знаменитой коллекцией картин, принадлежавшей последнему герцогу Орлеанскому и собранной главным образом с огромными затратами его дедом, регентом.

Этот второй двор больше первого, но он все еще остается в незавершенном состоянии. Закончено только правое крыло, которое является лишь продолжением того, что мы видели в другом дворе. С левой стороны находится место для нового зала, предназначенного для заседаний Трибуната. Сейчас там работают строители; повсюду лежат груды камней и извести, и здание, кажется, возводится с терпимой быстротой. Здесь, на заднем плане, находится толпа маленьких киосков для продажи различных товаров, таких как гравюры, пьесы, фрукты и выпечка. Впереди стоят экипажи, ожидающие тех, кого могли высадить у этого конца дворца. Двигаясь дальше, вы проходите через две параллельные деревянные галереи, уставленные с каждой стороны лавками, и входите в некогда очаровательные пределы

САДА ДВОРЦА ТРИБУНАТА.

Старый сад Пале-Рояля, долгое время славившийся своими тенистыми аллеями и тем, что был самым модным общественным местом для прогулок в Париже, из-за своего центрального расположения постепенно привлек в свои окрестности значительное число спекулянтов, которые открыли там меблированные отели, кофейни и лавки различного рода. Успех этих различных заведений пробудил алчность его богатого владельца, тогдашнего герцога Шартрского, который, решив, что земля может принести значительное увеличение его дохода, остановился на плане окружить ее великолепным рядом зданий.

Несмотря на ропот парижской публики, которая по давней привычке считала, что имеет своего рода преимущественное право на это излюбленное место для прогулок, топор был приложен к знаменитому «Краковскому дереву» и другим почтенным деревьям, и их величественные кроны вскоре были сровнены с землей. Каждый роптал, как будто эти деревья были его собственной частной собственностью и были срублены против его воли и желания. Это не покажется странным, если учесть, что под их широко раскинувшимися ветвями, которые давали укрытие, непроницаемое для солнца и дождя, политики днем регулировали баланс сил, а арбитры вкуса обсуждали моду момента; в то время как ночью они представляли собой полог, под которым часто устраивались тайные сделки оперных танцовщиц и других служительниц Венеры.

Выплеснув свою желчь в смутных догадках, остроумных эпиграммах и пасквилях, парижане замолчали. Вскоре они обнаружили, что в целом они вряд ли проиграют от этого опустошения. В 1782 году началось выполнение нового плана: менее чем за три года нынешняя ограда была почти завершена, и современный сад был открыт для публики, объединив преимущества древнего с тысячей других, более утонченных и сконцентрированных.

Форма этого сада — параллелограмм, длина которого составляет семьсот два фута, а ширина — триста футов в самых больших измерениях. С трех сторон он окаймлен новыми, единообразными зданиями легкой и элегантной архитектуры. Поднимаясь на высоту сорока двух футов, эти здания представляют два регулярных этажа, не считая мансарды, или чердачного этажа, украшенного фестонами, барельефами и большими каннелированными колоннами композитного ордера, несущими антаблемент, во фризе которого прорезаны окна. По всей своей протяженности все здание увенчано балюстрадой, на пьедесталах которой на равном расстоянии друг от друга установлены вазы.

Посреди сада стояло весьма своеобразное здание, частично подземное, называемое Цирком. Этот цирк, который был впервые открыт в 1789 году концертами, балами и т. д., был также приспособлен для более полезных целей, и в 1792 году здесь был основан Лицей искусств; но в 1797 году он был уничтожен пожаром, и его место теперь занимает лужайка. На двух длинных сторонах сада посажены три ряда конских каштанов, еще не достигших достаточного роста, чтобы давать какую-либо тень; и что ново, так это несколько кустарников и цветов в огороженных отсеках. Дорожки гравийные и содержатся в хорошем порядке.

На первом этаже крытая галерея проходит полностью вокруг сада. Лавки и т. д. на этом этаже, а также апартаменты антресолей над ними получают свет через сто восемьдесят портиков, которые открыты в сторону сада и раньше имели каждый стеклянный фонарь с отражателями, подвешенный посредине их арки. Вместо них некоторые менее блестящего описания теперь распределены по более экономному плану под портиками; но с наступлением дня соперничество лавочников в демонстрации своих различных товаров создает сияние света, которое поразило бы незнакомца как эффект иллюминации.

Четвертая сторона сада в сторону улицы Сент-Оноре все еще занята двойной галереей, построенной, как я уже упоминал, из дерева, которая существует почти в своем нынешнем состоянии с тех пор, как я впервые посетил Париж в 1784 году. Она должна была быть заменена колоннадой для ограждения двух дворов. Эта колоннада должна была состоять из шести рядов дорических колонн, поддерживающих просторную картинную галерею (предназначенную для всей Орлеанской коллекции), которая должна была составить четвертый фасад сада и образовать крытый проход, сообщающийся с галереями трех других сторон.

Эти галереи, общая окружность которых составляет более трети мили, предоставляют публике даже в плохую погоду прогулку, одинаково приятную и удобную, украшенную с одной стороны видом на сад, а с другой — продуманной демонстрацией всего, что вкус и мода могут изобрести, чтобы пленить внимание прохожих.

Ни одно место в Париже, однако, не демонстрирует такого контраста со своими прежними прелестями, как это некогда модное место встреч. Изменение его названия с Пале-Рояль на Дом Равенства не передает воображению несходство более разительное, чем то, которое наблюдается между нынешними завсегдатаями этого излюбленного места для прогулок и теми, кто имел обыкновение стекаться сюда до революции.

В тот период сцена была оживлена самой блестящей и самой пленительной компанией в столице, как с точки зрения внешнего вида, так и манер. В наши дни медаль в точности перевернута. Вместо хорошо одетых или хорошо воспитанных лиц обоих полов этот сад, включая его окрестности, представляет утром и вечером лишь орды биржевых спекулянтов, денежных маклеров, игроков и авантюристов всех мастей. Женщины, которые посещают его, почти соответствуют характеру мужчин; они по большей части принадлежат к самому развратному и опустившемуся классу: ибо Лаис высшего тона редко отваживается показаться среди этого сборища негодяев.

В толпе можно изредка заметить нескольких иностранцев, привлеченных любопытством, и других лиц респектабельного вида, вызванных сюда по делам, а также некоторых безобидных любителей новостей, приходящих в кофейни почитать газеты. Но в целом подавляющее большинство компании, которую здесь теперь можно увидеть, настолько низкого пошиба, что ни одна порядочная женщина, замужняя или незамужняя, не думает появляться в месте, где она рисковала бы быть смущенной, проходя в одиночестве даже днем. Вечером компания еще худшего толка; и скопление становится настолько большим под портиками, особенно когда ненастная погода загоняет людей из сада, что иногда трудно пробраться сквозь эту пеструю толпу. По окончании представлений в соседних театрах происходит огромное пополнение низшего разряда нимф кипридского корпуса; и тогда любовные разговоры и заигрывания достигают вершины распутной свободы.

Большая часть политических потрясений, которые в разное время сотрясали Париж, брали свое начало в бывшем Пале-Рояле, или же он в какой-то форме был их театром. В этом дворце также зародился тот ужасный поворот судьбы, который испытала королева; и, действительно, когда телега, в которой ее величество везли на эшафот, проезжала перед воротами этого здания, она не смогла сдержать знака негодования.

Все писатели, говорившие о застарелой ненависти, существовавшей между королевой и г-ном Орлеанским, приписывали ее отвергнутой любви, муки которой, как говорит нам Шекспир, не переносятся терпеливо. Некоторые настаивают, что герцог, плененный прелестями королевы, рискнул сделать признание, которое ее величество не только встретила с презрением, но и пригрозила сообщить королю в случае возобновления его ухаживаний. Другие утверждают, что королева в одно время показала, что герцог не был ей безразличен, и что на намек, сделанный ему по этому поводу, он ответил: «Каждый может быть честолюбив, чтобы нравиться королеве, кроме меня. Наши интересы слишком противоположны, чтобы Любовь когда-либо могла их объединить». На этом фундаменте построено происхождение вражды, которая в конце концов привела обеих этих великих особ на эшафот.

Каков бы ни был мотив, породивший ее, несомненно то, что они никогда не упускали возможности преследовать друг друга. Королеве не составило труда изобразить герцога человеком, склонным к самым распутным излишествам, и настроить против него ум короля: он, со своей стороны, нашел столь же легким, посредством тайных публикаций, представить ее женщиной, преданной незаконным наслаждениям; так что задолго до революции характер как королевы, так и герцога был хорошо известен публике; и их пример немало способствовал увеличению общей распущенности нравов. Разврат одного служил моделью для всех молодых повес из высшего общества; в то время как легкомыслие другой подражалось тем, кого называли любезными женщинами столицы.

После своего изгнания в 1788 году ненависть г-на Орлеанского к королеве пробудила то честолюбие, которое он унаследовал от своих предков. Наблюдая за ее частным поведением, чтобы разоблачить ее преступные слабости, он обнаружил некий политический проект, который породил идею формирования им плана совершенно иного характера. До сих пор он мало заботился о государственных делах; но теперь, в союзе со своими доверенными друзьями, он начал рассчитывать средства, как извлечь выгоду из бедственного положения своей страны.

Первые потрясения революции настолько наэлектризовали большую часть парижан, что в отношении герцога Орлеанского они незаметно перешли от глубокого презрения к слепому увлечению. Его дворец стал местом встреч всех недовольных двора, а его сад — местом собраний всех демагогов. Его изгнание казалось общественным бедствием, а его возвращение праздновалось как триумф. Если бы он обладал силой интеллекта и дерзостью, равными положению лидера партии, нет сомнений, что он мог бы преуспеть в своем плане и быть провозглашенным регентом. Его огромный доход, составлявший более трехсот тысяч фунтов стерлингов, использовался для привлечения сторонников и обеспечения привязанности народа.

После взятия Бастилии признается, что его партия была достаточно сильна, чтобы совершить революцию в его пользу; но его малодушие взяло верх над его честолюбием. Активная бдительность королевы, мешавшая его проектам, заставила его решить избавиться от нее; и с этим намерением было направлено вторжение черни в Версаль. Этот факт кажется доказанным: ибо, когда кто-то жаловался ему в 1792 году, что революция идет слишком медленно, он ответил: «Она была бы закончена давным-давно, если бы королева была принесена в жертву 5 октября 1789 года».

За два месяца до падения трона г-н Орлеанский все еще рассчитывал, что сможет достичь своих желаний; но вскоре он обнаружил, что грубо ошибался. Фракции, после взаимных обвинений друг друга в том, что он был их главой, закончили тем, что покинули его; и после смерти короля он стал чужд покою и во второй раз — объектом презрения. Необходимость поддерживать экзальтацию народа истощила его состояние, каким бы великим оно ни было; и недостаток денег ежедневно отрывал от его партии различных агентов. Его серебро, его картины, его мебель, его книги, его безделушки, его драгоценные камни — все пошло на покупку благосклонности, а в конце концов и защиты маратистов. Не имея возможности удовлетворить их алчность, он открыл займы со всех сторон и предоставлял иллюзорные ипотеки. Не имея больше ничего, чем можно было бы распорядиться, он был вынужден в качестве последнего средства продать свое нательное белье. В этой самой сделке он и был занят, когда был арестован и отправлен в Марсель.

Хотя он был оправдан уголовным трибуналом, перед которым предстал на юге Франции, он все еще содержался там в тюрьме. Сначала он проливал слезы и предавался отчаянию, но теперь надежда снова оживила его дух, и он воспользовался предоставленным ему снисхождением, предавшись своим старым привычкам к разврату. Будучи привезенным в Париж после шести месяцев заключения, он льстил себя надеждой, что испытает такое же снисхождение в столице. Тюремщик Консьержери, не зная, покинет ли г-н Орлеанский эту тюрьму, чтобы взойти на трон или на эшафот, относился к нему с особым уважением; и он сам был впечатлен идеей, что вскоре возобновит свое влияние в общественных делах. Но на втором суде он был единогласно признан виновным в заговоре против единства и неделимости Республики и приговорен к смерти, хотя никаких доказательств его вины присяжным представлено не было. Один вопрос, заданный ему, заслуживает внимания. Он был таким: «Не говорили ли вы однажды депутату: Что вы попросите у меня, когда я буду королем? И не ответил ли депутат: Я попрошу у вас пистолет, чтобы вышибить вам мозги?»

Все, кто присутствовал при осуждении г-на Орлеанского и видел, как его вели на гильотину, утверждают, что если он никогда не проявлял мужества раньше, то сделал это по крайней мере в тот день. Услышав приговор, он воскликнул: «Пусть он будет исполнен немедленно». Из революционного трибунала его повели прямо на эшафот, где, несмотря на упреки и проклятия, которые сопровождали его всю дорогу, он встретил свою судьбу с непоколебимой твердостью.

ПИСЬМО XIX.

Париж, 18 ноября 1801 г.

Но если бывший Пале-Рояль был рудником политических взрывов, то он по-прежнему остается воплощением всех ремесел в Париже. Под аркадами, на первом этаже, здесь, как и прежде, находятся лавки ювелиров, галантерейщиков, продавцов искусственных цветов, модисток, парфюмеров, продавцов гравюр, граверов, портных, сапожников, шляпников, скорняков, перчаточников, кондитеров, торговцев провизией, суконщиков, мануфактурщиков, ножовщиков, продавцов игрушек, менял и книготорговцев, вместе с несколькими кофейнями и лотерейными конторами, все в беспорядочной последовательности.

Среди этого перечисления ювелирные лавки наиболее привлекательны с точки зрения блеска. Имя владельца выведено большими буквами из искусственных бриллиантов в заметном отсеке напротив двери. Это своего рода подпись, блеск которой затмевает все другие имена и действительно ослепляет глаза зрителей. Но в то же время она привлекает внимание как ученых, так и невежд: я рискну утверждать, что имя одного из этих ювелиров произносится и пишется чаще, чем имя любого великого человека, записанного в истории, будь то древней или современной.

Что касается цены товаров, выставленных на продажу во Дворце Трибуната, то она почти такая же, как на Бонд-стрит: вы платите по крайней мере треть за идею моды, привязанную к названию места, где вы совершаете покупку, хотя качество товара может быть ничуть не лучше того, что вы могли бы приобрести в другом месте. Как и на Бонд-стрит, арендная плата в этом здании высока, из-за чего лавочники в некоторой степени вынуждены назначать более высокие цены, чем те, что в других частях города. Не то чтобы я не должен отдать им должное, признав, что они не стесняются воспользоваться любым предрассудком, ранее существовавшим в пользу этого грандиозного торгового центра в отношении вкуса, новизны и т. д., еще большим повышением своих цен. Немалым преимуществом для лавочников, обосновавшихся здесь, является случайный покупатель, возникающий из-за того, что такое разнообразие профессий собрано вместе так удобно, все в пределах одного ограждения. Человек, приходящий сюда, чтобы приобрести одну вещь, обязательно вспомнит о какой-то другой нужде, которая, если бы товар не попался ему на глаза, вероятно, ускользнула бы из его памяти; и, действительно, такова жажда наживы, что некоторые торговцы держат маленькую лавку под этими портиками, независимо от большого склада в другом квартале Парижа.

Брошюры и другие эфемерные произведения обычно впервые появляются во Дворце Трибуната; и иностранцы могут быть уверены, что их будут донимать кучка парней, которые здесь вразнос торгуют запрещенными публикациями самого аморального толка, украшенными соответствующими гравюрами; такими как «Жюстина, или Несчастья добродетели», «Сорок способов» и т. д. Они редко, как мне говорят, носят публикацию при себе из страха быть неожиданно арестованными, но держат ее в каком-нибудь тайном хранилище неподалеку, откуда приносят ее в одно мгновение. Любопытно видеть, с какой ловкостью эти бродяги ускользают от бдительности полиции. Я едва успел ступить в это здание, как похожий на еврея парень, подойдя ко мне вплотную, прошептал на ухо: «Monsieur veut-il la vie polissonne de Madame--------?» Мадам, кого, как вы думаете? Вы будете поражены, когда я скажу вам заполнить пропуск именем той, кто теперь стала первой женщиной во Франции? Я обернулся с изумлением; но странствующий книгопродавец исчез, как я заключаю, из-за того, что был замечен каким-то шпионом. Таким образом, та малая добродетель, которая может оставаться в уме молодежи, оскверняется как наставлением, так и примером; и подрастающее поколение находится на верном пути к тому, чтобы быть еще более развращенным, чем то, что ему предшествовало.

«Ætas parentum, pejor avis, tulit Nos nequiores, mox daturos Progeniem vitiosiorem.»

Помимо лавок, есть несколько аукционных залов, где вы можете найти любой предмет одежды или домашней мебели, от дамского парика а-ля Каракулла до кровати а-ля Грек: здесь столько же зазывал, сколько на фальшивом аукционе в Лондоне; и если вы соблазнитесь сделать ставку из-за кажущейся дешевизны объекта, выставленного на продажу, то пятьдесят к одному, что вы вскоре пожалеете о своей сделке. Не то с магазинами доверия по фиксированной цене, где выставлено множество товаров, отмеченных фиксированной ценой, от которой нет уступки.

Эти заведения чрезвычайно удобны не только для изобретательных механиков, которые изобрели или улучшили определенное произведение искусства, которое они хотят продать, но и для покупателей. Вы заходите, и если какой-то предмет поражает ваше воображение, вы рассматриваете его в свое удовольствие; вы обдумываете материалы, мастерство и, наконец, цену, не будучи подгоняемыми болтливым лавочником к покупке, о которой вы можете вскоре пожалеть. Комиссия от пяти до половины процента, в градуированных пропорциях в зависимости от стоимости товара, взимается с продавца за складское помещение и все прочие расходы.

Таково устройство первого этажа; апартаменты на втором этаже в настоящее время заняты рестораторами, выставками различного рода, бильярдными столами и академиями игры, или общественными игорными столами, где все страсти спущены с цепи, а все муки ада собраны воедино.

Второй этаж сдается в наем, меблированный или немеблированный, лицам различного рода, особенно жрицам Венеры. Комнаты выше, называемые мансардами на французском архитектурном диалекте, в основном населены старыми холостяками, которые предпочитают экономию показухе, или художниками, которые существуют за счет применения своих талантов. Эти комнаты просторны, и хотя потолки низкие, они получают более беспрепятственную циркуляцию свежего воздуха, чем менее возвышенные регионы.

Над мансардами, в самой крыше, находятся гнезда маленьких комнат, или чердаков, напоминающих, как мне говорят, ячейки улья. Подмастерья лавочников, домашняя прислуга и обездоленные женщины, как говорят, являются основными обитателями этих воздушных обителей.

Я почти забыл упомянуть вид апартаментов, малоизвестный в Англии: я имею в виду антресоль, что мы назвали бы низким этажом (хотя здесь так не считается), непосредственно над первым этажом и прямо под вторым. В этом здании некоторые антресоли населены лавочниками снизу; некоторые — женщинами недвусмысленного призвания, которые бросают свои приманки праздным юношам, слоняющимся под аркадами; а другие снова стали домами ссуд, где ростовщики осуществляют свои лихоимские сделки.

Во Дворце Трибуната, как вы можете заметить, ни дюйма пространства не теряется; каждая дыра и угол идут в дело: здесь и там даже подвалы превращены в сцены веселья и развлечений, где хозяин дома развлекает своих клиентов чередой вокальной и инструментальной музыки, пока они принимают такие угощения, какие он предоставляет.

Эта спекуляция, которая, по всем рассказам, оказалась чрезвычайно прибыльной, была введена в начале революции. С того периода другие спекуляции, порожденные роскошью времен, были начаты в пределах этого дворца. О двух из них, ныне в полном расцвете и действии, я должен сказать несколько слов, так как они носят несколько любопытный характер.

Одна из них — кабинет чистильщика обуви, где искусство чистки обуви доведено до степени совершенства, доселе неизвестной в этой стране.

Не так много лет назад в Париже было обычным делом видеть советников, аббатов и военных офицеров, а также пети-метров всех мастей, полностью одетых, то есть со шляпой под мышкой, со шпагой на боку и с волосами в мешочке, стоящих на открытой улице, с одной ногой, взгроможденной на табурет, в то время как грубый савояр или овернец поспешно чистил их обувь грубой смесью сажи и прогорклого масла. В наши дни чистильщики обуви все еще упражняются в своей профессии на Пон-Нёф и в других кварталах; но как усовершенствование искусства, у каждого из главных входов во Дворец Трибуната открыт кабинет чистильщика обуви, или небольшое помещение, где вас приглашают сесть на стул и предлагают ежедневные газеты.

Художник с должной тщательностью и быстротой сначала удаляет грязь с ваших туфель или сапог губкой, время от времени смачиваемой в воде, а затем с помощью нескольких карандашей разных размеров, не очень отличающихся от тех, что у живописца, покрывает их черным лаком, соперничающим по блеску даже с японским. Эту операцию он выполняет с серьезностью и важностью, которые едва ли могут не вызвать смеха. И все же, согласно избитой пословице, не клиент должен предаваться веселью, а художник. Хотя его цена намного дороже той, что требуют другие профессора этого искусства, его кабинет редко пустует с утра до ночи; и по простому расчету обнаруживается, что его карандаш приносит больше, чем карандаш некоторых хороших художников современной французской школы.

На первый взгляд на этот предмет должно показаться, что до другой спекуляции мог бы додуматься любой человек с носом на лице; но при более зрелом размышлении приходишь к мысли, что ее автор был человеком некоторой учености и хорошо читал древнюю историю. Он, без сомнения, взял намек у ВЕСПАСИАНА. Как тот император не краснел, делая мочу граждан Рима источником дохода, так и ученый проектировщик в вопросе справедливо рассудил, что в таком месте посещения, как Дворец Трибуната, он может без стыда и упрека взимать небольшой налог с парижан, обеспечивая их удобство способом, несколько аналогичным. Его проницательность вознаграждается не без изящества; ибо он получает доход в 12 000 франков, или 500 фунтов стерлингов, от своих кабинетов облегчения.

С тех пор как политические причины впервые вызвали закрытие старого Французского театра в предместье Сен-Жермен, ныне превращенного пожаром в остов, Мельпомена и Талия нашли себе приют в юго-западном углу Дворца Трибуната, а в его северо-западном углу находится другой театр, меньшего масштаба, где Мом держит свой двор; так что, будь вы серьезно, сентиментально или юмористически настроены, вы можете, не покидая укрытия портиков, удовлетворить свою склонность. Трагедия, Комедия и Фарс — все лежит перед вами в пределах этого необычайного здания.

Подводя итог всем удобствам Дворца Трибуната, достаточно сказать, что почти любая потребность, естественная или искусственная, почти любой аппетит, грубый или утонченный, могли быть удовлетворены, не выходя за его пределы; ибо, пока экстравагантный сластолюбец предается всему блеску азиатской роскоши, бережливый чувственник не должен уходить неудовлетворенным.

Расположенный посреди Парижа, Дворец Трибуната был метко сравнен со сточной канавой порока, чьи заразительные последствия угрожали бы обществу величайшими бедами, если бы скандальные сцены столицы не были здесь сконцентрированы в один фокус. Также было упомянуто тем же писателем, Мерсье, как особо заслуживающее внимания, что, поскольку это здание стало грандиозным театром, где алчность, чревоугодие и распущенность проявляют себя во всех формах и излишествах, несколько других кварталов Парижа в некотором роде очищены накоплением пороков, которые процветают в его центре.

Не берусь судить, насколько верно это утверждение, но несомненно одно: Пале-дю-Трибуна — это водоворот распутства, в котором тонет немало юношей. В заключение этого письма я постараюсь вкратце объяснить, как это происходит естественным образом.

Молодой француз, совершенно не знающий Парижа, прибывает из провинции и, желая одеться по моде, спешит в Пале-дю-Трибуна, где на первом этаже находит одежду на любой вкус. Движимый сильным голодом, он обедает у ресторатора на втором этаже; после обеда, поддавшись простому любопытству, а возможно, и будучи обманутым каким-нибудь мошенником, высматривающим новичков, он посещает общественный игорный стол на том же этаже. Фортуна ему не улыбается, и он уходит, но в этот самый момент на лестничной площадке встречает пленительную девицу, которая, подобно Галатее Вергилия, убегает, чтобы ее преследовали; и неопытный юноша, поднявшись еще на один пролет, на третьем этаже попадает в публичный дом. Пресытившись или почувствовав отвращение, он снова поддается искушению испытать нрав капризной богини и возвращается к игорному столу, пока, проиграв все деньги, не вынужден спуститься в антресоль, чтобы заложить свои часы, прежде чем сможет даже снять жилье на чердаке наверху.

Какой еще город в Европе может похвастаться таким скоплением удобств? Здесь, под одной крышей, человек за несколько минут может быть снаряжен с ног до головы так, словно в его распоряжении все лучшие торговцы Лондона; а вскоре после этого, даже не ступив на улицу, он оказывается обобран до нитки, словно попал в руки банды грабителей.

Очистить эти Авгиевы конюшни, несомненно, было бы титаническим трудом. С этой целью Мерлен (из Дуэ), будучи министром полиции, предложил Директории превратить все здания бывшего Пале-Рояля в казармы. Это, безусловно, было ударом в корень зла, но, вероятно, столь смелый проект был отвергнут из опасения, что его осуществление в те критические времена может подтолкнуть распутных парижан к восстанию.

ПИСЬМО XX.

Париж, 20 ноября 1801 г.

Одним из частных развлечений, пользующихся здесь большой популярностью и считающимся признаком определенного превосходства в умении жить в наши дни, является ночная трапеза, обозначаемая незначительным термином

ЧАЙ.

Незнакомец, скорее всего, может предположить, что его пригласили на чаепитие, когда получит записку следующего содержания:

«Мадам Р------ просит господина Б--------- оказать ей честь прийти на чай, который она дает 5-го числа сего месяца».

Рассматривая в этом свете подобное приглашение, которое я получил, я уже был готов отправить извинения, когда мне сообщили, что «чай» — это не что иное, как своего рода светский вечер, сопровождаемый плотным угощением и обычно начинающийся после окончания вечернего представления в главных театрах.

Выйдя на днях из оперного театра, я направился к упомянутой даме и, прибыв туда около двенадцати часов, обнаружил, что попал как раз вовремя. Как обычно, были карты, но только для тех, кто был расположен играть; ибо, поскольку этой даме не приходилось прибегать к буйотке как к финансовому источнику, она мало беспокоилась о карточных столах. Будучи сама очень приятной, оживленной женщиной, она пригласила множество лиц обоих полов своего круга, так что беседа поддерживалась с бесконечной живостью до часа ночи, когда были поданы чай и кофе. Вслед за ними сразу же последовали желе, сэндвичи, паштеты и разнообразные закуски в стиле холодного ужина, а также различные сорта вин и ликеров. По мнению некоторых парижских сибаритов, однако, ни один «чай» не может быть полным без добавления продукта, который здесь считается идеальной имитацией модного английского угощения. Это горячий пунш.

Я не мог отказать веселой и обаятельной хозяйке дома и попробовать ее пунш, и в знак комплимента мне как англичанину она преподнесла бокал, содержащий по меньшей мере тройную порцию. Не будучи большим любителем пунша, я охотно отказался бы от чести пить за ее здоровье в таком большом количестве, опасаясь, что этот напиток может по качеству напоминать тот, что я пробовал здесь несколько вечеров назад в одной из главных кофеен. Последний, по сути, был смесью нового рома, напоминавшего мне дрянь подобного рода, которую перегоняют в Новой Англии, подкисленной гнилыми лимонами, подслащенной капиллером и разбавленной достаточным количеством теплой воды. Пунш моей хозяйки, напротив, был приготовлен из лучших ингредиентов, в соответствии с истинным стандартом; одним словом, это был настоящий дамский пунш, то есть горячий, сладкий, кислый и крепкий. Его разливали из чайников из прекрасного фарфора, которые, помимо того, что дольше сохраняли его теплым, были чрезвычайно удобны для того, чтобы разливать его, не проливая. Так завершилось развлечение.

Около половины третьего ночи гости разошлись, и я вернулся домой, искренне сожалея о переменах в образе жизни парижан.

До революции модным часом обеда в Париже было три часа, самое позднее четыре: общественные места тогда открывались рано; занавес в Большой французской опере поднимался в четверть шестого. В наши дни рабочий обедает в два; торговец — в три; чиновник в государственном учреждении — в четыре; богатый выскочка, маклер, биржевой спекулянт, подрядчик — в пять; банкир, законодатель, государственный советник — в шесть; а министры, как правило, в семь, а нередко и в восемь.

Раньше, когда представление в опере и других главных театрах заканчивалось в девять или четверть десятого, светские люди ужинали в десять или половину одиннадцатого; и человек, который часто бывал в обществе и водил хорошую компанию, мог спокойно отойти ко сну к полуночи. В трех четвертях домов Парижа теперь нет такого приема пищи, как ужин, за исключением случаев бала, когда это обычно превращается в простую свалку. Это, полагаю, одна из причин, почему плотные завтраки так вошли в моду.

«Холодные и горячие завтраки» — это надпись, которая теперь обычно красуется на фасаде парижской кофейни рядом с «Английским чаем, кофе со сливками, лимонадом и т. д.». Твердая пища здесь сейчас в моде. Две дамы, которые очень галантно пригласили себя на завтрак в мои апартаменты на днях, были готовы разнести дом, когда обнаружили, что я предложил им не что иное, как чай, кофе и шоколад. Мне немедленно пришлось предоставить холодную дичь, ветчину, устрицы, белое вино и т. д. Я не удивляюсь силе и бодрости этих французских красавиц. По аппетиту они могли бы поспорить с английским пахарем, который только что вспахал акр здоровой земли на пустой желудок.

Теперь, хотя «чай» можно считать заменой ужина, по своей приятности он не идет ни в какое сравнение с «маленьким ужином». Если уж человеку нужно ужинать, а я не сторонник регулярных ужинов, то это были ужины по моему вкусу. Избранный круг людей, хорошо подобранных, собирался в десять часов, после окончания оперы, и проводил пару часов разумным образом. Иногда «маленький ужин» состоял из простого тет-а-тета, иногда из компании в четыре человека, или число варьировалось по желанию. Но все же на «маленьком ужине» обычно царило не только веселье, но и некая сердечная откровенность, которая оживляла беседу до такой степени, что делала вечеринку такого рода вершиной светского общения, «пиром разума и потоком души».

При старом режиме не было ни одного чиновника, от государственного министра до клерка, который не думал бы о том, чтобы вознаградить себя за утренние труды «маленьким ужином»: эти «маленькие ужины», однако, в последнее время дошли до чрезмерной степени роскошной экстравагантности. Но что касается изысков в роскоши, хотя, признаюсь, несколько распутного характера, наш соотечественник затмил всех французских бонвиванов оригинальностью замысла.

Обладая солидным состоянием и желая наслаждаться им по своему вкусу, он купил в Париже великолепный дом, но построенный в небольшом масштабе, где было собрано все, что могла подсказать самая утонченная роскошь. Ниже приводится рассказ одного из его друзей, который был очевидцем его образа жизни.

«Г-н Б---- взял за правило удовлетворять свои пять чувств до высшей степени наслаждения, на которое они были способны. Изысканный стол, надушенные апартаменты, прелести музыки и живописи; одним словом, все самое очаровательное, что природа при содействии искусства могла произвести, поочередно льстило его зрению, вкусу, обонянию, слуху и осязанию.

«В великолепном салоне, куда он меня привел, — говорит этот джентльмен, — находились шесть юных красавиц, одетых необычным образом, чьи лица с первого взгляда не показались мне незнакомыми: мне пришло в голову, что я видел их не раз, и я уже собирался обратиться к ним, когда г-н Б----, улыбаясь моей ошибке, объяснил мне ее причину». «У меня в моих любовных делах, — сказал он, — есть особая причуда. Самая отборная красавица Черкесии не имела бы в моих глазах никакой ценности, если бы не походила на портрет какой-нибудь женщины, прославленной в прошлые века: и в то время как любовники придают большое значение миниатюре, которая верно передает черты их возлюбленной, я ценю своих лишь пропорционально их сходству с древними портретами.

«В соответствии с этой идеей, — продолжал г-н Б----, — я заставил интенданта моих удовольствий путешествовать по всей Европе с избранными портретами или гравюрами, скопированными с оригиналов. Он преуспел в своих поисках, как вы видите, раз вы решили, что узнали этих дам, на которых никогда раньше не смотрели, но чьи изображения вы, несомненно, могли встречать. Их наряд должен был способствовать вашей ошибке: все они носят одежду того персонажа, которого представляют; ибо я хочу, чтобы весь их облик был живописным. Таким образом, я совершил путешествие на несколько столетий назад и обладаю красавицами, которых время поместило на большое расстояние».

«Был подан ужин. Г-н Б---- сел между Марией, королевой Шотландской, и Анной Болейн. Я поместился напротив него, — заключает джентльмен, — имея рядом с собой Нинон де Ланкло и Габриэль д'Эстре. У нас также была компания прекрасной Розамунды и Нелл Гвинн; но во главе стола стояло пустое кресло с подлокотниками, увенчанное балдахином и предназначенное для Клеопатры, которая ехала из Египта и чьего прибытия г-н Б---- ожидал с часа на час».

ПИСЬМО XXI.

Париж, 21 ноября 1801 г.

Как часто мы слышали о необычайном количестве мест для общественных развлечений в Париже, немногие, если вообще кто-либо, в Англии имеют представление о том, что оно столь значительно, даже в настоящий момент. Но в 1799 году, в то самое время, когда нам снова и снова говорили в парламенте, что Франция не в состоянии собрать необходимые средства для ведения войны и будет, как само собой разумеющееся, вынуждена не только отказаться от своих дальнейших планов по расширению, но и вернуться к своим прежним территориальным границам; в тот критический период в Париже и его окрестностях существовало не менее семидесяти

ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТ РАЗЛИЧНОГО НАЗНАЧЕНИЯ.

При старом режиме ничего подобного по количеству никогда не было известно. Такое почти невероятное разнообразие развлечений — это действительно феномен посреди войны, беспримерной по своему потреблению крови и сокровищ. Это доказывает, что, какими бы ни были общественные бедствия, существовала, по крайней мере, большая видимость частного богатства. Действительно, мне сообщили, что в упомянутый период дух безразличия, расточительства и распутства, казалось, пронизывал каждый класс общества. Будь то внизу или наверху колеса Фортуны, жажда наживы и отсутствие бережливости были одинаково заметны среди всех слоев населения. Те, кто из кожи вон лез, чтобы получить богатство, растрачивали его с таким же размахом.

Никакие люди на земле не могут быть более склонны к развлечениям, чем парижане. Подобно древним римлянам, они довольствуются, если у них есть только «хлеба и зрелищ», что француз перевел бы как «зрелища и что поесть». Как бы ни были разделены жители по политическим вопросам, в плане развлечений Республика, по крайней мере, едина и неделима. Во времена величайшего дефицита многие ходили в театр без обеда, съедая любой кусок, который могли достать, и утешая себя мыслью о том, что они развлекутся вечером, а заодно сэкономят дома на огне и свечах.

Следующий список общественных мест, который я переписал для вашего удовлетворения, был сообщен мне человеком правдивым; и, насколько это возможно, его правильность была подтверждена моим собственным наблюдением. Хотя он не дотягивает до числа существовавших здесь два года назад, он позволит вам судить о пыле, все еще преобладающей среди парижан, к «бегу за кольцом удовольствия». Немногие из этих мест закрыты, за исключением зимнего периода; и новые почти ежедневно приходят на смену тем, которые окончательно закрываются. Однако для ясности я буду добавлять букву S к тем, которые предназначены главным образом для летнего отдыха.

Театр искусств, улица Луа.

------- Французский театр, улица Луа.

------- Фейдо, улица Фейдо.

------- Лувуа, улица Лувуа.

------- Фавар, ныне Опера-буффа.

------- Порт-Сен-Мартен.

------- Олимпийского общества (бывшая Опера-буффа).

------- Водевиль, улица Шартр.

------- Монтансье, Пале-дю-Трибуна.

------- Амбигю-Комик, бульвар Тампль.

------- Гэте, бульвар Тампль.

------- Юных артистов, бульвар Сен-Мартен.

------- Юных учеников, улица Тионвиль.

------- Комических развлечений, бульвар Тампль.

------- Без претензий, бульвар Тампль.

------- Маре, улица Культур-Сент-Катрин.

------- Сите, напротив Дворца правосудия.

------- Виктуар, улица Бак.

------- Мольера, улица Сен-Мартен.

------- Эстрапад.

------- Маре, улица Сент-Антуан.

------- Слепых, улица Сен-Дени.

------- улица Сен-Жан-де-Бове.

Бал-маскарад в Опере, улица Луа.

---------- в Опера-буффа, улица Виктуар.

Бал в Салоне иностранцев, улица Гранж-Бательер.

--- в отеле Сальм, улица Лилль, предместье Сен-Жермен.

--- улица Мишодьер.

Веселые вечера в отеле Лонгвиль, площадь Карусель.

Вечерние собрания в Сите, напротив Дворца правосудия.

Фантасмагория Робертсона, двор Капуцинов.

Концерт в Фейдо.

Ранлаг в Булонском лесу.

Тиволи, улица Клиши, S.

Фраскати, улица Луа, S.

Идали, S.

Шантийи, на Елисейских полях.

Пафос, бульвар Тампль.

Зимний Воксхолл.

-------- летний, S.

-------- в Муссо, S.

-------- в Сен-Клу, S.

-------- в Малом Трианоне, S.

Сад отеля Бирон, улица Варенн, S.

------ Телюссон, улица Шоссе-д'Антен, S.

------ Марбёф, решетка Шайо, S.

------ отеля Орсе, S.

Сельские праздники в Багатель, S.

Ла Мюэт, у входа в Булонский лес, S.

Колизей, в парке Саблон, S.

Амфитеатр верховой езды Франкони, у Капуцинов.

Панорама, там же.

Выставка Кюртиуса, бульвар Тампль.

Физические опыты, в Пале-дю-Трибуна.

Хижина, на Новых бульварах.

Кабинет демонстрации физиологии и патологии, в Пале-дю-Трибуна, № 38, на втором этаже.

Хотя до революции вкус к драматическим развлечениям незаметно распространился, Париж тогда мог похвастаться не более чем тремя главными театрами, исключая Опера-буффа, введенную в 1788 году. Это были Опера, Французский театр и Итальянский театр, которые вместе с шестью второстепенными, называемыми «малыми зрелищами», доводили общее число театров до десяти. Второстепенные театры постоянно ограничивались в своей деятельности привилегиями, предоставленными Комеди Франсез, труппа которой одна обладала правом ставить первоклассные постановки: она также обладала правом цензуры и иногда осуществляла его самым деспотичным образом. Авторы, постоянно спорящие с комедиантами, которые диктовали им закон, тщетно просили об открытии второго французского театра. Произошла революция, и вскоре было декретировано неограниченное число театров. Было открыто множество новых, но привлекательность новизны рассеивала любителей, число зрителей не всегда соответствовало ожиданиям директоров, и прибыль, разделенная между столь многими конкурентами, перестала быть достаточно продуктивной для поддержки каждого заведения такого рода. Следствием этого стало то, что многие из них вскоре оказались в состоянии банкротства.

Три театра первого и второго ранга были уничтожены огнем за эти два года, однако более двадцати в настоящее время открыты почти каждую ночь, не считая нескольких ассоциаций самоназванных артистов-любителей.

Среди этого ложного блеска драматического богатства театры первого ранга незаметно пришли в упадок и, наконец, пали. Не входит в мою компетенцию или намерение искать причины этого в недостатках их управления, но факт остается фактом. Театры Фавар и Фейдо, в каждом из которых ставились преимущественно французские комические оперы, в конце концов были вынуждены объединить свои таланты, и испытанный ими позор не затронул ни один из тех второстепенных театров, где второразрядные исполнители строят свой успех на более грубых сценах и более неотесанном языке.

В настоящий момент правительство, по-видимому, приняло этот упадок главных театров к серьезному рассмотрению. Я понимаю, что в равной степени следует опасаться, что они могут слишком мало или слишком много заботиться об их благополучии. До сих пор лица, которым поручена трудная задача поддержания падающих театров первого ранга, имели здравый смысл ограничить свои меры примирением; но в последнее время ходят слухи, что сцена должна быть подвергнута своим прежним ограничениям. Выгода, проистекающая для самого искусства и для публики от соперничества театров, снова ставится под сомнение: и некоторые люди даже заходят так далеко, что утверждают, что, за исключением нескольких злоупотреблений, управление дворян палаты было чрезвычайно хорошим: отсюда следует, что единственная трудность заключается в том, чтобы найти этих лордов опочивальни, если таковые еще существуют, чтобы вернуть им их драматический скипетр.

Несомненно, свобода, привнесенная революцией, во многих отношениях была использована во зло, и, возможно, в слишком многих, что касается мест общественных развлечений. Но должна ли она из-за этого быть полностью утрачена для сцены, и, впадая в противоположную крайность, должны ли мы прибегать к произвольным мерам, которыми также могли бы злоупотреблять те, кому поручено их исполнение? Неограниченное число театров может быть подходящим предметом для вмешательства правительства: но что касается свободы театров, включенных в число, которое может быть определено для представления пьес любого рода, за исключением тех, которые могут быть вредны для морали, это кажется здравым и неоспоримым принципом. Именно это, освободив французскую комическую оперу от узкой сферы, к которой она была ограничена, в значительной степени совершило музыкальную революцию, которой должны радоваться все люди со вкусом, внедрив на этой сцене гармонические богатства Италии. Именно это также породило на театрах второго и третьего ранга пьесы, которые не лишены ни регулярности, ни связи, ни представления, ни декораций. Эффект такого принципа долго был нужен здесь до революции, когда независимый дух драматических авторов был скован проволочками группы привилегированных комедиантов, которые обескураживали их нелюбезными отказами или отвращали несправедливыми предпочтениями. Отсюда старая французская поговорка, что, когда автор сочинял хорошую пьесу, он выполнял лишь половину своей задачи; это было правдой, так как более трудная половина, а именно добиться ее прочтения и представления, еще оставалась невыполненной.

Что касается множества театров, то правительству, безусловно, следует ограничить их число, а не привилегиями, которые могут быть предоставлены по милости или получены, возможно, за деньги. Зная вкус публики к театральным развлечениям, следует прежде всего учитывать население, так как именно оно дает и деньги, и зрителей. Было бы легко установить пропорцию между населением столицы и количеством театров, которые она должна включать. Общественные места должны быть свободны в отношении вида развлечений, но ограничены в количестве, чтобы не превышать пропорцию, которую может выдержать население. Театры тогда были бы постоянно хорошо посещаемы, а владельцы, актеры, авторы и все те, кто заинтересован в их успехе, были бы защищены от последствий неудачи, и истинный интерес искусства был бы также продвинут. Одним словом, не должно преобладать ни абсолютная независимость, ни исключительная привилегия; но должен быть принят средний путь, чтобы определить судьбу тех великих сценических заведений, которые, составляя столь существенную часть общественных развлечений, имеют пропорциональное влияние на мораль нации.

Я постепенно пришел к этим наблюдениям не только из обзора упадка некоторых главных театров здесь, но и из убеждения, что их общий принцип применим к любой другой столице Европы. Что, например, может быть абсурднее, чем то, что в собачьи дни, когда особенно необходимы пространство и воздух, любители драматических развлечений в британской столице должны быть набиты в маленький театр в Хеймаркете и вариться год за годом, как в потешной комнате в бане, потому что полвека назад была необдуманно предоставлена исключительная привилегия?

Театры здесь, в целом, были хорошо посещаемы этой зимой, особенно главные; но в Париже не каждый ранг имеет именно свой театр, как на балу. От зрелищ на бульварах до театров первого и второго ранга существует смешение публики. Раньше низшие классы ограничивались исключительно первыми; в настоящее время они посещают последние. Увеличение заработной платы позволило рабочему удовлетворить свою склонность к потаканию своего рода роскоши; и, по своего рода инстинкту, он время от времени бросает взгляд на те сцены, о которых раньше имел лишь несовершенное представление из слухов.

Если вы хотите увидеть новую или любимую пьесу, вы не должны забывать обеспечить себе место в нужное время; ибо в таких случаях зал полон задолго до поднятия занавеса. Что касается бронирования мест, как мы делаем в Англии, то такой договоренности не существует, если, конечно, вы не решите взять целую ложу, что дорого. В этом случае вы платите за нее в момент заказа, и она остается запертой весь вечер или до тех пор, пока вы и ваша компания не появитесь.

На всех зрелищах в Париже вас буквально держат снаружи здания, пока вы не получите билет в обмен на свои деньги через отверстие во внешней стене. В нескольких шагах от дверей главных театров находятся две кассы, которые, как только открываются, вызывают образование длинных очередей кандидатов на вход, тянущихся от портика прямо на улицу, и они продвигаются к ним по двое в регулярной последовательности. Устойчивый часовой, стоящий у отверстия, повторяет ваши пожелания кассиру и в мягкой, примирительной манере способствует их выполнению. Другие часовые расставлены для поддержания порядка под непосредственным наблюдением офицера, который следит за тем, чтобы каждый соблюдал свою очередь для получения билетов: однако нередко перекупщики приобретают определенное их количество, особенно на представление новой или любимой пьесы, и предлагают их частным образом по ростовщической цене, которую многие люди рады заплатить, лишь бы не оказаться в хвосте очереди.

Метод, который я всегда использую, чтобы избежать этой неприятной необходимости, я порекомендую вам как очень простой, который, возможно, избавит вас от многих театральных разочарований. Предварительно узнав, какое зрелище стоит посмотреть, во время обеда я посылаю своего лакея, или, если не могу удобно обойтись без него, прошу его отправить комиссионера за нужным количеством билетов, так что, когда я прибываю в театр, мне остается только войти и занять место с наибольшим удобством.

Очень мудро придумано не устраивать кассы внутри здания, как в наших театрах. Благодаря этому плану, как бы велика ни была толпа, вход всегда свободен, и те жестокие борьбы и давления, которые среди нас стоили жизни многим, эффективно предотвращаются. Вы заметите, что ни в одном театре Парижа не берется плата за полцены; но в разных частях здания есть офисы, называемые «бюро доплаты», где, если вы хотите перейти из одной части в другую, вы обмениваете свой контрольный знак, доплачивая разницу.

Ничто не может быть лучше отрегулировано, чем нынешняя полиция, как внутренняя, так и внешняя, театров в Париже. Глаз не шокирован, как это было раньше, присутствием гренадеров с черными усами, занимающих разные части зала и своей непреклонной суровостью лица внушающих зрителям подавление своих чувств. Ни один фузилер с примкнутым штыком и ружьем, заряженным пулей, теперь не диктует слушателям в партере, что такое-то место должно вмещать столько-то человек, хотя многие из них, вероятно, могли бы быть такими же широкозадыми, как голландцы. Если вы чувствуете себя стесненным от жары или давления, вы вольны заявить об этом, не боясь вызвать недовольство. Критика человека со вкусом больше не заглушается произвольным контролем военного деспота, который за восклицание или жест, не совсем совпадающий с его собственными предубеждениями, указывал на него своим приспешникам и переправлял его сразу в тюрьму. Вы можете теперь смеяться с Мольером или плакать с Расином, не имея своего веселья или чувствительности, столь несвоевременно остановленных в своем проявлении.

Существование этого деспотизма отрицалось; но факты — упрямая вещь, и я расскажу вам случай, в котором я видел, как он был применен самым бессмысленным образом. Несколько лет назад я присутствовал в Французском театре, когда в одной из пьес Корнеля мадемуазель Рокур, трагическая актриса, была особенно небрежна в произнесении отрывка, который, чтобы отдать должное автору, требовал тончайшей разборчивости. Любитель в партере упрекнул ее в очень мягкой манере за неправильное ударение. Будучи в то время фавориткой королевы, она, по-видимому, была выше увещеваний и упорствовала в своих неуместных криках, пока не стало очевидно, что она бросает вызов аудитории: другие люди тогда присоединились к первому, выражая свое неодобрение. Мгновенно майор выделил главного критика: два гренадера пробились к месту, где он сидел, и препроводили его в тюрьму за то, что он имел дерзость упрекнуть актрису, пользующуюся расположением при дворе. От такого ненадлежащего осуществления власти следующий стих стал пословицей:

«Свистков много, но у нас есть стража».

Многие, я знаю, одобряли такой способ обуздания капризных парижан на том основании, что они так привыкли к узде, что больше не могут без нее обходиться. Стража снаружи театра, несомненно, необходима и уместна для поддержания порядка; но чтобы публика не была вольна одобрять или осуждать такой-то отрывок или такого-то актера — это значит сразу задушить выражение того общего мнения, которое одно может создать хороших исполнителей. Внутренняя полиция театра, находясь в настоящее время почти полностью в руках самой публики, по этой причине более справедливо соблюдается и должным образом уважается.

Учитывая природную стремительность их характера, удивляешься терпеливому спокойствию, с которым французы располагаются на своих местах. Редко они прерывают представление громким разговором, а обмениваются мыслями шепотом. Когда видишь, как они с восторгом аплодируют нежной сцене, которая дышит чувствами человечности или сострадания, говорит прямо каждому чувствующему сердцу и внушает самые приятные ощущения, искушаешься вопросом, принадлежат ли парижане наших дней к той самой расе, которая могла в одно время проявлять свирепость тигров, а в другое — кротость ягнят, в то время как их ближайшие родственники и лучшие друзья ежедневно истекали кровью на эшафоте?

Согласно существующим правилам, многие из которых достойны принятия в Лондоне, ни один театр не может быть открыт в Париже без разрешения полиции, которая назначает соответствующих лиц для проверки того, что здание прочно построено, проходы и выходы свободны и удобны, и что оно обеспечено резервуарами с водой и адекватным количеством пожарных насосов.

Любое общественное место, которое может быть открыто, должно быть немедленно закрыто, если хотя бы на один день владельцы пренебрегают содержанием резервуаров полными воды, насосов в надлежащем порядке, а пожарных готовыми.

Никто не может быть допущен за кулисы, кроме лиц, занятых на службе театра. Также количество распределяемых билетов не должно превышать число лиц, которых здание может удобно вместить.

Ни один кучер ни под каким предлогом не может отпустить поводья своих лошадей, пока лица, которых он привез, выходят из кареты или садятся в нее. Действительно, необходимость в этом устраняется носильщиками, расставленными у дверей театров и назначенными полицией. Они отличаются медной бляшкой, на которой выгравировано их разрешение и название театра.

Во всех театрах Парижа есть внешняя стража, которая находится в распоряжении гражданского офицера, размещенного там для поддержания порядка. Эта стража не может входить внутрь театра, кроме как в случае угрозы безопасности публики и по прямому требованию указанного офицера, который никогда не может ввести вооруженную силу в здание, пока не оповестит аудиторию громким голосом о своем намерении.

Каждый гражданин обязан подчиняться, временно, офицеру полиции. Вследствие этого каждый человек, приглашенный офицером полиции или вызванный им покинуть здание, должен немедленно направиться в полицейский участок театра, чтобы дать такие объяснения, которые могут от него потребоваться. Указанный офицер может либо переправить его в компетентный трибунал, либо отпустить на свободу, в зависимости от обстоятельств.

Назначены надлежащие места для ожидания карет. Когда спектакль окончен, ни одна ожидающая карета не может сдвинуться с места, пока первая толпа, выходящая из здания, не исчезнет. Командующий офицер дежурной стражи решает момент, когда можно вызывать кареты.

Ни одна карета не может двигаться быстрее шага и только в один ряд, пока не выедет из улиц вблизи театра. Также она не может прибыть туда иначе, как по улицам, назначенным для этой цели.

За два часа до поднятия занавеса расставляются часовые в достаточном количестве, чтобы способствовать выполнению этих приказов и предотвратить любые препятствия на различных подъездах к театру.

Действительно, препятствия теперь редко встречаются; я не раз имел любопытство сосчитать и заставить сосчитать все частные кареты, ожидающие у Большой французской оперы в вечер, когда ложи были заполнены самой модной публикой. Ни я, ни мой лакей никогда не могли насчитать более сорока-пятидесяти; тогда как раньше здесь нередко можно было видеть от двухсот до трехсот; и шум стольких экипажей, грохочущих по улицам от каждого из главных театров, достаточно указывал на то, что представление окончено.

По количеству объявлений в ежедневной парижской газете, предлагающих вознаграждение за потерянные вещи, не может быть сомнений в том, что в этой веселой столице огромное количество карманников; и незнакомец должен естественно сделать такой вывод, наблюдая, где расположены карманы в мужской одежде: в сюртуке — это внутри борта, параллельно груди: в жилете — это также внутри, но ниже, так что когда французу нужно достать деньги, он должен пройти через церемонию расстегивания сначала своего сюртука, если он носит его зимой, затем своего пальто и, наконец, своего жилета. В этом отношении дамы имеют преимущество; ибо, как я уже упоминал, они не носят карманов.

Сноска 1: Во время старого режима театры находились под контролем дворян палаты, но при установлении директориального правительства они были переданы в ведение министра внутренних дел, в чьем ведомстве они с тех пор и остаются. В последнее время, однако, утверждается, что каждый из них должен быть под руководством префекта дворца.

Сноска 2: Независимо от лож, зарезервированных для офицеров штаба города Парижа и тех, кто возглавляет полицию, которые индивидуально имеют свободный вход на все зрелища по предъявлении своего билета из слоновой кости, в каждом театре есть также ложа, отведенная для министра народного просвещения.

ПИСЬМО XXII.

Париж, 23 ноября 1801 г.

Вчера, будучи днем, назначенным для открытия сессии Законодательного корпуса, я был приглашен одним из членов сопровождать его туда, чтобы стать свидетелем их заседаний. Никто не может быть допущен без билета; и по последней конституции декретировано, что на заседаниях должно присутствовать не более двухсот посторонних. Галерея, отведенная для размещения публики, мала даже по отношению к этому числу и, как правило, чрезвычайно переполнена. Мой друг, зная об этом обстоятельстве, оказал мне любезность, введя меня в основной зал, где я был усажен очень удобно, как для того, чтобы видеть, так и для того, чтобы слышать, рядом с трибуной, слева от президента.

Этот зал был построен для Совета пятисот на месте больших апартаментов Бурбонского дворца. Со времени прихода к власти консульского правительства он был отведен для заседаний Законодательного корпуса, по каковой причине дворец принял их название, и над главным входом начертано рельефными буквами из позолоченной бронзы:

ДВОРЕЦ ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО КОРПУСА.

Дворец стоит на южном берегу Сены, напротив моста Согласия. Он был начат в 1722 году для Луизы-Франсуазы де Бурбон, узаконенной дочери Людовика XIV. Джирардини, итальянский архитектор, спланировал первоначальное здание, строительство которого впоследствии контролировалось Лассурансом и Габриэлем. Принц де Конде, приобретя его путем покупки, заставил его значительно расширить и украсить в разное время под руководством Барро, Карпантье и Белисара.

Если бы мост Согласия существовал до возведения Бурбонского дворца, главный вход, вероятно, был бы расположен в сторону реки; но он выходит на север и предваряется ничтожной площадью, ныне называемой площадью Законодательного корпуса.

В центре перистиля коринфского ордера находится главный портал, увенчанный своего рода триумфальной аркой, которая соединена двойной колоннадой с двумя красивыми павильонами. Боковые здания внешнего двора, который имеет двести восемьдесят футов в длину, украшены тем же ордером, а второй двор в двести сорок футов включает часть первоначального дворца, который построен в итальянском стиле.

Главные входы справа и слева ведут в два зала; один посвящен Миру, другой — Победе. С одной стороны есть сообщение с апартаментами старого дворца; с другой — две просторные комнаты. Комната слева, посвященная Свободе, предназначена для просителей и т. д.; та, что справа, посвященная Равенству, отведена для конференций. Между залами Свободы и Равенства находится зал заседаний Законодательного корпуса.

Форма этого зала полукруглая; скамьи, постепенно поднимающиеся одна над другой, как в римском амфитеатре, снабжены спинками и хорошо приспособлены как для удобства, так и для комфорта. Они пересекаются проходами, которые дают членам возможность достигать своих мест или покидать их без беспокойства и путаницы. Каждое место отмечено номером, так что депутат никогда не будет в затруднении найти свое место. В центре находится возвышенная кафедра с местом для президента, прямо под которой находится трибуна, также возвышенная, для оратора, обращающегося к собранию. Трибуна украшена барельефом из белого мрамора, изображающим Францию, пишущую свою конституцию, и Славу, провозглашающую ее. Стол для четырех секретарей расположен лицом к трибуне, под которой занимают свои места приставы. Стол и кресло президента, выполненные из цельного красного дерева, украшены золоченой бронзой. Складные двери, которые открываются в зал справа и слева от кресла президента, также из цельного красного дерева, украшены таким же образом. Их рамы из белого мрамора, богато скульптурно оформлены. Независимо от этих дверей, есть другие, служащие сообщением с верхними местами посредством двух элегантных каменных лестниц.

В шести нишах, по три с каждой стороны трибуны, находятся шесть статуй греческих и римских законодателей. Справа — Ликург, Солон и Демосфен: слева — Брут, Катон и Цицерон. Внутренняя часть зала выполнена из штукатурки, а верхняя часть украшена колоннадой ионического ордера. Свет исходит от купола, застекленного в центре, остальная часть которого разделена на небольшие отсеки, каждый из которых украшен эмблематической фигурой. Пол вымощен мрамором, также разделенным на отсеки, украшенные аллегорическими атрибутами.

Познакомив вас с залом заседаний, я думаю, будет небезынтересно рассказать вам о формах, соблюдаемых при открытии сессии.

Когда я прибыл с моим другом во Дворец Законодательного корпуса, большинство членов уже собрались в апартаментах их библиотеки. В полдень они оттуда направились в зал, предваряемые приставами, государственными курьерами и секретарями.

Открытие сессии было возвещено залпом артиллерии.

Старейший член по возрасту занял кресло президента временно.

Четверо самых молодых членов собрания были вызваны к столу для исполнения обязанностей секретарей, также временно.

Затем временный председатель объявил, что члены Законодательного корпуса собрались в силу статьи XXXIII конституции на сессию X года; что, будучи временно организованным, заседание открыто; и что их имена будут зачитаны с целью установления числа присутствующих членов и для принятия окончательных решений путем выдвижения председателя и четырех секретарей.

Затем имена были зачитаны в алфавитном порядке, и после того, как список был пройден полностью, их зачитали повторно.

По завершении этой церемонии четыре комитета, каждый из которых состоял из четырех членов, чьи имена были выбраны председателем по жребию, в присутствии собрания приступили к подсчету голосов.

В результате выяснилось, что число присутствующих членов составило двести двадцать восемь;

Что гражданин ДЮПЮИ был избран председателем большинством голосов;

Что граждане ДЮБОСК, БОР, ЭСТАК и КЛАВЬЕ были индивидуально избраны таким же большинством голосов для исполнения обязанностей секретарей.

Вследствие этого гражданин ДЮПЮИ был провозглашен председателем и занял свое место. Затем он внес на рассмотрение следующую резолюцию, которая была принята:

«Законодательный корпус заявляет, что он окончательно сформирован, и постановляет, что настоящая декларация должна быть доставлена в Консервативный сенат, Трибунат и консулам Республики государственным курьером».

Затем председатель обратился к собранию со следующими словами:

«Граждане законодатели,

После двенадцати лет мучительной и славной борьбы против всей Европы, ради обеспечения торжества свободы человека и народов, наконец настал момент, когда мир готов увенчать усилия французского народа и обеспечить Республику на незыблемом фундаменте. Этим миром, который объединит узами дружбы два великих народа, уже связанных взаимным уважением, мы обязаны доблести и мудрости героического миротворца, мудрому управлению правительства, храбрости наших непобедимых армий, доброму согласию, существующему между всеми конституционными властями, и, прежде всего, тому духу умеренности, который сумел установить границы самой победе. Имя мира, столь дорогое другу человеческой природы, должно заставить умолкнуть все злобные страсти, сердечно объединить всех детей одного отечества и стать сигналом счастья как для нынешнего поколения, так и для нашего потомства.

Как приятно нам, граждане законодатели, после того как мы прошли через бури долгой революции, наконец благополучно привести в гавань священный корабль Республики и начать эту сессию с провозглашения мира всему миру, подобно тому как наши предшественники открыли свою провозглашением Прав человека и Республики! Чтобы увенчать этот великий труд, нам остается лишь принять те столь долгожданные законы, которые должны завершить социальную организацию и урегулировать интересы граждан. Этот кодекс, уже подготовленный людьми глубочайшей осмотрительности, будет, я надеюсь, вскоре представлен на ваше рассмотрение и утверждение; и нынешняя сессия станет самой славной эпохой нашей Республики: ибо нет ничего более славного для человека, чем обеспечить счастье своих ближних и заранее посеять первые семена свободы во всем мире».

«Напечатать! Напечатать!» — таков был крик, мгновенно раздавшийся со скамьи на скамью по окончании этой речи, которая была произнесена с чувством, делающим честь председателю. Но хотя вы получили ее, так сказать, из вторых рук и не можете быть впечатлены манерой гражданина ДЮПЮИ, я надеюсь, вы сочтете содержание достаточно интересным, чтобы оправдать его включение в это письмо.

Затем были объявлены и официально представлены три оратора, делегированные правительством. Они были облачены в свои мундиры государственных советников, то есть в алый сюртук, богато расшитый затененным шелком того же цвета, поверх которого они носили трехцветный шелковый шарф.

Один из них, поднявшись на трибуну и получив разрешение говорить, зачитал выписку из реестров Государственного совета от 24 брюмера, гласящую, что Первый консул назначил государственных советников РЕНЬЕ, БЕРЕНЖЕ и ДЮМА для участия в настоящем заседании. Затем гражданин РЕНЬЕ обратился к собранию от имени правительства. Он читал свою речь с листа, который держал в руке. Она началась с объявления о подписании прелиминарных условий мира с Англией и проинформировала Законодательный корпус о том, что правительством приняты меры по регулированию различных отраслей внутреннего управления, а также о намерении представить им гражданский кодекс. Она была наполнена примирительным тоном и завершилась пожеланием, чтобы между высшими властями государства царила самая незыблемая гармония, укрепляющая в сознании народа доверие, которое он уже засвидетельствовал.

Из содержания этой речи, я думаю, можно сделать вывод, что правительство опасается разногласий по поводу гражданского кодекса; не столько здесь, ибо по конституции уста депутатов запечатаны, сколько в Трибунате, где можно ожидать жаркой дискуссии.

Председатель дал краткий и уместный ответ ораторам правительства, которые затем удалились с той же церемонией, с какой вошли. Обе эти речи было приказано напечатать.

Консервативный сенат направил Законодательному корпусу посредством послания, зачитанного председателем, различные акты, изданные его властью со времени последней сессии. Приказано внести в журналы. Председателем также были зачитаны несколько писем от различных членов, извиняющихся за отсутствие по причине нездоровья. Поскольку несколько авторов адресовали копии своих работ Законодательному корпусу, эти подарки были приняты и приказано поместить их в библиотеку.

Административная комиссия Законодательного корпуса объявила, что посол Цизальпинской республики прислал в дар триста медалей, отчеканенных по случаю мира и форума Бонапарта, которые были розданы членам.

Затем собрание закрылось, следующее заседание было назначено на полдень следующего дня.

Лорд Корнуоллис со свитой сидел в ложе, отведенной для иностранных министров, напротив председателя, как и маркиз де Луккезини, прусский посол, и некоторые другие. Небольшая ложа также отведена для репортеров, которые записывают ход заседаний. Все члены были одеты в установленную форму, состоящую из темно-синего сюртука, расшитого золотом, синих панталон и белого жилета, также расшитого, трехцветного шелкового шарфа, надетого поверх сюртука и украшенного богатой золотой бахромой. Они носили простую треуголку с национальной кокардой и короткие сапоги. Это собрание законодателей, все в одинаковой форме, несомненно, представляет собой более внушительное зрелище, чем столь пестрое собрание, которое иногда можно увидеть в нашей Палате общин.

Согласно нынешней конституции, вы увидите, что никакой новый закон не может быть обнародован, если он не принят Законодательным корпусом.

Поскольку голосование в этом собрании проводится путем подачи бюллетеней, а законы принимаются без какого-либо обсуждения со стороны его членов по проектам, дебатируемым перед ним ораторами Трибуната и правительства, из этого неизбежно следует, что заседания представляют гораздо меньший интерес для посторонних, чем это было бы при оживленном изложении мнений нескольких ведущих ораторов.

Прежде чем я покину этот дворец, я должен ввести вас в анфиладу комнат, ранее известных под названием «малые апартаменты Пале-Бурбона» и которые до революции составляли одну из достопримечательностей Парижа.

При их оформлении БЕЛИЗАР собрал все прелести современной элегантности. Вестибюль, окрашенный в серо-французский цвет, содержит в промежутках между дверями фигуры вакханок, а на потолке — гирлянды из роз и другие украшения, расписанные под рельеф. Столовая, которая следует далее, декорирована так, чтобы представлять собой зеленую беседку; картины находятся под зеркалами, а жесть, вырезанная в китайском стиле, кажется, пропускает свет сквозь листву. В двух нишах, выполненных в виде портиков в аркадах, которые купидоны венчают гирляндами, помещены две античные статуи: одна представляет Венеру целомудренную, а другая — Венеру каллипигу, или «прекраснопопую»: зеркала, помещенные в нишах, отражают красоты, которые глаз не мог бы обнаружить.

Гостиная, еще одно очаровательное место, имеет круглую форму и окружена ионическими колоннами. В интерколумниях находятся арки, выложенные зеркалами и украшенные самыми изысканными драпировками. Под каждой аркой стоит диван. Потолок изображает кариатид, поддерживающих круговую галерею, между которыми расположены различные сюжеты, такие как «Туалет Венеры», «Отъезд Адониса» и т. д. Все здесь галантно и богато; но заметьте тайное чудо. Вы тянете за шнурок; потолок поднимается, как облако, и открывает взору бескрайнее небо, с которым он сливается. Музыка невидимого оркестра, расположенного над потолком, обычно была слышна через проем и производила очаровательный эффект, когда в этих апартаментах устраивались приемы.

Это еще не все. Вы тянете за другой шнурок, и с помощью скрытого механизма проемы трех окон внезапно закрываются зеркальными панелями, так что здесь можно мгновенно превратить день в ночь. Спальня, будуар, кабинет и т. д. — все оформлено в стиле столь же элегантном и изысканном.

ПИСЬМО XXIII.

Париж, 25 ноября 1801 г.

Из всех общественных зданий в этой столице я не знаю ни одного, чей интерьер так поражает с первого взгляда и так справедливо заслуживает восхищения, особенно у тех, кто обладает знаниями в архитектуре или механике, как

ХЛЕБНЫЙ РЫНОК (HALLE AU BLÉ).

Это здание предназначено для приема зерна и муки: оно было начато в 1762 году на месте древнего отеля Суассон, который был выкуплен городом Парижем. В течение трех лет зал и прилегающие дома были закончены под руководством архитектора КАМЮ ДЕ МЕЗЬЕРА.

Круглая форма этого зала, прочность его конструкции, его изолированное положение, а также благородная простота декора идеально соответствуют замыслу и характеру предполагаемого объекта. Двадцать пять арок, все одинакового размера, служат каждая входом. На первом этаже находятся колонны тосканского ордера, поддерживающие обширные амбары, сообщение с которыми осуществляется по двум лестницам мастерского дизайна.

Двор покрыт куполом диаметром сто двадцать футов, образующим идеальный полукруг, центр которого, взятый на уровне карниза, находится в сорока четырех футах от земли. Купол Пантеона в Риме, который является самым большим из известных, превышает купол Хлебного рынка всего на тринадцать футов. Этот купол полностью состоит из еловых досок шириной в фут, толщиной в дюйм и длиной около четырех футов. Он разделен на двадцать пять боковых проемов, которые дают столько же лучей света, расходящихся от центрального проема, диаметр которого составляет двадцать четыре фута. Все эти проемы застеклены, а деревянная конструкция купола покрыта листами луженой меди.

ФИЛИБЕР ДЕ Л'ОРМ, архитектор Генриха II, был первоначальным автором этого нового метода покрытия куполов, хотя он никогда не воплощал его в жизнь. В знак уважения к этому открытию МОЛИНОС и ЛЕГРАН, архитекторы купола, поместили там медальон с его портретом. Говорят, что этот эксперимент сочли настолько рискованным, что строитель не смог найти никого, достаточно смелого, чтобы сбить подпорки, и был вынужден выполнить эту задачу лично. Для него она не была пугающей; но рабочие, не знакомые с принципами такого способа кровли зданий, были поражены устойчивостью купола, когда подпорки были убраны.

Ни одно место в Париже не могло бы быть более удобным для проведения банкета, чем Хлебный рынок; здесь можно было бы разместить за столом двенадцать или четырнадцать сотен человек; и потребовалось бы мало затрат на украшение, так как ничто не может быть элегантнее самого купола.

Некоторые периодические издания дают более или менее точное представление о количестве муки, хранящейся в этом просторном хранилище, которое регулярно наполняется и опустошается каждые четыре или пять дней. Но эти данные не отражают реального потребления Парижа, поскольку многие пекари получают свои запасы непосредственно от фермеров из окрестностей; кроме того, большое количество буханок привозится в столицу из некоторых деревень, славящихся выпечкой хлеба, жители которых приезжают и продают их парижанам в розницу.

Годовое потребление хлебного зерна в этой столице в среднем исчисляется в двадцать четыре миллиона бушелей. Но полезно знать не только потребление: самый важный момент, который необходимо установить, — это метод эффективного обеспечения им; чтобы из-за череды неблагоприятных урожаев или по любой другой причине регулярные поставки не испытывали даже кратковременного перерыва. Если учесть, что в Париже проживает восемь или девятьсот тысяч человек, становится очевидным, что эта отрасль управления требует всей бдительности правительства.

Хлеб сейчас считается чрезвычайно дорогим, девятнадцать су за четырехфунтовую буханку; но зимой 1794 года парижане ощутили все ужасы настоящего голода. Среди других предметов первой необходимости хлеб тогда был настолько дефицитным, что у дверей булочных выстраивались длинные очереди людей, каждый из которых ждал своей очереди, чтобы получить скудную порцию в две унции.

Потребление муки здесь значительно увеличивается из-за огромного количества собак, кошек, обезьян, попугаев и других птиц, которых держат люди всех классов и кормят преимущественно хлебом и сухарями.

Нет такого бедняка, у которого в его жалком жилище не было бы собаки, чтобы составить ему компанию: не имея возможности найти друга среди своего собственного вида, он ищет его среди животных. Нищий такого рода, который делил свой хлеб насущный со своим верным спутником, когда его убеждали расстаться с животным, содержание которого стоило ему так дорого, отвечал: «Расстаться с ним! Кого же тогда я найду, чтобы полюбить меня?»

Рядом с Хлебным рынком стоит большая каннелированная колонна дорического ордера, которая ранее принадлежала отелю Суассон и служила обсерваторией Екатерине Медичи. Внутри находится винтовая лестница, ведущая наверх, куда эта дьявольская женщина часто поднималась в сопровождении астрологов и совершала там различные таинственные церемонии, чтобы узнать будущее по звездам. На животе она носила пергаментную кожу, усеянную фигурами, буквами и знаками разных цветов; она была убеждена, что эта кожа обладает свойством оберегать ее от любого покушения на ее жизнь.

Примерно в тот период, в 1572 году, только в одном Париже насчитывалось не менее тридцати тысяч астрологов. В наши дни бродячие маги посещают Старые бульвары и там предсказывают судьбу за три или четыре су; в то время как те, кто ценит науку в соответствии с установленной на нее ценой, презирая этих двухпенсовых фокусников, обращаются к гадалкам высшего класса, которые берут от трех до шести франков и более, когда представляется возможность. ТРОФОНИЙ Парижа — это гражданин Мартен, живущий на улице Анжу, № 1773; ФЕМОНОЯ — это мадам Вильнев, улица Антихриста.

Раньше здесь гадали на картах только куртизанки; теперь почти каждая женщина, без исключения, прибегает к ним. Многие светские дамы даже считают себя достаточно искусными в этом деле, чтобы гадать самим себе; а некоторые полагают, что настолько поднаторели в чтении будущего по картам, что не осмеливаются гадать себе из страха обнаружить какое-нибудь неприятное событие.

Эта страсть к астрологии и гаданию — болезнь, которая особенно поражает слабые умы, управляемые невежеством или страдающие от невзгод. В будущем такие люди ищут облегчения настоящего; и иллюзорные наслаждения разума заставляют их почти забыть о реальных страданиях тела. Согласно Поупу,

«Надежда вечно расцветает в человеческой груди, человек никогда не бывает счастлив, но всегда будет счастлив».

У подножия вышеупомянутой колонны, единственной в своем роде в Париже, установлен красивый фонтан, который подает воду из Сены. На двух третях его высоты находится циферблат особого рода, который отмечает точный час в любое время дня и во все времена года. Это изобретение отца Пингре, который был регулярным каноником Сен-Женевьев и членом бывшей Академии наук.

Пока мы находимся в этом квартале, давайте воспользуемся моментом и, направляясь от Хлебного рынка по улице Облен, осмотрим

ЦЕРКОВЬ СЕН-ЭСТАШ.

Эта церковь, одна из самых просторных в Париже, расположена в северной части улицы Прувер, напротив улицы дю Жур. Она была начата в 1532 году, но закончена только в 1642 году.

Несмотря на богатство архитектуры, она не производит единообразно красивого впечатления из-за неудачного смешения греческого и готического стилей: кроме того, колонн в ней так много, что для наилучшего обзора необходимо находиться в нефе.

Новый портал Сен-Эсташ, построенный в 1754 году, состоит из двух ордеров, дорического и ионического, расположенных один над другим. На каждом конце этого портала возвышаются две изолированные башни, отступающие от общего выступа нижнего ордера и украшенные коринфскими колоннами с пилястрами на аттике, служащем цоколем. Эти две башни должны были быть увенчаны балюстрадой; закончена была только одна.

В этой церкви были погребены несколько знаменитых личностей. Среди них я выделю только одну; но эта личность надолго останется в памяти каждого общительного британского моряка. Кто не слышал песню, повествующую о поражении Турвиля? Да —

Тот, кто «триумфально скакал по морю, чтобы встретить доблестного Рассела в бою в глубинах»; кто «вел свои благородные войска смелых героев, чтобы потопить английского адмирала и его флот».

Хотя соотечественники считали его одним из самых выдающихся моряков, которых когда-либо рождала Франция, и ко времени своей смерти он обладал достоинством маршала, а также вице-адмирала королевства, у Турвиля никогда не было эпитафии. Он умер 28 мая 1701 года в возрасте 59 лет.

Некоторые из существовавших здесь памятников были перенесены в музей на улице Малых Августинцев, где можно увидеть саркофаг Кольбера, министра Людовика XIV, и медальон Кюро де ла Шамбра, врача этого короля, а также его физиономиста, с которым он, как говорят, постоянно советовался при выборе своих министров. Среди бумаг этого врача до сих пор существует в неопубликованной переписке с Людовиком XIV такая любопытная заметка: «Если я умру раньше его величества, он будет сильно рисковать, делая в будущем много плохих выборов».

Невозможно войти в одно из этих святилищ, не размышляя о быстром прогрессе безбожия среди народа, который шесть месяцев назад стоял на коленях, поклоняясь изображениям, которые в тот период они жаждали изуродовать и уничтожить. Железные ломы и кувалды были почти в состоянии реквизиции. Вначале шел спор, кто первым нанесет удар по носу Девы Марии или сломает ногу ее сына. В один день заключались контракты с каменщиками на обезображивание изображений, которые веками были частично скрыты под пыльной паутиной поколений пауков.

Что касается статуй, доступных для мечей и пик, то для распутников было постоянным развлечением отбить ухо одному ангелу и поцарапать лицо другому. Не осталось ни одной эпитафии, чтобы проследить патриотические дела честного государственного деятеля или более блестящие подвиги героического воина; ни одного памятного знака, чтобы запечатлеть супружескую привязанность, сыновнюю почтительность или благодарную дружбу. Иконоборцы действовали не с неистовой яростью фанатиков, а с экстравагантным шутовством атеистических клоунов.

Все золотые и серебряные украшения исчезли: большая их часть была растворена в тиглях монетного двора после того, как была представлена в качестве дани Конвенту, некоторые члены которого танцевали карманьолу с теми, кто представлял их у его барьера, нагруженные на спины мулов и ослов, украшенных всеми эмблемами католического богослужения; в то время как несколько рубинов, изумрудов и т. д., которые ранее украшали сияние вокруг головы Христа, впоследствии были замечены сверкающими на пальце членов революционного комитета.

Шометт, адвокат, был тем человеком, который провозгласил атеизм, и у его примера было много подражателей. Казалось, желание этого нечестивого существа — изгнать самого Бога из природы. Именно он придумал те оргии, которые назывались праздниками разума. Один из самых примечательных таких праздников был отпразднован в этой самой церкви Сен-Эсташ.

Хотя мадемуазель Майяр, поющая героиня французской оперы, не раз выступала в роли богини разума, это божество обычно олицетворяла какая-нибудь бесстыдная женщина, которая, если и не была печально известной проституткой, часто была немногим лучше. Ее трон занимал место алтаря; ее сторонниками были в основном пьяные солдаты, курящие трубки; а перед ней была толпа полуголых бродяг, поющих и танцующих карманьолу.

«В этой церкви, — говорит очевидец, — интерьер хора представлял собой пейзаж, украшенный коттеджами и группами деревьев. Вдали виднелись таинственные беседки, к которым вели узкие тропинки через склоны, образованные массами искусственных скал.

Внутри церковь представляла собой зрелище большого кабака. Вокруг хора были расставлены столы, заваленные бутылками, колбасами, пирогами, паштетами и другими яствами. На алтарях боковых часовен совершались жертвоприношения роскоши и чревоугодию; а освященные камни несли на себе отвратительные следы скотского пьянства.

Гости толпились у всех дверей: каждый, кто приходил, участвовал в этом празднике: дети совали руки в блюда и помогали себе из бутылок в знак свободы; в то время как быстрые последствия этой свободы становились предметом развлечения для взрослых людей в подобном состоянии опьянения. Какая прискорбная картина народа, слепо повинующегося воле нескольких фракционных лидеров!

В других церквях устраивались балы; и, чтобы захлопнуть дверь перед лицом скромности, они продолжались всю ночь, чтобы среди путаницы ночного разгула те желания, которые были разожжены днем, могли быть свободно удовлетворены под покровом темноты.

Процессии, сопровождавшие эти оргии, были не менее наполнены всякого рода атеистическим безумием. Насладившись зрелищем жертвоприношения человеческих жертв, якобинская фракция или их приспешники следовали за колесницей своей нечистой богини: затем в другой колеснице следовал движущийся оркестр, состоящий из слепых музыкантов, слишком верный образ того Разума, который был объектом их поклонения».

Состояние Франции в тот период доказывает, что религия, будучи отделенной от социального порядка, оставила пугающую пустоту, которую ничто не могло заполнить, кроме ее последующего восстановления. Без религии люди становятся врагами друг другу, преступниками по принципу и дерзкими нарушителями законов; сила — единственная узда, которая может их сдерживать. Неизбежным следствием является то, что анархия и грабежи опустошают лицо земли и превращают ее в груду несчастий и руин.

ПИСЬМО XXIV.

Париж, 27 ноября 1801 г.

Когда мы мысленно возвращаемся на десять лет назад и пересматриваем внутренние потрясения, которые раздирали Францию в течение этого периода, и внешнюю борьбу, которую она должна была вести ради обеспечения своей независимости, мы не можем не восхищаться постоянством, которое французы проявили в создании институтов для распространения знаний и хранилищ объектов, способствующих развитию искусств и наук. В этом отношении, если мы исключим кровожадное правление Робеспьера, никакое столкновение политических интересов, никакая смена формы или управления правительством не ослабили их рвения и не замедлили их упорства. Какой бы круг людей ни находился у власти, искусства и науки пользовались почти непрерывным покровительством.

По мнению самих французов, ГАЛЕРЕЯ АНТИКВАРИАТА в ЦЕНТРАЛЬНОМ МУЗЕЕ ИСКУССТВ может претендовать на превосходство над любым другим хранилищем скульптуры; но многие люди, вероятно, могут испытать более чистое и неподдельное удовлетворение, осматривая

МУЗЕЙ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ.

Здесь ни знаки триумфа не напоминают о горестных сценах войны, ни эмблемы завоеваний не поражают глаз путешествующего посетителя и не омрачают его наслаждение, смешиваясь с горькими воспоминаниями. Вандализм — единственный враг, от нападок которого были спасены собранные здесь памятники.

Этот музей, который, по сути, был сформирован из обломков революционного шторма, заслуживает особого внимания. Хотя он был впервые открыт для публики только 15 фрюктидора III года (2 сентября 1795 года), его происхождение можно датировать 1790 годом, когда Учредительное собрание, декретировав имущество духовенства национальным достоянием, поручило Комитету по отчуждению проявлять бдительность для сохранения всех памятников искусства, разбросанных по всей широкой территории церковных владений.

Филантроп ЛА РОШФУКО (последний герцог из этой семьи), будучи председателем этого комитета, выбрал ряд художников и литераторов, чтобы отобрать те памятники, которые комитет стремился сохранить. Муниципалитет Парижа, будучи специально уполномоченным Национальным собранием на исполнение этого декрета, также назначил нескольких литераторов и художников признанного достоинства для сотрудничества с первыми в их исследованиях и трудах. Из этой ассоциации была сформирована комиссия, названная Комиссией памятников. С той эпохи искали подходящие места для приема сокровищ, которые хотели спасти от уничтожения. Комитет по отчуждению назначил бывший монастырь Малых Августинцев для памятников скульптуры и картин, а монастыри капуцинов, Гранд-Иезуитов и кордельеров — для книг и рукописей.

Таким образом, памятники из упраздненных монастырей и церквей постепенно собирались в этом монастыре, который расположен на улице Малых Августинцев, названной так в честь этого ордена монахов, чья церковь здесь была основана в 1613 году Маргаритой де Валуа, первой женой Генриха IV.

В тот же период АЛЕКСАНДР ЛЕНУАР был назначен Учредительным собранием директором этого учреждения. Поскольку у меня будет частый повод упоминать имя этого достойного художника, я ограничусь здесь замечанием, что этот выбор сделал честь их суждению.

Тем временем, под предлогом уничтожения всякой эмблемы феодализма, самые знаменитые шедевры были обречены на гибель; но вышеупомянутая комиссия своевременно опубликовала инструкции относительно средств сохранения ценных предметов, которые они намеревались собрать.

Национальный конвент также дал неоспоримое доказательство своего уважения к искусствам, издав несколько декретов в их пользу. Его Комитет народного просвещения создал комиссию, состоящую из выдающихся литераторов и художников всех классов, с целью бдительного наблюдения за сохранением памятников искусства. Значительное количество мемуаров, отчетов и обращений, распространенных среди департаментов этой ученой и научной ассоциацией, просветило народ и остановило руку тех современных вандалов, которые находили удовольствие в изуродовании самых почитаемых статуй, разрывании или обезображивании самых ценных картин и переплавке бронзовых слепков самой изысканной красоты.

Среди многочисленных отчетов, к которым привели эти акты слепого невежества, три, опубликованные ГРЕГУАРОМ, бывшим епископом Блуа, заслуживают особого отличия не только из-за вкуса и рвения, которые они демонстрируют для развития литературы и изящных искусств, но и из-за инвектив, которыми они изобилуют против безумия нерелигиозного варварства. Этот последний удар, уместно примененный, стал средством восстановления многих ценных предметов и сохранения памятников, все еще остававшихся в провинциях.

В эти знаменательные времена ЛЕНУАР, хранитель растущего музея, собрал благодаря своим собственным неутомимым усилиям значительное количество мавзолеев, статуй, барельефов и бюстов всех возрастов и описаний. Как только в этой стране, казалось, восстановился момент спокойствия, он предложил правительству разместить все эти памятники в историческом и хронологическом порядке, классифицируя их в соответствии с веком, в котором они были выполнены, в отдельных залах или апартаментах, и придавая каждому из этих апартаментов точный характер, присущий каждому столетию. Этот план, который в своей совокупности объединял историю искусства и историю Франции посредством ее памятников, встретил всеобщее одобрение и был соответственно принят членами правительства.

Таким образом, по всему этому музею архитектурные украшения различных апартаментов относятся к тому веку, к которому принадлежат содержащиеся в каждом из них памятники скульптуры; а свет проникает через окна из витражного стекла по эскизам РАФАЭЛЯ, ПРИМАТИЧЧО, АЛЬБЕРТА ДЮРЕРА, ЛЕ СЁРА и др., являясь продуктом того конкретного столетия, которое соответствует веку скульптуры.

Приходите же, посетим этот музей и постараемся выделить объекты, которые могут быть наиболее интересны как художнику, так и историку. Мы сначала входим в

ПРИХОЖУЮ.

Этот апартамент предстает перед нашими любопытными взглядами как Зал введения, который можно небезосновательно сравнить с предисловием к великому труду. Здесь мы видим множество памятников, расположенных методично, чтобы подготовить наши глаза к отслеживанию различных эпох, через которые нам предстоит пройти.

Мы сначала замечаем те алтари, изношенные рукой Времени, на которых торговые галлы древней Лютеции, ныне Парижа, приносили жертвы богам во времена Тиберия. Юпитер, Марс, Вулкан, Меркурий, Венера, Пан, Кастор и Поллукс, а также религиозные церемонии, здесь изваянные, достаточно свидетельствуют о том, что парижане были тогда идолопоклонниками и следовали религии римлян, которым они стали данниками. Надписи на каждом из этих памятников, которых насчитывается пять, не оставляют сомнений в их подлинности и эпохе их возведения.

Эти алтари, числом пять, украшены барельефами, и на первом из них начертаны следующие слова на латыни.

TIB. CAESARE. AVG. IOVI OPTVMO MAXSVMO (aram) M. NAVTAE. PARISIACI PUBLICE POSIERVNT.

Тиберий Цезарь, приняв или взяв имя Августа, мореплаватели (Nautæ), принадлежащие к городу Парижу, публично освятили этот алтарь Юпитеру, величайшему и наилучшему.

В 1711 году эти памятники были выкопаны из хора собора Нотр-Дам, из фундаментов древней церкви Парижа, построенной Хильдебертом на руинах храма, ранее посвященного Исиде, который он приказал снести. Рядом с ними мы видим великую богиню германцев, фигурирующую под именем Негаленния, в честь которой этот народ воздвиг большое количество памятников, некоторые из которых были обнаружены в 1646 году, когда море отступило от острова Вальхерен.

Капители, украшенные барельефами, взятые из подземной базилики, построенной Пипином, также были собраны и следуют за теми, о которых я только что упомянул. Далее идет гробница ХЛОВИГА, которая представляет этого принца лежащим во весь рост; он смиряется перед Всевышним и, кажется, просит у него прощения за свои преступления. Мы также видим гробницы ХИЛЬДЕБЕРТА и жестокого ХИЛЬПЕРИКА. Интильо, дополненное инкрустированными частями мозаики, королевы ФРЕДЕГОНДЫ, избежало случайностей двенадцати столетий. Праведное Небо! какие силы исчезли с лица земли с того периода! И к каким размышлениям не побуждает этот образ этой нечестивой женщины, все еще существующий, в уме философа! КАРЛ ВЕЛИКИЙ, который был похоронен в Ахене, сидя на золотом троне, предстает здесь в гордой позе, с мечом в руке, все еще дающим законы миру!

Как можно было естественно предположить, большинство этих фигур сильно пострадали от грубых атак Времени; но, несмотря на его неизгладимый отпечаток, неискусная рука скульптора все еще различима и выдает деградировавшее состояние искусств во время тьмы средних веков. Давайте перейдем в

ЗАЛ ТРИНАДЦАТОГО ВЕКА.

Здесь мы заметим арки в готическом стиле, поддерживаемые толстыми колоннами, согласно архитектуре того периода. Украшения в форме «culs-de-lampe» завершают центр арок, которые окрашены в лазурно-голубой цвет и усыпаны звездами. Когда храмы начали укрывать или покрывать, народы расписывали внутреннюю часть крыши таким образом, чтобы сохранить в поле зрения образ небесного свода, к которому они направляли все свои привязанности, и сохранить память о древнем обычае приносить жертвы божеству под открытым небом.

Здесь статуя ЛЮДОВИКА IX, прозванного Святым, помещена рядом со статуей ФИЛИППА, одного из его сыновей, и КАРЛА, его брата, короля Сицилии, заклейменного в истории тем, что он своим угнетением довел своих подданных до восстания и вызвал резню французов на этом острове в 1277 году; резню, хорошо известную под названием «Сицилийская вечерня».

Кажется, в те времена было модно, чтобы сами короли были носильщиками на похоронах. Сен-Фуа сообщает нам, что тело ЛЮДОВИКА, другого сына Святого, который умер в 1662 году в возрасте 26 лет и чей кенотаф находится здесь, сначала было перенесено в Сен-Дени, а оттуда в аббатство Руайомон, где было погребено. «Величайшие лорды королевства, — говорит он, — поочередно несли гроб на своих плечах, и Генрих III, король Англии, сам нес его значительное время как феодальный вассал короны».

ФИЛИПП III, вышеупомянутый, также, принеся в Париж останки своего отца из Туниса в Африке, нес их босиком на своих плечах в Сен-Дени. Везде, где он останавливался по пути, воздвигались башни в память об этом акте сыновней почтительности; но они были разрушены после революции.

Оконные проемы этого зала в форме стрельчатых арок украшены витражным стеклом первой эпохи изобретения этого искусства. Теперь мы подходим к

ЗАЛУ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ВЕКА.

Этот зал показывает нам легкую, но великолепную архитектуру арабов, привнесенную во Францию в результате крестовых походов. Здесь находятся статуи королей, которые последовательно появлялись в этом веке вплоть до короля ИОАННА, который был взят в плен Эдуардом, Черным принцем, в битве при Пуатье. Они одеты по моде своего времени и лежат во весь рост на стилобате, усыпанном геральдическими лилиями. Двадцать два рыцаря, каждый верхом на львах, вооруженные с ног до головы, представленные в натуральную величину и раскрашенные, заполняют стрельчатые ниши, украшенные мозаичными узорами, рельефными с золотом, красным и синим.

Гробницы КАРЛА V, прозванного Мудрым, и достойного коннетабля ДЮ ГЕКЛЕНА, вместе с гробницей САНСЕРРА, его верного друга, возвышаются посреди этого апартамента; который представляет взору все великолепие турецкой мечети. Покинув его, какой поразительный контраст мы замечаем при входе в

ЗАЛ ПЯТНАДЦАТОГО ВЕКА!

Колонны, арабесковые потолки, украшенные позолотой, легкие скульптурные элементы, нанесенные на синие и фиолетовые фоны, имитирующие камеи, фарфор или эмаль; все вызывает изумление и способствует воспоминанию о первой эпохе возрождения искусств в этой стране.

Идеи любителя оживляются в этом блестящем апартаменте: они готовят его к тому удовольствию, которое он собирается испытать при виде прекрасных памятников, созданных в столь прославленную эпоху Франциска I. Там архитектура преобладает над скульптурой; здесь — скульптура над архитектурой.

Гений РАФАЭЛЯ проложил путь к этому импульсу возрождения: он недавно создал декорации Ватикана; и восхитительный эффект этих шедевров искусства зажег энтузиазм в умах художников, которые путешествовали. По возвращении во Францию они пытались подражать им: в этой попытке ЖАН ЖЮСТ, скульптор, отправленный в Рим за счет кардинала Д'АМБУАЗА, был наиболее успешным.

Сначала мы видим мавзолей ЛЮДОВИКА ОРЛЕАНСКОГО, жертвы фракции герцога Бургундского, и мавзолей его брата КАРЛА, поэта. Рядом с ними находится мавзолей ВАЛЕНТИНЫ МИЛАНСКОЙ, безутешной жены первого, которая умерла от горя через год после того, как потеряла мужа. В качестве эмблемы своей скорби она взяла своим девизом склоненную лейку, из которой капли продолжали сочиться в форме слез. Пусть не воображают, однако, что именно из-за его постоянства эта любящая женщина так оплакивала его, пока сама не стала жертвой своей печали.

ЛЮДОВИК ОРЛЕАНСКИЙ был великим соблазнителем дам двора, причем самого высокого ранга, говорит Брантом. Действительно, историки сходятся во мнении, что к блестящему уму он присоединял самую пленительную внешность. Мы, соответственно, обнаруживаем, что герцогиня Бургундская и многие другие были отнюдь не жестоки к нему; и он ужинал тет-а-тет с королевой Изабеллой Баварской, когда, возвращаясь домой, был убит двадцать третьего ноября 1407 года. Его любовные интриги в конце концов оказались фатальными для англичан, как вы узнаете из следующей истории, рассказанной тем же автором.

Однажды утром, когда г-н Орлеанский был в постели с дамой знатного происхождения, чей муж пришел нанести ему ранний визит, он спрятал голову дамы, в то время как выставил остальную часть ее тела на созерцание ничего не подозревающего незваного гостя, в то же время запретив ему, если он дорожит своей жизнью, убирать простыню с ее лица. Теперь, самая соль шутки заключалась в том, что на следующую ночь добрейшая душа мужа, лежа рядом со своей дорогой, хвастался ей, что герцог Орлеанский показал ему самую красивую женщину, которую он когда-либо видел: но что насчет ее лица, он не мог сказать, что о нем думать, так как оно было скрыто под простыней. «Из этой маленькой интриги, — добавляет Брантом, — произошел тот храбрый и доблестный бастард Орлеанский, граф Дюнуа, столп Франции и бич англичан».

Здесь мы видим статуи КАРЛА VI и ЖАННЫ Бургундской. Первый, будучи поражен солнечным ударом, стал расстроенным в своем интеллекте и слабоумным, после того как проявил великий гений; он представлен с колодой карт в руке, чтобы обозначить, что они были впервые изобретены для развлечения этого принца. Последняя была герцогиней БОФОР, женой герцога, который командовал английской армией против Карла VII и, как брат нашего Генриха IV, был назначен регентом Франции во время несовершеннолетия своего племянника, Генриха V.

Далее идут статуи РЕНЕ ОРЛЕАНСКОЙ, внучки бесстрашного Дюнуа; и ФИЛИППА ДЕ КОММИНА, прославленного своими мемуарами о тиране ЛЮДОВИКЕ XI, чья статуя обращена к статуе КАРЛА VII, его отца.

Изображение ЖАННЫ Д’АРК, которую тот король имел низость обречь на гибель, после того как она удержала его на троне, также представлено в этом зале вместе с изображением ИЗАБЕЛЛЫ БАВАРСКОЙ. Позорная смерть Орлеанской девы, которая, как всем известно, по наущению англичан была осуждена как ведьма и сожжена заживо в Руане 30 мая 1430 года, должна вызывать негодование у каждого честного англичанина, размышляющего об этом событии, которое навсегда останется пятном на страницах нашей истории. Изабелла служит ярким примером влияния морали королевы на чувства народа. По прибытии в Париж она была коронована ангелами и получила от горожан самые великолепные и дорогостоящие подарки. К моменту смерти она вызывала у нации такую ненависть, что для тайной перевозки ее тела в Сен-Дени его погрузили на небольшую лодку в Порт-Ландри с указанием лодочнику доставить его аббату.

Великолепная гробница ЛЮДОВИКА XII, установленная в центре этого помещения, отличается пышностью; его статуя, лежащая во весь рост и изображающая его в состоянии смерти, напоминает о том моменте, столь скорбном для французского народа, который во время следования похоронной процессии в Сен-Дени восклицал: «Наш добрый король Людовик XII умер, и мы потеряли нашего отца».

Историк с удовольствием отмечает благородную черту характера этого государя. Людовик XII был взят в плен в битве при Сен-Обене Луи де ла Тремуем, который, опасаясь гнева нового короля и желая оправдаться за свое поведение, получил такой великодушный ответ: «Не подобает королю Франции мстить за распри герцога Орлеанского».

Статуя ПЬЕРА НАВАРРСКОГО, сына Карла Злого, по-видимому, помещена здесь, чтобы создать в сознании зрителя контраст между его отцом и Людовиком XII. Трагический конец Карла заслуживает внимания и представляет собой превосходный сюжет для кисти такого художника, как Фюзели.

Карл Злой, придя в такое состояние упадка, что не мог владеть своими конечностями, проконсультировался со своим врачом, который приказал завернуть его с головы до ног в льняную ткань, пропитанную бренди, так чтобы он был заключен в нее до самой шеи, как в мешок. Это средство было применено ночью. Одна из служанок дворца, которой было поручено зашить ткань, содержащую больного, дойдя до шеи — фиксированной точки, где она должна была закончить шов, — сделала узел, как было принято; но так как оставался еще конец нити, вместо того чтобы отрезать его ножницами, как обычно, она прибегла к свече, которая немедленно подожгла всю ткань. Испугавшись, она убежала и бросила короля, который таким образом был заживо сожжен в собственном дворце.

Какая картина для моралиста — это собрание лиц, прославившихся своими ошибками, преступлениями, талантами или добродетелями!

ПИСЬМО XXV.

Paris, November 28, 1801.

Понимая, насколько вы (будучи не только ценителем, но и членом Общества антиквариев) должны быть заинтересованы в созерцании единственного в мире, полагаю, хранилища, содержащего такую хронологическую историю искусства скульптуры, я не теряю времени, чтобы завершить наш осмотр МУЗЕЯ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ на улице Малых Августинцев.

Изучив памятники XV века во время нашего предыдущего визита, мы наконец достигли эпохи изящных искусств во Франции и теперь входим в

ЗАЛ XVI ВЕКА.

«Но смотри! Каждая муза в золотые дни ЛЬВА, пробуждается от транса и поправляет свои увядшие лавры; древний Гений Рима, простертый над своими руинами, стряхивает пыль и поднимает свою почтенную голову; тогда Скульптура и ее сестры-искусства возрождаются, камни обрели форму, и скалы начали жить».

Эти прекрасные строки Поупа немедленно приходят на ум при мысли о том, что в Италии великий ЛЕВ, благодаря поощрению, которое он оказывал талантливым людям, значительно увеличил число шедевров; когда вкус к изящным искусствам, после их предварительного возрождения Медичи, распространился по всей стране, он начал зарождаться во Франции к концу XV века. Постепенными шагами усилия, предпринятые французскими художниками, чтобы подражать своим учителям, достигли к середине XVI века совершенства, которое с тех пор приковывает внимание Европы.

При входе в этот зал, посвященный тому периоду, любитель искусства чувствует, как в нем разгорается гений. Какое глубокое впечатление производит на его воображение совершенство многочисленных памятников, которые он создал! Прежде всего, он восхищается прекрасной гробницей, воздвигнутой в память о ФРАНЦИСКЕ I, восстановителе литературы и искусств, который, пригласив к своему двору ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ и ПРИМАТИЧЧО и основав школы и мануфактуры, закрепил великое дело их возрождения.

«Проклятие монахам!» — воскликнул я, осматривая этот великолепный памятник, построенный в 1550 году по проектам знаменитого ФИЛИБЕРА ДЕ Л’ОРМА. «Кто не может не сожалеть, — продолжал я про себя, — что такой галантный рыцарь, как Франциск I, должен был стать жертвой той пагубной болезни, которая поражает сами источники деторождения? Кто не может не почувствовать негодование, что столь великодушный принц, чьей первой максимой было то, что истинное великодушие состоит в прощении обид, а малодушие — в преследовании мести, должен был быть обязан своей смертью дьявольским козням грязного монаха?» И все же это было так; обстоятельства таковы:

Франциск I был поражен прелестями жены некоего Люнеля, торговца железом. Испанский капеллан, принадлежавший к армии императора Карла V, проезжая через Париж, чтобы направиться во Фландрию, попал на глаза этому человеку и воздействовал на его разум, пока не сделал его законченным фанатиком: «Ваш король, — сказал монах, — защищает лютеранство в Германии и скоро введет его во Франции. Отомстите ему и своей жене, служа религии. Передайте ему ту болезнь, для которой еще не известно верного средства». — «И как я могу передать ее ему?» — ответил Люнель; — «ни у меня, ни у моей жены ее нет». — «Зато у меня есть, — добавил монах: — я поднимаю руку и клянусь в этом. Впустите меня только на полчаса ночью в ваш дом, к вашей неверной красавице, и я буду отвечать за остальное».

Священник, убедив Люнеля согласиться на свой план, отправился в место, где он был уверен, что заразится, и через жену Люнеля передал ее королю. Будучи заранее в распоряжении секретного средства, монах вылечился за короткое время; бедная женщина умерла по прошествии месяца; а Франциск I, промучившись три или четыре года, наконец, в 1547 году, скончался под тяжестью недуга, который тогда повсеместно считался неизлечимым.

Гробница ВАЛУА, воздвигнутая в честь этой семьи Екатериной Медичи вскоре после смерти Генриха II, является одним из шедевров ЖЕРМЕНА ПИЛОНА. В исполнении этого прекрасного памятника тот знаменитый художник нашел способ соединить строгость стиля Микеланджело с грацией Приматиччо. Лицам ГЕНРИХА и ЕКАТЕРИНЫ, которые представлены в состоянии смерти, лежащими как на кровати, он придал выражение чувствительности, поистине трогательное.

Далее следует гробница ДИАНЫ ДЕ ПУАТЬЕ, той знаменитой красавицы, которая проявляла одинаковую рассудительность в управлении государственными делами и в деликатности своих привязанностей; которая в возрасте 40 лет пленила короля Генриха II, когда тому было всего 18; и которая, хотя ей было почти 60 лет на момент смерти того принца, никогда не переставала сохранять ту же власть над его сердцем. В возрасте четырнадцати лет она была выдана замуж за Луи де Брезе, великого сенешаля Нормандии, и умерла в апреле 1566 года в возрасте 66 лет.

Брантом, который видел ее незадолго до ее смерти, когда она только что оправилась от последствий перелома ноги и испытала неприятности, достаточные, чтобы уменьшить ее прелести, выражается так: «Шесть месяцев назад, когда я встретил ее, она была еще так прекрасна, что я не знаю сердца из адаманта, которое не было бы тронуто при виде ее». Чтобы дать вам полное представление о ее облике, примите это лаконичное описание, которое не является плодом фантазии, а собрано у лучших историков.

Ее черные как смоль волосы составляли поразительный контраст с ее лилейным цветом лица. На ее щеках слабо краснела распускающаяся роза. Ее зубы соперничали белизной с самой слоновой костью: одним словом, ее фигура была так же элегантна, как ее манеры грациозны.

В качестве урока для красавиц нынешнего дня, пусть им скажут, что ДИАНА ДЕ ПУАТЬЕ никогда не болела и не притворялась больной. В суровую зиму она ежедневно умывала лицо родниковой водой и никогда не прибегала к косметике. «Какая жалость, — говорит Брантом, — что земля должна покрыть столь прекрасную женщину!»

Ни один человек, сочувствующий слабостям человеческой природы, не может созерцать гробницу ДИАНЫ ДЕ ПУАТЬЕ и размышлять о ее многочисленных добродетелях и привлекательности, не разделяя чувств Брантома и не ощущая, как его грудь наполняется восхищением.

Эта необыкновенная женщина оказывала самое значительное покровительство литераторам и людям гениальным и, по сути, была не менее выдающейся своими душевными качествами, чем красотой своего лица. «Она была чрезвычайно добродушна, милосердна и гуманна, — продолжает Брантом. — Народ Франции должен молить Бога, чтобы фаворитка каждого главы государства их страны была похожа на эту любезную грешницу».

В качестве доказательства возвышенности ее чувств я закончу, процитировав вам остроумный ответ, который ДИАНА дала Генриху II, который силой королевской власти хотел узаконить дочь, которую имел от нее: «Я такого происхождения, — сказала она, — чтобы иметь от вас законных детей. Я была вашей любовницей, потому что любила вас. Я никогда не позволю указу объявить меня вашей наложницей».

Прекрасная группа скромных Граций и та, что представляет Диану в сопровождении ее собак Проциона и Сириуса, изваянная Жаном Гужоном для украшения фонтана в парке ДИАНЫ ДЕ ПУАТЬЕ в Ане, привлекает внимание ценителя.

Гробница ГУЖОНА, составленная из его собственных работ и воздвигнутая в память об этом великом художнике из чувства благодарности, несомненно, является данью уважения, которую он по праву заслужил. Этот французский Фидий был кальвинистом и одной из многочисленных жертв Варфоломеевской ночи, будучи застреленным на своих лесах, когда работал над Лувром, 24 августа 1572 года. Здесь мы также видим статуи БИРАГА и ГОНДИ, тех ужасных негодяев, которые вместе с Екатериной Медичи замышляли ту позорную резню; в то время как КАРЛ IX, не менее преступный, здесь демонстрирует на своих чертах укоры совести.

Человек, имеющий вкус к учености, с радостью отводит взгляд от этой орды негодяев, чтобы остановить его на статуи КЛОД-КАТЕРИН ДЕ КЛЕРМОН-ТОННЕР, которая была настолько сведуща в мертвых языках, что одержала верх над Бирагом и Шивераем в речи, которую она сочинила и произнесла на латыни за двадцать четыре часа, в ответ послам, предлагавшим корону Польши Карлу IX.

Если друг искусств осмотрит прекрасный портик, воздвигнутый Филибером де л’Ормом на берегах Эра для Дианы де Пуатье, состоящий из трех ордеров архитектуры, расположенных один над другим и образующих в целом высоту в шестьдесят футов, он будет поражен, узнав, что этот великолепный памятник, построенный в Ане, в двадцати лье от Парижа, был перевезен оттуда и восстановлен в этом Музее неутомимым хранителем ЛЕНУАРОМ.

Покидая зал, содержащий шедевры, открытые Франциском I, мы переходим в следующий —

ЗАЛ XVII ВЕКА.

Какое множество знаменитых людей содержится в храме, посвященном добродетели, мужеству и талантам!

Там я вижу ТЮРЕННА, КОНДЕ, МОНТОЗЬЕ, КОЛЬБЕРА, МОЛЬЕРА, КОРНЕЛЯ, ЛАФОНТЕНА, РАСИНА, ФЕНЕЛОНА и БУАЛО. Великий ЛЮДОВИК XIV, помещенный в центре этого зала, кажется, становится еще величественнее рядом с этими бессмертными гениями.

Далее мы видим статую непримиримого РИШЕЛЬЕ, представленного умирающим в объятиях Религии, в то время как Наука плачет у его ног. О боги! Какая проституция таланта! Это шедевр ЖИРАРДОНА; но с точки зрения исполнения многие ценители предпочитают мавзолей хитрого МАЗАРИНИ, которого КУАЗЕВОКС изобразил в молящейся позе.

ЛЮДОВИК XIII, прозванный Справедливым, менее великий, чем его прославленный подданный ДЕ ТУ, опускает глаза в присутствии своих министров.

Мавзолеи ЛЕБРЕНА, ЛЮЛЛИ и ЖЕРОМА БИНЬОНА, чести, любви и примера своего века, завершают серию памятников той эпохи, еще более примечательной своими литераторами, чем художниками. Мы наконец подходим к

ЗАЛУ XVIII ВЕКА.

Здесь мы восхищаемся статуями МОНТЕСКЬЕ, ФОНТЕНЕЛЯ, ВОЛЬТЕРА, РУССО, ГЕЛЬВЕЦИЯ, КРЕБИЙОНА, ПИРОНА и т. д. Гробницы ученых МОПЕРТЮИ и КЕЙЛЮСА, а также маршала Д’АРКУРА дают полное представление о состоянии деградации, в которое пришло искусство дизайна в начале этого века; но новые произведения, украшающие конец этого просторного зала, достаточны, чтобы доказать, до какой степени абсолютная воля великого гения может влиять на прогресс искусств, так же как и наук. Появились ВЬЕН и ДАВИД, и искусство возродилось.

Здесь мы также находим статую в натуральную величину, представляющую Христа, опирающегося на колонну, выполненную МИШЕЛЕМ АНДЖЕЛО СТОДЦЕМ. Я отмечаю эту статую лишь для того, чтобы заметить, что оригинал, с которого она взята, можно увидеть в Риме, в церкви Санта-Мария-сопра-Минерва, где он пользуется таким необычайным почитанием, что ноготь большого пальца правой ноги, будучи полностью стертым от повторяющихся поцелуев верующих, был заменен серебряным. В конце концов, этот второй ноготь был также стерт, и был помещен третий, медный, который уже несколько изношен. Она была изваяна МИШЕЛЕМ АНДЖЕЛО БУОНАРРОТИ.

Мы испытываем чувство сожаления при виде красивого памятника работы МИШАЛЛОНА, узнав, что он был воздвигнут в память о молодом ДРУЭ, искусном и любезном художнике, остановленном смертью в 1788 году, во время его блестящей карьеры, в раннем возрасте 24 лет. Он оставил после себя три исторические картины, которые являются настоящими шедеврами.

Прекрасная статуя юного Кипариса работы ШОДЕ, самого выдающегося французского скульптора, напоминает нам о полной и элегантной форме прекрасного греческого Вакха, который украшает перистиль прихожей или Зала Введения.

Таким образом, любитель и студент найдут в этом Музее непрерывную хронологию памятников, как античных, так и современных, начиная с тех, что относятся к Древней Греции, дата которых восходит к двум тысячам пятистам годам до нашей эры, чтобы изучить памятники римлян, Нижней Империи, галлов, и оттуда перейти к первой эпохе французской монархии, и наконец проследить все градации, через которые прошло искусство от своей колыбели до своего упадка. Все это грандиозное учреждение завершается просторным садом, который превращен в

ЭЛИЗИУМ.

Там, на зеленой лужайке, среди пихт, кипарисов, тополей и плакучих ив, покоится прах прославленных поэтов МОЛЬЕРА, ЛАФОНТЕНА, БУАЛО и т. д.; ученых ДЕКАРТА, МАБИЛЬОНА, МОНФОКОНА и т. д., заключенный в саркофаги; там они до сих пор получают дань уважения, которую человечество обязано талантам и добродетели.

Но постойте! Отметьте гробницу ученой и нежной ЭЛОИЗЫ. Ее останки, хотя ранее были соединены с останками ее возлюбленного, впоследствии были разделены, и спустя триста лет они теперь воссоединены.

Здесь одна добрая могила объединяет их несчастное имя, и прививает ее любовь бессмертную к его славе.

С улыбкой на губах ЭЛОИЗА, кажется, вздыхает по объекту своей пылкой привязанности, в то время как несчастный АБЕЛЯР, холодно возлежащий, все еще комментирует Троицу. Параклет, будучи проданным и снесенным, ЛЕНУАР, со всей чувствительностью поклонника гения, извлек кости АБЕЛЯРА и ЭЛОИЗЫ из того монастыря и поместил их здесь, в погребальной часовне, частично построенной из остатков их древнего жилища.

Таков МУЗЕЙ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ. Когда он будет завершен, ибо некоторые ценные образцы искусства еще предстоит добавить, он станет одним из самых интересных учреждений в Париже, а возможно, и в Европе, особенно если рассматривать его с точки зрения совершенствования современной скульптуры и, могу добавить, архитектуры. Никакое здание не может быть лучше приспособлено, чем монастырь, для учреждения такого рода. Торжественный мрак монастырей соответствует настроению ума, когда мы размышляем о смертности, присущей смене веков, и меланхолия, которую он внушает, находится в полном унисоне с нашими чувствами, когда мы созерцаем надгробные памятники, напоминающие нам о действиях прославленных усопших.

Этот Музей очень обширен, три двора и большой сад, которые в настоящее время составляют всю его территорию, занимают площадь в три тысячи семьсот шестьдесят две туазы. ЛЕНУАР, однако, недавно представил Первому консулу план его расширения без каких-либо дополнительных расходов на строительство, добавив к нему соседний отель де Буйон. Он предлагает, чтобы был новый вход со стороны набережной, представляющий просторный двор, украшенный статуями, установленными в регулярном порядке; и чтобы помещения на первом этаже были распределены следующим образом:

Для коллекции портретов всех знаменитых людей Франции.

Для хронологической серии доспехов всех эпох.

Для полной коллекции французских медалей.

Для библиотеки, сформированной исключительно из книг, необходимых для получения знаний о памятниках, содержащихся в этом Музее.

Когда я рассматриваю изуродованное состояние, в котором большинство этих памятников было найдено при первом формировании этого интересного учреждения, и вижу совершенство, в котором они теперь предстают; когда я отмечаю вкус и суждение, проявленные при распределении и внутреннем устройстве различных залов этого богатого музея; когда я узнаю из печатных документов по этому вопросу о строгой экономии, которая соблюдалась при приобретении или реставрации большого числа памятников, тем более ценных, что они иллюстрируют историю искусств; я признаюсь, что теряюсь в догадках, чем больше восхищаться в Хранителе: его мужеством, рвением, настойчивостью или проницательностью. Действительно, только сочетание этих качеств могло преодолеть трудности и препятствия, которые он преодолел.

Я добавлю, что любезный характер и приятные манеры ЛЕНУАРА в равной степени заслуживают благодарности и уважения ценителя, студента или любознательного незнакомца.

ПИСЬМО XXVI.

Paris, December 1, 1801.

Я был очень доволен на днях, оказавшись в компании некоторых из тех людей, которых (заимствуя выражение лорда Терлоу, говорящего об Уоррене Гастингсе) я знал только так, как знаю Александра, по величию их подвигов; людей, чьи имена будут переданы потомству и будут сиять с выдающимся блеском в военных анналах Франции.

Генерал А----и уже пригласил меня пообедать с ним, чтобы встретиться с генералом Б----ром; но в назначенный день последний, будучи министром военного ведомства, будучи вынужденным принимать лорда Корнуоллиса, вечеринка была отложена до 8 фримера (20 ноября), когда, помимо генерала Б----ра, генерал А----и собрал за своим столом несколько известных людей. Среди других были генерал М----рд, который командовал правым крылом армии Неаполя под началом Макдональда, в чем он отличился как храбрый солдат; и Д----ттес, главный врач восточной армии. Этот офицер здравоохранения, как здесь называют медицинских работников, недавно вернулся из Египта, где его мастерство и внимание к своим профессиональным обязанностям снискали ему всеобщее восхищение.

В столь приятном обществе время пролетело быстро, пока не прибыл генерал Б----р. Было поздно, то есть около семи часов, хотя приглашение гласило ровно пять, как час обеда. Но в Париже всегда предполагается, что министр задержан по официальным делам, имеющим первостепенное значение перед любым другим соображением. Когда меня представили генералу Б----ру, он немедленно вступил со мной в разговор о лорде Корнуоллисе, которого он знал по американской войне, служив в штабе Рошамбо при осаде Йорктауна. Еще в тот период Б----р прославился своим мастерством в военной науке. Невозможно было созерцать этих выдающихся офицеров, не вспоминая, насколько сильно их страна была обязана проявлению их талантов в различных важных случаях. Эти воспоминания заставили меня восхититься той мудростью, которая поставила их на должности, для которых они оказались столь исключительно квалифицированными. В Англии места обычно ищут для людей; во Франции людей ищут для мест.

В семь часов был объявлен обед, и он был превосходным, как по качеству, так и по количеству. «Быстро» было девизом, и все гости, казалось, привыкли к спешке. Разница между продолжительностью такой трапезы в наши дни и тем, что было до революции, показывает, как постоянно люди становятся рабами моды. Если бы БОНАПАРТ был похож на Лукулла в своей приверженности удовольствиям праздничного стола, я не сомневаюсь, что было бы верхом шика сидеть спокойно два или три часа после обеда. Но Первый консул, как говорят, умерен, почти до воздержания; он встает из-за стола менее чем через полчаса; и этот обычай теперь почти универсален в Париже, особенно среди великих людей на должностях. Две элегантные подачи и десерт были быстро съедены; все время, затраченное на поедание не знаю скольких хороших блюд и питье разнообразных отборных вин, не превышало тридцати пяти минут. В конце трапезы кофе был подан компании в соседней комнате, после чего опера «Тарар» стала аттракционом вечера.

Я уже упоминал вам, что генерал А----и вложил мне в руки «Историю Южного канала», написанную им самим. Из прочтения этой интересной работы следует, что один из его предков был первым, кто задумал идею того канала, который был не только спланирован им, но и полностью завершен под его непосредственным руководством. Сообщив свой план Рике, последний представил его Кольберу, и, после того как он был одобрен Людовиком XIV, стал подрядчиком всех работ того знаменитого предприятия, которое он не дожил до завершения. Рике, однако, не довольствуясь тем, что извлек из предприятия все преимущества чести и вознаграждения, жадно вырвал у первоначального проектировщика награду славы, столь дорого заработанную неустанным трудом тридцати последовательных лет. Эти факты изложены в самом ясном свете в вышеупомянутой работе, в которой я внимательно изучал планы генерала А----и по улучшению этого знаменитого канала, когда был самым приятным образом прерван.

Я выразил генералу желание узнать характер учреждения, директором которого он является, в то же время предупредив его, что это желание не распространяется ни на что, что не может быть с приличием предано гласности. Он любезно пообещал, что я буду удовлетворен, и сегодня утром я получил от него очень дружелюбное письмо, сопровождаемое следующим отчетом о

ВОЕННОМ ДЕПО.

Генеральное Депо или хранилище карт и планов войны и т. д. было основано ЛУВУА в 1688 году. Это был знаменитый период, когда Франция, достигнув высочайшей степени великолепия, обеспечила свою славу результатами администрации, просвещенной во всех своих отраслях.

В начале своего учреждения Военное депо было не более чем архивом, где собирались и сохранялись в порядке мемуары генералов, их переписка, еще несовершенные отчеты и следы предшествующих военных операций.

Многочисленные ресурсы, предоставляемые только этой коллекцией, помощь и преимущества, извлекаемые из нее при каждом случае, когда было необходимо исследовать военную систему или определить важную операцию, подсказали идею собрать ее в форме и классификации более методичной. Большее внимание и точность были проявлены в обогащении Депо всем, что могло бы дополнить теоретические работы и практические разъяснения всех отраслей военного искусства.

Маршал ДЕ МАЙЕБУА, который был назначен директором этого учреждения в 1730 году, был одним из первых авторов существующего ныне порядка. Классификация поначалу состояла только в формировании регистров переписки генералов в соответствии с датой, различая ее по разным войнам. Она была разделена на две части: первая содержала письма генералов, а вторая — протоколы или оригиналы ответов короля и его министров. К каждому тому было добавлено резюме содержания и, в регулярной последовательности, журнал военных операций года. Эти тома, числом свыше двух тысяч семисот, содержат документы с XI века до конца последней американской войны; но серия совершенна только с 1631 года. Это была ценная шахта для исследования историографа; и, действительно, хорошо известно, что «Мемуары Тюренна и Конде», «История войны 1741 года» и часть фрагментов «Очерка о нравах и истории народов» Вольтера были скомпилированы и составлены из оригинальных писем и мемуаров, хранящихся в Военном депо.

Географические инженеры тогда не существовали как корпус. Топографией занимались изолированные офицеры, побуждаемые к тому довольно поверхностным изучением математики и вкусом к рисованию; потому что это было для них средством получения более выгодных должностей в штабах армий: но отсутствие центральной точки, различие систем и методов, не позволявшее направлять операции к одному и тому же принципу, так же как и к одной и той же цели, топография, мало поощряемая, делала лишь медленный прогресс, когда М. ДЕ ШУАЗЕЛЬ учредил как особый корпус офицеров, которые применили себя к практике этой науки. Депо было поручено направлять и собирать труды нового корпуса. Эта власть удвоила полезность Депо: ее результаты имели самое мощное влияние во время войны с 1757 по 1763 год.

Генерал-лейтенант ДЕ ВО, который сменил маршала ДЕ МАЙЕБУА на посту директора Военного депо, задумал и выполнил план, предназначенный сделать еще более знакомыми и безопасными многочисленные документы, собранные в этом учреждении. Он сначала сократил из «Военных переписок и мемуаров» все утомительные повторения и ненужные детали; затем он классифицировал остальное под заголовком другой армии или операции, не подчиняя себя никакому другому порядку, кроме простой хронологии; но он заставил каждый том предварять очень кратким историческим резюме, чтобы позволить читателю уловить сущность оригинальных мемуаров и документов, текст которых был верно скопирован в теле каждого тома. Таким образом он расположил все военные события от Германской войны в 1677 году до мира 1763 года. Этот анализ составляет сто двадцать пять томов.

Легко представить, насколько более интересными стали эти исторические тома благодаря дополнению, которое произошло примерно в ту же эпоху, трудами географических инженеров, занятых в армиях. Военный человек, имея в то же время возможность следовать комбинациям генералов с выполнением их планов, усваивает без труда принципы, которым следовали великие капитаны, или совершенствуется на точном отчете об ошибках и просчетах, которые так естественно совершать в критических случаях.

Когда все учреждения старого режима шатались или находились под угрозой революционного шторма, были предложены меры по сохранению Военного депо, и к концу 1791 года оно было переведено из Версаля в Париж. Вскоре новая система правления, война, объявленная императору, и предвиденное возгорание Европы способствовали приданию новой важности этому учреждению. Одинокое, посреди общего ниспровержения, оно сохранило ценную коллекцию военных и топографических трудов монархии, рукописей величайшей важности и корпус информации всякого рода относительно ресурсов и страны держав, уже враждебных или находящихся на грани того, чтобы стать таковыми. Вся полезность, которая могла бы проистекать из Депо, была тогда ощутима, и было сочтено необходимым дать ему новую организацию.

Военное депо, однако, достигло бы лишь несовершенно цели своего учреждения, если бы к его топографическому сокровищу не была добавлена богатейшая, а также прекраснейшая коллекция в Европе всякой географической работы, пользующейся хоть каким-то уважением. Первые эпохи революции значительно облегчили увеличение его богатств такого рода. Общий импульс, запечатленный в сознании французской нации, побуждал каждую волю к полезным жертвам. Частные кабинеты, владевшие редчайшими картами, отдавали их правительству. Подавление монастырей и аббатств заставило течь к центру географические богатства, которые они сохраняли в безвестности, вредной для прогресса этой важной науки: и таким образом Военное депо получило одну из богатейших коллекций в Европе. Правительство, кроме того, завершило ее передачей великой карты Франции КАССИНИ, начатой в 1750 году, вместе со всеми материалами, составляющими элементы этого грандиозного труда. Больно добавить, что незадолго до того периода (в 1791 году) корпус географических инженеров, который один мог дать полезность таким ценным материалам, был подавлен.

Тем временем внезапные изменения в административной системе рассеяли ученые общества, занятые астрономией или математическими науками. Национальная обсерватория была заброшена. Знаменитые астрономы, прикрепленные к ней, не имели точки сбора: они не могли посвятить себя своим трудам иначе как посреди величайших трудностей; жалованье, им причитающееся, не выплачивалось; многочисленные наблюдения, продолжавшиеся два столетия, были на грани прерывания.

Военное депо тогда стало убежищем этих достойных людей. Это учреждение возбудило и получило перепроверку измерения дуги меридиана, чтобы служить основой для единообразия весов и мер, которые правительство желало установить.

МЕШЕН, ДЕЛАМБР, НУЭ, ТРАНШО и ПЕРНИ были отправлены в разные места от Барселоны до Дюнкерка. После того как они установили на каждой конечности этой линии базу, измеренную с величайшей точностью, они должны были впоследствии продвигать свои треугольники, чтобы подняться к средней точке линии. Эта операция, которая послужила для исправления нескольких ошибок, которые отсутствие совершенства в инструментах заставило внести в измерение меридиана КАССИНИ, может считаться одной из самых знаменитых работ, которые ознаменовали конец XVIII века.

Установление системы управления в соответствии с конституцией III года (1795) разделило различные элементы, которые Военное депо сумело сохранить. Был учрежден Совет долгот; был сформирован Национальный институт, чтобы заменить Академию наук и т. д. Военное депо было восстановлено исключительно в своих древних прерогативах. За два года до этого оно было вынуждено формировать новых географических инженеров, и ему удалось довести число достаточно высоко, чтобы удовлетворить потребности четырнадцати армий, которые Франция имела впоследствии на ногах. Эти офицеры, будучи заняты на службе в штабах, никакой важной работы не предпринимали. Но с 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799) Консулы Республики уделяли особое внимание географическим и топографическим операциям. Новые границы французской территории требуют, чтобы карта ее была продолжена; и новая политическая система, вытекающая из всеобщего умиротворения, делает необходимым точное знание государств союзников Республики.

Военное депо формирует различные секции географов, которые в настоящее время заняты составлением точных карт четырех объединенных департаментов: Пьемонта, Савойи, Гельвеции и части Италии, заключенной между Адидже и Аддой. Одна секция, совместно с баварскими инженерами, составляет топографическую карту Баварии: другая секция приводит в исполнение военные съемки и другие топографические труды, заказанные генералом МОРО с целью формирования карты Швабии.

Депо только что опубликовало отличную карту Тироля, уменьшенную с карты ПЕЙЗАНА, к которой были добавлены наблюдения, сделанные шевалье ДЮПЕ и ЛА ЛЮСЕРНОМ. Оно заставило возобновить продолжение великолепной карты окрестностей Версаля, называемой «Карта охот», шедевра топографии и исполнения во всех искусствах, относящихся к этой науке. С V года (1795) оно также сформировало библиотеку, состоящую из более чем восьми тысяч томов или рукописей, самых редких, а также самых уважаемых, касающихся каждой отрасли военного искусства в целом.

Хотя в предыдущем отчете генерал А----и, с той скромностью, которая является характеристикой высшего разума, полностью умолчал о своих собственных неустанных усилиях, я узнал из лучшего источника, что Франция вскоре, вероятно, извлечет весьма значительные преимущества из активности и таланта, привнесенных им как директором в каждую отрасль Военного депо, и примером чего он послужил в своем собственном лице.

Придавая импульс внутренним трудам Депо, единственная цель генерала А----и состоит в том, чтобы заставить это учреждение потерять свое парализующее назначение архива, в котором время от времени литераторы могли бы приходить собирать информацию относительно некоторых периодов национальной или иностранной истории. Он придерживается мнения, что эти материалы должны быть извлечены из забвения и приведены в действие теми самыми лицами, которые, имея опыт войны, лучше других способны организовать ее элементы. Инструкция и метод, являясь основами хорошей администрации, применения искусства и науки, так же как и их совершенствования, он задумал идею объединения в классической работе изложения знаний, необходимых для руководства Депо, для географических инженеров, штабных офицеров, военных в целом и историков. Это, следовательно, цель «Мемориала Военного депо», периодической работы, находящейся сейчас в руках, которая станет руководством для каждого учреждения такого рода, направляя с методом различные труды, используемые в применении математических и физических наук к топографии и к тому искусству, которое из всех других имеет наибольшее влияние на судьбу империй: я имею в виду искусство военное. Улучшения, к которым оно все еще восприимчиво, будут указаны в «Мемориале», и каждая новая идея, предложенная по этому вопросу, будет там критически исследована.

Переписывая очерк генерала А----и об этом чрезвычайно интересном учреждении, я не могу не размышлять о поразительном контрасте, который оно представляет, с точки зрения географических богатств, даже полвека назад, позорной бедности в этой области, которая примерно в тот же период преобладала в Англии и остро ощущалась при планировании наших военных экспедиций.

Я помню, как мне рассказывал покойный лорд Хау, что, когда он был капитаном «Магнанима» в Плимуте и был срочно вызван в Лондон в 1757 году, чтобы командовать морской частью экспедиции к побережью Франции, Георг II и весь кабинет министров казались очень удивленными его требованием предоставить карту той части вражеского побережья, против которой была направлена экспедиция. Ни в помещении, где заседал совет, ни в каком-либо соседнем не было такого документа; даже в Адмиралтействе не удалось найти ничего, кроме посредственной карты побережья: что касается прилегающей страны, то она была так мало известна в Англии, что, когда британские войска высадились, их командир не знал расстояния до соседних деревень.

В последние годы, действительно, мы упорядочили эти дела лучше; но, судя по обстоятельствам, кажется, что мы все еще крайне недостаточно осведомлены в географических и топографических знаниях; хотя мы не совсем так плохо информированы, как во времена некоего герцога, который, будучи Первым лордом казначейства, спрашивал, в какой части Германии находится Огайо?

P.S. Чтобы дать вам одним взглядом полное представление о коллекциях Военного депо и о том, что они предоставили во время войны для службы правительства и армий, я закончу свое письмо, заявив, что, независимо от восьми тысяч избранных томов, среди которых есть ценная коллекция атласов, двух тысяч семисот томов старых архивов и свыше девятисот картонов или картонных коробок современных оригинальных документов, Депо обладает ста тридцатью одним томом и семьюдесятью восемью картонами описательных мемуаров, состоящих по крайней мере из пятидесяти мемуаров каждый, четырьмя тысячами семисот гравированных карт, каждой из которых имеется от двух до двадцати пяти экземпляров, исключительно тех, что напечатаны в Депо, и свыше семи тысяч четырехсот ценных рукописных карт, планов или чертежей маршей, сражений, осад и т. д.

По приказу правительства оно предоставило в ходе войны семь тысяч двести семьдесят восемь гравированных карт, двести семь рукописных карт или планов, шестьдесят один атлас различных частей земного шара и свыше шестисот описательных мемуаров.

Сноска 1: ФРАНСУА АНДРЕОССИ; который был прапрадедом нынешнего французского посла при нашем дворе.

Сноска 2: 25 апреля 1792 года был опубликован регламент, декретированный королем относительно общего руководства Военным депо. Ежегодный расход учреждения в то время составлял 68 000 франков, но географический и исторический отделы не были заполнены. Примечание автора.

Сноска 3: Агентство карт было назначено Национальным собранием, чтобы классифицировать эти материалы и расположить их в полезном порядке.

Сноска 4: В упомянутый момент (1793), нехватка географических инженеров, ощущавшаяся, как только армии выступили в поле, три бригады были сформированы, каждая состоящая из двенадцати человек. Состав Военного депо был увеличен пропорционально его важности: умные офицеры были помещены туда; и не менее тридцати восьми человек были заняты во внутренней работе, то есть в рисовании планов кампаний, осад и т. д. Примечание автора.

Сноска 5: Тот бурный период, рассеяв тогдашнего директора и его помощников, Военное депо оставалось некоторое время без офицеров, способных вести его образом, полезным для страны. Тем временем потребности возрастали, и военные операции ежедневно становились все более важными, когда в 1793 году КАРНО, тогда член Комитета общественного спасения, сформировал частный кабинет топографии, элементы которого он извлек из Военного депо. Это был первый импульс, данный этим ценным коллекциям. Примечание автора.

Сноска 6: Принц Карл занят в Вене формированием коллекции книг, карт и военных мемуаров с целью учреждения Депо для обучения штабных офицеров австрийской армии. Испания также начала организовывать систему военной топографии по подражанию французской. Португалия следует примеру. Что мы делаем в Англии?

ПИСЬМО XXVII

Paris, December 3, 1801.

В это время года, когда ноябрьские ветры полностью обнажили деревья, лишив их последних листьев, а зима вступила в свои седые права, сад Тюильри теряет большую часть своей былой привлекательности. К тому же, прогулки там сейчас напоминают ежедневное посещение театра: встречаешь одни и те же лица так часто, что зрелище вскоре становится монотонным. Поэтому ради разнообразия и физических упражнений я время от времени направляю свои стопы вдоль

БУЛЬВАРОВ.

Это название дано прогулочным аллеям, которыми Париж частично окружен на протяжении шести тысяч восьмидесяти четырех туазов.

Они делятся на Старые и Новые. Старые, или Северные бульвары, обычно называемые Большими бульварами, были заложены в 1536 году; предполагалось, что, будучи защищенными рвами, которые должны были быть вырыты, они послужат укреплениями против англичан, разорявших Пикардию и угрожавших столице. Отсюда, вероятно, и этимология их названия: «бульвар», как всем известно, означает «бастион».

Как бы то ни было, протяженность этих Старых бульваров составляет две тысячи четыреста туазов от улицы Конкорд до площади Свободы, где прежде находилась Бастилия. Впервые они были обсажены деревьями в 1660 году и разделены четырьмя рядами деревьев на три аллеи: средняя аллея предназначена для экипажей и всадников, а две боковые — для пешеходов.

Здесь, по обе стороны, собрано все, что только может придумать изобретательность для развлечения праздного гуляки или отдыха делового человека. Места общественных увеселений, бродячие музыканты, выставки разного рода, храмы, посвященные любви или удовольствиям, воксхоллы, бальные залы, великолепные отели и другие изящные постройки и т. д. Даже кофейни и таверны здесь имеют свои тенистые беседки и приятный оркестр. Таким образом, в Париже всегда можно пообедать под аккомпанемент музыкального ансамбля без дополнительных расходов.

Новые бульвары, расположенные к югу, были закончены в 1761 году. Их протяженность составляет три тысячи шестьсот восемьдесят три туаза от Обсерватории до Дома инвалидов. Хотя они спланированы почти так же, как и Старые, между ними мало сходства; каждый из них имеет совершенно особый облик.

На Новых бульварах аллеи длиннее и шире, а деревья, соответственно, лучше растут. Там открывается сельский вид, а воздух чист; взору предстают возделанные поля с растущим хлебом. Впрочем, ближе к городу стоит несколько красивых домов; были построены даже маленькие театры, но успеха они не имели. Это было не их место. Зато некоторые кегельбаны и чайные сады, недавно открытые и оборудованные качелями и т. д., летом привлекают немало публики определенного круга.

В этом квартале редко встретишь экипаж, почти никогда — нарядно одетых людей, зато часто попадаются добропорядочные горожане в сопровождении всей семьи, столь же простые в одежде, сколь и в манерах. Влюбленные со своими дамами, ищущие уединения, также посещают эту тихую аллею; и время от времени сюда забредает бедный поэт — не для того, чтобы нагулять аппетит, а чтобы привести в порядок свои стихи.

До революции Старые бульвары от ворот Сен-Мартен до театра Фавар были местом встреч элегантных дам, которые по воскресеньям и четвергам медленно прогуливались там взад и вперед в своих экипажах, подобно тому как наши красавицы делают это в Гайд-парке; с той лишь разницей, что если их поклонники не сопровождали их, они обычно следовали за ними, чтобы обменяться многозначительными взглядами или предаться любовным беседам. Насколько я понимаю, летним местом отдыха современных элегантных дам в последние годы стал участок от угла улицы Гранж-Бательер до улицы Мон-Блан, где дамы занимали свои места. Поскольку это привлекало множество «мюскаденов», этот участок бульвара не так давно получил название «Маленький Кобленц».

Почти в середине Северного бульвара стоят два здания, воздвигнутые благодаря тщеславию Людовика XIV. В удовлетворении этой страсти «Король-Солнце» находил утешение от своих многочисленных поражений и разочарований; а поскольку век, в который он жил, был богат великими людьми — несомненно, благодаря поощрению, которое он им оказывал, — его проявления тщеславия были хорошо подкреплены их выдающимися талантами. До его правления в Париже было несколько ворот, но некоторые из них были снесены, а вместо них Людовиком Великим были воздвигнуты триумфальные арки в подражание римским, в ознаменование его подвигов. И это в то время, когда союзники могли бы всерьез дойти до Парижа, если бы не дали маршалу Виллару своей медлительностью возможность переломить ход их побед на равнине Денен. Таково было происхождение

ВОРОТ СЕН-ДЕНИ.

Великолепие архитектуры ставит их в ряд первых общественных памятников Парижа. Они представляют собой триумфальную арку, стоящую отдельно, подобно аркам древних: ее диаметр и высота составляют семьдесят два фута; она была возведена в 1672 году Бюлле по проектам Блонделя.

По обе стороны от главного входа возвышаются две скульптурные пирамиды, украшенные трофеями оружия, как со стороны предместья, так и со стороны города. Под каждой из этих пирамид находится небольшой боковой проход для пешеходов. Арка украшена двумя барельефами: тот, что обращен к городу, изображает переправу через Рейн, а другой — взятие Маастрихта.

На фризе с обеих сторон раньше можно было прочесть LUDOVICO MAGNO крупными буквами из позолоченной бронзы. Эта надпись удалена, а вместо нее помещены слова «Свобода, Равенство, Братство».

Приезжая из Кале, вы въезжаете в Париж через ворота Сен-Дени. Именно через ворота Сен-Дени короли и королевы совершали свой торжественный въезд. В таких случаях дома на всех улицах, по которым они проезжали, украшались шелковыми драпировками и гобеленами вплоть до собора Нотр-Дам. Ароматные воды наполняли воздух в виде фонтанов, а из различных общественных источников текли вино и молоко.

Фруассар рассказывает, что при въезде Изабеллы Баварской на улице Сен-Дени было устроено изображение облачного неба, густо усеянного звездами, откуда спустились два ангела и нежно возложили ей на голову очень богатую золотую корону, украшенную драгоценными камнями, одновременно распевая стихи в ее честь.

Именно по этому случаю Карл VI, желая увидеть свою будущую невесту, решил смешаться с толпой, сидя верхом на лошади позади своего фаворита Савуази. Проталкиваясь вперед, чтобы приблизиться к ней, он получил от сержантов, расставленных для сдерживания толпы, несколько сильных ударов по плечам, что вызвало большое веселье вечером, когда этот случай пересказывали в присутствии королевы и ее дам.

Двигаясь вдоль бульвара на восток, на небольшом расстоянии от ворот Сен-Дени, вы прибываете к

ВОРОТАМ СЕН-МАРТЕН.

Хотя эту триумфальную арку нельзя сравнить с предыдущей по великолепию, она была тем не менее выполнена теми же мастерами и возведена в 1674 году. Она прорезана тремя проемами, центральный из которых имеет ширину восемнадцать футов, а два других — девять. Все сооружение, имеющее пятьдесят четыре фута в высоту и ширину, рустовано, а в пазухах арки расположены четыре барельефа: два, обращенные к городу, изображают взятие Безансона и разрыв Тройственного союза; а те, что обращены к предместью, — взятие Лимбурга и поражение немцев под эмблемой орла, отбитого богом войны. Эти барельефы увенчаны антаблементом дорического ордера, над которым возвышается аттик. Ворота Сен-Мартен являются главным въездом в Париж со стороны Фландрии.

На западной оконечности этого Северного бульвара, напротив улицы Конкорд, стоит недостроенная церковь под названием Ла-Мадлен, на кладбище которой были погребены не только тела Людовика XVI, его супруги и сестры, но и большая часть жертв, погибших на гильотине.

На пространстве между Ла-Мадлен и Старой улицей Тампль, я не преувеличу, если скажу, что иногда можно увидеть до пятидесяти бродячих фокусников обоих полов. Все они варьируют формы своего искусства. У некоторых есть столы, увенчанные флагами с таинственными знаками; у других — колеса с делениями, подходящими для любого возраста и профессии. Один носит мантию, покрытую иероглифами, и предсказывает вам судьбу через длинную трубку, передающую звук прямо в ухо; другой предлагает вам выбрать из пачки квадратный листок белой бумаги, который покрывается знаками в тот момент, когда его бросают в кувшин, кажущийся пустым. Секрет этого заключается в следующем:

Кувшин содержит немного сульфида калия, а слова написаны ацетатом свинца. Воздействие наружного воздуха на сульфид калия высвобождает сероводородный газ, который, воздействуя на оксид свинца, проявляет знаки, до этого бывшие невидимыми.

Здесь философы-парижане останавливаются перед передвижным прилавком астролога, который увенчал его совой как эмблемой своей магической мудрости. Многие из них принимают это животное за диковинку, привезенную из чужих стран; ибо они редко способны отличить летучую мышь от ласточки.

«Эта птица из Китая, милый?» — спрашивает дородная дама своего пожилого мужа, лавочника с улицы Сен-Дени. — «Не знаю, любовь моя», — отвечает тот. — «Какие у нее глаза, — продолжает она, — она, должно быть, видит гораздо лучше нас». — «Нет, — кричит стоящий рядом крестьянин, — хоть глаза у нее и большие, она средь бела дня не отличит корову от теленка».

Дама продолжает осмотр научного хранилища, и фокусник с важным видом предлагает ей за два су вытянуть девиз из колеса Мерлина. «Возьми один, дорогая, — говорит муж, — я хочу знать, любишь ли ты меня». Жена краснеет и колеблется; муж настаивает; она отказывается и хочет продолжить прогулку, говоря, что это все глупости. — «Ну и что, если глупости? — возражает муж. — Я заплатил, так что возьми девиз, чтобы порадовать меня». На этот раз дама в полном замешательстве; наконец она соглашается и дрожащей рукой вытягивает карточку из магического колеса: муж с нетерпением и уверенностью разворачивает ее и читает слова: «Мой молодой любовник верен и будет верен». — «Что, черт возьми, это значит?» — восклицает старый муж, совершенно сбитый с толку. — «Это ошибка, — говорит фокусник, — дама опустила руку не в тот ящик; она вытянула девиз из колеса для молодых девушек, а не для замужних женщин. Пусть мадам вытянет еще раз, она больше ничего не заплатит». — «Нет, господин фокусник, — отвечает лавочник, — этого достаточно. Я не верю в такую чепуху; но в другой раз, мадам, будьте осторожны, чтобы не совать руку не в тот ящик». Толстая дама с лицом красным, как огонь, следует за мужем, который уходит ворча, и легко заметить по их жестам, что роковой девиз посеял раздор в семье и подтвердил подозрения лавочника.

Независимо от этих прорицателей будущего, углы улиц и стены общественных площадей оклеены объявлениями, рекламирующими книги с секретами, симпатическими расчетами чисел в лотерее, толкованием снов в отношении этих чисел, а также различными способами гадания и интерпретации предзнаменований.

Во все времена чудесное преобладало над простой истиной, и Кумская сивилла привлекала любопытных в больших толпах, чем Сократ, Платон или любой другой философ имели учеников за все время своего существования.

В Париже науки действительно делают быстрые успехи, несмотря на дурачества псевдофилософов, которые разгуливают по улицам и здесь, на бульварах, как и в других частях города, демонстрируют уроки физики.

У одного есть электрическая машина и пузырьки, наполненные фосфором: за два су он дает вам легкий разряд и дарит маленький пузырек.

Дальше вы встречаете камеру-обскуру, эффект которой тем больше удивляет зрителей, что объекты, представленные внутри нее, обладают движением, которого они не находят в обычной оптике.

Там вы видите телескоп с двойным преломлением: за два су вы наслаждаетесь его эффектом. С любой стороны вы помещаете любой объект, и хотя между двумя стеклами вводится шляпа, доска или ребенок, помещенный объект не кажется от этого менее четким и ясным для глаза человека, смотрящего через противоположное стекло. Пьер увидел и не может поверить своим глазам: Жак хочет увидеть и, увидев, приходит в экстаз: следующей подходит Фаншон, которая остается остолбеневшей. Энтузиазм становится всеобщим, и свидетели их восторга готовы сойти с ума от того, что у них нет двух су в кармане.

У другого парня, наконец, есть микроскоп, красоту и, прежде всего, эффекты которого он превозносит: он не будет описывать причины, которые их производят, потому что он с ними не знаком; но при условии, что он адаптирует свои уроки к пониманию тех, кто его слушает, это все, что ему нужно. Иногда можно услышать, как он говорит окружающим: «Господа, дайте мне ползающее насекомое, и за один су я покажу его вам размером с мой кулак». Иногда также, к несчастью для него, насекомое, которое он требует, легче найти среди части его слушателей, чем деньги.

P.S. За вышеприведенное описание парижских фокусников я обязан г-ну Пюжу.

ПИСЬМО XXVIII.

Paris, December 4, 1802.

В одном из ваших предыдущих писем вы задали мне вопрос на тему, которую, хотя она и не ускользнула от моего внимания, я желал обойти, пока не смогу получить по ней точную информацию. Я сделал это; и спешу представить вам следующий очерк, который даст вам довольно верное представление о

ФРАНЦУЗСКИХ ФОНДАХ И ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ.

Учтенный или консолидированный долг называется

TIERS CONSOLIDÉ (КОНСОЛИДИРОВАННАЯ ТРЕТЬ),

поскольку это консолидированная треть государственного долга, остальные две трети которого были возмещены в 1797 и 1798 годах облигациями двух третей. Он приносит доход в пять процентов, выплачиваемый раз в полгода в Банке Франции. Выплата процентов в настоящее время задерживается на шесть месяцев. Но намерение правительства состоит в том, чтобы, выплатив наличными проценты за целый год, в будущем платить сразу по наступлении срока.

Дни выплаты — 1 жерминаля (23 марта) и 1 вандемьера (23 сентября).

Эти ценные бумаги, купленные по нынешней цене от 55 до 60, приносили бы от восьми до девяти процентов. Общее мнение таково, что они вырастут до 80; и поскольку это основной вид ценных бумаг и стандарт государственного кредита, в интересах правительства поддерживать их цену, что должно быть его постоянной задачей.

Существует Caisse d'amortissement, или Амортизационный фонд, для специальной цели погашения этих ценных бумаг, эффект которого, хотя и не известен точно, вскоре должен стать весьма значительным. Tiers Consolidé можно продать и передать в любой момент и с незначительными расходами. Он не подлежит налогообложению и не открыт для арестов, ни по основной сумме, ни по процентам.

Для покупки не требуется никаких формальностей; но для получения процентов или продажи необходимо предъявить доверенность. Установленное правило состоит в том, что продавец всегда сохраняет свое право на проценты за полгода к следующему установленному сроку выплаты, так что тот, кто покупает в интервале между мартом и сентябрем, имеет право на проценты, начинающиеся только с 23-го числа последнего месяца; а тот, кто покупает между сентябрем и мартом, получает свой первый дивиденд только 23-го числа следующего сентября.

TIERS PROVISOIRE (ВРЕМЕННАЯ ТРЕТЬ).

Это долг, еще не внесенный в реестр, который состоит из временных требований кредиторов эмигрантов, подрядчиков и различных других держателей требований к правительству.

Tiers Provisoire должен быть внесен в реестр до 1 вандемьера XII года Республики (23 сентября 1803 года) и с этого дня будет приносить пять процентов годовых; так что, если отбросить опасность какого-либо пересмотра в промежутке и опасность любого другого изменения, по нынешней цене от 15 до 50 он дешевле, чем Tiers Consolidé, к которому примерно через восемнадцать месяцев он будет во всех отношениях приравнен.

BONS DE DEUX TIERS (ОБЛИГАЦИИ ДВУХ ТРЕТЕЙ),

это бумаги, выпущенные с целью возмещения сокращенных двух третей государственного долга и первоначально применимые для покупки национальных домов и поместий во французских колониях, которые впоследствии было приказано финансировать под пять процентов; так что цена этого вида бумаг полностью зависит от цены Tiers Consolidé, и если предположить, что последняя составляет 60 франков за сто, то Bon de deux Tiers стоил бы 3 франка. Однако нет никаких надежд, даже самых отдаленных, что правительство когда-либо восстановит Bons de deux Tiers до их первоначальной стоимости.

BONS DE TROIS QUARTS (ОБЛИГАЦИИ ТРЕХ ЧЕТВЕРТЕЙ),

так называются, поскольку были выпущены с целью возмещения трех четвертей процентов пятого и шестого годов Республики (1797–1798 гг.). Они во всех отношениях приравнены к предыдущим ценным бумагам.

COUPONS D'EMPRUNT FORCÉ (КУПОНЫ ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ЗАЙМА).

Это квитанции, выданные правительством лицам, которые внесли вклад в различные принудительные займы. Эти бумаги также приравнены к двум последним видам, с той разницей, что они обычно считаются менее священным требованием и поэтому ликвидируются с большими трудностями. Держатели этих трех видов требований ускоряют их ликвидацию и консолидацию, и они, очевидно, правы, делая это.

QUARTS AU NOM ET QUART NUMÉRAIRE (ЧЕТВЕРТИ ИМЕННЫЕ И ЧЕТВЕРТИ НАЛИЧНЫЕ).

Эти бумаги так называются, поскольку были выпущены с целью возмещения четверти дивиденда пятого и шестого годов Республики (1797–1798 гг.). Обычно считается, что это весьма священное требование к правительству будет профинансировано полностью.

RACHATS DE RENTE (ВЫКУП РЕНТЫ),

это название дано погашению бессрочных аннуитетов, причитающихся частным лицам от правительства, под привилегированную ипотеку на земельные владения; указанные аннуитеты были выпущены правительством во времена большой нужды с целью обеспечения немедленных и неотложных событий.

Эти бумаги являются не только простой государственной гарантией, но и специально обеспечены ипотекой на владения лица, которое должно выплачивать аннуитет правительству и которое в любое время имеет право выкупить его по цене от двадцати до двадцати пяти лет выплат. Требования такого рода, обеспеченные ипотекой на весьма привлекательные владения вблизи столицы, можно было получить менее чем за 60 процентов; что при пятипроцентном доходе и с дополнительным преимуществом, в некоторых случаях, задолженности за один или два года, приносило бы от восьми до девяти процентов.

После Tiers Consolidé, Rachats de Rente особенно заслуживают внимания; действительно, этот долг носит столь надежный и священный характер, что правительство выделило значительную его часть на специальные цели и нужды больниц и школ; два вида учреждений, которые всегда должны быть защищены от всех превратностей и которые, какой бы ни была форма или характер правительства, должны поддерживаться и уважаться.

ACTIONS DE LA BANQUE DE FRANCE (АКЦИИ БАНКА ФРАНЦИИ).

Это доли в Национальном банке Франции, которые ограничены числом тридцать тысяч и первоначально стоили по одной тысяче франков каждая; таким образом, они образуют капитал в 30 000 000 франков, или 1 250 000 фунтов стерлингов, и обеспечивают следующее:

Дивиденд, который в настоящее время, со времени основания, в среднем составляет от восьми до десяти процентов, возникающий из прибыли от дисконтирования.

Прибыль от четырех до пяти процентов больше на дисконтировании бумаг, которые каждый держатель акции осуществляет в Банке по ставке полпроцента в месяц, или шесть процентов за весь год.

Нынешняя цена акции составляет около тысячи двухсот франков, что можно считать приносящим:

80 francs;dividend paid by the Bank on each
share.
30 francs;certain profits according to the
present discount of bills.
110 francs; per share 10-10/11 per
cent.

Actions de la Banque de France, хотя и подвержены, как и все ценные бумаги, влиянию правительства, однако гораздо более независимы от него, чем любые другие, и тем более надежны, что Национальный банк не только состоит из всех первых банкиров, но и поддерживается основными купцами страны. Эти инвестиции в настоящее время очень выгодны и, безусловно, обещают большие конечные преимущества. Дивиденды выплачиваются двумя полугодовыми взносами.

ACTIONS DE LA CAISSE DE COMMERCE, ET ACTIONS DU COMPTOIR COMMERCIAL (АКЦИИ ТОРГОВОЙ КАССЫ И АКЦИИ ТОРГОВОГО ПРИЛАВКА).

Caisse de Commerce и Comptoir Commercial — это два учреждения, работающие по одному плану и предоставляющие, насколько это возможно, те же преимущества, что и Банк Франции: единственная разница заключается в следующем:

Эти последние два, насколько это возможно для коммерческого учреждения, независимы от правительства и более независимы, чем Банк Франции, поскольку акции не считаются государственным фондом.

Акции Caisse de Commerce, ограниченные числом две тысячи четыреста, первоначально стоили 5000 франков, а сейчас стоят 6000. Держатель каждой акции, кроме того, подписывает оборотные векселя на сумму пять тысяч франков, которые составляют бумажную валюту Банка и за оплату которых указанный держатель нес бы ответственность, если бы Банк прекратил платежи.

Акции Comptoir Commercial все еще выпускаются администраторами учреждения. Число акций пока не ограничено: цена каждой акции составляет тысячу пятьсот франков (около 60 фунтов стерлингов), а план и преимущества почти полностью аналогичны таковым двух последних упомянутых учреждений.

Банк Франции, Caisse de Commerce и Comptoir Commercial проводят дисконтирование три раза в неделю. Первый — бумаги банковских домов и основных коммерческих домов, владеющих банковскими акциями; второй — бумаги оптовых торговцев всех классов; и третий — бумаги розничных торговцев всех описаний; и в обороте, который составляет 100 миллионов франков (около 4 миллионов фунтов стерлингов) в месяц, как говорят, в течение последнего месяца не было протестов на сумму 20 000 франков.

BONS DE L'AN VII ET DE L'AN VIII (ОБЛИГАЦИИ VII И VIII ГОДОВ).

Это название, применяемое к бумагам, выпущенным с целью выплаты дивидендов по долгу в течение седьмого и восьмого годов Республики.

Эти облигации не заслуживают дальнейшего внимания, кроме того, что они все еще составляют часть плавающего долга и являются предметом предполагаемой ликвидации в конце настоящего резюме. Поэтому нет необходимости говорить о них больше.

ARRÉRAGES DES ANNÉES V ET VI (ЗАДОЛЖЕННОСТИ V И VI ГОДОВ).

Это задолженности, причитающиеся таким держателям ценных бумаг, которым в течение пятого и шестого годов Республики дивиденды не были выплачены в Bons de trois Quarts и Quart Numéraire, упомянутых в статьях IV и VI этого очерка. Я также отмечаю их как составляющие существенную часть вышеупомянутой предполагаемой ликвидации в конце очерка и лишь добавлю, что общее мнение состоит в том, что они будут профинансированы.

К предыдущим основным инвестициям и требованиям к правительству можно добавить следующие:

Coupes de Bois (Вырубки леса). Cédules Hypothécaires (Ипотечные свидетельства). Rescriptions de Domaines Nationaux (Предписания на национальные владения). Actions de la Caisse des Rentiers (Акции Кассы рантье). Actions des Indes (Акции Индий). Bons de Moines et Réligieuses (Облигации монахов и монахинь). Obligations de Reçeveur (Обязательства сборщика).

Однако они почти полностью не заслуживают внимания и лишь изредка дают возможности для спекуляций. О последних (Obligations de Reçeveur) необходимо заметить, что это ежемесячные акцепты, выпущенные генеральными сборщиками всех департаментов, которые правительство передало пяти банкирам, ответственным за предоставление денег для текущего обслуживания, в качестве обеспечения их авансов, и которые обычно дисконтируются по ставке от 7/8 до одного процента в месяц.

Я завершу этот краткий, хотя и точный очерк французских фондов общим отчетом о государственном долге и описанием аннуитета, который, как предполагается, держал иностранец до революции и который, чтобы стать Tiers Consolidé, должен пройти регулярный процесс сокращения и ликвидации.

National Debt.
 Francs.
Consolidated Stock (Tiers Consolidé)
38,750,000
Floating Debt, to be consolidated, about
23,000,000
Life Annuities 20,000,000
Ecclesiastical, Military, and other Pensions
19,000,000
 
 100,750,000
 
The value of a franc is something more than 10d. English
money: according to which calculation, the National Debt of France is in round
numbers no more than£4,000,000

Предполагаемая ликвидация аннуитета в 100 фунтов стерлингов, или 2400 ливров турнуа, принадлежавшего иностранцу до войны и еще не ликвидированного.

 Francs.
Original Annuity2,400
Tiers Consolidé

Bons de deux Tiers
2,400

Фактическая стоимость всего, включая просроченные дивиденды по сегодняшний день, следующая:

 Francs.
Tiers Consolidé as above,

800 francs sold at 60
francs9,600
Bons de deux Tiers, ditto

1600 francs sold at 3
francs48

Задолженности с первого года Республики по пятый (с 23 сентября 1792 года по 23 сентября 1797 года) должны быть выплачены в ассигнатах и не имеют никакой ценности.

Arrears of the fifth and sixth years supposed to be
liquidated so as to afford 25 per cent of their nominal value, about
600
Arrears in Bons for the year VII, valued at 50 per cent
loss 400
Arrears of the year VIII, due in Bons, valued at 25 per cent
loss 600
Arrears of the year IX, due in specie
600
Arrears of the year X, of which three months are nearly elapsed
200
 
Total of the principal and interest of an original annuity of 2,400
livres, reduced (according to law) to 800
12,248
Or in sterling, circa £500
 

Я почти забыл, что вы не раз просили меня объяснить точную стоимость современного франка. Вы можете быть уверены, что следующее верно.

Денежная единица — это серебряная монета весом пять граммов, содержащая десятую часть сплава и девять десятых чистого серебра. Она называется франк и делится на децимы и сантимы: ее стоимость относится к стоимости старого ливра турнуа в пропорции 81 к 80.

 Value in livres tournois.
  liv. sous.
deniers.
Franc1 0
3     
Décime   2
0.3  
Centime    
2.43

ПИСЬМО XXIX.

Paris, December 7, 1801.

На большом ежемесячном параде 15-го числа прошлого брюмера я видел Первого консула в основном верхом: по этой причине я решил воспользоваться парадом 15-го числа текущего месяца фримера, чтобы получить возможность рассмотреть его ближе. В таких случаях в Тюильрийский дворец допускаются только офицеры в полной форме, если у них нет билетов, которые распределяются в определенном количестве по усмотрению губернатора. Генерал А----и прислал мне билеты сегодня утром к десяти часам, и около половины двенадцатого я отправился во дворец.

Дойдя до вестибюля из сада Тюильри, вы поднимаетесь по парадной лестнице налево, которая ведет вас в караульное помещение над ней в центральном павильоне. Отсюда вы входите в апартаменты Первого консула.

В дни большого парада первая комната предназначена для офицеров вплоть до звания капитана и лиц, допущенных по билетам; вторая — для штаб-офицеров; третья — для генералов; и четвертая — для государственных советников и дипломатического корпуса. На востоке окна этих апартаментов выходят на двор, где собраны войска; в то время как на западе они открывают прекрасный вид на сад Тюильри и аллею, ведущую к заставе Шайо. В первой комнате окна, выходящие на парад, были заняты людьми, стоявшими в пять или шесть рядов, некоторые из которых, как мне сообщили, были достаточно терпеливы, чтобы удерживать свои места в течение двух или трех часов, и среди них было несколько дам. Здесь гренадеры консульской гвардии образовали своего рода коридор от двери до двери. Я обнаружил, что обе стороны этого коридора настолько переполнены, что с готовностью принял приглашение знакомого мне шефа бригады сопровождать его во вторую комнату; это, заметил он, было не более чем привилегией, на которую я имел право. Эта комната тоже была переполнена; но она представляла собой блестящее зрелище благодаря большому разнообразию и богатству мундиров собравшихся здесь штаб-офицеров, на фоне которых мой был полностью затмений. Кружева или вышивка не ограничиваются только мундирами, куртками и панталонами, но распространяются на портупеи и даже на сапоги, которые повсеместно носят военные. Действительно, все иностранные послы признают, что ни один из приемов при европейских дворах не может соперничать по великолепию с приемами Первого консула.

Моей первой заботой при входе в эту комнату было занять место, которое позволило бы мне беспрепятственно наблюдать за БОНАПАРТОМ. Около двадцати пяти минут первого его выход был объявлен привратником. Сразу после этого он вышел из внутренних апартаментов в сопровождении нескольких высокопоставленных офицеров и, быстро пройдя через все остальные комнаты, направился с непокрытой головой на парад, порядок которого я описал вам в предыдущем письме. В этот раз, однако, он длился дольше из-за раздачи почетного оружия, которое Первый консул вручает собственной рукой тем героям, которые отличились в сражениях за свою страну.

Эта часть церемонии, которую я вчера видел на параде, естественно, вызвала в моем уме следующий вопрос, так часто обсуждаемый: «Являются ли военные успехи французов следствием новой системы операций и новой тактики или просто эффектом слепого мужества массы людей, ведомых вождями, чьи решения определялись лишь присутствием духа и обстоятельствами?»

Последний метод объяснения их побед часто принимался, и французских генералов упрекали в том, что они расточают жизни тысяч ради достижения неважных преимуществ или исправления незначительных ошибок.

Иногда, действительно, кажется, что убийственное упрямство приносило им успехи, к которым благоразумие не проложило путь; но, безусловно, французы могут похвастаться и памятными днями, когда талант прокладывал дорогу мужеству, когда обширные планы, сочетающиеся с суждением, выполнялись с настойчивостью, когда ресурсы находились в те страшные моменты, в которые Победа, парящая над полем битвы, оставляет исход конфликта сомнительным, пока внезапная мысль, луч гения, не склоняет ее в пользу генерала, таким образом вдохновленного, и тогда можно сказать, что искусство торжествует над искусством, а доблесть над доблестью.

И откуда взялось большинство этих генералов, которые проявили это вдохновение, если я могу так выразиться? Некоторые, как известно, вышли из школ юриспруденции; некоторые — из изучения искусств; а другие — из торговых контор, а также из низших чинов армии. До революции не допускалось, по крайней мере в этой стране, что такие источники могут дать людей, способных однажды стать арбитрами битв и судеб империй. До того периода все те французы, которые отличились на поле боя, посвящали себя с младенчества профессии оружия, рождались рядом с троном, блеск которого они составляли, или в той касте, которая присвоила себе исключительное право защищать свою страну. Слава солдата не принималась во внимание; и рядовой должен был быть больше чем героем, чтобы быть замеченным так же, как второй лейтенант.

Люди размышляющие, видя, как старая тактика терпит неудачу против успешных попыток, против энтузиазма, эффекты которого неисчислимы, изучали, не направляют ли новые идеи какие-то новые средства; ибо было бы не менее абсурдно отдавать все доблести, чем приписывать все искусству. Но вернемся к основной теме моего письма.

Примерно через три четверти часа БОНАПАРТ вернулся с парада с той же свитой, что и раньше, то есть в сопровождении своих адъютантов, за которыми следовали генералы и штаб-офицеры консульской гвардии, губернатор дворца, генерал, командующий первой военной дивизией, и тот, что во главе гарнизона Парижа. Что касается меня, я почти никого не видел, кроме него самого; один БОНАПАРТ поглощал все мое внимание.

Произошло обстоятельство, которое дало мне возможность наблюдать за Первым консулом с критической тщательностью. Я покинул вторую комнату и занял место перед рядом зевак, близко к складным дверям, которые открывались в первую комнату, чтобы увидеть, как он принимает прошения и меморандумы. БОНАПАРТУ не было нужды бросать взгляды из стороны в сторону, как «Королю-Солнцу», выходящему из мессы, чтобы пригласить просителей приблизиться к нему. Они представлялись в таком количестве, что после того, как он положил шляпу под мышку, обе его руки были полны в одно мгновение. Чтобы иметь возможность принимать другие прошения, он был вынужден передать первые две горсти своим адъютантам. Я хотел бы узнать, что становится со всеми этими бумагами и запирает ли он их в маленький письменный стол, ключ от которого есть только у него, как это было в обычае у Людовика XIV.

Когда БОНАПАРТ подошел к двери второй комнаты, его путь был фактически прегражден дамой, одетой в белое, которая, бросившись к его ногам, грациозно вручила ему меморандум, который он принял с большой видимой любезностью; но все же, по его манере, казалось, желал пройти вперед. Однако толпа была столь значительна и столь увлечена просмотром этой сцены, что гренадеры, расставленные недалеко от места, где это происходило, были вынуждены применить некоторую степень насилия, прежде чем им удалось расчистить проход.

Из всех портретов БОНАПАРТА, которые мы с вами видели в Англии, тот, что написан Маскери и выставлен на Пикадилли, представляет наибольшее сходство. Но что касается его профиля, то за двенадцать су вы можете здесь приобрести его идеальное изображение почти на каждом уличном прилавке. Короче говоря, его черты таковы, что, на мой взгляд, их легко может скопировать любой художник средних способностей. Как бы я ни был некомпетентен в этой задаче, я, как вы просите, попытаюсь сделать набросок его фигуры; хотя я не сомневаюсь, что любой французский клерк, привыкший описывать людей словами, мог бы сделать это с большей справедливостью.

БОНАПАРТ скорее ниже среднего роста, несколько склонен сутулиться и худощав; но, хотя и хрупкого телосложения, он кажется мускулистым и способным переносить усталость; его лоб широкий и затенен темно-каштановыми волосами, которые коротко подстрижены сзади; его глаза того же цвета, полные, быстрые и выпуклые; нос орлиный; подбородок выступающий и заостренный; цвет лица желтоватый, а щеки впалые. Его лицо, которое имеет меланхолический оттенок, выражает много проницательности и размышления: его манера серьезна и обдуманна, но в то же время открыта. В целом его облик объявляет его человеком умеренного и флегматичного нрава; но горячим и упорным в достижении своей цели и нетерпимым к противоречиям. Таково, по крайней мере, суждение, которое я составил бы о БОНАПАРТЕ по его внешнему виду.

Пока я изучал этого человека универсального таланта, мое воображение не бездействовало. Сначала я видел его, охваченного пылом, направляющим штурм тет-де-пона в Лоди; затем диктующим прокламацию беям в Каире и называющим себя другом верных; затем борющимся с кипением своей ярости, будучи отброшенным при штурме Акры; впоследствии я вообразил, что вижу его, как другого КРОМВЕЛЯ, изгоняющим Совет пятисот в Сен-Клу и захватывающим бразды правления: когда он утвердился во власти, я видел его, как ГАННИБАЛА, переходящим Альпы и заставляющим победу уступить ему с трудом завоеванную пальму первенства при Маренго; наконец, он предстал моему воображению в акте братского объятия с Капрарой, легатом Папы, и в то же время предлагающим римскому престолу восстановление католицизма во Франции.

Вольтер говорит, что «никто не был героем в глазах своего камердинера». Мне любопытно узнать, является ли камердинер Первого консула исключением из этой максимы. Что касается публичного характера БОНАПАРТА, то многочисленны, действительно, толкования, которые дает ему голос молвы: одни приписывают ему одного великого человека древности в качестве модели; другие — другого; но многие сравнивают его в некоторых отношениях с ЮЛИЕМ ЦЕЗАРЕМ, поскольку подражатели обычно лучше справляются с копированием недостатков, чем достоинств своих архетипов, будем надеяться, предполагая, что это сравнение справедливо, что Первый консул в одном частном случае никогда не упустит из виду великодушное милосердие того прославленного римлянина, который, если кто-то говорил о нем горько, считал достаточным публично пожаловаться на это обстоятельство, чтобы предотвратить их от упорства в использовании такого языка. «Acerbè loquentibus satis habuit pro concione denunciare, ne perseverarent».

«Характер великого человека, — говорит французский политический писатель, который отрицает справедливость этого сравнения, — подобно знаменитой картине Зевксиса, может быть сформирован только из множества имитаций, и наблюдателю так же мало возможно найти для него единственную модель в истории, как художнику из Гераклеи было невозможно обнаружить в природе идеал той красоты, которую он желал представить[1]». — «Французская революция, — отмечает тот же автор чуть дальше, — возможно, произвела более чем одного ЦЕЗАРЯ или одного КРОМВЕЛЯ; но они исчезли, прежде чем у них появилась возможность дать полный простор своему честолюбию[2]». Время решит вопрос об истинности и беспристрастности этих наблюдений г-на ОТЕРИВА.

Как и на последнем ежемесячном параде, БОНАПАРТ был одет в консульский костюм, то есть в камзол из алого бархата, вышитый золотом: он носил жокейские сапоги, небрежно натянутые поверх белых хлопчатобумажных панталон, и держал в руке треуголку только с национальной кокардой. Я говорю «только», потому что все генералы носят шляпы, отороченные великолепным кружевом и украшенные большим, ветвистым трехцветным пером.

После парада, насколько я понимаю, в дворце обычно соблюдается следующий этикет. Первый консул сначала дает аудиенцию генералам, затем штаб-офицерам, тем, кто принадлежит к гарнизону, и нескольким просителям. Затем он возвращается в четвертые апартаменты, где собираются государственные советники. По прибытии туда посылается уведомление дипломатическому корпусу, который встречается в комнате на первом этаже дворца, называемой Залом послов. Они немедленно направляются в приемную, и после того, как они лично выражают свое почтение Первому консулу, каждый из них представляет ему тех лиц, принадлежащих к их соответствующим нациям, которых они сочтут нужным. Несколько человек были представлены сегодня послом Императорской России и Дании: британский министр, г-н Джексон, еще не представил никого из своих соотечественников, да и не представит, по всей вероятности, так как он лишь временный поверенный. После приема Первый консул обычно дает обед на сто пятьдесят — двести персон, на который приглашаются все, кто получил почетное оружие.

Перед тем как покинуть дворец, я заметил вышеупомянутую даму, которая вручила меморандум, сидящую в одном углу комнаты, всю в слезах и выдающую все признаки тревожного горя: она была бледна, с растрепанными волосами; но, хотя она отнюдь не была красива, ее бедственное положение вызвало живой интерес в ее пользу. Наведя справки, я узнал, что это мадам Бурмон, жена вандейского вождя, приговоренного к пожизненному заключению за нарушение конвенции, в которую он совместно вступил с агентами французского правительства.

Выполнив теперь свою цель, когда толпа несколько рассеялась, я удалился, чтобы насладиться прекрасной погодой прогулкой в

ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ.

Миновав сад Тюильри и площадь Согласия с востока на запад, вы попадаете на это модное место для летних прогулок. Оно засажено деревьями в шахматном порядке, и хотя с определенных точек обзора это придает ему симметричный вид, в других местах рука мастера достаточно искусно скрыта, чтобы обмануть глаз имитацией естественной, небрежной красоты. Французы в целом восхищаются планировкой сада Тюильри и находят его устройство со вкусом, но когда деревья покрываются листвой, все предпочитают Елисейские поля, поскольку они кажутся более сельскими и привлекательными. Это место, которое, как вы можете видеть на плане Парижа, весьма обширно, часто выбиралось для проведения национальных празднеств, для чего оно во многих отношениях подходит лучше, чем Марсово поле. Однако из-за близости к большой дороге листва покрывается пылью, а полное отсутствие воды навевает мысли о сухости. Вид этого освежающего элемента оживляет дух и придает мощную притягательность даже пустынной местности.

На самом деле в это время года Елисейские поля напоминают пустыню, но летом они представляют собой одно из самых приятных зрелищ, какие только можно вообразить. В легких постройках со вкусом выполненной архитектуры вы найдете здесь рестораторов и прочих, у которых можно приобрести всевозможные закуски, а также залы, где «веселый танец» поддерживается с немалым воодушевлением. Установлены качели и карусели, а также различные приспособления для упражнений в меткости для тех, кто любит бег с кольцом и другие игры. Между дорогой, ведущей к Этуаль, Булонскому лесу и т. д., и той, что окаймляет Сену, ранее называвшейся Кур-де-ла-Рен, находится большой участок дерна, где в хорошую погоду, и особенно по воскресеньям, парижская молодежь развлекается игрой в футбол, «тюремные брусья» и большой теннис. Здесь также собираются мальчики и девочки, развивая свою силу и ловкость танцами и разнообразными полезными для здоровья забавами, в то время как их родственники и друзья, сидя на траве, наслаждаются этим интересным зрелищем и образуют вокруг каждой группы круг, который вскоре увеличивается за счет множества восхищенных зрителей.

В тени деревьев, по правую руку, если стоять лицом к западу, в то же время собирается огромное множество людей обоих полов и всех возрастов. Те, кто предпочитает сидеть, а не гулять, занимают три длинных ряда стульев, выставленных напрокат, по три в глубину с каждой стороны, образуя аллею, по которой дефилирует основная масса гуляющих. В такие моменты эту прогулку можно назвать Елисейскими полями из-за количества красивых женщин, которые сюда стекаются. Разнообразие их нарядов и фигур, удовлетворение, которое они выражают, видя и будучи увиденными, их страстное желание нравиться, составляющее их счастье и счастье нашего пола, триумф, оживляющий лица тех, кто затмевает своих соперниц, — все это создает разнообразную и забавную картину, которая приковывает внимание и рождает тысячу мыслей об искусстве и кокетстве женщин, а также о том, что красота теряет или приобретает, принимая вечно изменчивые капризы моды. Здесь, погожим летним вечером, как мне говорят, можно увидеть дам, демонстрирующих почти такую же роскошь в одежде, какая была в дни монархии. Существенная разница лишь в том, что дорога в центре сейчас не заполнена, как в те времена, блестящими экипажами, хотя каждый день, кажется, приносит увеличение числа частных карет. У входа на Елисейские поля установлены знаменитые группы нумидийских коней, которых сдерживают их энергичные и искусные погонщики — два шедевра современного искусства, скопированные с группы Монте-Кавалло в Риме. По приказу Директории эти статуи были привезены из Марли, где они украшали террасу. Каждая из них высечена из блока безупречного каррарского мрамора. На пьедестале, на котором они стояли в этой некогда королевской резиденции, было выгравировано имя COSTOU, 1745, без какого-либо христианского имени: но так как было два брата с такой фамилией, Николя и Гийом, уроженцы Лиона, и оба превосходные скульпторы, стало предметом сомнения, кем из них были выполнены эти шедевры, хотя один умер в 1733 году, а другой в 1746 году. Предполагается, однако, что братская дружба побудила их разделить славу, возникшую от этих выдающихся произведений, и что они работали над ними сообща, пока смерть не оставила выжившему задачу завершить их совместный труд.

Кому бы из двоих ни принадлежала заслуга исполнения, несомненно, что огненный, неукротимый дух лошадей, а также проявление мощи и торжество силы их погонщиков выражены очень удачно. Этот сюжет часто давал повод для сравнения политикам. «Эти статуи, — говорят некоторые наблюдатели, — кажутся эмблемой французского народа, над которым необходимо держать крепкую руку». — «Следует опасаться, — добавляют другие, — что вожжи, которые погонщики держат столь мощной рукой, слишком слабы, чтобы сдержать этих неукротимых животных».

Сноска 1: De l'Etat de la France, à la fin de l'an VIII, стр. 270. Вернуться к тексту

Сноска 2: Там же, стр. 274. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XXX.

Paris, Dccemler 8, 1801.

Вы просите, чтобы я оказал вам любезность и подробно рассказал о средствах, применяемых для переноса с деревянной основы на холст тех знаменитых картин, о которых я упоминал в своем письме от 13-го числа прошлого месяца. Как и многое другое, что кажется простым, когда узнаешь суть, таков и этот процесс, но от этого он не становится менее искусным и сложным в исполнении.

Таков большой недостаток искусства живописи, что, в то время как другие творения гения могут пережить смену эпох, создания кисти вверены тленному дереву или холсту. Из-за воздействия тепла, влажности, различных испарений, которым они могут быть неосторожно подвергнуты, и даже незаметного пренебрежения при грунтовке панели или ткани, шедевры рискуют исчезнуть навсегда. Счастливы же тогда искусства, что это бесценное открытие было недавно доведено до столь высокой степени совершенства и что реставрация нескольких капитальных картин, будучи доверенной людям не менее искусным, чем просвещенным, увенчалась успехом, позволив спасти их от надвигающегося и неизбежного разрушения.

Из всех плодов французских завоеваний не было привезено из Ломбардии, Рима, Флоренции или Венеции ни одной картины, которая не была бы покрыта слоем грязи, вызванным дымом восковых свечей и ладана, используемых в церемониях католической религии. Поэтому их необходимо было очистить и отремонтировать, ибо привезти их во Францию, не приведя в состояние, пригодное для выставки, не имело бы большего смысла, чем оставить их в Италии. Одной из тех, что особенно привлекла внимание Администрации ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ ИСКУССТВ, была знаменитая картина РАФАЭЛЯ, взятая из церкви delle Contesse в Фолиньо и с тех пор известная под названием

МАДОННА ДИ ФОЛИНЬО.

Этот шедевр находился в столь плачевном состоянии распада, что французские комиссары, отобравшие его, были вынуждены наклеить на него бумагу, чтобы предотвратить осыпание чешуек, которые загибались на многих участках поверхности, во время его транспортировки в Париж. Короче говоря, если бы не вмешалась спасительная рука искусства, этот и другие памятники выдающихся способностей итальянской школы, отмеченные разъедающим зубом Времени, вскоре полностью погибли бы.

Поскольку эта картина не могла быть выставлена в поврежденном состоянии, Администрация Музея постановила, что она должна быть отремонтирована. Соответственно, они попросили Министра внутренних дел поручить эту важную операцию комиссарам, выбранным из Национального института. Класс физических и математических наук этого ученого общества назначил для этой задачи химиков ГИТОНА и БЕРТОЛЛЕ, а Класс литературы и изящных искусств назвал художников ВЕНСАНА и ТОНЕ.

Эти комиссары, по согласованию с Администрацией, установив состояние картины, единогласно согласились, что единственным средством спасения будет удаление ее с изъеденной червями панели, на которой она была написана. Кроме того, необходимо было убедиться в безопасности процесса, чтобы, не вызывая опасений у любителей искусств, его можно было применить к другим картинам, которые в этом нуждались.

Отчет четырех вышеназванных комиссаров относительно реставрации «Мадонны ди Фолиньо» был принят классами, к которым они соответственно принадлежат, и должен быть представлен Национальному институту на их следующем публичном заседании 15 нивоза (5 января 1802 года).

Чтобы вы были полностью ознакомлены со всем процессом, я перепишу для вашего удовлетворения ту часть Отчета, которая непосредственно связана с искусством реставрации поврежденных или ветхих картин. Этот труд и успех, которым он сопровождался, поистине являются памятником того, чего могут достичь гений и трудолюбие французов. Всем тем, кто, подобно вам, владеет ценными коллекциями, такая информация не может не быть особенно интересной.

«Желание исправить последствия времени, к сожалению, ускорило разрушение нескольких картин из-за грубой перекраски и плохого лака, которыми была покрыта большая часть оригинальной работы. Другие мотивы также сговорились против чистоты самых красивых композиций: видели прелата, который заставил диссонирующую копну волос скрыть прелести Магдалины».

«Тем не менее, были открыты эффективные средства реставрации: картина, холст которой пришел в негодность, или панель изъедена червями, переносится на свежий холст; грубые мазки чужой кисти исчезают; стертые штрихи восстанавливаются со скрупулезной точностью; и жизнь возвращается к картине, которая была обезображена или приближалась к своему концу. Это искусство достигло большого прогресса, особенно в Париже, и претерпело недавнее улучшение под руководством Администрации Музея; но только с религиозным почтением можно отважиться на операцию, которая всегда может вызвать страх перед некоторым изменением в рисунке или колорите, особенно когда речь идет о реставрации картины РАФАЭЛЯ»[1].

«Реставрацию можно разделить на две части: одна, состоящая из механических операций, цель которых — отделить живопись от основы, на которой она закреплена, чтобы перенести ее на новую; другая, которая заключается в очистке поверхности картины от всего, что может ее потускнить, в восстановлении истинного цвета картины и в исправлении разрушенных частей оттенками, искусно смешанными с первоначальными мазками. Отсюда и характерное разделение механических операций и искусства живописи, которые станут объектом двух частей этого Отчета. Первые особенно занимали внимание комиссаров Класса наук, а последние, требовавшие навыка владения научной кистью, выпали на долю комиссаров Класса изящных искусств».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

«Хотя механический труд подразделяется на несколько операций, он был полностью поручен гражданину АКЕНУ, чьему уму, ловкости и мастерству мы обязаны воздать всяческую похвалу».

«Картина изображает Деву Марию, младенца Иисуса, святого Иоанна и несколько других фигур разных размеров. Она была написана на панели толщиной 1,5 дюйма: трещина простиралась от ее окружности до левой ноги младенца Иисуса: она была шириной 4,5 линии в верхней части и постепенно уменьшалась к нижней: от этой трещины к правому краю поверхность образовывала кривую, наибольший изгиб которой составлял 2 дюйма 5,5 линий, а от трещины к другому краю — еще одну кривую с изгибом в 2 дюйма. Картина местами осыпалась, и большое количество чешуек уже отделилось; живопись, кроме того, была во многих местах изъедена червями».

«Сначала необходимо было сделать поверхность ровной: для этого на живопись наклеили марлю, и картину перевернули лицом вниз. После этого гражданин АКЕН сделал в толще дерева несколько пазов на некотором расстоянии друг от друга, простирающихся от верхней оконечности изгиба до места, где панель представляла более ровную поверхность. В эти пазы он вставил маленькие деревянные клинья; затем он покрыл всю поверхность влажной тканью, которую старался поддерживать во влажном состоянии. Действие клиньев, которые разбухали от влаги против размягченной панели, заставило последнюю принять свою первоначальную форму: оба края вышеупомянутой трещины были сведены вместе, и художник прибег к клею, чтобы соединить две разделенные части. Во время высыхания он уложил дубовые бруски поперек картины, чтобы удержать панель в той форме, которую он хотел ей придать».

«Поскольку высыхание происходило медленно, художник наложил вторую марлю на первую, затем последовательно два слоя серой промокательной бумаги».

«Эта подготовка (которую французские художники называют картонажем), будучи сухой, позволила ему положить картину лицом вниз на стол, к которому он тщательно ее прикрепил; затем он приступил к отделению дерева, на котором была закреплена живопись».

«Первая операция была выполнена с помощью двух пил, одна из которых действовала перпендикулярно, а другая — горизонтально: работа двух пил была завершена, панель оказалась уменьшенной до толщины 4,5 линии. Затем художник использовал рубанок выпуклой формы по ширине: этим инструментом он строгал панель в косом направлении, чтобы снимать очень короткую стружку и избегать волокон дерева: таким образом он уменьшил панель до 2/3 линии в толщину. Затем он взял плоский рубанок с зубчатым железом, действие которого во многом похоже на рашпиль, превращающий дерево в пыль: таким образом ему удалось оставить панель не толще листа бумаги».

«В таком состоянии дерево последовательно увлажняли чистой водой в небольших отсеках, что способствовало его отделению: затем художник отделил его закругленным кончиком ножа».

«Картина, таким образом лишенная всего дерева, представила глазу все симптомы повреждений, которые она претерпела. Она была отремонтирована ранее; и чтобы снова закрепить части, которые грозили отпасть, прибегали к маслам и лакам. Но эти ингредиенты, проходя через промежутки, оставленные такими частями картины, которые превратились в скручивающиеся чешуйки, распространились в имприматуре на пасту, на которой покоилась живопись, и сделали настоящую реставрацию более трудной, не произведя того выгодного эффекта, который от этого ожидался».

«Тот же процесс не годился для отделения частей имприматуры, которые были затвердевшими от лаков, и тех, где паста оставалась несмешанной: необходимо было некоторое время увлажнять первые в небольших отсеках: когда они становились достаточно размягченными, художник отделял их лезвием своего ножа: другие отделялись легче путем увлажнения их фланелью и легкого трения. Потребовалось все мастерство и терпение гражданина АКЕНА, чтобы не оставить ничего чужеродного работе оригинального художника: наконец, контур РАФАЭЛЯ был полностью открыт взору и оставлен сам по себе».

«Чтобы вернуть немного гибкости живописи, которая была слишком пересушена, ее протерли кардочесаным хлопком, пропитанным маслом, и протерли старым муслином: затем свинцовые белила, растертые с маслом, были заменены на месте имприматуры, сделанной пастой, и закреплены с помощью мягкой кисти».

«После того как картина была оставлена сохнуть на три месяца, на имприматуру, сделанную маслом, была наклеена марля, а на последнюю — тонкий холст».

«Когда этот холст высох, картину отделили от стола и перевернули, чтобы удалить с нее картонаж с помощью воды; после завершения этой операции следующим действием было избавление от вида неровностей поверхности, возникающих из-за скручивания ее частей: для этой цели художник последовательно наносил на неровности разбавленную мучную пасту. Затем, положив жирную бумагу на увлажненную часть, он приложил горячий утюг к скрученным частям, которые выровнялись: но только после того, как он использовал самые недвусмысленные признаки для определения подходящей степени нагрева, он решился приблизиться к живописи с утюгом».

«Было видно, что живопись, освобожденная от имприматуры, сделанной пастой, и от всякого постороннего вещества, была закреплена на имприматуре, сделанной маслом, и что неровным частям ее поверхности была придана ровная форма. Этот шедевр еще предстояло прочно нанести на новую основу: для этого необходимо было снова наклеить бумагу, отделить ее от временной марли, которая была наложена на имприматуру, добавить новый слой оксида свинца и масла, приложить к ней марлю, сделанную очень гибкой, а на последнюю, таким же образом покрытую препаратом свинца, — суровый холст, сотканный целиком в один кусок и пропитанный на своей внешней поверхности смолистым веществом, которое должно было соединить его с аналогичным холстом, закрепленным на подрамнике. Эта последняя операция требовала, чтобы корпус картины, освобожденный от картонажа или бумажной лицевой стороны и снабженный новой основой, был точно приложен к холсту, покрытому смолистыми веществами, при этом избегая всего, что могло бы повредить его слишком сильным или неравномерным натяжением, и все же заставляя каждую часть его обширной площади прилипнуть к холсту, натянутому на подрамник. Именно благодаря всем этим процедурам картина была объединена с основой, более долговечной, чем оригинальная, и защищена от несчастных случаев, которые привели к повреждениям. Затем она была подвергнута реставрации, которая является объектом второй части этого Отчета».

«Мы были вынуждены ограничиться указанием последовательных операций, за многочисленными деталями которых мы наблюдали; мы попытались дать представление об этом интересном искусстве, с помощью которого произведения кисти могут быть бесконечно увековечены, только для того, чтобы изложить основания доверия, которое, как нам показалось, оно заслуживает».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

«После того как мы дали отчет о механических операциях, примененных с таким успехом в первой части реставрации картины РАФАЭЛЯ, нам остается рассказать о второй, реставрации живописи, называемой французскими художниками живописной реставрацией. Эта часть не менее интересна, чем предыдущая. Мы обязаны ей исправлением разрушений времени и невежества людей, которые из-за своей неумелости еще больше добавили к ущербу, который уже понес этот шедевр».

«Эта существенная часть реставрации произведений живописи требует от тех, кому она поручена, очень тонкого глаза, чтобы знать, как согласовать новые оттенки со старыми, глубокого знания процедур, применяемых мастерами, и долгого опыта, чтобы предвидеть при выборе и использовании красок, какие изменения время может произвести в новых оттенках, и, следовательно, предотвратить диссонанс, который был бы результатом этих изменений».

«Искусство реставрации картин также требует самой скрупулезной точности, чтобы покрывать только поврежденные части, и необычайной ловкости, чтобы сопоставить работу реставрации с работой мастера и, так сказать, заменить первую грунтовку во всей ее целостности, скрывая работу до такой степени, что даже неопытный глаз не может отличить то, что исходит от руки художника, от того, что принадлежит руке мастера».

«Именно в работе такой важности, о которой мы говорим, друзья искусств имеют право требовать при ее реставрации всей заботы благоразумия и проявления первых талантов. Мы испытываем истинное удовлетворение, сообщая вам о счастливом результате проницательной мудрости Администрации ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ ИСКУССТВ, которая, направив и проконтролировав первую часть реставрации, применила во второй, той, что касается живописи (которую мы называем живописной), гражданина РЕЗЕ, чьи способности в этой области были им давно известны и чей неоднократный успех оправдал их доверие».

Заверив Институт в том, что они считают живописную часть реставрации «Мадонны ди Фолиньо» настолько чистой, насколько это было возможно пожелать, комиссары переходят к тому, чтобы обратить их внимание на некоторые диссонансы в оригинальном замысле и колорите этого шедевра и сделать по нему некоторые критические замечания. Они делают это для того, чтобы предотвратить любые сомнения, которые могли бы возникнуть в умах наблюдателей, и привести их к мысли, что реставрация каким-либо образом повредила работу РАФАЭЛЯ.

Затем они поздравляют себя с тем, что наконец увидели этот шедевр бессмертного РАФАЭЛЯ возвращенным к жизни, сияющим во всем своем блеске, и такими средствами, что не должно оставаться никакого страха относительно повторения тех несчастных случаев, разрушения которых грозили навсегда вырвать его из всеобщего восхищения.

Впоследствии они завершают свой Отчет следующими словами:

«Администрация ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ ИСКУССТВ, которая своими знаниями усовершенствовала искусство реставрации, несомненно, не упустит ничего, чтобы сохранить это искусство во всей его целостности; и, несмотря на неоднократный успех, они не позволят применять его иначе, как к картинам, настолько поврежденным, что есть больше преимуществ в том, чтобы подвергнуть их нескольким рискам, неотделимым от деликатных и многочисленных операций, чем в том, чтобы обречь их на разрушение, которым они угрожают. Приглашение, которое Администрация Музея сделала Национальному институту присутствовать при реставрации «Мадонны ди Фолиньо» РАФАЭЛЯ, является для нас верным залогом того, что просвещенные люди, из которых он состоит, чувствовали, что они обязаны отчетом о своей бдительности всем знатокам в Европе».

Сноска 1: Нелишним будет заметить, что РАФАЭЛЬ использовал краску импасто лишь в немногих своих картинах, из которых «Преображение» — одна из тех, где она наиболее заметна: другие его произведения написаны с большой прозрачностью, краски наложены на белый грунт; что сделало еще более сложной вышеупомянутую операцию. Примечание автора. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XXXI.

Париж, 10 декабря 1801 г.

«Из всех мостов, которые когда-либо были построены, — говорит Стерн, — весь мир, который проезжал по нему, должен признать, что самый благородный — самый величественный — самый легкий — самый длинный — самый широкий, который когда-либо соединял землю с землей на поверхности земного шара, — это

ПОН-НЁФ».

Пон-Нёф, безусловно, самый большой и, благодаря своему расположению[1], самый заметный и самый посещаемый из всех мостов в Париже; но в окрестностях столицы есть один, который превосходит их всех. Это Пон-де-Нёйи.

Первый камень Пон-Нёф был заложен Генрихом III в 1578 году, и фундамент свай начали формировать на противоположной стороне; когда смуты Лиги вынудили ДЮ СЕРСО, архитектора, удалиться в чужие страны. Работа не возобновлялась до правления Генриха IV, который приказал продолжить ее под руководством МАРШАНА; но по разным причинам Пон-Нёф был закончен только в 1674 году.

Длина этого моста составляет тысячу двадцать футов, а ширина — семьдесят два; чего достаточно, чтобы пропустить пять карет в ряд. Он состоит из двенадцати арок, семь из которых находятся со стороны Лувра, а пять — со стороны набережной Огюстенов, простираясь над двумя рукавами реки, которая в этом месте шире из-за их слияния.

В 1775 году парапеты были отремонтированы, а пешеходная дорожка понижена и сужена. СУФФЛО, архитектор Пантеона, воспользовался этой возможностью, чтобы построить на двадцати полумесяцах, которые стоят непосредственно над каждой сваей, столько же ротонд из камня, чтобы служить лавками. Снаружи, над арками, находится двойной карниз, который привлекает взгляд знатока архитектуры, несмотря на свое ветхое состояние, из-за флеронов в античном стиле и голов сильванов, дриад и сатиров, которые служат ему опорами на расстоянии двух футов друг от друга.

Поскольку выступ, образующий проекцию на этом мосту между пятой и седьмой аркой, стоит лицом к площади Дофина, которая была построена Генрихом IV, это было место, выбранное для возведения ему статуи. Это был первый общественный памятник такого рода, который был воздвигнут в честь французских королей. При первой, второй и третьей династиях, вплоть до правления Людовика XIII, если статуя короля и создавалась, то только для того, чтобы быть помещенной на его гробнице или же у портала какой-либо церкви или королевской резиденции, которую он построил или отремонтировал.

Парижане и приезжие привыкли любоваться этой конной статуей Генриха IV, и до революции все сходились на том, чтобы брать его за образец доброты. В доказательство его популярности нам рассказывают в «Картине Парижа», что нищий однажды следовал за прохожим по пешеходной дорожке Пон-Нёф: это был праздник. «Во имя святого Петра, — говорил нищий, — во имя святого Иосифа, во имя Девы Марии, во имя ее божественного Сына, во имя Бога?» Оказавшись перед статуей завоевателя Лиги, «Во имя Анри Катра, — воскликнул он, — во имя Анри Катра?» — «На!» — сказал прохожий и дал ему луидор.

Бесспорно, ни один монарх, когда-либо сидевший на троне Франции, не был так популярен, как Анри Катр; и его популярность никогда не была затмена никем из его преемников. Даже посреди ярости революционного шторма военные все еще питали к его памяти почтение. При вскрытии гробниц в Сен-Дени в 1793 году гроб Генриха IV был первым, который вынесли из склепа Бурбонов. Хотя он умер в 1610 году, его тело было найдено в такой сохранности, что черты его лица не изменились. Солдат, присутствовавший при вскрытии гроба, движимый воинским энтузиазмом, бросился на тело этого воинственного принца и, после значительной паузы восхищения, вытащил свою саблю и отрезал длинный локон бороды Генриха, которая была еще свежей, воскликнув при этом в очень энергичных и поистине военных выражениях: «И я тоже французский солдат! В будущем у меня не будет других усов». Затем, поместив этот ценный локон на свою верхнюю губу, он удалился, выразительно добавив: «Теперь я уверен, что побеждаю врагов Франции, и я марширую к победе».

В Париже все статуи королей пали, в то время как статуя Генриха IV все еще оставалась стоять. Некоторое время было предметом сомнения, следует ли ее снести. «Поэма «Генриада» ходатайствовала в ее пользу», — но, говорит Мерсье, «он был предком клятвопреступного короля». Тогда, и только тогда, эта почитаемая статуя разделила ту же участь.

Обычно считалось, что поступок Равальяка был продиктован фанатизмом или что он был инструментом, использованным маркизой де Верней и герцогом д'Эперноном для убийства этого монарха. Однако, как мне говорят, в рукописи, найденной в Национальной библиотеке, записано, что Равальяк убил Генриха IV, потому что тот соблазнил его сестру и бросил ее, когда она была беременна. Таким образом, время, которое дает ключ к большинству тайн, также разрешило эту историческую загадку.

Эта статуя Генриха IV была установлена 23 августа 1624 года. Оскорбить ее еще недавно считалось бы святотатством; но, будучи изуродованным и растоптанным, этот некогда почитаемый образ нашел свой путь на монетный двор или в пушечно-литейную мастерскую. На его месте теперь стоит элегантная кофейня, откуда можно насладиться прекрасным видом на величественные здания, украшающие набережные, окаймляющие реку.

Любуясь великолепием этого вида, англичанин не может не поразиться множеству прачек, стремящихся изгнать грязь из белья с помощью баттуаров, или деревянных вальков. По обе стороны Сены можно увидеть несколько сотен усердно работающих женщин, выстроившихся в ряд вдоль бортов низких барж, равных по длине нашим западным баржам. Такова сила их рук, что в радиусе полумили воздух оглашается шумом их непрекращающихся ударов. После того как они некоторое время безжалостно бьют белье таким образом, они трут его жесткой щеткой вместо того, чтобы намыливать, так что рубашка, прошедшая через их руки пять или шесть раз, годится только на корпию. Неудивительно, что французы в целом носят грубое белье: мешок из-под хмеля не смог бы долго сопротивляться столь суровому процессу. Однако следует признать, что из этого зла выходит и некоторое добро. Эти прачки незаметно способствуют распространению знаний; ибо, поскольку они постоянно превращают белье в тряпье, они не могут не значительно увеличить поставки этого материала для производства бумаги.

По сравнению с Темзой, даже выше моста, Сена далека от того, чтобы представлять собой оживленное зрелище; несколько плотов с дровами для топлива и некоторые баржи, время от времени находящиеся в движении, изредка нарушают монотонность ее редко волнующейся поверхности. В данный момент ее судоходство затруднено из-за того, что поток вздулся от недавних проливных дождей. Отсюда ожидается большой ущерб для страны, прилегающей к ее берегам. Многие части Парижа затоплены: на некоторых улицах, где должны проезжать кареты, лошади стоят по брюхо в воде; в то время как пешеходы вынуждены пользоваться временными мостами, сооруженными из козел и досок предприимчивыми савойцами. Дурные последствия этого наводнения уже ощущаются, уверяю вас; будучи приглашенным на обед вчера на улицу Сен-Флорентен, я был вынужден сесть в плоскодонку, чтобы добраться до нижней части лестницы; и что было бесконечно более унизительным для хозяина дома, так это то, что погреб стал недоступен — он был лишен удовлетворения угостить своих гостей своим лучшим кларетом.

По правую сторону Пон-Нёф, при переходе через этот мост от набережной Эколь к набережной Конти, находится здание в три этажа, возведенное на сваях, с фасадом, стоящим между первой и второй арками. Оно называется

ЛА САМАРИТЕН.

Над циферблатом находится позолоченная группа, изображающая Иисуса Христа и самаритянку у колодца Иакова, изображенного в виде чаши, в которую падает струя воды, вытекающая из раковины наверху. Под чашей находится следующая надпись:

            
Fons Hortorum Puteus aquarum viventium.

Эти слова Евангелия здесь не без основания применены к назначению этого здания, которое состоит в том, чтобы поставлять воду в сад Тюильри, чьи бассейны от этого не становились менее сухими полгода. Вода поднимается с помощью насоса, а затем распределяется по нескольким водопроводам в Лувр и Дворец Трибуната, а также в Тюильри.

В середине и над аркой находится надстройка из деревянных конструкций, облицованная позолоченным свинцом, где находятся колокола часов и курантов, которые должны играть каждые полчаса.

Это безвкусное сооружение прерывает вид во всех направлениях, и, поскольку оно далеко от того, чтобы быть украшением Пон-Нёф, никто теперь не мог бы пожалеть о его полном удалении. При старом режиме, однако, это было не чем иным, как правительством.

Среди функций губернатора были забота о часах, которые почти никогда не показывали время, и о курантах, которые обычно были неисправны. Когда эти куранты радовали Генриха IV, следует предположить, что они были настроены лучше. Было принято заставлять их играть во время всех публичных церемоний, и особенно когда проезжал король.

«Пон-Нёф — это в городе Париже то же, что сердце в человеческом теле, центр движения и кровообращения: прилив и отлив жителей и приезжих переполняют этот проход таким образом, что для встречи с людьми, которых ищешь, достаточно погулять здесь час каждый день. Здесь занимают свои места мушары, или полицейские шпионы; и когда по прошествии нескольких дней они не видят своего человека, они с уверенностью утверждают, что его нет в Париже».

Такова была оживленная картина Пон-Нёф, нарисованная Мерсье в 1788 году, и такой она действительно была до революции. В настоящее время, хотя этот мост иногда переполнен пассажирами, он, по моим наблюдениям, не представляет той почти постоянной толпы и суеты, которыми он отличался ранее. Теперь нет остановок из-за наплыва карет любого описания, нет трудностей в быстром продвижении сквозь толпу пешеходов. Фруктовщицы, коробейники, разносчики, торговцы, действительно, вместе с бродячими продавцами лотерейных билетов и тизана, кричащие «à la fraiche! Qui veut boire?», здесь занимают свои места, как и раньше, хотя и не в таком количестве.

Но самое заметное уменьшение — среди чистильщиков обуви, которые стоят на проезжей части и, со всеми своими инструментами перед собой, выстраиваются вдоль края очень высокого тротуара. Дероттеры Пон-Нёф когда-то считались мастерами этого искусства: их предусмотрительность была равна их ловкости и быстроте. За весьма умеренную сумму в два льяра они позволяли аббату или поэту предстать в позолоченных апартаментах герцогини. Если шел дождь или лучи солнца были необычайно жгучими, они вкладывали ему в руку зонтик, чтобы защитить экономию его прически во время операции. Их великие покровители исчезли, и вместо постоянной смены клиентов немногие дероттеры, которые остаются на своем старом месте, простаивают полдня из-за отсутствия работы.

Эти савойцы обычно практикуют не одно ремесло, на что указывает вывеска, прикрепленная на коротком шесте над их ящиком с инструментами.

LA FRANCE стрижет собак, стрижет кошек аккуратно, и его жена ходит по городу и по деревне

Измените только имя, и таков, строка за строкой, буква за буквой, самый обычный стиль их объявления. Следует, однако, предположить, что республиканские красавицы завели других любимцев вместо собак и кошек; ибо больше не видно, как в дни королевской власти, честолюбивого или обласканного любовника, несущего на руках болонку своей дамы на публичных прогулках. На самом деле, дело стрижки собак и т. д. кажется таким же мертвым в этой части Парижа, как и чистка обуви. Художники Пон-Нёф, следовательно, пали духом; и веселье, которое раньше сияло на их лицах, теперь сменилось мрачной печалью.

У подножия Пон-Нёф на набережной Ферай офицеры-вербовщики раньше разворачивали свои заманчивые знамена и не упускали ничего, что искусство и хитрость могли придумать, чтобы заманить невежественных, праздных и неосторожных. Средства, которые они иногда использовали, были не менее причудливы, чем разнообразны: любителя вина приглашали в трактир, где он мог напиться; обжору соблазняли видом готовых индеек, кур, колбас и т. д., подвешенных на длинном шесте; а юношу, склонного к распутству, соблазняли порочными прелестями хорошо обученной девицы. Чтобы поддержать эти маневры, вербовщик следовал за объектом своей добычи с мешком денег, которым он время от времени позвякивал, выкрикивая «Qui en veut?», и таким образом армия героев была укомплектована. Почти излишне добавлять, что необходимость в таких уловках устранена нынешним способом набора солдат путем призыва.

Прежде чем мы покинем Пон-Нёф, я должен рассказать вам приключение, которое в 1786 году случилось с нашим другом П----, который сейчас за границей, на должности, связанной с большим доверием и доходом. Он был в то время младшим офицером на половинном жалованье в британской армии и посетил Париж как из соображений экономии, так и из желания овладеть французским языком. Будучи высоким, румяным молодым человеком, однажды переходя Пон-Нёф, он попался на глаза офицеру-вербовщику, который следовал за ним от набережной Ферай до кофейни на улице Сент-Оноре, которую наш англичанин посещал ради чтения лондонских газет. Вербовщик, со всем искусством вербовщика, соединенным со всей вежливостью придворного, подошел к нему под предлогом наличия родственников в Англии и попытался всеми доступными ему средствами втереться в доверие к своему новому знакомому. П----, ради забавы, поощрял рвение вербовщика, который расточал ему всякого рода любезности; персики в коньяке, вместе с самыми изысканными закусками, которые могла предложить парижская кофейня, были предложены ему и приняты: но ни малейшего намека не было сделано на мотив всего этого более чем дружеского внимания. Наконец, вербовщик, подумав, что может рискнуть сломать лед, изобразил в самых ярких красках удовольствия и преимущества военной жизни и искренне заявил, что ничто не сделало бы его таким счастливым, как иметь нашего соотечественника П---- своим товарищем. Не принимая и не отвергая его предложение, П---- попросил немного отсрочки, чтобы обдумать дело, намекнув при этом, что в тот момент было небольшое препятствие для его желания. Вербовщик, как сапер, пообещал устранить его, сжал его руку с радостью и ликованием и удалился, напевая песню того же содержания, что и у сержанта Кайта:

«Приходите, храбрые парни, один к десяти, Но мы все вернемся джентльменами».

Через несколько дней вербовщик снова встретил мистера П---- в его привычном месте встречи; когда, угостив его кофе, ликером и т. д., он перешел прямо к делу, но не преминул ввести в свою речь всякое убедительное обольщение. П----, чувствуя, что его прижали к стене, напомнил вербовщику о препятствии, о котором он упоминал ранее, и, чтобы убедить его в его существовании, вложил ему в руку патент Его Британского Величества. Изумление и замешательство французского вербовщика были так велики, что он не смог дать никакого ответа; но мгновенно удалился, извергая потрясающее восклицание.

Сноска 1: По плану Парижа видно, что Пон-Нёф лежит в западной точке острова, называемого Иль-дю-Пале, и находится, так сказать, в самом центре столицы. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XXXII.

Париж, 13 декабря 1801 г.

В этой веселой столице балы сменяются балами с почти невероятным разнообразием. Их на самом деле огромное количество каждый вечер; так что люди, любящие танцы, имеют полный простор для упражнения своих талантов в Париже. Для меня уже не является сюрпризом, что французские женщины так хорошо танцуют, поскольку я обнаружил, что они часто берут уроки у своего учителя и почти каждую ночь бывают на танцах того или иного рода. Вдобавок к этому, один и тот же набор танцев длится весь сезон, и куда бы вы ни пошли, вы получаете повторение одного и того же. Однако это ни в малейшей степени не умаляет достоинств тех парижских красавиц, которые блистают как первоклассные танцовщицы. Механическую часть дела, как назвал бы ее мистер К----г, они, таким образом, могут приобрести постоянной практикой; но декоративная часть, если я могу так назвать завораживающую грацию, которую они проявляют во всех своих движениях, — это результат изучения, или они получили ее из щедрой руки Природы?

Пока я говорю о балах, я должен сообщить вам, что после частного бала, о котором я дал вам столь подробный отчет, я был на нескольких других, также частных, но другого толка; поскольку удовольствие, а не выгода, было мотивом, по которому они были даны, и компания была более избранной; но по части общей организации я нашел их настолько похожими на предыдущие, что не счел нужным делать какой-либо из них предметом отдельного письма. В этом отношении мадам Рекамье занимает первое место, но хотя ее балы более пышные, балы мадам Субиран более приятные. 21 фримера, то есть вчера, я был на публичном балу самого блестящего рода, который сейчас известен в Париже. Это был первый из балов по подписке, данных в этом сезоне, и по названию помещения, где он проводится, он называется

БАЛ В САЛОНЕ ИНОСТРАНЦЕВ.

Полночь — обычное время для начала подобных развлечений, но из-за длинной вереницы экипажей, высаживавших гостей у этого бала, я смог добраться до места действия, на улице Гранж-Бательер, близ бульваров, лишь около двух часов ночи.

Выйдя из экипажа и предъявив билет, я не сразу смог протиснуться в зал, где уже шли танцы. Зрители здесь были так перемешаны с танцующими, что образовывали вокруг них кайму, подобную раме у картины. Удивительно, что в таких обстоятельствах парижская Терпсихора, отнюдь не смущаясь, требует новых аплодисментов. С математической точностью она оценивает глазом пространство, ограниченное любопытством окружающих. Быстрая, как молния, она устремляется вперед, пока такт не возвращает ее на прежнее место, и она описывает свою орбиту, подобно планете, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Порой ее «легкая, фантастическая ножка» приближается на полдюйма к вашей ступне; более того, вы почти чувствуете ее дыхание на своей щеке, и все же она не коснется вас, разве что краем своей развевающейся туники.

Среди дам я заметил несколько прелестных женщин; одни, которых можно было принять за азиатских султанш, озаряли пространство вокруг себя ослепительным блеском своих украшений; другие, без драгоценностей, но прибегавшие ко всем прочим ухищрениям туалета для украшения своей особы; и лишь немногие, богатые одними лишь природными чарами, подтверждали слова поэта. Истина заставляет меня признать, что шесть или восемь английских дам здесь были полностью затмлены. Ради чести своей страны я хотел бы видеть лучший образец нашего превосходства в женской красоте. Нигде в мире, или, по крайней мере, нигде, где мне доводилось бывать в разных частях света, нет женщин красивее англичанок по цвету лица и чертам. Это факт, который признают сами французы; но, говорят они, в грации нашим соотечественницам нет равных, и я скорее склонен согласиться с этим мнением. В хорошо воспитанной француженке есть легкость, обходительность, желание нравиться и получать удовольствие, что не только делает ее манеры особенно привлекательными, но и влияет на ее походку, жесты, словом, на всю ее манеру держаться, и пленяет восхищением. Ее природная веселость и живость придают чертам лица анимацию, редко встречающуюся у наших английских красавиц, чьими общими чертами являются сдержанность и холодность. Отсюда и то поразительное выражение, которое выгодно подчеркивает грацию французских красавиц.

Хотя память часто подводит меня, когда я хочу удержать имена, мне удалось запомнить имена трех самых примечательных женщин в бальном зале. Поэтому я перенесу их на бумагу, пока не забыл. Мадам принцесса де Санта-Кроче продемонстрировала больше бриллиантов, чем любая из ее соперниц; мадемуазель Леско была лучшей танцовщицей среди нескольких дам, славящихся своим умением танцевать; а мадам Тальен была, в целом, самой красивой женщиной, которую я видел в зале. Возможно, на этом балу были женщины и красивее нее, но они не попали в поле моего зрения.

Я уже видел мадам Тальен в Опере-Буффа и был поражен ее внешностью еще до того, как узнал, кто она такая. Увидев ее снова в Салоне иностранцев, я спросил одну знакомую француженку, чей ум и проницательность выше всяких похвал, нет ли у мадам Т. иных достоинств, кроме ее личной привлекательности? Ответ этой дамы слишком примечателен, чтобы я не повторил его дословно: «В мадам Т., — сказала она, — соединены красота, остроумие, доброта, грация, таланты. В светском мире, где злоба существует во всей своей силе, говорят только о ее непоследовательности, не упоминая о многочисленных актах благодеяния, которые уравновесили, если не стерли, ее слабости. Поверите ли вы, — продолжала она, — что в Париже, на великой сцене проступков, где моральными обязательствами так пренебрегают, где мы ежедневно совершаем поступки, которые осуждаем в других; поверите ли вы, что мадам Т. снова и снова испытывает унижение, будучи лишенной общества той или иной женщины, которой нечем похвастаться, кроме своей порочности, и которая не может привести в свое оправдание ни одного акта доброты или хотя бы снисхождения? Эта картина очень мрачна, — добавила она, — но краски правдивы». — «То, что вы мне рассказываете, — заметил я, — доказывает, что, несмотря на всплеск безнравственности, приписываемый революции, женщине все же необходимо хотя бы соблюдать приличия, чтобы быть принятой здесь в так называемом лучшем обществе». — «Да, действительно, — ответила она; — если женщина пренебрегает этим главным пунктом в Париже, она вскоре обнаружит, что ее положение в светском обществе пошатнулось, и в конце концов ее исключат даже из второстепенных кругов. В Лондоне ваши светские люди не столь строги». — «Если муж предпочитает закрывать глаза на неверность своей жены, — возразил я, — то мир по нашу сторону пролива достаточно любезен, чтобы последовать его примеру. У вас же репутация зависит больше от соблюдения этикета; и, конечно, лицемерие, когда оно раскрывается, приносит обществу больше вреда, чем неприкрытая распущенность». — Затем дама продолжила по поводу предмета моего расспроса: «Если бы некоторые люди услышали меня, — сказала она, — они могли бы подумать, что я нарисовала вам лестный портрет мадам Т., и сказали бы в качестве контраста: когда дьявол состарился, он стал отшельником; но я бы ответила, что в течение нескольких лет не проходило и суток, чтобы люди, которых я могла бы назвать при случае, не начинали свой день с визита к той, кто спасла им жизнь, когда ради достижения этой цели она рисковала собственной».

Вот еще один пример благородной энергии, проявленной женщинами в самые бедственные периоды революции. Не устрашившись ужасов заточения или смерти, их чувствительность побуждала их бросать вызов свирепости кровожадных тиранов, чтобы дать надежду или утешение родителю, мужу, родственнику или другу. Некоторые из этих героинь, будучи в расцвете юности, не довольствуясь сочувствием к несчастьям других, добровольно приносили себя в жертву, лишь бы не пережить тех, чье спасение они ценили выше собственной жизни. Рим может хвалиться своей Порцией или Корнелией, но страницы его истории не могут представить такого возвышения женского характера, какое было продемонстрировано за последние десять лет французскими женщинами. Подобные примеры великодушия, стойкости и величия души заслуживают того, чтобы быть записанными до скончания веков, ибо они делают честь полу и человеческой природе.

Если, согласно шкале парижских развлечений, бал или прием скучен и пресен, à moins qu'on ne manque d'y être étouffé, то каким же огромным должно было быть удовлетворение общества в Салоне иностранцев! Число присутствующих, оцениваемое в семьсот или восемьсот человек, вызвало такую толчею, что перейти из одной комнаты в другую было совсем нелегкой задачей. Разумеется, не было возможности рассмотреть апартаменты во всей красе; однако я увидел достаточно, чтобы заметить, что они образуют элегантно декорированную анфиладу. Некоторые развлекались картами, хотя подавляющее большинство не играло и не танцевало, а было занято беседами со знакомыми. Регулярного ужина не было, но всевозможные сытные закуски можно было приобрести за плату; другие же, поменьше, предлагались бесплатно.

Поскольку билеты не подлежали передаче, а имя предъявителя было вписано в каждый из них, состав общества был гораздо более избранным, чем мог бы быть без такого ограничения. Присутствовало большинство иностранных послов, посланников и т. д., а также многие из самых выдающихся лиц обоего пола в Париже. На этом балу больше внимания уделялось этикету одежды, чем я когда-либо видел здесь в подобных случаях. Дамы, как я уже говорил, были все en grande toilette; а мужчины — в треуголках, в чулках и туфлях, что здесь является новинкой, уверяю вас, так как они по большей части появляются в сапогах. Но что немало удивило меня, так это то, что я заметил нескольких легкомысленных французских юношей, носивших черные кокарды. Если они будут упорствовать в такой нелепости, я буду еще больше удивлен, если они избегут внушения со стороны полиции. Эта мода казалась ignis fatuus текущего момента; она никогда ранее не демонстрировалась публично и, вероятно, будет недолговечной.

Я не могу проститься с этим балом, не сообщив вам об одном обстоятельстве, которое там произошло и которое, ввиду той невероятной доверчивости, которую оно демонстрирует в отношении последствий симпатии, возможно, позабавит вас на мгновение.

Вдова лет двадцати, более достойная восхищения за стройность фигуры, чем за красоту черт лица, по сложившемуся обычаю доверила свой носовой платок заботам друга-мужчины, джентльмена, молодого француза из моих знакомых. После танцев дама, почувствовав, что ей стало жарковато, попросила свой платок, вытерла им лоб и вернула его джентльмену, который снова положил его в карман. Затем он танцевал, но не с ней; и, также разгорячившись, он по ошибке достал платок дамы, который, будучи приложенным к его лицу, произвел, как ему показалось, такой эффект, что, хотя до этого он относился к ней с некоторой долей безразличия, с того момента она завладела всем его вниманием, и он был не в силах обратить свои глаза или даже мысли на какой-либо другой объект.

Некоторые философы, как известно, утверждали, что от всех тел исходит эманация корпускул, которые, вступая в контакт с нашими органами, производят на мозг впечатление, либо более или менее симпатическое, либо прямо противоположного характера. Они говорят вам, например, что из двух женщин, которых вы видите впервые, одна, менее красивая, иногда будет нравиться вам больше, потому что между вами и ею существует большая симпатия, чем между вами и более красивой женщиной. Не пытаясь опровергнуть эту абсурдную доктрину корпускул, я лишь замечу, что этот молодой француз совершенно сражен и заявляет, что ни одна женщина в мире не может сравниться с этой вдовой.

Это обстоятельство напоминает мне о еще более примечательном эффекте, приписываемом подобной причине, который испытал Генрих III Французский. Бракосочетание короля Наваррского, впоследствии Генриха IV, с Маргаритой де Валуа и принца де Конде с Марией де Клев праздновалось в Лувре 10 августа 1572 года. Мария де Клев, тогда прелестное создание всего шестнадцати лет, много танцевав, почувствовав себя нехорошо от жары в бальном зале, удалилась в отдельную комнату, где одна из камеристок королевы-матери, увидев ее в сильном поту, убедила ее полностью сменить платье. Она едва успела выйти из комнаты, как герцог Анжуйский, впоследствии Генрих III, который также много танцевал, вошел туда, чтобы поправить прическу, и, будучи разгоряченным, вытер лицо первым, что попалось под руку, а это оказалась сорочка, которую она только что сняла. Вернувшись на бал, он устремил на нее взгляд и созерцал ее с таким удивлением, как будто никогда прежде ее не видел. Его волнение, его восторг и внимание, которое он начал ей уделять, были тем более необычны, что в течение предыдущей недели, которую она провела при дворе, он казался равнодушным к тем самым прелестям, которые теперь произвели на его сердце впечатление столь теплое и столь длительное. Короче говоря, он стал нечувствителен ко всему, что не относилось к его страсти.

Его избрание на престол Польши, говорят историки, отнюдь не льстило ему, а казалось изгнанием, и когда он был в том королевстве, разлука, вместо того чтобы уменьшить его любовь, казалась, усиливала ее. Всякий раз, когда он писал принцессе, он колол себе палец и писал ей только своей кровью. Как только он узнал о смерти Карла IX, он отправил курьера, чтобы заверить ее, что она скоро станет королевой Франции; и по возвращении все его мысли были направлены на расторжение ее брака с принцем де Конде, чего он рассчитывал добиться, поскольку последний был протестантом. Но это решение оказалось роковым для принцессы; ибо вскоре после этого она была поражена тяжелой болезнью, приписываемой яду, которая унесла ее в цвете лет.

Никакие слова не могут описать отчаяние Генриха по поводу этого события: он провел несколько дней в слезах и стонах; и когда он был наконец вынужден показаться на публике, он появился в глубоком трауре, полностью покрытый эмблемами смерти, вплоть до шнурков на своих туфлях.

Принцесса де Конде была мертва уже более четырех месяцев и похоронена в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре, когда Генрих, входя в аббатство, куда он был приглашен на грандиозное празднество, устроенное там кардиналом де Бурбоном, почувствовал такие сильные трепетания в сердце, что, не будучи в силах вынести их продолжения, он собрался уходить; но они прекратились в одно мгновение, когда тело принцессы было извлечено из гробницы и перенесено в другое место на этот вечер.

Его мать, Екатерина Медичи, убедив его жениться на Луизе де Водемон, одной из самых красивых женщин Европы, надеялась, что она заставит его забыть ту, которую смерть вырвала у него, и он сам, возможно, питал подобную надежду, но мемуары тех времен сходятся в утверждении, что образ принцессы де Конде никогда не был стерт из его сердца, и что до дня его убийства, которое произошло лишь семнадцать лет спустя, какие бы усилия он ни предпринимал, чтобы подавить свою страсть, все они были совершенно тщетны.

Симпатия — это чувство, в которое немногие вкладывают одни и те же идеи. Его можно разделить на три различных вида. Первый, по-видимому, имеет непосредственную связь с чувствами; второй — с сердцем; и третий — с разумом. Хотя нельзя отрицать, что предпочтение, которое мы отдаем той или иной женщине, является результатом одного или другого из них, или даже всех трех вместе; однако анализ наших привязанностей в некоторых случаях настолько сложен, что бросает вызов исследованию разума. Ибо, как поется в старой песне, некоторые любовники

Будут «хныкать и ныть
Из-за лилий и роз,
Из-за глаз, губ и носов,
Или кончика уха».

Короче говоря, я считаю полностью доказанным на примере некоторых мудрейших людей, что чувства часто пленяются чем-то неопределимым, или, словами Корнеля,

«Par un je ne sais quoi — qu'on ne peut exprimer».

ПИСЬМО XXXIII.

Париж, 14 декабря 1801 года.

Я уже говорил вам о Пон-Нёф. К востоку от него, как вы увидите на Плане Парижа, небольшие острова посреди Сены соединены с ее берегами несколькими мостами; в то время как к западу их всего два, хотя проектируется и третий, и до недавнего подъема уровня реки рабочие были заняты забивкой свай для фундамента. Теперь я опишу вам эти два моста, начав с

НАЦИОНАЛЬНОГО МОСТА.

До революции этот мост носил название Королевского моста, поскольку был построен Людовиком XIV, а расходы были покрыты из его личной казны, чтобы заменить деревянный мост, расположенный напротив Лувра, который был снесен льдом в 1684 году. Он считается одним из самых прочных мостов в Париже и до появления моста Согласия был единственным, построенным через реку без использования вышеупомянутых островов. Он стоит на четырех опорах, образуя вместе с двумя устоями пять эллиптических арок красивого изгиба. Пролет центральной арки составляет семьдесят два фута, двух прилегающих — шестьдесят шесть, а двух внешних — шестьдесят. С каждой стороны имеется приподнятый тротуар для пешеходов, посередине которого, я полагаю, достаточно ширины, чтобы пропустить четыре экипажа в ряд.

ГАБРИЭЛЬ взялся за этот мост по проектам МАНСАРА. Работа была уже в стадии завершения, когда на опоре со стороны предместья Сен-Жермен последнему не удавалось отвести воду. Якобинец, не клубный, а монах-якобинец, некий ФРАНСУА РОМЕН, который только что закончил мост в Страсбурге, был вызван королем на помощь французским архитекторам и имел честь завершить остальную часть работы.

Во времена Генриха IV через эту часть реки не было моста, и он часто переправлялся на первой попавшейся лодке. Возвращаясь однажды с охоты в простом охотничьем костюме и имея при себе лишь двух или трех джентльменов, он сел в ялик, чтобы переправиться из предместья Сен-Жермен в Тюильри. Заметив, что лодочник его не узнал, он спросил его, что люди говорят о мире, имея в виду Вервенский мир, который был только что заключен. «Ей-богу! Я не понимаю такого рода мира, — ответил лодочник; — налоги на все, и даже на эту жалкую лодку, с помощью которой мне с трудом удается заработать на хлеб». — «А разве король, — продолжал Генрих, — не намерен облегчить эти налоги?» — «Король — человек довольно добрый, — ответил лодочник; — но у него есть дама, которой непременно нужно иметь так много красивых платьев и безделушек; и это мы платим за все это. Можно было бы не думать об этом так много, если бы она хранила верность только ему; но, говорят, она позволяет целовать себя многим другим».

Генрих IV был так позабавлен этим разговором, что на следующее утро послал за лодочником и заставил его повторить слово в слово перед герцогиней де Бофор все, что он сказал накануне вечером. Герцогиня, сильно раздраженная, хотела его повесить. «Ты глупая женщина, — сказал Генрих; — это бедный дьявол, которого бедность вывела из себя. В будущем он не будет платить налог за свою лодку, и я убежден, что тогда он будет каждый день петь: Vive Henri! Vive Gabrielle!»

Северный конец Национального моста выходит на крыло дворца Тюильри, известное под названием Павильон Флоры. С середины этого моста вы видите город в поразительном ракурсе. Здесь знаменитый маршал де Катина часто имел обыкновение стоять в качестве части своего утреннего развлечения, и, наслаждаясь красотой вида, он открывал свой кошелек для нуждающихся, когда они проходили мимо. Тот философствующий воин часто заявлял, что никогда не видел ничего равного coup d'œil с этой точки. На самом деле, с одной стороны, вы открываете для себя великолепную галерею Лувра, простирающуюся от этого дворца до Тюильри; а с другой — Дворец Законодательного корпуса и длинный ряд других великолепных зданий, окаймляющих набережные на каждом берегу реки.

Эти набережные, числом почти тридцать, облицованы камнем и увенчаны парапетами по грудь, которые в восемнадцати или двадцати различных местах открываются, образуя места для водопоя. Сена, будучи таким образом заключенной в свое русло, никогда не неприятна здесь глазу видом илистых берегов, подобных берегам Темзы, и нос не оскорблен запахом, исходящим от нечистот, которые общие сточные канавы несут в реку.

Галиот из Сен-Клу регулярно отправляется от Национального моста. Раньше, по воскресеньям и праздникам, было очень занимательным зрелищем наблюдать, как парижские обыватели толпятся на этом судне. Те, кто прибывал слишком поздно, прыгали в первую пустую лодку, которая часто переворачивалась либо из-за неумелости лодочника, либо из-за перегрузки. Вследствие таких несчастных случаев лодкам на Сене запрещено брать более шестнадцати пассажиров.

Не так много лет назад поездка в Сен-Клу по воде была важным путешествием для некоторых парижан, как вы можете убедиться, обратившись к картине, которая была нарисована под названием «Voyage de Paris à Saint Cloud par mer, et le retour de Saint Cloud à Paris par terre».

Следуя вдоль берегов Сены на запад, мы далее подходим к

МОСТУ СОГЛАСИЯ.

Этот мост, которого долго ждали и который долго проектировали, был начат в 1787 году и закончен в 1790 году. Его южная оконечность стоит напротив Дворца Законодательного корпуса; в то время как северная выходит на площадь Согласия, откуда он не только получил свое нынешнее название, но и всегда претерпевал все изменения имени, которым подвергалась последняя.

Легкость его внешнего вида менее поразительна для тех, кто видел мост Нёйи, в котором ПЕРРОНЕ, инженер мостов и дорог, так выдающимся образом отличился конструкцией почти плоских арок. Он также является архитектором этого моста, который имеет четыреста шестьдесят два фута в длину и сорок восемь в ширину. Как и Национальный мост, он состоит из пяти эллиптических арок. Пролет центральной арки составляет девяносто шесть футов; боковых — восемьдесят семь; а двух других, близ устоев, — шестьдесят восемь. Под одной из последних есть бечевник для удобства навигации.

Опоры, каждая из которых имеет девять футов в толщину, имеют на своих ледорезах своего рода колонны, поддерживающие карниз высотой пять с половиной футов. Перпендикулярно этим колоннам должны подняться столько же пирамид, которые будут увенчаны парапетом с балюстрадой: во всем этом предполагается проявить не меньшую элегантность мастерства, чем ту, которую представляют арки своей смелостью дизайна и правильностью исполнения.

Переходя через эти мосты, мне часто приходило в голову, как сильно парижане должны завидовать нам положением нашей столицы. Если бы Сена, подобно Темзе, представляла преимущество преодоления умеренных ветров и доставки регулярными приливами произведений четырех частей света к набережным, которые окаймляют ее берега, каким приобретением это было бы для их хилой торговли! Каким удовлетворением для их гордости было бы видеть корабли, разгружающие свои богатые грузы у подножия моста Согласия! Проект Лангедокского канала должен был поначалу представлять, по-видимому, большие препятствия; однако талантом и упорством они были преодолены в то время, когда наука о машинах любого рода была гораздо менее понятна, чем в настоящий момент.

Из отчета Аббона, монаха аббатства Сен-Жермен-де-Пре, следует, что в 885 году шведы, датчане и норманны числом сорок пять тысяч человек пришли осаждать Париж с семьюстами парусными кораблями, не считая мелких судов, так что, по словам этого историка, который был очевидцем факта, река Сена была покрыта их судами на протяжении двух лье.

Юлий Цезарь говорит нам в третьей книге своих «Записок», что во время своего завоевания Галлии в течение одной зимы он построил шестьсот судов из дерева, которое тогда росло в окрестностях Парижа; и что следующей весной он погрузил свою армию, конницу и пехоту, провизию и багаж на эти суда, спустился по Сене, достиг Дьеппа и оттуда переправился в Англию, которую, по его словам, он завоевал.

Около сорока лет назад эта схема привлекла большое внимание. В 1759 году Академия наук, изящной словесности и искусств Руана предложила следующий вопрос на соискание премии: «Не была ли Сена ранее судоходной для судов большего водоизмещения, чем те, которые используются на ней сейчас; и нет ли средств вернуть ей или обеспечить ей это преимущество?» В 1760 году присуждение премии было отложено; представленные мемуары не удовлетворили Академию. В 1761 году, когда новые кандидаты не имели большего успеха, тема была изменена.

Однако, несмотря на это разочарование, мы находим, что 1 августа 1766 года капитан Бертело действительно достиг Королевского моста на судне водоизмещением сто шестьдесят тонн. Когда 22-го числа того же месяца он отправился оттуда, нагруженный товарами, глубина воды в Сене составляла двадцать пять футов, и она была почти такой же, когда он поднимался вверх по реке. Это судно находилось в пути из Руана в Париж семь дней: но год или два назад то же самое путешествие было совершено всего за четыре дня другим судном под названием «Saumon».

Инженеры всегда считали эту схему осуществимой, и смета необходимых работ, подписанная несколькими искусными сюрвейерами, была представлена министерству того времени. Сумма составила сорок шесть миллионов ливров (около 1 916 600 фунтов стерлингов).

Но что может компенсировать отсутствие прилива? Это преимущество, которое с коммерческой точки зрения всегда будет обеспечивать Лондону решительное превосходство над Парижем. Если бы Сена завтра стала судоходной для судов большого водоизмещения, их пришлось бы на значительном расстоянии тянуть против течения или ждать, пока череда благоприятных ветров позволит им преодолеть его через различные изгибы; тогда как ничто не может быть более благоприятным для навигации, чем положение Лондона. Он имеет все преимущества морского порта без его опасностей. Если бы он был расположен ниже по течению, то есть ближе к устью Темзы, он был бы более подвержен оскорблениям со стороны иностранного врага, а также нездоровым испарениям болотистых топей. Если бы он был расположен выше по реке, он был бы недоступен для судов большого водоизмещения.

Таким образом, никакими усилиями человеческой изобретательности или трудолюбия Париж не может соперничать с Лондоном в торговле, даже при допущении, что Франция могла бы произвести столько же людей, обладающих капиталом и духом предприимчивости, в чем наши британские купцы в настоящее время не имеют себе равных.

И все же, не может ли это превосходство в коммерческом процветании привести к нашей гибели, подобно тому как гигантские завоевания Франции могут также проложить путь к ее краху? Увы! Опыт веков доказывает эту печальную истину, которая также была повторена Рейналем: «Торговля, — говорит этот знаменитый писатель, — в конце концов находит свою гибель в богатствах, которые она накапливает, подобно тому как каждое могущественное государство закладывает фундамент своего собственного разрушения, расширяя свои завоевания».

ПИСЬМО XXXIV.

Париж, 16 декабря 1801 года.

Никакая часть обязательства, которое я на себя взял перед вами, так полно не убеждает меня в моем недостатке размышления и не показывает, что мое рвение в то время взяло верх над моим суждением, как мое обещание дать вам некоторые идеи о

ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ.

Теперь я понимаю, что необходимо было прожить во Франции несколько последних лет с твердым намерением наблюдать эту великую империю исключительно с этой единственной точки зрения, чтобы иметь возможность сдержать свое слово достойным вас и предмета образом. Необходимо было бы написать большой том разумных вещей; а в письме я должен изложить их кратко и правдиво; делать наброски быстро, но ясно; короче говоря, выразить положительные результаты, не отклоняясь от абстракций и обобщений, поскольку вы требуете от меня по этому предмету не более чем письма, а не книги.

Я перехожу к делу. Я буду рассматривать литературу в двойном смысле. Во-первых, вещь саму по себе; затем ее связи с науками и людьми, которые правят. В Англии считалось, или, по крайней мере, внушалось в некоторых газетах и периодических изданиях, что литература была полностью уничтожена во Франции за последние двенадцать лет. Это ошибка: ее отклонения были приняты за затмения. Она следовала за революцией через все ее фазы.

При Учредительном собрании литературный гений французов был обращен к политике и красноречию. Остались ценные памятники мимолетного существования этого собрания. МИРАБО, БАРНАВ, КАЗАЛЕС, МОРИ и тридцать других крупных писателей подтверждают эту истину. Ничто не срывалось с их уст или пера, что не несло бы в то же время печати философии и литературы.

При Законодательном собрании и Конвенте учреждения империи словесности мало уважались. Литераторы сами становились жертвами политических столкновений своей страны; но литература постоянно культивировалась в различных формах. Те, кто проявлял себя ее угнетателями, были вынуждены принимать изысканный язык, который может дать только она, и это в то самое время, когда они объявляли ей войну.

При Директории Франция, подавленная тяжестью своих долгих несчастий, впервые обратила свой взор на создание нового здания, посвященного человеческому знанию в целом, под названием Национальный институт. Литература собрала там свои остатки, и те, кто культивирует ее как члены этого учреждения, не недостойны своего звания. Те, кто не допущен в это общество, несмотря на все претензии, наиболее общепризнанные, обязаны этим упущением только моральным или политическим причинам, которых я не мог бы коснуться, не занимаясь лицами, а не самой вещью.

Французская революция, которая сравняла с землей столько гигантских состояний, как говорят (ее сторонники), действительно распространила некоторую степень комфорта среди низших классов. Действительно, если во Франции, как можно предположить, гораздо меньше людей, купающихся в богатстве, то, как я информирован, гораздо меньше и тех, кто томится в нищете. Это наблюдение, если признать его строго верным, может с большой долей уместности быть применено к французской литературе. Во Франции больше нет ВОЛЬТЕРА или РУССО, чтобы держать скипетр литературного мира; но у нее есть ряд литературных степеней общественного интереса или простого развлечения, которые вполне хорошо заполнены. Немногие литераторы остаются без дела, и еще меньше тех, кто ниже своих функций. Место члена Института — это реальная общественная функция, оплачиваемая государством. Именно этой причине и нескольким другим, которые придут вам на ум заранее, мы должны приписать характер серьезности, который литература начинает принимать в этой стране. Ханжество школы ДОРА здесь было бы освистано. Здесь люди не будут ссориться с Грациями; но они больше не будут приносить им никаких жертв за счет здравого смысла.

В этой литературной республике все еще существуют, как вы можете себе представить, те же страсти, та же мелочность, те же интриги, что и прежде, для достижения известности и удержания в этой завидной сфере; но все это производит гораздо меньше шума в нынешней ситуации. Именно это вызвало убеждение, что литература уменьшила свою интенсивность, как в форме, так и в объекте: это еще одна ошибка. Французские литераторы — по большей части шумный класс, который любит делать себя заметным даже столкновением своих претензий; но, к большому сожалению многих из них, люди в этой стране теперь придают рациональное значение только их ссорам, которые раньше привлекали всеобщее внимание. Революция была столь великим событием; она ниспровергла столь великие интересы; что никто здесь больше не может льстить себе надеждой возбудить личный интерес, кроме как совершением величайших действий.

Я должен также сделать решительное признание по этому вопросу и признать, что литература, которая раньше занимала первую степень в шкале моральных богатств этой нации, вероятно, снизится в приоритете и влиянии. Науки потребовали и получили в общественном сознании превосходство, вытекающее из самой природы их объекта; я имею в виду полезность. Титул ученого (savant) не более блестящ, чем прежде; но он более внушителен; он ведет к последствиям, к высшим должностям и, прежде всего, к богатству. Науки сделали так много для этого народа во время его революции, что, будь то по инстинкту или по преднамеренной благодарности, они заявили о своей приверженности к ученым (savans), или людям науки, в ущерб простым литераторам. Науки тесно связаны как с гордостью, так и с национальным интересом; в то время как литература касается только тщеславия и интереса нескольких индивидов. Эта разница должна была быть прочувствована и сама по себе зафиксировала уважение публики и распределила их голоса в соответствии с заслугами объектов. Принимая во внимание их специфическую важность, я предвижу, что эта естественная классификация будет сопровождаться счастливыми последствиями как для наук, так и для литературы.

Я имел возможность заметить, что очень немногие люди науки не знакомы с литературой своей страны, будь то для поиска в ней приятного отдыха или для заимствования из нее магического стиля, беглой элокуции, гармонии, пышности выражения, без которых самые абстрактные медитации больше не могут обойтись, чтобы быть благосклонно принятыми философами и людьми вкуса. Очень немногие литераторы, с другой стороны, не знакомы с философией и науками, и, прежде всего, с естествознанием; будь то для того, чтобы не слишком отставать от века, в котором они живут, и который явно склоняется к изучению Природы, или чтобы придать больше цвета и последовательности своим мыслям, умножая свои степени сравнения с вечным типом всего, что есть великого и плодотворного.

Так часто повторялось, что ГОМЕР, ОСИАН и МИЛЬТОН знали все, что было известно в их времена; что они были одновременно величайшими естествоиспытателями и лучшими моралистами своего века, что эта истина произвела впечатление на большинство адептов литературы; и поскольку импульс дан, и образование сегодняшнего дня путем сокращения нескольких ненужных занятий оставило в уме подрастающего поколения вакансии, пригодные для заполнения большим разнообразием полезных знаний, мне кажется доказанным, следуя аналогии и градации человеческого совершенствования, что науки, философия и литература когда-нибудь будут иметь во Франции лишь один общий домен, как они имеют там в настоящее время, вместе с искусствами, лишь одну центральную точку соединения.

Французское правительство льстило литераторам и художникам, собирая их в большом количестве вокруг себя и своих министров, либо для того, чтобы дать свой совет в вопросах вкуса, либо чтобы служить украшением своей власти и дополнительным блеском к короне славы, которой оно пытается окружить себя; но, в целом, осязаемые, существенные и солидные знаки отличия были зарезервированы для людей науки, химиков, натуралистов и математиков: они имеют места в Сенате, в Трибунате, в Государственном совете и во всех Администрациях; в то время как ЛАГАРП, ветеран французской литературы, даже не является членом Института и вынужден давать уроки, которые, несомненно, не только очень интересны для публики, но и очень прибыльны для него самого, и приносят ему столько денег, по крайней мере, сколько его знания приобрели ему репутацию.

Из того, что я сказал, следует, что французская литература не испытала никакого видимого ущерба от революционного шторма: она только изменила свое направление и средства: у нее все еще остаются таланты, которые отслужили свое время, таланты в своей зрелости и таланты в состоянии испытания, и весьма многообещающие.

Люди размышляющие питают большие надежды от сильного потрясения, данного умам людей революцией; от той тихой тревоги, все еще работающей в их сердцах; от того сока, полного жизни, циркулирующего с быстротой через это политическое тело. «Фракции в намордниках, — говорят они; — но фракционный дух все еще бродит под уздой власти; если можно найти средства заставить его испариться на объектах, которые принадлежат к домену иллюзии и чувствительности, результат окажется большим благом для Франции, возвращая искусствам и литературе, и даже торговле, ту избыточность тепла и активности, которая больше не может быть использована без опасности в политических предметах».

Те же люди, на которых я только что указал, утверждают, что Англия сама почувствует в своей литературной и научной системе спасительное сотрясение от направления, данного здесь общественному сознанию. Они с нетерпением ожидают, что британское правительство предпримет какую-то великую меру общественной полезности, чтобы соперничество, существующее между двумя нациями по политическим и военным пунктам, которые больше не имеют никакого объекта, могло вскоре стать во Франции самым активным и самым мощным средством для различных частей ее внутреннего улучшения.

Из всех видов литературы Эпическая поэзия — единственный, в котором Франция не получила такого успеха, чтобы поставить ее на один уровень с ТАССО и МИЛЬТОНОМ. Чтобы искупить вину, ее поэты следовали с преимуществом по стопам АРИОСТО, не будучи в состоянии превзойти его. Из этой школы вышли две современные эпические поэмы: «La guerre des dieux payens contre les dieux chretiens» ПАРНИ и «La conquête de Naples» ГЮДЕНА. Первая отличается легкой версификацией и воображением шутливым и плодотворным, хотя, конечно, слишком распущенным. Воспитанный в школе ДОРА, он обладает его избыточностью и грацией, без его фатовства. Его элегии достойны ТИБУЛЛА; а его беглые пьесы продиктованы одновременно остроумием и чувством: так писал ШОЛЬЕ, но с большей небрежностью. Последний думал компенсировать энергию и грацию, которые должны дать жизнь его предмету (который он рассматривает только в игривом и сатирическом свете), поистине утомительным множеством инцидентов. Представьте себе три огромных тома в октаво для поэмы, которая требовала лишь одного умеренного размера, и в них — версификацию, часто небрежную. Это два серьезных недостатка, которые французы не будут легко игнорировать. Нигде критики не бывают более суровыми, с одной стороны, против избыточности, которая стерильна, и, с другой стороны, в отношении существенной композиции стиха, который всегда должен течь с грацией, даже когда он под ограничением. Католицизм, однако, не имеет больше причин быть довольным свободными сценами, представленными в этой работе, чем христианство в целом — распущенными картинами ПАРНИ; но ГЮДЕН гораздо менее опасен для Рима, потому что его будут меньше читать.

Несколько авторов посвятили свои труды Трагедии во время революции. ШЕНЬЕ создал целый театр, который останется потомству, несмотря на его недостатки, так как он сумел покрыть их красотами. АРНО и МЕРСЬЕ из Компьени — два молодых автора, которые, кажется, были воспитаны в школе ДЮСИ, который является в наши дни отцом всех нынешних трагических писателей. Пьесы, которые они создали, встретили некоторый успех и весьма многообещающи.

Комедия потеряла энергичного сторонника при тирании РОБЕСПЬЕРА. Это был ФАБР Д'ЭГЛАНТИН. Тот поэт редко терпел неудачу, рисовал только смелые характеры и поставил себя, по собственному достоинству, между МОЛЬЕРОМ и ДЕСТУШЕМ. КОЛЕН Д'АРЛЕВИЛЬ и ЛЕГУВЕ создают приятные пьесы, которые имеют успех. Они рисуют легким и изящным карандашом абсурдности и нравы общества; но их пьесы страдают недостатком сюжета и действия. ФАБР Д'ЭГЛАНТИН изобразил в ярких красках те ужасные пороки, которые находятся вне досягаемости закона. Его пьесы сильно сплетены и легко распутываются. ПИКАР, кажется, взял ГОЛЬДОНИ, знаменитого венецианского комического писателя, за свою модель. Подобно ему, отличный живописец, писатель по импульсу, он создает с удивительной плодовитостью ряд интересных комедий, которые заставляют аудиторию смеяться до слез и время от времени дают великие уроки. ПАЛИССО, КАЙЯВА и МЕРСЬЕ все еще живы; но больше не создают ничего поразительного.

Я мало скажу о французском красноречии. При новой форме правления ораторы имеют меньше возможностей и меньше простора для проявления трансцендентных талантов, чем в первые годы революции. Два члена правительства, КАМБАСЕРЕС и ЛЕБРЕН, отличились на этом поприще тесной, логической аргументацией, яркими концепциями и проницательным гением. БЕНЖАМЕН КОНСТАН и ГЕНГЕНЕ, члены Трибуната, показали себя с выгодной стороны в прошлом году, как я понимаю, в некоторых произведениях, полных энергии и мудрости. ДЕМЕНЬЕ и БУАССИ Д'АНГЛАС уже являются в Трибунате ветеранами красноречия; но человек, который объединяет в этом отношении все одобрение этого органа и даже Франции, — это ДОНУ. Внешними средствами он обделен; но его мысли исходят одновременно из теплого сердца и открытого ума, направляемых высшим гением; и его выражения проявляют источник, из которого они текут.

Несколько капитальных работ исторического рода появились во Франции за последние десять лет; но, за исключением работ знаменитых путешественников, таких как ЛАПЕРУЗ, БОДЕН, СОННИНИ, ЛАБИЛЛАРДЬЕР, ОЛИВЬЕ, АНДРЕ МИШО и т. д., тех, чьей целью было рассмотрение искусств, наук и нравов Греции, таких как путешествия Анахарсиса, Пифагора или Антенора; тех, чей предмет не был ограничен Францией, таких как «Précis de l'histoire générale» АНКЕТИЛЯ; людям следует быть начеку в отношении достоинств даже произведений, написанных опосредованно или непосредственно о революции, ее причинах и последствиях. Страсти еще недостаточно успокоились, чтобы мы не подозревали дух партии в том, что он вмешивается между людьми и истиной. Самые блестящие таланты часто в этом направлении являются лишь самыми неверными проводниками. Утверждается, однако, что есть несколько работ, которые рекомендуют себя самой философской беспристрастностью; но ни одна из них еще не попадала в поле моего зрения. Поразительное произведение ожидается из-под пера знаменитого ВОЛЬНЕЯ. Это «Tableau Physique des États Unis»; но с сожалением я слышу, что его появление задерживается из-за нездоровья автора.

Романы рождаются и умирают здесь, как и у нас, с поразительным изобилием. Мода на вызовы духов и магические призраки начинает угасать. Французы утверждают, что заимствовали ее у нас, из школы МИСС РЭДКЛИФ и т. д. Они также уверяют, что политика роялистской партии была не чужда распространению этих мрачных, мертвенных приключений, идей и иллюзий, призванных, по их словам, внушить соотечественникам новый моральный ужас, чтобы вновь одурманить их скучными и усыпляющими престижами папизма. Они с радостью видят, что вкус к удовольствиям взял верх, по крайней мере в Париже, и что романы в английском стиле больше не заставляют трепетать по вечерам у камина никого, кроме старых баб из провинциальных департаментов.

Менее значительные виды литературы, такие как аполог или нравоучительная басня, которые в наши дни не очень в моде; эклога или идиллия, чье развитие особенно свойственно сельским и живописным регионам; политическая сатира, которая никогда не бывает более утонченной, чем под влиянием произвольной власти; эти виды, к которым я мог бы добавить мадригал и эпиграмму, хотя и не были полностью заброшены, здесь культивируются недостаточно широко, чтобы заслужить особого упоминания. Я сделаю исключение лишь в пользу пасторальных поэм ЛЕКЛЕРКА (из департамента Мэн и Луара), о которых я слышал весьма благоприятные отзывы.

В конце революции, знавшей столь кровавые периоды, романс (романтическая поэзия) должен был культивироваться и пользоваться спросом. Так оно и было, особенно среди сентиментальных умов, и немало — из-за духа партийности; это было вполне вероятно, поскольку его самая трогательная черта — оплакивать гробницы.

Лирическая поэзия была вознесена ЛЕБРЕНОМ, ШЕНЬЕ и другими на высоту, достойную ЖАНА БАТИСТА РУССО. Первый, прежде всего, благодаря своей весомости, останется в памяти потомков; в то время как лирические произведения ШЕНЬЕ до сих пор не смогли обойтись без очарования музыкальной гармонии. ФОНТАН, КЮБЬЕР, ПОНС ДЕ ВЕРДЕН, БАУР-ЛОРНИАН и ДЕПАЗ — второстепенные таланты, которые не заставляют нас забыть о том, что ДЕЛИЛЬ и шевалье БЕРТЕН все еще живы, но чьи мимолетные произведения порой демонстрируют немало прелести.

Когда вы узнаете, что Париж — это город, где страсть к танцам наиболее национализирована, где от позолоченных апартаментов самых модных кварталов до дымных комнат самых глухих предместий исполняется больше каденционных па, чем в любом другом месте на земле, вы не удивитесь, если я отведу особую статью одному из тех видов литературы, который имеет наибольшее сходство с этим излюбленным развлечением парижских красавиц, что заставило МЕРСЬЕ сказать, что их город — это гингетта Европы; я имею в виду песню. Возможно, новой и любопытной темой для рассмотрения было бы влияние вокальной музыки на Французскую революцию. Всем известно, что этот народ шел в бой с песнями; но, помимо того, что эта тема выше моих способностей, она увела бы меня слишком далеко за пределы ограниченного плана, который я себе наметил.

Достаточно будет знать, что в Париже существовала своего рода лирическая мануфактура, которая под названием «Diners du vaudeville» в течение нескольких лет добросовестно выполняла обязательство ежемесячно выпускать сборник весьма приятных и увлекательных песен. Эти произведения довольно часто полны аллюзий, более или менее завуалированных, на политические события момента; однако редко они использовались как очень оскорбительное оружие против лиц или институтов. Друзья веселья и вина редко бывают мрачными и опасными политиками. Эта страна обладает большим их числом, которые сочетают таланты, требуемые самой серьезной магистратурой, со всей легкостью самого остроумного и жизнерадостного бонвивана. Я назову наугад ФРАНСУА ДЕ НЁФШАТО, двух СЕГЮРОВ, ПИИ и т. д. Другие, такие как БАРРЕ, ДЕФОНТЕН и РАДЕ, ограничиваются своими исключительными функциями профессиональных сочинителей песен и пишут только для маленьких музыкальных театров или для досуга своих соотечественников и их вечерних развлечений.

Невозможно закончить очерк литературы Франции, не сказав ни слова о тех журналах, которые я уже просмотрел и которые специально ей посвящены. «Mercure de France» — один из тех, что пользуются наибольшим уважением; и привычка, как и дух партийности, способствуют успеху этого журнала. Существует другой, под редакцией члена Института по имени ПУЖЕН, под названием «Bibliothèque Française», о котором отзываются весьма благоприятно. Но тот, что выходит каждые десять дней под названием «Décade Philosophique», является лучшим произведением в своем роде. Общество литераторов, благоразумных, хорошо осведомленных и горячо привязанных к своей стране, являются его авторами и помещают в нем хорошо проработанный анализ всего нового, что появляется в искусстве, науках или литературе. Тем не менее, столь тщательно выполненный труд совершенно бескорыстен. Это единственное предприятие такого рода, которое не обеспечивает существование своих участников и поддерживается исключительно безвозмездным рвением.

Не стремясь осудить или одобрить название этого последнего журнала, я лишь замечу, что слово «Décade» в сочетании со словом «Philosophique» становится в глазах многих людей двойной причиной для порицания; и что сегодня, более чем когда-либо, эти два слова, по самому модному мнению, отмечены проскрипцией, которая отражается на всем, что относится к науке философии.

Это был бы момент, чтобы исследовать тайные или явные причины, приведшие к регрессивному курсу, который наблюдается во Франции в идеях, до сих пор считавшихся способствующими прогрессу разума. Это был бы момент, чтобы наблюдать, как новое правительство Франции пытается уравновесить одни с другими мнения, порожденные Республикой, и те, что ежедневно вызываются из Монархии; удерживая в равновесии два цвета доктрин, столь диаметрально противоположных, и, следовательно, две партии, одинаково недовольные тем, что не могут раздавить друг друга, нейтрализуя их, короче говоря, своим огромным влиянием при использовании их сил, когда они бесполезно сбивают с толку или истощают себя ради его интересов; но я не мог бы коснуться этих вопросов, не выходя за пределы области литературы, которая единственная мне сейчас близка, чтобы войти в вашу, где у вас нет досуга направлять меня; и вы можете представить, с какой неловкостью я бы выглядел, совершая перед вами экскурсы в политику, которые, вероятно, имели бы для меня то неудобство, что потребовали бы больших усилий, не оставляя мне надежды добавить что-либо к вашему запасу знаний.

ПИСЬМО XXXV.

Париж, 18 декабря 1801 г.

Поскольку Париж разделен Сеной, редко случается, чтобы не приходилось пересекать ее более одного раза в течение дня. Поэтому я познакомлю вас с мостами, которые соединяют с его берегами острова, расположенные в той части реки, которую я еще не описал. Находясь вне моего обычного маршрута, я мог бы иначе забыть упомянуть о них, что было бы явным упущением теперь, когда перед вами План Парижа.

Мы также воспользуемся возможностью посетить Дворец правосудия и собор Нотр-Дам. К востоку от Пон-Нёф мы сначала прибываем к

ПОН О ШАНЖ (МОСТ МЕНЯЛ).

Этот мост, ведущий с северного берега Сены на остров Сите, является одним из самых древних в Париже. Хотя, как и все те, о которых мне предстоит говорить, он пересекает лишь один рукав реки, он назывался Гран-Пон до 1141 года, когда получил свое нынешнее название, после того как Людовик VII поселил здесь всех парижских менял.

Его также называли Пон-о-Зуазо (Птичий мост), потому что торговцам птицами разрешалось вести здесь торговлю при условии выпуска двухсот дюжин птиц в тот момент, когда короли и королевы проезжали по нему на пути к собору в день своего торжественного въезда. Этим обычаем предполагалось показать, что если народ был угнетен в предыдущее царствование, то его права, привилегии и свободы будут полностью восстановлены при новом монархе.

Во время торжественного въезда Изабеллы Баварской, жены Карла VI, один генуэзец натянул канат от вершины башен Нотр-Дама до одного из домов на этом мосту: оттуда он спустился, танцуя на канате, с зажженным факелом в каждой руке. Одетый как ангел, он возложил корону на голову новой королевы и, поднявшись обратно на свой канат, снова исчез в воздухе. Хроника добавляет, что, поскольку уже стемнело, его видел весь Париж и окрестности.

Этот мост был тогда деревянным и застроен домами, также деревянными. Два пожара, один из которых случился в 1621 году, а другой в 1639 году, привели к тому, что в 1647 году он был перестроен из камня.

Пон-о-Шанж состоит из семи арок. До сноса домов, которые до 1786 года стояли по обеим сторонам этого моста, проход был достаточно широк для трех экипажей.

Пересекая остров Сите с севера на юг, чтобы пройти от Пон-о-Шанж к мосту Сен-Мишель, мы проходим перед

ДВОРЦОМ ПРАВОСУДИЯ.

К концу девятого века этот дворец был начат Эдом. Он последовательно расширялся Робертом, сыном Гуго Капета, святым Людовиком и Филиппом Красивым. При Карле V, который покинул его, чтобы занять отель Сен-Поль, построенный им, он представлял собой не более чем собрание больших башен, соединенных между собой галереями. В 1383 году Карл VI сделал его своей резиденцией. В 1431 году Карл VII уступил его Парижскому парламенту. Однако Франциск I некоторое время жил здесь.

Именно в большом зале этого дворца короли Франции некогда принимали послов и давали публичные приемы.

В день Пятидесятницы 1313 года Филипп Красивый посвятил здесь в рыцари своих трех сыновей со всеми церемониями древнего рыцарства. Король Англии, наш несчастный Эдуард II, и его отвратительная королева Изабелла, которые были приглашены, специально пересекли море и присутствовали на этом празднестве вместе с большим числом английских баронов. Оно длилось восемь дней и упоминается историками как самый роскошный банкет.

Этот великолепный зал, как и большая часть дворца, будучи превращенным в пепел в 1618 году, был перестроен в своем нынешнем виде под руководством того искусного архитектора ЖАКА ДЕ БРОССА. Он просторен и величественен и является единственным залом такого рода во Франции: арки и своды, поддерживающие его, выполнены из тесаного камня.

Другой пожар, случившийся в 1776 году, уничтожил всю часть, простирающуюся от галереи заключенных до Сент-Шапель, основанной святым Людовиком, где до революции выставлялось множество дорогостоящих реликвий. Разрушения, вызванные этим пожаром, были устранены в 1787 году, а пространство перед ним открыто путем возведения однотипных зданий в форме полумесяца. Две мрачные готические ворота были заменены железной решеткой протяженностью сто двадцать футов, через которую виден просторный двор, образованный двумя крыльями новых зданий, и величественный фасад, открывающий вход во внутреннюю часть дворца.

В этом дворе мадам Ла Мотт, которая в 1786 году сыграла столь заметную роль в известном деле об ожерелье, была публично высечена. Я был в то время в Париже, хотя и не присутствовал при исполнении приговора.

В решетке есть трое ворот, центральные из которых украшены гирляндами и другими позолоченными орнаментами. По краям расположены павильоны, декорированные четырьмя дорическими колоннами. В сторону моста Сен-Мишель идет продолжение здания, украшенное барельефом, который в настоящее время называется «Гражданская присяга».

На вершине лестницы находится аванкорпус с четырьмя дорическими колоннами, балюстрадой над антаблементом, четырьмя статуями, стоящими на уровне основания колонн, и квадратным куполом позади.

Эти ступени ведут вас в галерею Мерсьер, имеющую по одну сторону Сент-Шапель, а по другую — большой зал, называемый Залом прокуроров. В этом обширном зале расположены лавки по продаже съестного и брошюр, которые после упразднения парламента, по-видимому, имеют мало покупателей, как и лавки модисток и т. д. в других галереях.

В том, что раньше называлось большой палатой, где заседал Парижский парламент, злополучный Людовик XVI в 1788 году провел знаменитое заседание королевского суда (lit de justice), на котором Д'ЭПРЕМЕНИЛЬ, один из членов этого органа, нанес первый удар по королевской власти; удар, за который отомстили посредством lettre de cachet, сославшего его на остров Святой Маргариты, известный тем, что там содержался великий узник, всегда вынужденный носить железную маску. Мужество этого советника, который был дворянином и депутатом от дворянства, можно считать primum mobile революции. Под деспотизмом двора он бросил вызов всей его мести; но впоследствии он дал удивительное доказательство непостоянства человеческого ума. Подстрекнув все парламенты против королевской власти, он снова стал покорным слугой короны.

После революции Дворец правосудия стал местом заседаний Революционного трибунала, где сателлиты Робеспьера, не довольствуясь отправкой на эшафот шестидесяти жертв за раз, жаловались на недостаточность своих средств для предания суду всех врагов свободы. Дюма, одно время председатель этого кровавого трибунала, предложил своим коллегам присоединить к залу, где заседал трибунал, часть большого зала дворца, чтобы собирать там по пятьсот-шестьсот жертв за раз; и когда ему заметили, что такое зрелище может в конце концов вызвать отвращение у народа, он сказал: «Что ж, есть только один способ достичь нашей цели без каких-либо препятствий: установить гильотину во дворе каждой тюрьмы и казнить заключенных там ночью». Если бы падение Робеспьера не повлекло за собой падение всех его кровожадных приспешников, нет сомнений, что этот план был бы быстро приведен в исполнение.

Ничто не может описать превратностей человеческих событий более яркими красками, чем переходы этого критического периода. Дюма, который внес это предложение и частично удовлетворил свой безжалостный нрав, подписав за несколько часов до этого смертный приговор шестидесяти жертвам, на следующий же день предстал перед тем же трибуналом, состоящим из его сообщников, или, скорее, его креатур, и был ими приговорен к смерти. Так опыт подтвердил общее наблюдение, что множественность и чудовищность наказаний предвещают приближающуюся революцию. Потоки крови, проливаемые тиранами, в конце концов пополняются их собственной.

Вместо кровавого трибунала Дворец правосудия теперь отведен под заседания трех трибуналов, обозначенных следующими названиями: Кассационный суд, Апелляционный суд и Суд первой инстанции. Первый из них, Кассационный суд, занимает залы заседаний бывшего парламента, в то время как большая палата предназначена для собраний его объединенных секций. Убранство этого просторного помещения полностью изменено: оно украшено в античном стиле, и человек, созерцая его, мог бы вообразить себя в Афинах.

Примыкающей к Дворцу правосудия является знаменитая тюрьма, столь внушавшая ужас в ранние периоды революции, называемая

КОНСЬЕРЖЕРИ.

Из этого рокового обиталища ни талант, ни добродетель, ни патриотизм одно время не могли обезопасить тех, кто обладал столь завидными качествами. Лавуазье, Мальзерб, Кондорсе и другие были здесь последовательно заточены перед отправкой на гильотину. Здесь же несчастная Мария-Антуанетта жила в неуютных условиях со 2 июля 1793 года по 13 октября того же года, время ее осуждения.

Будучи возвращенной в тюрьму в четыре часа утра после прочтения приговора, злополучная королева проявила стойкость, достойную дочери высокодумной Марии Терезии. Она попросила несколько часов передышки, чтобы успокоить свой ум, и умоляла оставить ее одну в комнате, которую она до тех пор занимала. Как только она осталась одна, она сначала остригла свои волосы, а затем, отложив вдовьи одежды, которые всегда носила со дня смерти короля, надела белое платье и бросилась на кровать, где спала до одиннадцати часов того же утра, когда ее разбудили, чтобы вести на эшафот.

Продолжая пересекать остров Сите в направлении на юг, мы вскоре достигаем

МОСТА СЕН-МИШЕЛЬ.

Этот мост стоит на одной линии с Пон-о-Шанж и расположен на южном рукаве реки. Раньше он был деревянным, но, будучи часто разрушаемым, был перестроен из камня в 1618 году и застроен с обеих сторон домами. С Пон-Нёф задняя часть этих зданий имеет весьма неприятный и грязный вид. Говорят, что их собираются снести, как это было сделано с теми, что стояли на других мостах.

В суровые зимы, когда на реке много льда, любопытно наблюдать во время ледохода, как семьи покидают свои жилища, словно крысы, и уносят с собой ценные вещи из опасения, что эти ветхие постройки могут рухнуть в реку. Это мудрое предостережение продиктовано знанием того, что эти мосты, когда они были деревянными, часто сносились льдом или сильными наводнениями.

Мост Сен-Мишель состоит из четырех арок. Его длина составляет двести шестьдесят восемь футов, а ширина — шестьдесят, включая дома, между которыми есть проход для трех экипажей.

Если, чтобы не запутаться в узких, грязных улицах, мы вернемся тем же путем на северный берег Сены и направимся на запад вдоль набережной Жевр, которая частично построена на сваях, вбитых в русло реки, мы подойдем к

МОСТУ НОТР-ДАМ.

Деревянный мост, который существовал здесь ранее, часто сносился наводнениями, поэтому Людовик XII приказал построить нынешний каменный, который был начат в 1499 году и завершен в 1507 году. Он был построен по плану некоего ЖОКОНДА, кордельера, уроженца Вероны, и общепризнан за прочность, а также красоту своей архитектуры. Он состоит из шести арок и имеет двести семьдесят шесть футов в длину. Раньше он был окаймлен домами, которые были снесены в 1786 году: это сделало квартал более проветриваемым и, следовательно, более здоровым.

Именно на этом мосту папский легат проводил смотр церковной пехоты Лиги 3 июня 1590 года. Капуцины, минимы, кордельеры, якобинцы или доминиканцы, фельяны и т. д. — все с подоткнутыми рясами, откинутыми назад капюшонами, в шлемах на головах, в кольчугах на телах, с мечами на боку и мушкетами на плечах — маршировали по четверо во главе с преподобным епископом Санлиса, несшим протазан. Но некоторые из этого святого воинства, забыв, что их ружья заряжены пулями, пожелали салютовать легату и убили рядом с ним одного из его капелланов. Его Высокопреосвященство, обнаружив, что на этом смотре становится жарковато, поспешил дать свое благословение и исчез.

18 декабря, продолжение.

Пересекая еще раз две трети острова Сите в направлении с севера на юг, а затем сворачивая на восток, вверх по улице Каландр, мы достигаем

СОБОРА НОТР-ДАМ.

Эта церковь, первая из когда-либо построенных в Париже, была начата около 375 года при императоре Валентиниане I. Тогда она называлась церковью Святого Этьена или Святого Стефана, и в 1522 году, когда Хильдеберт, сын Хлодвига, отремонтировал и расширил ее, добавив новую базилику, посвященную Нотр-Дам, или Нашей Госпоже, внутри стен этого города еще не было другой церкви.

В более древние времена, при Тиберии, на том же месте был алтарь под открытым небом, посвященный Юпитеру и другим языческим богам, часть которого до сих пор находится в МУЗЕЕ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ на улице Пти-Огюстен.

Эти две церкви существовали примерно до 1160 года, при Людовике Молодом, когда строительство нынешнего собора было начато частично на их фундаментах. Он был закончен только в 1185 году, во время правления Филиппа Августа.

Эта готическая церковь — одна из самых красивых и просторных во Франции. Она имеет величественный и почтенный вид и поддерживается ста двадцатью пучковыми колоннами. Ее длина составляет триста девяносто футов, ширина — сто сорок четыре фута, а высота — сто два фута.

Не стоит ожидать увидеть здесь стоящими двадцать шесть королей, благодетелей этой церкви, от Хильдерика I до Филиппа Августа, высотой в четырнадцать футов, которые фигурировали на одной линии над тремя дверями главного фасада. Все они пали под ударами иконоборцев и теперь свалены в кучу за церковью. Там лежит пузатый Карл Великий с трубкой во рту и Пипин Короткий с мечом в руке и львом, символом мужества, под ногами. Последний, подобно Тидею, упомянутому в «Илиаде», хотя и был мал ростом, был крепок духом, как видно из следующего анекдота, рассказанного о нем монахом из Сен-Галля.

В прежние времена, как известно, короли любили устраивать бои диких зверей и свирепых животных друг с другом. На одном из таких боев, между львом и быком, в аббатстве Ферьер, Пипин Короткий, знавший, что некоторые дворяне ежедневно упражняются в остроумии по поводу его малого роста, задал им такой вопрос: «Кто из вас чувствует в себе достаточно смелости, чтобы убить или разнять этих ужасных животных?» Видя, что никто из них не вышел вперед и что одно лишь предложение заставило их содрогнуться, он добавил: «Что ж, тогда это сделаю я». Он сошел со своего места, обнажил меч, убил льва, одним ударом отсек голову быку, а затем, свирепо взглянув на насмешников, сказал им: «Знайте, что рост ничего не прибавляет к мужеству, и что я найду способ повергнуть в прах гордецов, которые осмелятся презирать меня, как маленький Давид поверг великана Голиафа». Отсюда и атрибут, данный статуе короля Пипина, которая не так давно украшала фасад Нотр-Дама.

Группы ангелов, святых и патриархов, которые, несомненно, обязаны своим нынешним существованием лишь своему большому количеству, все еще представляют взору наблюдателя ту бурлескную смесь профанного и религиозного, столь обычную в символических изображениях двенадцатого века. Эти фигуры украшают тройной ряд зубчатых бордюров арок трех дверей.

Две огромные квадратные башни, каждая высотой двести два фута и завершающиеся платформой, украшают каждый конец собора. Подъем на них осуществляется по винтовой лестнице из трехсот восьмидесяти девяти ступеней, а их сообщение происходит по галерее, которая не имеет опоры, кроме готических колонн такой легкости, что вызывает восхищение.

Помимо шести колоколов, которые исчезли вместе с маленькой колокольней, содержавшей их, в двух башнях было десять, один из которых весил сорок четыре тысячи фунтов.

У подножия северной башни находится сельский календарь или зодиак, который был описан г-ном Лежантилем, членом Академии наук. Готы заимствовали у индийцев этот обычай изображать сельские работы у входа в свои храмы.

Другой готический барельеф, который виден слева при входе через главную дверь, несомненно, изображает ту осужденную душу, которая, как гласит предание, восстала со своего смертного одра во время божественной службы, чтобы провозгласить свое собственное проклятие.

Ни одна из сорока пяти часовен не сохранила ни малейшего следа своих украшений. Те, что избежали разрушительной ярости современных вандалов, были перевезены в МУЗЕЙ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ. Наиболее примечательны статуя Пьера де Гонди, архиепископа Парижского, мавзолей графа д'Аркура, спроектированный его вдовой, современной Артемисией, и выполненный Пигалем, вместе с группой, представляющей обет святого Людовика, работы Кусту-старшего. Шесть бронзовых ангелов, которые были видны в дальнем конце хора, также были перенесены туда.

Стойла хора представляют в квадратных и овальных отделениях барельефы, очень тонко высеченные, изображающие сюжеты из жизни Пресвятой Девы и Нового Завета. Из двух епископских кафедр, которые находятся в дальнем конце, одна, архиепископская, изображает мученичество святого Дени, другая, напротив, исцеление короля Хильдеберта по заступничеству святого Жермена.

Несколько старых гобеленов, скудно развешанных вокруг хора, заставляют сожалеть о красивой железной решетке, столь богато выполненной, которой он был огорожен, и о некоторых ценных картинах, которые теперь фигурируют в грандиозной Галерее ЦЕНТРАЛЬНОГО МУЗЕЯ ИСКУССТВ.

Неф, такой же голый, как хор и святилище, был обогащен, насколько позволяло пространство, картинами высотой двенадцать футов, которые долгое время каждое первое мая дарили гильдия ювелиров и братство святой Анны и святого Марселя.

На последней колонне нефа, справа, находилась конная статуя Филиппа Валуа. Этот король был изображен здесь верхом на лошади, с опущенным забралом, с мечом в руке и вооруженный с ног до головы, именно так, как он въехал в собор Нотр-Дам в 1328 году после битвы при Касселе. У подножия алтаря он оставил свою лошадь вместе с доспехами, которые носил в битве, в качестве подношения Пресвятой Деве, после того как возблагодарил Бога и ее, как говорят историки, за победу, которую он одержал по ее заступничеству.

Над боковыми нефами, как хора, так и самого нефа, находятся большие галереи, разделенные маленькими колоннами из цельного куска и окаймленные железными балюстрадами. Здесь зрители размещаются, чтобы видеть торжественные церемонии. С их балконов раньше были подвешены знамена, взятые у врага: теперь они выставлены в Храме Марса в ДОМЕ ИНВАЛИДОВ.

Орган, который, по-видимому, не пострадал, считается одним из самых громких и полных во Франции. Рассказывают, что Дакен, несравненный органист, умерший в 1781 году, однажды так идеально имитировал на нем соловья, что церковного служку отправили на крышу церкви, чтобы попытаться обнаружить музыкальную птицу.

Некоторые витражи прекрасны. Две розы, восстановленные в своем первоначальном состоянии, одна со стороны архиепископского дворца в 1726 году, а другая над органом в 1780 году, доказывают своим блеском, что современные мастера не так уступают древним в искусстве живописи на стекле, как принято считать.

Если ваше любопытство побудит вас созерцать дом Фульбера, каноника, предполагаемого дяди нежной Элоизы, где эта знаменитая женщина провела свои юные дни, вы должны войти через монастырь Нотр-Дам на улицу, ведущую к Пон-Руж, который с тех пор был удален. Это последний дом справа под аркадой, и его легко отличить по двум каменным медальонам, сохранившимся на фасаде, хотя он несколько раз перестраивался в течение шестисот лет. Все авторы, писавшие о древностях Парижа, говорят об этих медальонах как о подлинных портретах Абеляра и Элоизы. Предположительно, изначально они таковыми и были; но, не будучи знатоком, любой может обнаружить, что одежда этих фигур гораздо современнее той, что была характерна для двенадцатого века; откуда можно сделать вывод, что оригинальные портреты были уничтожены временем или изменениями, которым подвергся дом, и эти бюсты были выполнены каким-то более современным скульптором невысокого таланта.

Покинув собор по улице Нотр-Дам и повернув налево, достигнув Марше-Палю, мы подходим к

ПТИ-ПОН (МАЛОМУ МОСТУ).

Как и мост Сен-Мишель, этот мост расположен на южном рукаве реки и стоит на одной линии с мостом Нотр-Дам. Своим строительством он изначально обязан следующему обстоятельству.

Четверо евреев, обвиненных в убийстве одного из своих обращенных братьев, были приговорены к публичной порке на всех улицах города в течение четырех воскресений подряд. Отбыв половину наказания, чтобы выкупить себя от второй половины, они заплатили 18 000 золотых франков. Эта сумма была направлена на возведение Пти-Пон, первый камень которого был заложен Карлом VI в 1395 году.

В 1718 году две баржи, груженные сеном, загорелись и, будучи отвязаны, дрейфовали под арки этого моста, который в течение четырех часов был уничтожен вместе с домами, стоявшими на нем. В следующем году он был перестроен, но уже без домов.

Двигаясь на восток вдоль набережных острова Сите, вы найдете

ПОН-О-ДУБЛЬ (МОСТ ДВОЙНОГО).

Этот маленький мост, расположенный за Отель-Дьё, о котором я расскажу позже, предназначен только для пешеходов, как и Пон-Руж. Последний был точкой сообщения между Сите и островом Сен-Луи; но частые ремонтные работы, которые он требовал, привели к его удалению в 1791 году, хотя на Плане Парижа он все еще значится как существующий. Однако планируется заменить его другим, каменным.[1]

Предполагая, что вы вернулись на северный берег Сены с помощью моста Нотр-Дам, вы следуете по набережным, которые окаймляют этот берег, пока не дойдете до

ПОН-МАРИ.

Этот мост образует сообщение между Порт-Сен-Поль и островом Сен-Луи. Пон-Мари был назван в честь инженера, который обязался перед Генрихом IV построить его; но этот принц был убит, и молодой король Людовик XIII и королева-мать заложили первый камень в 1614 году: он был закончен и застроен домами в 1635 году. Он состоит из пяти арок. Его длина составляет триста футов, а ширина — шестьдесят два фута. Наводнение, унесшее две арки в 1658 году, привело к их ремонту без добавления домов, а в 1789 году остальные были убраны.

Проходя через улицу Дё-Пон, которая лежит на одной линии с Пон-Мари, мы прибываем к

МОСТУ ТУРНЕЛЬ.

Этот мост получил свое название от замка Турнель, примыкающего к воротам Сен-Бернар, где раньше размещали каторжников, пока их не отправляли на различные общественные работы. Он состоит из шести арок прочной конструкции и окаймлен с каждой стороны тротуаром.

Теперь вы знакомы со всеми мостами Парижа; но если вы предпочитаете пересекать Сену на лодке, между мостами и в других удобных местах есть несколько переправ. Здесь вы всегда можете встретить лодочника, который за сумму в один су перевезет вас, будь вы господин или лакей. Как и старый перевозчик Харон, он не делает различий между людьми.

Сноска 1: В данный момент рабочие заняты строительством трех новых мостов. Первый, уже упомянутый, образует сообщение между бывшим Коллежем Четырех Наций и Лувром; второй — между островом Сите и островом Сен-Луи; и третий — между Садом растений и Арсеналом. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XXXVI.

Париж, 20 декабря 1801 г.

Какое очаровательное место Париж для человека, который может позволить себе жить на тысячу или полторы тысячи фунтов в год! Удовольствия не ждут, пока он отправится на их поиски; они приходят к нему сами собой; они возникают, в некотором роде, прямо у него под ногами и образуют вокруг него услужливую свиту. Каждый момент дня может преподнести новое наслаждение тому, кто умеет им наслаждаться; и при разумном управлении даже самая долгая жизнь нелегко исчерпала бы столь богатый запас.

Париж давно называют воплощением мира. Но, пожалуй, никогда это определение нельзя было применить к нему с такой уместностью, как в настоящий момент. Случайности войны не только сделали его центром изящных искусств, музеем самых знаменитых шедевров, существующих в мире, эмпориумом, куда роскошь Европы приходит за своими излишествами; но вкус к удовольствиям также нашел средства собрать здесь все наслаждения, которые Природа, казалось, исключительно закрепила за другими климатами.

У каждой страны есть свои прелести и преимущества. Париж, кажется, сочетает их все. Каждый регион, каждый уголок земного шара, кажется, соревнуется в том, чтобы поспешить направить сюда дань своих произведений. Вы гурман? В Париже можно отведать любой деликатес. Вы любитель выпить? В Париже можно выпить любое восхитительное вино. Вы любите посещать места общественных развлечений? В Париже можно увидеть любой вид зрелищ. Вы желаете обогатить свой ум? В Париже можно получить любой вид образования. Вы поклонник прекрасного пола? В Париже можно встретить любой тип женской красоты. Вы неравнодушны к обществу людей с необычайными талантами? Любой великий гений приезжает продемонстрировать свои знания в Париже. Вы склонны обсуждать военные темы? Любой герой приносит свои лавры в Париж. Одним словом, каждый человек, облагодетельствованный Природой или Фортуной, летит наслаждаться дарами того или другого в Париже. Даже каждое место, прославленное в анналах сладострастия, как бы воспроизведено в Париже, который в той или иной форме представляет его имя или образ.

Не выходя из этой столицы, вы можете в то время года, когда Природа надевает свой зеленый наряд, посетить Идалиум, вознести свой фимиам Грациям и поклониться в ее храме королеве любви; в то время как в Тиволи вы, возможно, найдете столько же красот и прелестей, сколько некогда восхищались в очаровательном месте на берегах Анио, которое под своим древним названием Тибур так превозносилось латинскими поэтами; и рядом с бульваром, во Фраскати, вы можете в это веселое время года есть мороженое, такое же хорошее, как то, которым кардинал де Берни угощал своих посетителей на своей очаровательной вилле в Кампанье-ди-Рома. Кому же поэтому нужно ехать дальше Парижа, чтобы насладиться каждым удовольствием?

Если тогда, к концу войны, самой ужасной и разрушительной из всех, что когда-либо велись, полезное и приятное, кажется, шли здесь рука об руку в своем совершенствовании, чего нельзя ожидать в спокойствии нескольких лет мира? Кто знает, не сможет ли «милая Лютеция» императора Юлиана однажды соперничать в великолепии с Фивами и их сотней ворот или древним Римом, покрывающим свои семь холмов?

Однако, если Тиволи и Фраскати открывают свои восхитительные уголки для поклонников удовольствий только весной и летом, даже сейчас, во время декабрьских туманов, вы можете отправиться в

ПАФОС.

Можно почти сказать, что вы входите в это место развлечений бесплатно, ибо, хотя за вход каждого человека требуется небольшая дань в семьдесят пять сантимов (около семи с половиной пенсов стерлингов), вы можете взять угощение на сумму этой суммы, не залезая снова в карман; потому что жетон, выданный у дверей, принимается в баре как наличные деньги.

Эта спекуляция, первая в своем роде во Франции и одна из самых благовидных, по всем отзывам, также является одной из самых прибыльных. Было бы слишком строго, несомненно, сравнивать завсегдатаев современного ПАФОСА с жителями древнего. Здесь, действительно, вы не должны искать ни элегантных дам, ни мускаденов; но вы можете увидеть красавиц, менее одаренных Фортуной, предающихся невинному отдыху; и на время развеивающих свои заботы, танцуя под бодрящую музыку оркестра, составленного не так уж плохо. Здесь гризетка изгоняет скуку шестидневного применения к трудам своего промысла, танцуя в воскресенье. Сюда, короче говоря, менее утонченные сыновья и дочери веселья приходят, чтобы увидеть и быть увиденными, и принять участие в общем развлечении.

ПАФОС расположен на той части бульвара, которая называется бульвар Тампль, куда меня на днях привело то любопытство, которое может быть удовлетворено только тогда, когда объекты, дающие ему пищу, исчерпаны. Я только что вышел из другого места общественных развлечений, недалеко отсюда, называемого

ФАНТАСМАГОРИЯ.

Это выставка во дворе Капуцинов, примыкающем к бульвару, где РОБЕРТСОН, искусный профессор физики, развлекает или пугает свою аудиторию появлением призраков, фантомов и т. д. В пьесе, которую я видел, под названием «Гробница Робеспьера», он доводит иллюзию до необычайной степени утонченности. Его кабинет физики богат, а его оптические эффекты управляются в истинном стиле французской галантности. Его эксперименты с гальванизмом вызывают восхищение. Он повторяет сложные эксперименты г-на ВОЛЬТА и ясно демонстрирует электрические явления, представляемые металлической батареей. Сотни серебряных дисков и сотни кусочков цинка достаточно для него, чтобы производить притяжения, искры, расхождение электрометра и электрический град. Он заряжает сотню лейденских банок простым контактом металлической батареи. РОБЕРТСОН, как я понимаю, первый, кто проделал эти эксперименты в Париже, и преуспел в разряде пистолета ВОЛЬТА с помощью гальванической искры.

ФИЦДЖЕЙМС, знаменитый чревовещатель, развлекает и удивляет компанию демонстрацией своих способностей, которые поистине удивительны.

Вы, возможно, пожелаете доставить своему семейному кругу удовольствие насладиться Фантасмагорией, хотя и не в том грандиозном масштабе, в котором она представлена РОБЕРТСОНОМ. Благодаря сообщению друга, я счастлив, что могу сделать вас обладателем секрета, так как ничто не может быть более полезным в воспитании детей, чем изгнание из их ума обманчивой иллюзии призраков и домовых, которую они так склонны впитывать от своих нянек. Но к делу — «Вам, — говорит мой автор, — нужно только позвать первого попавшегося странствующего иностранца, который бродит по улицам с галанте-шоу (как это обычно называют в Лондоне), и, сообщив ему свое желание, если он не лишен ума и навыка, он вскоре сможет дать вам репетицию появления фантомов: ибо, приближая или удаляя подставку своего шоу и находя фокус своих стекол, вы увидите, как объекты уменьшаются или увеличиваются либо на белой стене, либо на простыне, которая натянута».

Иллюзия, заставляющая нас воображать, что объект, увеличивающийся во всех своих частях, приближается к нам, лежит в основе фантасмагории. Чтобы создать ее с помощью теневого театра, вам нужно лишь медленно отодвигать фонарь от места, где проецируется изображение, приближая внешнюю линзу к той, на которой начертан объект: это легко сделать, поскольку стекло закреплено в подвижной трубке, подобной той, что у театрального бинокля. Что касается постепенного приближения фонаря, то это можно осуществить с такой же легкостью, поместив его на небольшой столик на колесиках, и при помощи самого простого механизма очевидно, что оба эти движения можно выполнять одновременно с подходящей скоростью.

Обман, к которому прибегают фантасмагористы, еще более усиливается тайной, скрывающей от глаз публики их действия и оптические инструменты. Однако шоумену легко лишить их этого превосходства и усилить иллюзию для детей, которых вы решите развлечь этим зрелищем. Для этого ему достаточно изменить расположение полотна, потребовав, чтобы его подвесили к потолку между ним и зрителями, почти так же, как театральный занавес, отделяющий сцену от публики. Прозрачность ткани позволяет видеть сквозь нее цветные лучи, и, при условии, что она не слишком плотной и густой текстуры, изображение выглядит одинаково четким как с одной, так и с другой стороны.

Если бы к этим простым средствам вы могли добавить те, что использует РОБЕРТСОН, такие как черные драпировки, поглощающие цветные лучи, небольшие музыкальные приготовления и прочее, вы могли бы превратить все теневые театры в такое же количество фантасмагорий, несмотря на приоритет изобретения, который по совести принадлежит отцу КИРХЕРУ, немецкому иезуиту, который первым нашел способ применить свои знания о свете к конструкции волшебного фонаря.

Цветные фигуры, демонстрируемые фантасмагористами, не имеют отношения к этим световым эффектам: это изображения, покрытые золотой пленкой или другим прозрачным веществом, внутри которых помещен темный фонарь. Свет этого фонаря гасится или скрывается, если потянуть за шнурок или нажать на пружину в тот момент, когда кто-то хочет схватить фигуру, которая благодаря этой уловке кажется исчезающей.

Владельцы грандиозных представлений фантасмагории сочетают эти простые средства с комбинацией различных эффектов, которые они отчасти заимствуют из явлений, демонстрируемых камерой-обскурой. Некоторого смутного представления о той части физики, называемой оптикой, которую НЬЮТОН осветил своим гением и опытом, достаточно для понимания того, как создаются эти явления, хотя они требуют инструментов и особого ухода, чтобы придать им должный эффект.

Таково разъяснение фантасмагории, данное проницательным наблюдателем, чей друг любезно предоставил мне это сообщение.

ПИСЬМО XXXVII.

Париж, 21 декабря 1801 года.

Если Париж дарует тысячи наслаждений человеку с состоянием, то поистине можно сказать, что без денег Париж — самое печальное место на свете. Лишения тогда тем более болезненны, что желания и даже нужды становятся острее от показного изобилия всего, что могло бы их удовлетворить. Что может быть мучительнее для несчастного с пустым кошельком, чем проходить мимо кухни ресторатора, когда, терзаемый голодом, он не имеет средств купить себе обед? Его обонятельные нервы, еще более чувствительные на пустой желудок, вместо того чтобы доставить приятное ощущение, лишь обостряют страдания, которые он испытывает. Это хуже, чем наказание Тантала, который, умирая от жажды, не мог напиться, хотя стоял по подбородок в воде.

Право, мой дорогой друг, я бы посоветовал каждому богатому эпикурейцу поселиться в этом городе. Не утруждая себя заботами о домашнем хозяйстве и даже не глядя в меню, он мог бы услаждать свой взор, а заодно и аппетит, заманчивой пухлостью индейки, фаршированной трюфелями. Кабанья голова, поданная перед ним с севильским апельсином между клыками, могла бы заставить его вообразить, что он обсуждает величайшие интересы человечества за столом австрийского премьер-министра или британского государственного секретаря; в то время как паштеты из Шартра или Перигора предлагают его взыскательному вкусу все изыски французской приправы. Эти и бесконечное множество других лакомств, не менее соблазнительных, мог бы он созерцать здесь, проходя мимо магазина съестных припасов или продовольственного склада.

Среди перемен, произошедших здесь за последние несколько лет, я был наслышан об улучшениях в кулинарном искусстве, или, вернее, в способе подачи его произведений; но по прибытии в Париж я был настолько постоянно занят чередой званых обедов, что прошло некоторое время, прежде чем я смог воспользоваться возможностью пообедать в заведении кого-либо из модных

РЕСТОРАТОРОВ.

Это название не очень древнего происхождения в Париже. Трактирщики существовали здесь давно: помимо подачи обедов на дому, эти трактирщики, подобно Берчу на Корнхилле или любому другому знаменитому лондонскому повару, рассылали обеды и ужины. Но в 1765 году некий БУЛАНЖЕ задумал идею восстановления истощенных жизненных функций ослабленных парижан с помощью наваристых супов различных наименований. Не будучи трактирщиком, он, по-видимому, не имел права подавать рагу; поэтому, в дополнение к своим восстанавливающим супам, он предложил своим клиентам свежие яйца и вареную курицу с крепким соусом: эти блюда подавались без скатерти, на маленьких мраморных столиках. Над дверью он поместил следующую надпись, заимствованную из Священного Писания: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные желудком, и Я успокою вас».

Таково было происхождение слова и профессии ресторатора.

Другие повара, подражая БУЛАНЖЕ, стали рестораторами по схожему плану во всех местах общественных развлечений, где такие заведения были допустимы. Новизна, мода и, прежде всего, дороговизна принесли им популярность. Многие, кто постеснялся бы зайти к трактирщику, без колебаний входили к ресторатору, где платили почти вдвое больше за обед того же рода. Однако, поскольку в любой торговле именно большое количество клиентов обогащает торговца, а не избранное меньшинство, рестораторы, чтобы сделать свой бизнес выгодным, вскоре были вынуждены стать трактирщиками; так что вместо одного титула они теперь обладают двумя; и это главный результат первоначального заведения.

Во главе самых известных рестораторов Парижа до революции стоял ЛА БАРЬЕР в бывшем Пале-Рояле; но хотя его кладовая всегда была обеспечена отборными продуктами, погреб — хорошими винами, меню — длинным, а число клиентов — значительным, все же его прибыль, по его словам, была недостаточно велика, чтобы позволить ему покрывать столы скатертями. Это упущение восполнялось зеленой вощеной тканью; экономия, которая, как он заявлял, приносила ему сбережение почти в 10 000 ливров (около 400 фунтов стерлингов) в год только на одной статье стирки. Отсюда вы можете составить представление о масштабах такого предприятия. Я часто обедал у ЛА БАРЬЕРА, всегда был хорошо обслужен, за умеренную плату и с удивительной быстротой. Примерно в то же время БОВИЛЬЕ, открывший в тех же пределах подобное заведение, но по более изысканному плану, оказался самым грозным соперником ЛА БАРЬЕРА и в конце концов затмил его.

Спустя почти одиннадцать лет я снова нахожу этого самого БОВИЛЬЕ все еще в полном расцвете величайшей славы. РОБЕР и НОДЕ в Пале-Трибунат и ВЕРИ на террасе Фейянов оспаривают с ним пальму первенства в искусстве Апиция. Все они, правда, подают отличные обеды, и их вина не уступают их стряпне: но после не одной беспристрастной пробы я считаю себя вправе отдать предпочтение БОВИЛЬЕ. Давайте же взглянем на его устройство: это, с несколькими вариациями в цене или качестве, послужит общей картиной кулинарного искусства в Париже.

На втором этаже большого отеля, который, возможно, ранее занимал генеральный откупщик, вы входите в анфиладу комнат, украшенных арабесками и зеркалами больших размеров, в стиле не менее элегантном, чем роскошном, где столы полностью сервированы для больших или малых компаний. Зимой эти комнаты отапливаются декоративными печами и освещаются кенкетами — разновидностью ламп Арганда. Они способны вместить от двухсот пятидесяти до трехсот человек, и в это время года среднее число ежедневно обедающих здесь составляет около двухсот; летом оно значительно уменьшается из-за привлекательности загородной жизни и увеселительных поездок, совершаемых вследствие этого в окрестности столицы.

С левой стороны, когда вы проходите в первую комнату, возвышается некое подобие трона, не сильно отличающееся от эстрады в большом зале заседаний испанского вице-короля. Этот трон окружен барьером, чтобы держать незваных гостей на почтительном расстоянии. Здесь сидит дама, которую из-за ее величественной серьезности и внушительной полноты вы могли бы вполне естественно принять за императрицу, обдумывающую в своем всеобъемлющем уме дела своих обширных владений. Эта почтенная особа — мадам БОВИЛЬЕ, чья самая интересная забота — собирать с дежурных официантов деньги, которые они получают за разными столами. В этой важной отрасли ей помогает дама, несколько моложе ее, которая, сидя рядом с ней в величественном молчании, имеет вид фрейлины. Человека, ожидающего возле трона, из-за его отсутствующего взгляда и подобострастной манеры можно было бы на первый взгляд принять за камергера; тогда как его настоящая должность, отнюдь не маловажная, состоит в том, чтобы раздавать на десерт фрукты и прочие мелочи, наваленные в пределах его досягаемости в заманчивом изобилии.

Мы займем места в этом углу, откуда, не откладывая ножа и вилки, сможем насладиться полным видом на компанию по мере того, как они входят. Мы пришли довольно рано: по часам я вижу, что не более пяти; однако в шесть часов едва ли найдется свободное место за любым из столов. «Гарсон, карту!» — «Вот она перед вами, месье».

Боже мой! Меню представляет собой печатный лист двойного фолио размером с английскую газету. Потребуется по меньшей мере полчаса, чтобы изучить этот важный каталог. Посмотрим: супы — тринадцать видов. Закуски — двадцать два вида. Говядина, приготовленная одиннадцатью различными способами. Выпечка, содержащая рыбу, мясо и птицу, в одиннадцати формах. Птица и дичь — в тридцати двух различных видах. Телятина, расширенная до двадцати двух отдельных наименований. Баранина, ограниченная лишь семнадцатью. Рыба — двадцать три разновидности. Жареное мясо, дичь и птица — пятнадцати видов. Антреме, или гарниры, в количестве сорока одного наименования. Десерт — тридцать девять. Вина, включая ликерные, пятидесяти двух наименований, помимо эля и портера. Ликеры — двенадцать видов, вместе с кофе и мороженым.

Вздор! Вздор! — воскликнете вы. Прошу прощения, мой добрый друг, это не вздор. Возьмите этот огромный список блюд в свои руки. Смотри и читай. Поскольку мы никуда не торопимся, пройдитесь по всему перечислению пункт за пунктом. Это даст вам самое полное представление о стоимости обеда у модного ресторатора в Париже.

БОВИЛЬЕ, РЕСТОРАТОР

Ранее в Большой таверне Республики, Пале-Эгалите, № 142, ныне улица ЛОИ, № 1243.

ЦЕНЫ НА БЛЮДА ДЛЯ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА. — СТАТЬИ, ЦЕНЫ НА КОТОРЫЕ НЕ УКАЗАЛИ, ОТСУТСТВУЮТ.

POTAGES.
 fr.s.
Potage aux laitues et petits pois
015
Potage aux croûtons à la purée
015
Potage aux choux015
Potage au consommé012
Potage au pain012
Potage de santé012
Potage au vermicel012
Potage au ris012
Potage à la julienne012
Potage printanier015
Potage à la purée015
Potage au lait d'amandes015
Potage en tortue110
 
HORS-D'ŒUVRES.
Tranche de melon10
Artichaud à la poivrade015
Raves et Radis06
Salade de concombres110
Thon mariné110
Anchois à l'huile15
Olives015
Pied de cochon à la Sainte Mènéhould
012
Cornichons08
Petit salé aux choux15
Saucisses aux choux018
1 Petit Pain de Beurre04
2 Œufs frais012
1 Citron08
Rissole à la Choisy10
Croquette de volaille14
3 Rognons à la brochette10
Tête de veau en tortue25
Tête de veau au naturel10
1 Côtelette de porc frais, sauce robert
10
Chou-Croûte garni110
Jambon de Mayence aux épinards
15
 
ENTRÉES DE BŒUF.
 fr.s.
Bœuf au naturel ou à la sauce
015
Bœuf aux choux ou aux légumes
018
Carnebif110
Rosbif15
Filet de Bœuf sauté dans sa glace
15
Bifteck15
Entre-côte, sauce aux cornichons
15
Palais de Bœuf au gratin
14
Palais de Bœuf à la poulette ou à l'Italienne
10
Langue de Bœuf glacée aux épinards
10
Jarrets de veau015
 
ENTRÉES DE PATISSERIE.
Pâté chaud de légumes15
2 petits Pâtés à la Béchamel
14
2 petits Pâtés au jus016
1 Pâté chaud d'anguille110
1 Pâté chaud de crêtes et de rognons de coqs
20
Tourte de godiveau10
Tourte aux confitures15
Vol-au-Vent de filets de volailles
20
Vol-au-Vent de Saumon frais
110
Vol-au-Vent de morue à la Béchamel
15
Vol-au-Vent de cervelle de veau à l'Allemande
15
 
ENTRÉES DE VOLAILLES.
Toutes les entrées aux Truffes sont de 15
de plus.
 fr.s.
Caille aux petits pois210
Pigeon à la crapaudine210
Chapon au riz, le quart215
Chapon au gros sel, le quart
210
Demi-poulet aux Truffes ou aux Huitres
40
Fricassée de poulets garnie, la moitié
310
Fricassée de poulets, la moitié
30
Salade de volaille 30
Friteau de poulet, la moitié
30
Demi-poulet à la ravigotte ou à la tartare
30
Marinade de poulet, la moitié
30
Le quart d'un poulet à l'estragon ou à la crème ou aux laitues
110
Blanquette de poularde210
1 cuisse de poulet aux petits pois
20
1 cuisse de volaille au jambon
20
2 côtelettes de poulet30
1 cuisse ou aile de poulet en papillote
110
1 cuisse de poulet à la Provençale
110
Ragoût mêlé de crêtes et de rognons de coqs
30
Capilotade de volaille30
Filet de poularde au suprême
30
Mayonaise de volaille30
Cuisses de Dindon grillées, sauce robert
30
Le quart d'un Canard aux petits pois ou aux navets
110
Foie gras en caisses ou en matelote
  
Perdrix aux choux, la moitié  
Salmi de perdreau au vin de Champagne
  
Pigeons en compote ou aux petits pois
210
Béchamel de blanc de volaille
210
2 cuisses de poulet en hochepot
110
Ailerons de dinde aux navets
110
Blanc de volaille aux concombres
30
 
ENTRÉES DE VEAU.
 fr.s.
Riz de veau piqué, à l'oseille ou à la chicorée
20
Riz de veau à la poulette20
Fricandeau aux petits pois15
Fricandeau à la chicorée14
Fricandeau à la ravigotte14
Fricandeau à l'oseille14
Fricandeau à l'Espagnole14
Côtelette de veau au jambon14
Côtelette de veau aux petits pois
110
Côtelette de veau en papillotte
15
Côtelette de veau panée, sauce piquante
10
Côtelette de veau, sauce tomate
15
Blanquette de veau10
Oreille de veau à la ravigotte
14
Oreille de veau farcie, frite
14
Oreille de veau frite ou en marinade
14
Cervelle de veau en matelote
14
Cervelle de veau à la purée14
Tendons de veau panés, grillés, sauce piquante
14
Tendons de veau à la poulette
14
Tendons de veauen macédoine15
Tendons de veau aux petits pois
15
 
ENTRÉES DE MOUTON.
Gigot de mouton braisé, aux légumes
10
Tendons de mouton grillés018
Tendons de mouton aux petits pois
15
Hachi de mouton à la Portugaise
10
2 Côtelettes de mouton à la minute
15
2 Côtelettes de mouton aux racines
15
2 Côtelettes de mouton au naturel
018
2 Côtelettes de pré10
Epigramme d'agneau  
2 Côtelettes d'agneau au naturel
  
Tendons d'agneau aux pointes d'asperges
  
Tendons d'agneau aux petits pois
  
Blanquette d'agneau  
Filet de chevreuil15
Côtelette de chevreuil  
Queue de mouton à la purée15
Queue de mouton à l'oseille ou à la chicorée
15
 
ENTRÉES DE POISSONS.
 fr.s.
Merlan frit  
Maquereau à la maître d'hôtel  
Saumon frais, sauce aux câpres
210
Raie, sauce aux câpres ou au beurre noir
110
Turbot, sauce aux câpres210
Cabillaud  
Morue fraîche au beurre fondu  
Morue d'Hol. à la maître-d'hôtel ou à la Provençale
110
Sole frite  
Sole sur le plat50
Eperlans frits  
Barbue  
Turbotin  
Matelote de carpe et d'anguille
20
Tronçon d'anguille à la tartare
110
Carpe frite, la moitié20
Perche du Rhin à la Vallesfiche  
Goujons frits15
Truite au bleu  
Laitance de carpe  
Moules à la poulette15
Homard30
Esturgeon210
 
RÔTS.
 fr.s.
Bécasse  
3 Mauviettes  
Poularde fine 9fr. la moitié
410
Poulet Normand, 7fr. la moitié
310
Poulet gras, 6fr. la moitié30
1 Pigeon de volière210
Perdreau rouge  
Perdreau gris310
Caneton de Rouen  
Caille20
Agneau  
Veau10
Mouton  
Levreau  
Grive  
Obergine110
ENTREMETS.
Gelée de citron110
Concombres à la Béchamel110
Laitues a jus110
Petits pois à la Française ou à l'Anglaise
110
Haricots verts à la poulette ou à l'Anglaise
110
Haricots blancs à la maître-d'hôtel
018
Fèves de marais110
Artichaud à la sauce110
Artichaud à la barigoul110
Artichaud frit15
Truffes au vin de Champagne  
Truffes à l'Italienne  
Croûte aux truffes  
Navets  
Carottes018
Epinards au jus018
Chicorée au jus15
Céleri au jus  
Choux-fleurs à la sauce ou au parmesan
110
Macédoine de légumes15
Pommes de terre à la maître-d'hôtel
018
Champignons à la Bordelaise14
Croûtes aux champignons110
Œufs brouillés au jus
015
Œufs au beurre noir10
Omelette aux fines herbes015
Omelette aux rognons ou au jambon
10
Omelette au sucre ou aux confitures
15
Omelette soufflée110
Beignets de pommes110
Charlotte de pommes110
Charlotte aux confitures20
Riz soufflé110
Soufflé aux pommes de terre
110
Le petit pôt de crème010
Macaroni d'Italie au parmesan
15
Fondu14
Plumpuding110
Eorevisses20
Salade10
 
DESSERT.
 fr.s.
Cerneaux015
Raisins15
Fraises  
Cerises  
Groseilles  
Framboises  
Abricot08
Pêche012
Prunes03
Figue05
Amandes015
Noisettes012
Pommes à la Portugaise  
Poires08
Pomme  
Compote de verjus épépine  
Compote d'épine-vinette  
Compote de poires14
Compote de pommes  
Compote de cerises14
Nix Vert010
Meringue08
Compote de groseilles14
Compote d'abricot14
Compote de pêche14
Confitures14
Cerises liquides14
Marmelade d'abricots110
Gelée de groseilles14
Biscuit à la crème18
Fromage à la crème110
Fromage de Roquefort010
Fromage de Viry015
Fromage de Gruyère08
Fromage de Neufehâtel05
Fromage de Clochestre ou Chester
010
Cerises à l'eau-de-vie012
Prunes à l'eau-de-vie012
Abricots à l'eau-de-vie  
Pêches à l'eau-de-vie  
 
VINS.
 fr.s.
Clarette60
Vin de Bourgogne115
Vin de Chablis20
Vin de Beaune25
Vin de Mulsaux30
Vin de Montrachet310
Vin de Pomard310
Vin de Volnay310
Vin de Nuits310
Vin de Grave50
Vin de Soterne50
Vin de Champagne mousseux50
Vin de champagne, mousseux40
Tisane de Champagne310
Vin de Rosé50
Vin de Silery rouge60
Vin de Silery blanc60
Vin de Pierri50
Vin d'Aï50
Vin de Porto60
Latour60
Vin de Côte-Rôtie50
Vin du Clos Vougeot de 8874
Clos St. Georges60
Vin de Pomarel60
Vin du Rhin80
Vin de Chambertin50
Vin de l'Hermitage rouge50
Vin de l'Hermitage blanc60
Vin delà Romanée50
Ronflante Conti80
Vin de Richebourg50
Chevalier montrachet60
Vin de Vône50
Vîn de Bordeaux de Ségur50
Vin de Bordeaux Lafite50
Vin de Saint Emilion50
Bierre forte ou porter20
Bierre010
 
VINS DE LIQUEURS.
 fr.s.
Vin de Chereste, demi-bouteille
40
Vin de Malvoisie, idem
40
Madère sec id.40
Malaga30
Alicante id.30
Muscat30
Le petit verre010
Vermouth  
Chipre  
Calabre  
Paille  
Palme  
Constance  
Tokai  
Le petit verre10
 
LIQUEURS.
Anisette d'Hollande015
Anisette de Bordeaux012
Eau-de-vie d'Andaye010
Fleur d'Orange010
Cuirasseau010
Rhum010
Kirschewaser010
Eau Cordiale de Coradon015
Liqueurs des Isles015
Marasquin015
Eau-de-vie de Dantzick015
Eau-de-vie de Coignac08
Casé, la tasse 12s. la demie
08
Glace015

Одно преимущество, заслуживающее внимания в этом меню с ценой, приложенной к каждому блюду, заключается в том, что, когда вы определились с тем, что хотите съесть на обед, вы имеете возможность, прежде чем сделать заказ, узнать стоимость. Но хотя вы видите цену каждого блюда, вы не видите самого блюда; и когда оно появляется на столе, вы, возможно, будете удивлены, обнаружив, что помпезное, громко звучащее название иногда дает лишь кусочек едва на три укуса. Это гора, которая в муках родила мышь.

Однако, если вы не человек с необычайным аппетитом, вы можете за сумму в девять или десять франков утолить голод, выпить бутылку шампанского или бургундского и, кроме того, помочь пищеварению чашкой кофе и рюмкой ликера. Если вы хотите попробовать два разных сорта вина, вы можете заказать их и пить с удовольствием оба; если вы не уменьшите содержимое ниже половины, вы платите только за полбутылки. Необходимый совет вам как иностранцу: пока вы расправляетесь с первым блюдом, вам следует позаботиться о заказе второго, и так далее по порядку до конца главы: иначе, из-за отсутствия этой предосторожности, когда компания очень многочисленна, вам, вероятно, придется подождать некоторое время между актами, прежде чем вас обслужат.

Это не пустяковое соображение, если вы намерены после обеда посетить один из главных театров: ибо если объявлена новая или любимая пьеса, зал полон задолго до поднятия занавеса; и вы не только не найдете места в театре, в который направитесь первым, но, по всей вероятности, это разочарование будет преследовать вас во всех остальных в этот вечер.

Тем не менее, десяти или пятнадцати минут достаточно, чтобы самое изысканное или хлопотное блюдо прошло окончательную подготовку, и за это время оно будет дымиться на столе. Те, которые допускают полную подготовку заранее, находятся в постоянной готовности и требуют лишь того, чтобы их поставили на огонь для разогрева. У каждого повара на кухне есть отдельная отрасль, за которую он отвечает, и вызов конкретного официанта, на который нужно ответить, так как у каждого официанта есть определенное количество столов и заказы конкретных гостей, которые нужно выполнять в обеденных залах. Несмотря на шум, возникающий от гама стольких языков, когда, вероятно, восемьдесят или сто человек требуют разные блюда, многие из которых торопливы и нетерпеливы, таков привычный порядок, что ошибки случаются редко; чем громче крики голодных гостей, тем больше усердие расторопных официантов. Если какое-либо блюдо при подаче не соответствует вашему вкусу, его забирают и меняют без малейшего ропота.

Разница между заведениями модных рестораторов до революции и теми, что в моде в наши дни, заключается в том, что, поскольку их профессия представляет много кандидатов на общественное признание, они находятся в постоянной необходимости использовать все ресурсы искусства, чтобы привлечь клиентов и обеспечить их постоянство. Удобство и элегантность их залов, вкусность их кухни, качество вин, расторопность обслуживающего персонала — все это подвергается тщательной критике; и если они заботятся о собственной выгоде, они не должны пренебрегать ничем, чтобы льстить глазам и нёбу. В самом деле, откуда им знать, что некоторые из их эпикурействующих гостей не были из их собственного братства и когда-то фигурировали в великой французской семье в качестве шеф-повара?

Конечно, при всем этом росте роскоши вы должны ожидать увеличения расходов: но если вы теперь обедаете здесь не по такой разумной цене, как раньше, по крайней мере, вы роскошно обслужены за свои деньги. Если вы хотите пообедать экономно, есть множество рестораторов, где вас могут прилично обслужить супом, бульоном, антре, антреме, хлебом и десертом за умеренную сумму от двадцати шести до тридцати су. Адреса этих дешевых закусочных, если их не вложат вам в руку на улице, предстанут вашему взору на углу почти каждой стены в Париже. Действительно, учитывая все обстоятельства, я придерживаюсь мнения, что разница в стоимости обеда у ресторатора в настоящее время и тем, что было десять или одиннадцать лет назад, не превышает должной пропорции возросших цен на продовольствие, аренду жилья и налоги.

Разница, наиболее достойная внимания в этих местах хорошего угощения, несомненно, заключается в компании, которая их посещает. В прежние времена обеденные залы модных рестораторов в основном посещались молодыми людьми с хорошей репутацией и связями, только начинающими жизнь, вышедшими в отставку офицерами и холостяками с достатком, иностранцами в путешествиях и т. д. В наши дни их в значительной степени сменили биржевые спекулянты, подрядчики, удачливые дельцы и профессиональные игроки. Вопреки старой пословице «желудок — самый большой из всех наших врагов», обжорство и пьянство — это повальное увлечение этих выскочек. Отнюдь не редкость видеть, как многие из них начинают обед с поглощения шести или семи дюжин устриц и бутылки белого вина, чтобы заложить фундамент для черепахового супа и восьми или десяти других богатых блюд. Таковы современные выскочки, чьи алчные аппетиты, в еде и питье, как и во всем остальном, нелегко насытить.

Было бы почти излишне упоминать, что там, где изобилуют богатые мошенники, роскошные куртизанки находятся недалеко, если бы не ради того, чтобы заметить, что первые часто угощают последних у рестораторов, особенно в тех заведениях, которые предоставляют удобство уютных маленьких комнат, называемых отдельными кабинетами. Здесь два человека, у которых есть какие-либо секретные дела, наслаждаются всей возможной приватностью; ибо даже официант никогда не имеет неосторожности войти, не будучи вызванным. В этих прибежищах Любовь устраивает по своим законам многих лиц, не подозреваемых в жертвоприношениях на алтарь этого чудодейственного божества. Ханжи, чья добродетель является предметом всеобщей гордости и чья суровость доводит тысячи поклонников до отчаяния, иногда вознаграждают себя за сдержанность, которую они обязаны соблюдать на публике, предаваясь частному тет-а-тету в этих таинственных уединениях. В них также молодые влюбленные часто обмениваются первыми признаниями в вечной привязанности; им многие мужья обязаны счастьем отцовства; и без них веселая жена, возможно, была бы в затруднении обмануть своего ревнивого Аргуса и найти возможность прислушаться к восторженным речам своего честолюбивого поклонника.

Какое заведение может быть удобнее, чем заведение ресторатора? Но вы ошиблись бы, если бы искали отдельные кабинеты в каждом доме этого наименования. Здесь, у БОВИЛЬЕ, например, вы не найдете такого размещения, хотя, если вы не любите обедать на публике, вы можете получить отдельную комнату, соразмерную количеству уважаемой компании: или, если вы сидите дома и как раз перед обеденным часом неожиданно заходят два или три друга, если вы хотите насладиться их компанией в тихой, общительной манере, вам остается только отправить своего лакея к БОВИЛЬЕ или к ближайшему ресторатору с репутацией за меню, и в то же время попросить его принести столовое белье, ножи, серебряные вилки, ложки и все другие необходимые принадлежности. Пока он накрывает на стол, вы определяетесь с обедом, и чуть более чем через четверть часа у вас на столе стоят одно или два элегантных блюда, приготовленные в отличном стиле. Что касается вина, если вы находите его дешевле, вы можете приобрести этот товар у какого-нибудь уважаемого виноторговца по соседству. Чтобы сэкономить хлопоты, многие одинокие люди и даже небольшие семьи теперь почти никогда не готовят дома; а либо обедают у ресторатора, либо постоянно получают обеды из одного из этих источников кулинарного совершенства.

Но пока я рассказываю вам о преимуществах этих заведений, время летит быстро: уже шесть часов. Если вы не расположены пить больше вина, давайте закажем кофе и наш счет. Когда вы хотите заплатить, вы говорите: «Гарсон, карту к оплате!». Официант мгновенно летит к человеку, назначенному для этой цели, которому он диктует ваш расчет. Посоветовавшись со своим желудком, если вы сомневаетесь в том, что потребили, вам остается только призвать на помощь свою память, и вы будете совершенно удовлетворены тем, что вам не начислили ни одной лишней или недостающей статьи.

Заметьте того дородного человека, столь почтительного в своем поведении. Это БОВИЛЬЕ, хозяин дома: это его самый занятой час, и теперь он совершит обход, чтобы поинтересоваться за разными столами, все ли его гости обслужены согласно их желаниям. Затем он, подобно умелому генералу, займет центральную позицию, откуда сможет обозревать все свои распоряжения. Человек, по-видимому, следующий по значимости после него и чей ум, кажется, поглощен другими объектами, — это дворецкий: его мысли с вином, находящимся под его присмотром, в погребе.

Понаблюдайте за чистоплотным вниманием официантов, опрятно одетых в приталенные жилеты, с белыми фартуками перед ними: следите за быстротой их движений, и вы убедитесь, что никакие лагерные разведчики не могли бы быть более начеку. Заведение, столь чрезвычайно хорошо управляемое, вызывает восхищение. Каждая пружина машины должным образом выполняет свою функцию; и регулярность всего целого могла бы послужить моделью для управления обширным государством. Отправляйтесь же, современные Макиавелли, на улицу Лои, № 1243; и, пока вы услаждаете свое нёбо, черпайте наставления у БОВИЛЬЕ.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

ПАРИЖ

КАКИМ ОН БЫЛ И КАКИМ ОН ЕСТЬ;

ИЛИ

Очерк французской столицы,

ИЛЛЮСТРИРУЮЩИЙ

ПОСЛЕДСТВИЯ РЕВОЛЮЦИИ,

В ОТНОШЕНИИ

НАУК, ЛИТЕРАТУРЫ, ИСКУССТВ, РЕЛИГИИ, ОБРАЗОВАНИЯ, НРАВОВ И РАЗВЛЕЧЕНИЙ;

ВКЛЮЧАЮЩИЙ ТАКЖЕ

Точный отчет о наиболее примечательных национальных учреждениях и общественных зданиях.

В серии писем,

НАПИСАННЫХ АНГЛИЙСКИМ ПУТЕШЕСТВЕННИКОМ,

В ТЕЧЕНИЕ 1801-2 ГОДОВ,

ДРУГУ В ЛОНДОНЕ.

Самим разнообразием мы пытаемся добиться того, чтобы одно нравилось одним, а другое, возможно, всем. ПЛИНИЙ. Письма.

ТОМ II

ЛОНДОН

1803

ОЧЕРК ПАРИЖА и т. д. и т. д.

ПИСЬМО XXXVIII.

Париж, 23 декабря 1801 года.

Заведение, одновременно заслуживающее внимания людей чувствующих, особенно тех, кто, культивируя литературу, посвящает себя науке метафизики и грамматики; заведение, чрезвычайно интересное для каждого, великие трудности которого человечество неоднократно, на протяжении веков, пыталось преодолеть и которое приводило в отчаяние всех тех, кто отваживался взяться за это предприятие; заведение, одним словом, которое производит счастливейшие эффекты и самым удивительным образом, есть

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ ГЛУХОНЕМЫХ.

Самым религиозным из филантропов обязана Франция этим возвышенным открытием, и аббат СИКАР, ученик изобретателя, аббата де л'Эпе, довел его до такой степени совершенства, что едва ли кажется возможным добиться дальнейшего прогресса в столь полезном начинании. И, в самом деле, чего может недоставать виду обучения, цель которого — установить между глухонемым и человеком, который слышит и говорит, общение, подобное тому, что установлено между всеми людьми знанием и практикой одного и того же идиома; когда глухонемой, с помощью данного ему образования, преуспевает в разложении на фразы самого длинного периода; на простые предложения — самой сложной фразы; на слова — каждого предложения; на простые слова — слов самых сложных: и когда он прекрасно различает слова, производные от примитивов; фигуральные слова от собственных; и когда, разложив таким образом самый длинный дискурс, он воссоздает его; когда, короче говоря, глухонемой выражает все свои идеи, все свои мысли и все свои привязанности; когда он отвечает, подобно самым информированным людям, на все вопросы, заданные ему относительно того, что он знает через природу своего интеллекта, и относительно того, что он узнал либо от самого себя, либо от того, кто просветил его понимание? Какое желание остается сформировать, когда глухонемой способен самостоятельно выучить иностранный язык, когда он переводит его и пишет на нем так же хорошо, как те, для кого он является родным?

Таков феномен, который Институт глухонемых представляет к изумлению Европы под руководством, или, вернее, под возрождением преемника знаменитого аббата де л'Эпе. Его ученики реализуют все, о чем я только что упомянул. Они пишут по-английски и по-итальянски так же хорошо, как по-французски. Ничто не сравнится с точностью и определенностью их определений.

И пусть не воображают, что они напоминают птиц, повторяющих выученные мелодии. Их никогда не учили ответам на вопросы. Их ответы всегда являются следствием их хорошей логики и идей об объектах и качествах существ, приобретенных умом, который наставник сформировал с помощью великого искусства наблюдения.

Это учреждение было далеко от своего нынешнего состояния совершенства во время смерти знаменитого изобретателя, которая произошла 23 декабря 1789 года. В течение долгой карьеры их первого отца глухонемые могли найти средства только для того, чтобы писать под диктовку знаков слова, значение которых было им едва известно. Когда предпринимались попытки вывести их из ограниченной сферы первых потребностей, никто из них не умел выразить на письме ничего, кроме идей чувств и потребностей первой необходимости. Природа глагола, отношения времен, отношения других слов, включенных во фразу и формирующих синтаксис языков, были им совершенно неизвестны. И, в самом деле, как могли они ответить на самый пустяковый вопрос? Все в построении периода было для них загадкой.

Вскоре преемник изобретателя обнаружил дефект этого обучения, которое было чисто механическим и приобреталось зубрежкой. Он подумал, что заметил этот дефект в конкретном глаголе, в котором глухонемые, видя только одно слово, были неспособны различить две идеи, заключенные в нем: идею утверждения и идею качества. Он подумал, что заметил этот дефект также в выражении качеств, всегда представленных во всех языках вне субъектов и никогда не находящихся в существительном, которое они модифицируют; и с помощью процесса, не менее простого, чем остроумного и глубокого, он заставил глухонемых понять самую трудную проблему — природу абстракции; он посвятил их в искусство обобщения идей, представляя им прилагательное в существительном, как качество находится в объекте, и качество, существующее само по себе и вне объекта, не имеющее опоры, кроме как в уме для того, кто его рассматривает, и только в абстрактном существительном для того, кто читает его выражение. Он таким же образом отделил глагол от качества в конкретных глаголах и сообщил глухонемым знание истинного глагола, который он указал им в окончании всех французских глаголов, прикрепив к субъекту условной линией его глагольное качество. Эту линию он перевел глаголом «быть», единственным глаголом, признанным философами-грамматиками.

Это два фундамента этого весьма необычного источника обучения, от которых зависит все остальное. Местоимения изучаются через существительные; времена спряжения — через три абсолютных времени спряжения всех языков; а они — через эту линию, столь удачно придуманную, которая является знаком настоящего, когда соединяет глагольное качество и субъект, знаком прошедшего, когда она пересекается, знаком будущего, когда она только начата.

Все спряжения сведены к одному, как и все глаголы. Наречия рассматриваются как прилагательные, когда они выражают образ действия, и как заменители предлога и его управления, когда они выражают время или место и т. д. Предлог представлен как средство передачи влияния слова, которое предшествует ему, на то, которое следует за ним; артикли служат, как в английском языке, для определения объема нарицательного существительного. Таково резюме грамматической системы наставника глухонемых.

Именно метафизическая часть, прежде всего, в этом учреждении доведена до такой степени простоты и ясности, что она доступна пониманию самых ограниченных умов. И, в самом деле, не следует удивляться быстрому прогрессу глухонемых в искусстве выражения своих идей и общения на письме с каждым говорящим, подобно тому как отсутствующие люди общаются друг с другом подобными средствами. В течение восемнадцати месяцев ученик начинает давать отчет на письме о действиях, свидетелем которых он стал, а в течение пяти лет его образование завершается.

Предметы, которым обучаются глухонемые, — это грамматика, понятия метафизики и логики, которые делает необходимыми первая, религия, использование глобусов, география, арифметика, общие понятия истории, древней и современной, естественной истории, искусств и ремесел и т. д.

Эти несчастные, возвращенные общению с обществом, из которого природа, казалось, намеревалась их исключить, полезно заняты. Одно из их главных занятий — знание механического искусства. Мастера самых обычных искусств обосновались в доме глухонемых, и каждый находит там занятие в искусстве, которое лучше всего соответствует его склонности, его силам и его природному расположению. В этой школе, которая основана на окраине Фобур-Сен-Жак, есть типография, где некоторые работают наборщиками, другие — печатниками. В подготовительной школе рисования их обучают основам живописи, гравировки и мозаики, для последней из которых есть две мастерские. Есть также человек, обучающий гравировке на мелкозернистых камнях, а также столяр, портной и сапожник. Сад, который велик, возделывается глухонемыми. Почти все, что ими используется, сделано ими самими. Они делают свои собственные кровати, стулья, столы, скамейки и одежду. Глухонемые женщины также шьют себе рубашки и остальное белье.

Таким образом, их время настолько занято, что, за исключением трех часов, посвященных нравственному воспитанию, все остальное используется для ручного труда.

Таково это заведение, где сердце приятно тронуто тем восхитительным зрелищем, которое представляет собой одновременно все, что делает наибольшую честь человеческому интеллекту, в усилиях, которые необходимо было предпринять, чтобы преодолеть препятствия, противопоставленные его развитию лишением самого полезного чувства и той способности, которая наиболее существенна для общения людей друг с другом, и зрелищем физической силы, используемой в поисках в искусствах и ремеслах ресурсов, которые делают людей независимыми.

Но до какой степени эти несчастные глухие и почему они немые?

Хорошо известно, что они немые, потому что они глухие, и они более или менее глухие, когда это происходит только случайно, в той пропорции, в какой слуховой нерв более или менее напряжен или более или менее расслаблен. В различных экспериментах, проведенных со звуком, некоторые слышали резкие звуки, а не низкие; другие, напротив, слышали низкие звуки, а не резкие.

Все научились бы, если бы было сочтено целесообразным обучить их, механизму речи. Но, помимо того, что звуки, которые они произносили бы, никогда не были бы услышаны ими самими, и они никогда не осознавали бы, что произнесли их, эти звуки были бы для тех, кто мог бы их слушать, бесконечно неприятны. Никогда они не могли бы быть полезны им в общении с нами, и они служили бы только для того, чтобы противодействовать их обучению.

Горе глухонемым, которых предлагалось бы обучать, обучая их говорить! Как, в самом деле, можно помочь развитию понимания, обучая их механизму, который не имеет цели или назначения, когда мысль, уже сформированная в уме с помощью знаков, которые фиксируют идеи, не восстанавливает механизм речи?

Этого наставник был полностью осознан, и, хотя на своих публичных уроках он объясняет все усилия голосового инструмента или органа голоса и доказывает, что мог бы, как и любой другой человек, научить глухонемых пользоваться им, вся его работа ограничивается упражнением инструмента мысли, будучи убежденным, что все будет достигнуто, когда глухонемые научатся организовывать свои идеи и мыслить.

Только тогда наставник дает уроки анализа. Но насколько они блестящи! Вы думаете, что перенеслись в класс логики. Глухонемой перестал быть таковым. Начинается состязание между ним и его учителем. Все зрители удивлены; каждый хочет сохранить то, что написано с обеих сторон. Это урок, данный всем присутствующим.

Каждого приглашают допросить глухонемого, и он отвечает любому человеку, с пером или карандашом в руке, и таким же образом задает вопрос. Его спрашивают: «Что такое Время?» — «Время, — говорит немой ученик, — это часть длительности, природа которой состоит в том, чтобы быть последовательной, начаться и, следовательно, пройти, и быть не более; быть настоящим и быть таковым по необходимости. Время, — добавляет он, — это ускользающее или будущее». Как будто в глазах немого нет ничего реального во Времени, кроме будущего. — «Что такое вечность?» — говорит ему другой. — «Это день без вчера или завтра», — отвечает ученик. — «Что такое чувство?» — «Это проводник для идей». — «Что такое длительность?» — «Это линия, которая не имеет конца, или круг». — «Что такое счастье?» — «Это удовольствие, которое никогда не прекращается». — «Что такое Бог?» — «Автор природы, солнце вечности». — «Что такое дружба?» — «Привязанность ума». — «Что такое благодарность?» — «Память сердца».

Существует тысяча ответов такого рода, ежедневно собираемых на уроках глухонемых теми, кто их посещает, и которые свидетельствуют о превосходстве этого вида обучения над обычными методами. Таким образом, это учреждение не только в отношении благотворительности и человечности заслуживает восхищения людей чувствующих, оно заслуживает также наблюдения людей с превосходным пониманием и истинных философов, из-за остроумного процесса, используемого здесь, чтобы заменить чувство зрения чувством слуха, а речь — жестом и письмом.

Я не должен скрывать от своих соотечественников, прежде всего, что наставник на своих публичных уроках формально заявляет, что именно придавая французскому языку простую форму нашего и приспосабливая к нему наш синтаксис, он в основном преуспел в том, чтобы заставить глухонемых понять язык их собственной страны. Я должен также добавить, что это не более чем справедливость, причитающаяся наставнику, сказать, что посреди стечения слушателей, которые теснятся вокруг него и которые предлагают ему дань уважения, причитающуюся его гению и филантропии, он проявляет ко всем англичанам почетное предпочтение, признаваясь им публично, что это внимание — долг, который он выполняет в ответ на убежище, которое мы предоставили несчастным людям его профессии, которые, эмигрируя из своей родной земли, пришли к нам искать утешения и нашли другой дом.

Если когда-нибудь этот слабый очерк столь интересного учреждения дойдет до СИКАРА, этого религиозного философа, который принадлежит так же каждой стране в мире, как и Франции, земле, которая дала ему жизнь, он найдет в нем не более чем выражение благодарности одного англичанина; но он может обещать себе, что как только окончательный мирный договор вновь откроет свободное общение между двумя нациями, чувства, содержащиеся в нем, будут приняты всеми англичанами, которые станут свидетелями необычайного успеха его глубоко обдуманных трудов. Они все будут спешить отдать дань восхищения человеку, чья самая приятная награда состоит в благах, которые он имел счастье даровать той части своих собратьев, от которых природа удержала свое обычное снисхождение.

ПИСЬМО XXXIX.

Париж, 25 декабря 1801 года.

Много было сказано об общем тоне безнравственности, ныне преобладающем в этой столице, и так много, что становится необходимым заглянуть глубже поверхности и исследовать, действительно ли нравы здесь более развращены в наши дни, чем до революции. Исследование этого предмета через все его различные ветви и разветвления увело бы меня далеко за пределы письма. Поэтому я, в качестве критерия, возьму сравнительный взгляд на увеличение или уменьшение различных классов женщин, которые, публично или частно, отклоняются от путей добродетели. Если мы начнем с низшего ранга и поднимемся, шаг за шагом, к высшему, мы сначала встретим тех несчастных созданий, известных во Франции под общим обозначением

ПУБЛИЧНЫХ ЖЕНЩИН.

Их число в Париже двенадцать лет назад оценивалось в тридцать тысяч; и если это покажется сравнительно малым, необходимо учесть, сколько любовных связей здесь занимают внимание тысяч мужчин и, следовательно, имеют тенденцию уменьшать число публичных женщин.

Вопрос не в том, чтобы установить, необходимо ли для спокойствия частных семей, чтобы существовали публичные женщины. Кто может справедливо оценить степень вреда, который они производят, или того, который они предотвращают? Кто может точно определить лучшие средства для того, чтобы добро перевесило зло? Но, предполагая необходимость этой меры, не было бы правильным предотвратить, насколько возможно, то полное смешение, при котором добродетельные женщины часто смешиваются с нечистыми?

Карл Великий, хотя сам был большим поклонником пола, был того мнения. Он тщетно пытался полностью изгнать из Парижа женщин этого описания, приказав, чтобы они были приговорены к публичной порке, и чтобы те, кто укрывал их, несли их на своих плечах к месту, где приговор приводился в исполнение. Но было не мало странным, что, в то время как император был полон решимости реформировать нравы слабых женщин, его две дочери, принцессы Гифла и Ротруда, предавались всем порочным слабостям своей природы.

Карл Великий, который тогда проживал во Дворце Терм, расположенном на улице де ла Арп, случилось, встал однажды зимним утром гораздо раньше обычного. После прогулки некоторое время по своей комнате он подошел к окну, которое выходило в маленький двор, принадлежащий дворцу. Как велико было его изумление, когда в сумерках он увидел свою вторую дочь, Ротруду, с Эгинхардом, своим премьер-министром, на спине, которого она несла через глубокий снег, выпавший ночью, чтобы следы человека не могли быть прослежены.

Когда Людовик Благочестивый, его преемник, взошел на трон, он предпринял попытку реформировать этих двух принцесс, чья отцовская привязанность помешала ему позволить им выйти замуж. Новый король начал с того, что казнил двух дворян, которые слыли их любовниками, думая, что этот пример запугает, и что они больше не найдут других: но кажется, что он ошибся, ибо они никогда не были в затруднении. И не стоит удивляться этому, так как эти принцессы к любви к литературе присоединяли очень живое воображение и были чрезвычайно приветливы, щедры и благодетельны; по каковой причине, говорит отец Даниэль, они умерли, оплакиваемые всеми.

Опыт, вскоре доказавший, что публичные женщины — необходимое зло в больших городах, было решено терпеть их. Поэтому они начали формировать отдельный корпус, стали подлежать налогам и имели свои статуты и судей. Их называли влюбленными женщинами, девушками, безумными своим телом, и в день Святой Магдалины они имели обыкновение ежегодно формировать торжественную процессию. Им были назначены определенные улицы для их проживания; и дом на каждой улице — для их торговли.

Покаянное убежище, называемое «Дочери Божьи», было основано в Париже в 1226 году и продолжало в течение нескольких лет быть открытым для приема грешных женщин, которые сбились с пути и были доведены до нищенства. Во времена Святого Людовика их число составляло двести; но, став богатыми, они стали распутными, и в 1483 году их сменили реформированные монахини Фонтевро.

Когда я был здесь в 1784 году, огромное стечение народа ежедневно посещало этот монастырь, чтобы увидеть тело древней девы и мученицы, как говорили, святой Виктории, которое, будучи недавно выкопанным близ Рима, только что было прислано этим монахиням Папой. Поскольку эта реликвия некоторое время была выставлена для поклонения и любопытства парижской публики, набожные люди удивлялись, видя прекрасную святую с совершенно свежим и румяным цветом лица после того, как она была мертва несколько столетий, и, по их мнению, это было чудо, которое неоспоримо доказывало ее святость. Неверующие, которые видели вещи в ином свете, полагали, что лицо было искусственным и что это был один из тех святых обманов, которые так часто служили оружием для нечестия. Но они отчасти ошибались: монахини сочли уместным покрыть лицо святой маской и одеть ее с головы до ног, чтобы скрыть от глаз публики отвратительное зрелище скелета.

В 1420 году Людовик VIII, желая отличить падших женщин от скромных, запретил первым носить золотые пояса, бывшие тогда в моде. Этот запрет был тщетным, и добродетельная часть женского пола утешалась свидетельством своей совести, откуда и пошла старая пословица: «Добрая слава лучше золотого пояса».

Другое учреждение, сначала называвшееся «Кающиеся или исправившиеся девы», а впоследствии «Девы святого Маглора», было основано в 1497 году кордельером и имело то же назначение. Он проповедовал против распутства, и с таким успехом, что двести распутных женщин были обращены его пламенным красноречием. Монах принял их в свою конгрегацию, которая была санкционирована Папой. Ее уставы, составленные епископом Парижским, весьма любопытны. Среди прочего было установлено, что «никто не должен быть принят, кроме женщин, которые вели распутную жизнь, и что для установления этого факта они должны быть осмотрены матронами, которые должны присягнуть на Святых Евангелиях дать правдивый отчет».

Нет сомнений, что о женщинах в этом доме хорошо заботились, поскольку предполагалось, что добродетель даже может принять маску порока, чтобы получить допуск. Факт этот примечателен. «Чтобы предотвратить проституцию девушек ради того, чтобы быть принятыми, те, кто был однажды осмотрен и получил отказ, исключаются навсегда».

«Кроме того, кандидатки обязаны присягнуть под страхом вечного проклятия в присутствии своего духовника и шести монахинь, что они не предавались проституции с целью вступления в эту конгрегацию; и чтобы женщины дурного поведения не ждали слишком долго, прежде чем обратиться, в надежде, что дверь всегда будет для них открыта, никто не будет принят в возрасте старше тридцати лет».

Эта община в течение нескольких лет оставалась довольно многочисленной; но ее назначение было изменено задолго до упразднения монастырей, которое произошло в начале революции. Все места публичной проституции в Париже, после того как они терпелись более четырехсот лет, были упразднены декретом Генеральных штатов, состоявшихся в Орлеане в 1560 году. Число уличных женщин, однако, отнюдь не уменьшилось, хотя их профессия больше не считалась ремеслом; и поскольку им было запрещено находиться где-либо, то есть в каком-либо определенном месте, они были вынуждены распространиться повсюду.

В наши дни число этих женщин в Париже исчисляется двадцатью пятью тысячами: их забирают, как и прежде, чтобы отправить в лазареты, откуда они, как правило, выходят только для того, чтобы вернуться к своим прежним привычкам. Двенадцать лет назад задержанные подвергались публичному допросу раз в месяц и обычно приговаривались к заключению, более или менее длительному, по усмотрению министра полиции. Их допрос становился развлечением для лиц с не слишком тонкими чувствами. Закоренелые женщины, не уважая ни судью, ни аудиторию, бесстыдно повторяли язык и жесты своего ремесла. Судья добавлял две недели тюремного заключения за каждое оскорбление, и самые падшие заключались лишь на несколько месяцев дольше в Сальпетриер.

С тех пор предпринимались попытки улучшить внутренний распорядок этого и подобных исправительных домов; но, насколько мне известно, с малым успехом. Из-за отсутствия разделения с самого начала заключения самых развратных от тех, кого момент нужды или ошибки бросил в эти сцены порока, зараза дурного примера быстро распространяется, и те, кто входит распутными, часто выходят воровками; в то время как всякая робость изгоняется из ума более застенчивых. Кроме того, не всегда самые виновные попадают в руки полиции, более хитрые и опытные, ухитряясь договориться с ее агентами, занятыми на этих поручениях, обычно избегают наказания; и таким образом поставленная цель полностью проваливается.

По прибытии в Сальпетриер здоровые отделяются от больных; а последние отправляются в Бисетр, где они находят либо исцеление, либо смерть. Ваше воображение добавит завершающие штрихи к этой ужасной картине. Эти несчастные жертвы нищеты или мужского соблазна заслуживают сострадания. Со всеми своими пороками они, в конце концов, имеют на один меньше, чем многие из их пола, которые гордятся целомудрием, не обладая им на самом деле, а именно: лицемерие. Поскольку они показывают себя такими, какие они есть на самом деле, они не могут причинить того тайного вреда, который разоблаченная ханжа нередко причиняет под обманчивой маской скромности. Деградировав в собственных глазах и будучи уже не в состоянии царствовать через прелести добродетели, они впадают в противоположную крайность и проявляют всю дерзость порока.

Следующий класс, к которому мы переходим, — это тот, который почти почитался греками и терпелся римлянами под названием

КУРТИЗАНКИ.

Под куртизанками я подразумеваю тех дам, которые, разодетые во всю роскошь нарядов, если не покрытые бриллиантами, выставляют свои милости на торги тому, кто предложит больше, возможно, не имея ни больше красоты, ни талантов, чем несчастная женщина, продающая свои за самую низкую цену. Но каприз, удача, интрига или хитрость иногда вызывают огромную дистанцию между женщинами, которые имеют одни и те же цели.

Если древние приносили большие жертвы Фринам, Лаисам или Аспазиям своего времени, то среди современных народов ни один не превзошел в этом отношении французов. Все слышали о роскошной экстравагантности мадемуазель Дешан, подушка чьего ночного стула была оторочена кружевом очень значительной стоимости, а упряжь кареты была усыпана стразами, имитирующими бриллианты. Эта женщина, однако, дожила до того, что раскаялась в своем безумии; и если она не умерла буквально в богадельне, то, по крайней мере, закончила свои дни в нищете.

До революции из всех веселых дам в Париже мадам Гранваль выставляла напоказ наибольшую роскошь в своем экипаже, а мадемуазель Д'Эрвье — в своем доме. Я знал их обеих. Первую я видел в Лоншане, а также на ежегодном смотре королевских гвардейских войск, в великолепной карете, такой же изящной, как у любого лорд-мэра, запряженной восьмеркой английских серых лошадей, каждая из которых стоила сто двадцать гиней. Она сидела, как королева, украшенная множеством драгоценностей; а напротив нее сидела дама-компаньонка, представляющая фрейлину. Позади кареты стояло не менее трех высоких лакеев, помимо шассера, в стиле шассера герцога Глостерского, в богатых ливреях, со шпагами, тростями и напудренными париками.

Что касается дома мадемуазель Д'Эрвье, то это было все, что восточная роскошь в сочетании с французским вкусом могли объединить в малом масштабе. Хотя эта дама была очень низкого происхождения и отнюдь не одарена красивой внешностью, она, довольно поздно получив ангажемент на оперной сцене в качестве обычной статистки, ухитрилась втереться в доверие к некоторым богатым покровителям. На Шоссе-д'Антен они построили для нее этот дворец в миниатюре, который двенадцать лет назад был предметом всеобщего восхищения и, по сути, посещался иностранцами как одна из достопримечательностей Парижа.

В наши дни таких любимиц фортуны ни видишь, ни слышишь; и, за неимением субъектов для описания в этой рубрике, я должен перейти к тем, кто рангом ниже, именуемым

СОДЕРЖАНКИ.

Какие различия, какие оттенки, какие разные названия для выражения почти одного и того же! От надменной красавицы в блестящем экипаже, фигурирующей, подобно любимой султанше, со всей «гордостью, пышностью и обстоятельствами» туалета, до измученной голодом женщины, стоящей дрожащей вечером на углу улицы, — какие градации в одной и той же профессии!

До революции в Париже насчитывалось восемь или десять тысяч женщин, которым богатая знать или финансисты выделяли от тысячи фунтов стерлингов в год до почти невероятных сумм. Некоторые из этих дам разорили целую семью за короткий срок в шесть месяцев; и, не имея ничего к концу года, были вынуждены расстаться со своими бриллиантами ради пропитания. Хотя многие из них по богатству значительно уступают куртизанкам, они менее развращены и, следовательно, выше их в общественном мнении. У них есть любовник, который платит и от которого они, как правило, получают все, что могут, одновременно высмеивая его, и другой, которому, в свою очередь, платят они сами и ради которого совершают тысячу глупостей.

Эти женщины обычно не знали меры в своих привязанностях; они были либо совершенно бесчувственны к нежной страсти, либо любили почти до безумия. Старея, они начинали бредить замужеством, и многие из них находили мужчин, которые, предпочитая состояние чести, позорили себя такими союзами. Некоторые из этих дам, если были красивы, нередко брались богатым человеком и содержались из чистого тщеславия, точно так же, как он выставлял бы напоказ суперэлегантный экипаж или ездил бы на очень породистой лошади; другие содержались из каприза, который, подобно копью Ахилла, нес в себе собственное противоядие; и тогда, конечно, они переходили в руки других содержателей. Нельзя отрицать, однако, что некоторые из этих связей основывались на привязанности; и когда женщина, бывшая объектом такой привязанности, обладала умом, она принимала манеры и поведение жены. Действительно, время от времени содержатель принимал стиль восточной галантности.

Божон, придворный банкир, сколотивший огромное состояние, предавался в старости и до самой смерти обществу хорошеньких женщин, некоторые из которых принадлежали к тому, что тогда называлось хорошими семьями, среди которых он раздавал свои подарки. В элегантном жилище под названием Шартрез, которое он воздвиг в предместье Руль как место для временного уединения, была самая любопытная комната, представляющая собой беседку, посреди которой была помещена кровать, имитирующая корзину с цветами: четыре дерева, чья зеленая листва простиралась над частью потолка, расписанного под небо, казалось, затеняли эту корзину и поддерживали драпировку, подвешенную к их ветвям. Это был Храм Венеры господина Божона.

Покойный принц Субиз в течение нескольких лет постоянно содержал десять или дюжину дам. Единственное общение, которое он имел с ними, заключалось в том, чтобы позавтракать или поболтать с ними два или три раза в месяц, и в последнее время он содержал нескольких старых актрис таким образом из побуждений благотворительности. В конце месяца все эти дамы приезжали в своих каретах в назначенное время, вереницей, так сказать, одна за другой. У управляющего были готовы их деньги; затем они одна за другой входили в очень просторную комнату, обставленную большими шкафами, наполненными шелками, муслинами, кружевами, лентами и т. д. Принц раздавал подарки каждой в соответствии с ее возрастом и вкусом: так заканчивался визит чистой церемонности, перемежающийся несколькими словами общей галантности.

Таков был стиль, в котором многие женщины содержались богатыми людьми при старом режиме. В наши дни, если не считать двадцати или тридцати, возможно, было бы нелегко обнаружить в Париже женщин, содержащихся в элегантном стиле, и судьба их едва ли обеспечена более чем от месяца к месяцу. Причина этой тайны в том, что современные Крёзы, в основном нажившие свои богатства тайным образом, принимают все возможные меры предосторожности, чтобы слухи, циркулирующие об их нечестно нажитом добре, не подтверждались демонстрацией роскоши их возлюбленных. По этой причине, как мне говорят, между ними и женщинами сомнительной репутации заключается немало брачных союзов, исходя из принципа, что мужчина лучше способен контролировать экстравагантные излишества своей жены, чем своей любовницы.

Мы теперь подходим к тому классу женщин, которые вращаются в сфере жизни, наиболее приспособленной для совершения завоеваний. Я имею в виду

ОПЕРНЫЕ ТАНЦОВЩИЦЫ.

Когда зритель, чьи глаза очарованы иллюзией сценических декораций, созерцает тех красавиц, чьи сладострастные позы в образе Калипсо, Эвхариды, Дельфиды и т. д. пробуждают желание в умах молодежи и даже людей более зрелых лет, он забывает, что божества перед ним — это женщины, которые нередко расточают свои милости на обычную толпу смертных. Его воображение приписывает им тысячу тайных прелестей, которыми они не обладают; и его нельзя убедить в том, что они не трепещут от страсти, которую выражают с таким кажущимся чувством. Только в их объятиях он обнаруживает свою ошибку. Чтобы достичь этой точки, многие англичане жертвовали тысячами фунтов; в то время как его неверная красавица предавалась всей распущенности своего нрава, возможно, с каким-нибудь безвестным французом из длинной вереницы своих смиренных поклонников. Отсюда значимое прозвище «Милорд Пот-о-фё», данное тому, кто содержит женщину, чьими милостями другой наслаждается бесплатно.

Такая оперная танцовщица раньше выставляла себя напоказ в блеске драгоценностей в фойе, и в зависимости от стиля, в котором она фигурировала, она получала уважение от своих компаньонок. Интервал между ними был пропорционален степени богатства, которым одна обладала по сравнению с другой, так что более богатая едва ли казалась принадлежащей к той же профессии, что и более бедная. Для первой каждый лавочник становился кандидатом на заказы; подарки нагромождались на подарки, и золото сыпалось на нее таким образом, что она могла на время почти вообразить себя второй Данаей.

Посреди этой удачи, возможно, внезапно в моду входила безвестная соперница. Тогда она оказывалась затменной той, которую еще несколько дней назад презирала. Вместо череды посетителей ее дом пустел; и по истечении года гордая красавица, пробужденная от своего золотого сна криками своих назойливых кредиторов, обнаруживала, что у нее нет ни одного друга, чтобы вырвать ее ценности из их алчных лап.

Неудивительно, что такой порядок вещей (за исключением превратностей, за которыми он иногда следовал) был очень приятен подавляющему большинству этих прыгающих красавиц, и, несомненно, они желали его продолжения. Ибо среди донесений тайной полиции, поддерживаемой Людовиком XVI в 1792 году, из письма, адресованного господину де Кайлюсу и найденного среди бумаг короля во дворце Тюильри, следует, что большинство оперных танцовщиц были убежденными аристократками; но что демократия торжествовала среди женщин, певших в этом театре. Этот маленький анекдот показывает, насколько далеко тогда простиралось любопытство, чтобы установить то, что называется общественным мнением; и я не сомневаюсь, что результат подтвердил правильность этого утверждения.

Оперная сцена, безусловно, никогда не была так богата первоклассными танцовщицами, как сейчас, однако падшая часть этих красавиц, возможно, никогда не испытывала такого недостатка в состоятельных поклонниках. Переходя к следующему разряду продажных красавиц, мы встречаем тот многочисленный, который именуется

ГРИЗЕТКИ.

Это название применяется к тем молодым девушкам, которые, будучи вынуждены существовать своим трудом, в основном заполняют лавки модисток, портних и продавщиц готового белья и т. д.

Ранг, который следует им присвоить, я думаю, находится между оперными танцовщицами и демирепками. Вы можете улыбнуться этому различению; но, как справедливо замечает мистер Тикл в «Зрителе», мы должны варьировать наши названия этих прекрасных преступниц в зависимости от обстоятельств. «Те, кто грешит только против самих себя, — говорит он, — и не являются скандалом для общества; но из уважения к трезвой части мира сохранили в себе столько хорошего, что стыдятся, не должны быть включены в общее слово, применяемое к худшим из женщин. Следует учитывать их положение, когда они пали, беспокойную растерянность, в которой они жили под властью бессмысленных и суровых родителей, настойчивость бедности, силу страсти, вначале хорошо обоснованной, все смягчающие обстоятельства, которые заставляют несчастных женщин отказаться от характеристики своего пола — скромности. Поступать иначе, — добавляет он, — значило бы действовать как педантичный стоик, который считает все преступления одинаковыми, а не как беспристрастный зритель, который рассматривает их со всеми обстоятельствами, уменьшающими или увеличивающими вину».

Если мы измерим их по этому стандарту, гризетки кажутся заслуживающими того, чтобы быть классифицированными непосредственно под демирепками; ибо, как говорит Лир о своей дочери,

«-------- Не быть худшей
Стоит некоторой похвалы».

Их главное достоинство заключается в том, что они ведут себя с определенной степенью приличия и сдержанности и способны к привязанности. Рожденные в скромной сфере, они с младенчества привыкли зарабатывать на жизнь своим трудом. Подобно молодым птицам, которые чувствуют силу использовать свои крылья, они вылетают из родительского гнезда в возрасте шестнадцати лет; и, нанимая комнату для себя, они живут по своим средствам и прихотям.

Более удачливые в своей нищете, чем дочери мелких торговцев, они переступают границы сдержанности, пока их прелести в полном расцвете; и иногда их счастье проистекает из того, что они родились в бедности. Выходя замуж за ремесленника своего класса, они не видят ничего, кроме нужды и рабства, которые отнюдь не совместимы с их духом независимости. Тщеславие становится их проводником, и это такой же плохой проводник, как и нужда; ибо оно побуждает их добавить ресурсы своей молодости и внешности к ресурсам своей иглы. Это двойное искушение слишком сильно для их слабой добродетели. Поэтому они ищут друга, чтобы утешить их по воскресеньям от скуки остальной части недели, которая должна казаться долгой, когда они сидят за работой с утра до ночи. В общем, они более верны, чем любая из других категорий падшей части пола, и могут содержаться с небольшими затратами и без скандала.

Потребовались бы почти полномочия инквизиции, чтобы установить, увеличилось или уменьшилось число гризеток после революции; но их число огромно и всегда было огромным в Париже. Объектом, в высшей степени заслуживающим внимания французских законодателей, было бы нахождение лекарства от этого зла. Смертельный удар, несомненно, должен быть нанесен роскоши туалета; поскольку страсть к нарядам, я убежден, подорвала добродетель стольких же женщин, сколько гнусные уловки всех Ловеласов в мире. Оставляя эти вопросы какому-нибудь современному Ликургу, я закончу свое письмо. Но в своей поспешности закрыть его я не должен упустить класс, который увеличился в пропорции, равной уменьшению числа содержанок. Поскольку у них нет точного обозначения во Франции, я возьму на себя смелость применить к ним название

ДЕМИРЕПКИ.

Не обладая бесстыдной наглостью порока, эти дамы не имеют и суровой строгости добродетели. Видя, что профессиональные куртизанки завлекают самых многообещающих юношей и вырывают их у других женщин, этот тип женщин возник, в некотором роде, чтобы оспаривать у них, по секрету, преимущества, которые другие извлекали из своего ремесла. Если у них нет той же смелости в поведении, их взгляды выражают почти столько же любезности. Они громко выступают против женщин всех вышеупомянутых классов по самой лучшей причине: потому что это их более опасные соперницы. Несомненно, добродетельная женщина не может слишком сильно ненавидеть нарушение целомудрия, но каждая Лукреция должна иметь «слезу для жалости», особенно по отношению к падшей части своего пола. Ничто не может быть более отвратительным, чем слышать, как женщины, о которых известно, что они преступили закон, забывают о своих собственных слабостях и без милосердия или справедливости нападают на более неосторожную и, следовательно, более простодушную часть женского рода.

Демирепки, как правило, исповедуют величайшее бескорыстие в своих связях; но если они не получают денег в момент предоставления своих милостей, они принимают безделушки и другие подарки, которые имеют некоторую ценность. Совсем не редкость, когда мужчина думает, что ему выпала удача, когда он обнаруживает, что находится в близких отношениях с такой женщиной. Восхищенный своим успехом, он повторяет свои визиты, пока однажды не застает свою красавицу охваченной отчаянием. Он с нетерпением спрашивает причину. После долгих уговоров она сообщает ему, что ей не повезло в игре, и с мукой во взгляде сетует, что она разорена безвозвратно. Слишком доверчивый поклонник не может сделать ничего меньшего, чем тайно предоставить ей достаточную сумму, чтобы ее не отчитывал муж; и таким образом бескорыстная дама оказывается в конце концов большим бременем для кармана кавалера, чем самая меркантильная куртизанка.

Мужчине, который хотел бы порекомендовать себя их благосклонности, едва ли нужно предпринимать какие-либо другие усилия, кроме как сменить некоторые из их безделушек, которые вышли из моды. Иногда он может встретить мужа, который, попустительствуя неверности своей жены, будет оказывать ему всяческие знаки внимания. В этом случае любовник чувствует себя как дома, и его присутствие одинаково приятно как любезному мужу, так и доброй жене, когда они все трое собраны вместе, они, кажется, подходят к своим местам, как три стороны равностороннего треугольника.

Говорят, что после революции рост числа демирепок весьма ощутимо уменьшил класс так называемых содержанок. Действительно, некоторые утверждают, что число первых за эти несколько лет увеличилось в десятикратной пропорции. Другие, напротив, утверждают, что оно не больше, чем было раньше; потому что, говорят они, состояние общества в Париже далеко не так благоприятно для любовных интриг, как то, которое существовало при старом режиме. Поскольку богатство распределено более равномерно, немногие люди, сравнительно говоря, сейчас достаточно состоятельны, чтобы принимать большие компании и устраивать приемы, балы и ужины, где многочисленное собрание давало тем, кто склонен к распутству, всякую возможность заводить близкие знакомства. Должен признаться, что эти причины, приводимые некоторыми достойными французами, чьи мнения я уважаю, не совсем согласуются с результатами моих наблюдений; и, не беря на себя смелость опровергать их, я убежден, что истина подтвердит мое утверждение, что если нравы того класса общества, в котором я в основном вращался в разные периоды моего пребывания во Франции, не ухудшились, то они, безусловно, не улучшились с тех пор, как я в последний раз посещал Париж.

После того как я нарисовал в регулярной последовательности и красками, временами заимствованными, общий портрет всех тех классов женщин, чей облик, несомненно, встречал каждый английский путешественник, я должен найти маленький уголок на своем холсте для небольшого числа женщин, которых, вероятно, тщетно было бы искать вне Парижа. Как бы велика ни была рекомендация их редкости в глазах некоторых, все же это не единственное качество, которое указывает на них вниманию беспристрастного наблюдателя.

Когда человек приходит в себя в отношении пола или, согласно вульгарной пословице, «выпускает пар», он естественно ищет искреннего друга, которому может довериться. Опыт предупреждает его, что немногим людям можно доверять; и если ему не посчастливилось встретить добродетельную жену, наделенную привлекательным характером и хорошим умом, он должен даже, подобно Юниусу, быть хранителем своей собственной тайны. В Париже, однако, он может найти одну из тех редких женщин, которые, будучи рано приучены к размышлению, обладают твердым умом мужчины в сочетании с быстрой чувствительностью женщины.

Когда иллюзия первых страстей рассеивается, их разум становится ясным. Отказываясь от всякой узкой мысли, они возвышаются до познания самых важных дел и, путем активного наблюдения за человечеством, привыкают различать каждый оттенок характера. Отсюда их проницательность велика; и они способны дать хороший совет в важных случаях. Короче говоря, француженка в тридцать лет становится отличным другом и, привязываясь к человеку, которого она уважает, не считает никакой жертвы слишком большой для продвижения его интересов или обеспечения его счастья или репутации.

Дружба между мужчиной и женщиной в тысячу раз слаще, чем между одним мужчиной и другим. Дружба женщины активна, бдительна и в то же время нежна. Француженки более искренне дорожат своими старыми друзьями, чем своими молодыми любовниками. Они могут, возможно, обмануть любовника, но никогда — друга; последнего они считают священным существом. Откуда, несомненно, Руссо (который не щадил парижских дам) был приведен к словам: «Я никогда не искал бы в Париже жену, тем более любовницу; но я охотно нашел бы там подругу; и это сокровище, возможно, утешило бы меня за то, что я не нашел двух других».

ПИСЬМО XL.

Париж, 27 декабря 1801 года.

Около тридцати лет назад публичное оскорбление, нанесенное человеческой природе в лице некоторых несчастных слепых, принадлежащих к госпиталю Кенз-Вен, и повторявшееся ежедневно в течение двух месяцев, подсказало зрителю идею отомстить за него способом, достойным истинного филантропа.

В кофейне ярмарки Сен-Овид в Париже были помещены десять слепых нищих, закутанных в гротескные наряды и длинные остроконечные колпаки, с большими картонными очками на носу без стекол: перед ними были поставлены музыка и огни; и один из них был охарактеризован как Мидас, с ослиными ушами и добавлением павлиньего хвоста, распущенного позади него. Он пел, в то время как все остальные играли те же партии монотонной мелодии, без вкуса и такта; и бесчувственная публика превратила в насмешку несчастных актеров этой позорной сцены. Это произошло в сентябре 1771 года.

С того момента господин ВАЛЕНТЕН АЮ, брат знаменитого минералога с тем же именем, движимый благородным энтузиазмом, задумал проект обучения слепых письму и чтению и помещения в их руки книг и музыки, напечатанных ими самими. Потратив двенадцать лет на его созревание, наконец, в 1784 году, он решился привести его в исполнение. Такой похвальной и благотворительной цели он посвятил все свое состояние; и отсюда возникло учреждение, известное в Париже с 1791 года под названием

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ ТРУДОЛЮБИВЫХ СЛЕПЫХ.

Вскоре господин АЮ обнаружил, что его план поддерживается Филантропическим обществом, а благодеяния и советы нескольких лиц, не менее выдающихся умом, чем благожелательностью, немало способствовали поощрению его рвения в его осуществлении. Следующие цели были первоначальными задачами учреждения.

Отвлечь слепых от опасных путей праздности.

Обеспечить им верные средства к существованию путем выполнения приятных и легких работ.

Вернуть их обществу.

Утешить их в их несчастье.

Спасти слепых от праздности, несомненно, само по себе является великим благом, так как это предохраняет их от бесконечного числа пороков и, следовательно, должно быть одобрено моралистом. Но другое преимущество, в равной степени заслуживающее одобрения, — это заставить их найти в своем труде безошибочный ресурс против нищеты. До осуществления этого благотворительного плана молодой слепой ребенок, рожденный от бедных родителей, был вынужден к печальной и унизительной необходимости стоять на общественном проходе, подвергаясь всем превратностям погоды, чтобы просить хлеб, а в настоящее время ему нет нужды быть обязанным своим пропитанием, кроме как своему собственному труду.

Дети, которых господин АЮ должен был обучать, в основном принадлежали к классу ремесленников, хотя некоторые принадлежали к классу художников и ученых. Некоторые родились с небольшой склонностью к механическим работам, другие — с большой предрасположенностью к искусствам и наукам. Эти соображения естественно указали ему на его план обучения, который разделен на четыре ветви.

Рукоделие, а именно: прядение, вязание, изготовление веревок, бахромы, тесьмы, лент, картонаж и т. д.

Мастера-наставники руководят выполнением этих работ, которые так же легки для слепых, как и для зрячих.

Образование, а именно: чтение, письмо, арифметика, география, литература, история, иностранные языки, искусства и науки.

Это образование слепых детей осуществляется посредством рельефно-выпуклых работ и поручается другим слепым людям, чье образование завершено. Последние не только обучают своих несчастных товарищей по несчастью, но и зрячих.

Чувство осязания настолько утончено у слепых детей, что ученик, немного обученный, становится прекрасно знаком с картами, ощупывая их: он указывает пальцем на страны и города; если карта представлена ему вверх ногами, он помещает ее надлежащим образом, и если одна карта заменяется другой, он мгновенно обнаруживает обман.

Печатание, а именно: черными символами — для публики. В рельефе — для них самих.

Черным цветом они напечатали немалое количество объемных работ для использования публикой. В рельефе они напечатали для себя катехизис, грамматику и большое количество музыки. Нигде, кроме этого учреждения и МУЗЕЯ СЛЕПЫХ, о котором я сейчас расскажу, нет типографии для печати в рельефе.

Музыка, а именно: вокальная и инструментальная, и композиция.

Музыка слепых учеников всегда использовалась с величайшим успехом на публичных праздниках, в театрах, на балах, в кофейнях и на многих публичных и частных собраниях. Невозможно составить адекватное представление о решительном вкусе слепых к музыке и об утешении, которое она им доставляет. Лишенные глаз, они, кажется, становятся сплошным слухом.

Как только господин АЮ сделал публичными свои первые опыты, ученые, и особенно члены бывшей Академии наук, запечатлели их своим одобрением, как видно из отчета, подписанного некоторыми из самых выдающихся членов этого органа, такими как ДЕМАРЕ, ЛАРОШФУКО, КОНДОРСЕ и др. Профессора искусств, культивируемых его учениками, таких как печатание, музыка и т. д., были в равной степени готовы признать, до какой поразительной степени слепые преуспели в присвоении себе наслаждения этими искусствами. Трое из первых мастеров-печатников в Париже засвидетельствовали интеллект и мастерство слепых учеников; и концерт был исполнен ими к немалому удовлетворению бывшей Академии музыки.

Лица всех степеней теперь желали быть зрителями результата этих опытов. Людовик XVI послал за Трудолюбивыми слепыми, их механизмами и т. д. в Версаль; он посетил их во время работы и осмотрел их различные выступления в сопровождении всей королевской семьи, принцев крови, министров, послов и т. д. После того как он предоставил жителям этого города это интересное зрелище в течение нескольких дней подряд, он вознаградил слепых знаками своего благоволения и поощрения.

Правительство, которое сменило монархию, проявило не меньший интерес к прогрессу предприятия господина АЮ. Различные законодательные органы, которые последовательно управляли Францией, способствовали ему различными декретами. По мере того как число учеников увеличивалось, росли и ресурсы их трудолюбивой деятельности. Законом, который был испрошен господином АЮ и который возбудил и поддерживал удивительное соревнование среди его учеников, слепые, в предпочтение зрячим равного достоинства, допускались к различным второстепенным должностям учреждения. С того периода первые слепые ученики, сформированные господином АЮ, будучи повышенными до функций учителей, с успехом передавали молодым слепым детям, присланным для обучения из разных частей Республики, первые элементы образования, данные им самим и помощниками. В силу этого закона должность домоправителя была поручена ЛЕСЁРУ, слепому ученику, который уже выполнял ее с честью у банкира. Едва ли можно поверить, несомненно, что слепой человек может быть кассиром, получать деньги, поступающие либо из государственной казны, либо от труда его братьев по несчастью; делать из них подходящее разделение; покупать товары, необходимые для жизни и одежды; вводить строжайшую экономию в свои расходы; посредством своих сбережений приобретать для учреждения инструменты и механизмы Трудолюбивых слепых; во времена реальной нехватки использовать результаты труда взрослых слепых для содержания молодых слепых учеников, и что при всех этих заботах на руках его счета всегда должны быть готовы к проверке.

Господин АЮ сообщает мне, что из пятнадцати или двадцати его старых учеников, которых он соединил узами брака, десять или двенадцать являются отцами; и что у них есть дети, более удачливые, чем авторы их дней, поскольку они пользуются преимуществом зрения. Но самая интересная часть этих связей заключается в том, что слепой отец (по принципу вышеизложенного плана) обучает своего зрячего сына чтению, арифметике, музыке и всему, чему возможно обучить без помощи глаз.

Рельефная работа, или рельеф, — это простой и общий процесс, посредством которого господин АЮ формирует своих учеников, и есть большое их число, чьи способности вызвали бы гордость у многих зрячих людей. Например, в дополнение к вышеупомянутому ЛЕСЁРУ, который является отличным географом и хорошим математиком, можно было бы процитировать ЮАРА, человека эрудиции и корректного печатника; также КАЙЯ, первоклассного исполнителя на скрипке и знаменитого композитора. Для вокальной и инструментальной музыки, печатания и рукоделия можно было бы отметить тридцать или сорок, а также десять или двенадцать для знаний, относящихся к наукам.

Может быть не лишним заметить, что господин АЮ всегда сначала дает рамку в руки своих учеников и что он установил правило, которого скрупулезно придерживается, не слишком склоняться к приятным искусствам, если только ученик не проявляет к ним особой склонности.

Отсюда вы можете составить представление о мастерстве, которого достигают эти несчастные под эгидой благожелательного господина АЮ. В рамках письма или даже нескольких писем невозможно развить процессы, которые легче привести в исполнение, чем описать. Один только процесс печатания в рельефе потребовал бы огромного количества страниц и некоторых пластин, чтобы сделать его совершенно понятным; но большая часть того, что составляет эти отрасли обучения, подробно изложена в работе, которую я сообщу вам, озаглавленной «Эссе об образовании слепых, Валентен АЮ, автор способа их обучения», напечатанной под санкцией бывшей Академии наук.

Законом об общественном образовании, принятым в июле 1796 года, предполагалось основать несколько учреждений в пользу слепых детей в главных городах Республики; но вследствие политических изменений, которые с тех пор произошли в правительстве, он так и не был приведен в исполнение.

В октябре 1800 года Консулы постановили, что Национальный институт Трудолюбивых слепых должен быть объединен с госпиталем Кенз-Вен вместе с солдатами, потерявшими зрение в Египте. Господин АЮ вскоре будет удостоен пенсии в качестве награды за услуги, которые он оказал тем, кто страдает слепотой. В настоящий момент он занят основанием второго учреждения подобного рода, которое должно принять название

МУЗЕЙ СЛЕПЫХ.

На мой вопрос господину АЮ, не уйдет ли он в отставку, как предполагалось, на свою пенсию? «Эту милость правительства, — ответил он, — я рассматриваю как новое обязательство, молчаливо возложенное на меня, продолжать быть полезным слепым. Первое учреждение, поддерживаемое и оплачиваемое нацией, принадлежало бедным. Формируя второе, — добавил он, — я уступил желаниям родителей в легком достатке, которые желали дать своим слепым детям либеральное образование».

Я уже упоминал, что согласно плану господина АЮ слепые обучают зрячих; и в этом Музее, который расположен на улице Сент-Авуа, отель де Мем, № 19, можно увидеть первых, руководящих классом из пятидесяти юношей, которых они обучают по всем вышеупомянутым отраслям, за исключением письма. Также планируется обучать слепого ученика пазиграфии, или универсальному языку, изобретенному ДЕМАМИЁ.

Господин АЮ излагает иностранцам каждую часть своего плана с самым терпеливым и любезным вниманием. Когда он закончил, я не мог не выразить пожелание, чтобы искусство обучения слепых в полной мере могло быть быстро внедрено среди всех народов. «После того как я отдал своей стране, — ответил господин АЮ, — заслуженную дань моего изобретения, моя тревога внести вклад в облегчение страдающих, где бы они ни находились, порождает желание распространять, насколько это возможно, учреждение, которое просвещенные люди и филантропы сочли уместным рекомендовать вниманию иностранцев и уважению моих соотечественников, как можно увидеть, проконсультировавшись с различными литературными публикациями с 1785 года до настоящего времени, особенно с новой Французской энциклопедией, в статье «Слепой»».

«Я должен был бы, — добавил он, — выполнить задачу, очень приятную моим чувствам, содействуя своими советами и знаниями тому, чтобы заложить в Англии фундамент учреждения, подобного любому из тех, которые я основал в Париже. Один из моих учеников в искусстве обучения слепых, господин ГРАНШЕ, член нескольких ученых обществ во Франции, обладающий моими средствами и методами, добровольно посвятил бы свои таланты и опыт успеху такого предприятия, к которому он сам сильно привязан через филантропию и рвение к моей репутации». — «Я убежден, — прервал я, — что если бы преимущества такого учреждения были обнародованы в Англии, оно получило бы одобрение и поддержку каждого друга человеческой природы». — «Это неоспоримый факт, — заключил господин АЮ, — что учреждение из пятидесяти слепых, хорошо управляемое, должно своим трудом производить больше, чем покрывало бы его расходы. Я уже даже пробовал с успехом применить к английскому языку мой метод чтения, который так приспособлен для французского языка, что мне не нужно давать более двух или трех уроков слепому ребенку, чтобы позволить ему самому научиться читать без дальнейшей помощи какого-либо учителя».

ПИСЬМО XLI.

Париж, 29 декабря 1801 года.

Такая толпа различных объектов представляется моему уму всякий раз, когда я сажусь писать вам, что, как бы часто я ни посещал Большую французскую оперу с момента моего прибытия сюда, я колебался, стоит ли делать ее предметом этого письма. Однако, поскольку это один из первых объектов притяжения для иностранца и первый с театральной точки зрения, я думаю, что вы не можете быть слишком рано введены в знание ее соблазнов. Давайте же рассмотрим

ТЕАТР ИСКУССТВ И РЕСПУБЛИКИ.

До революции французская опера под названием Королевская академия музыки располагалась на бульваре, недалеко от ворот Сен-Мартен. За исключением фасада, которым восхищались, в конструкции этого театра не было ничего примечательного, кроме быстроты, с которой он был выполнен.

Старая опера в Пале-Рояль, сгоревшая 8 июня 1781 года, была перестроена архитектором ЛЕНУАРОМ в короткий срок — шестьдесят дней, и уже через две недели после этого она была украшена и открыта. Если бы больница была превращена в пепел, замечает способный писатель, потребовалось бы не менее четырех лет, чтобы определить приемлемость новых планов. Но театр, построенный с такой поспешностью, вызвал опасения относительно своей устойчивости: необходимо было их устранить, и в качестве «проверки дома» первое представление было дано бесплатно. Это возымело желаемый эффект: после того как он выдержал вес от двух до трех тысяч рыночных торговок, устричниц, чистильщиков обуви, трубочистов, носильщиков и т. д., он был признан достаточно прочным, чтобы принять более утонченную аудиторию.

В начале 1793 года интерьер этого быстро возведенного театра также был уничтожен пожаром. Но работа оперы не прерывалась: подобное событие в столице сочли бы общественным бедствием. В самом деле, это дорогостоящее учреждение обеспечивает работой огромное количество людей. Певцы, танцоры, музыканты, машинисты, художники, портные, костюмеры, рабочие сцены и прочие, прикрепленные к нему, составили бы целый маленький народ. Богатство и разнообразие костюмов оживляют несколько отраслей торговли, а постановки задействуют все приятные искусства. Эти объединенные притягательные стороны пленяют иностранцев и побуждают их тратить значительные суммы денег в стране. Таким образом, если бы оперный театр закрыли, пострадала бы торговля; в удовольствиях парижан образовалась бы абсолютная пустота; и, как доказывает опыт, этот переменчивый народ скорее отказался бы от всего самого ценного, чем от какой-либо части своих развлечений. Кроме того, без такого учреждения таланты певцов и танцоров не могли бы поддерживаться в их нынешнем совершенстве. Оно предлагает им постоянное поощрение и вознаграждение, в то время как по сравнению с любым другим театром оно вызывает у зрителей большее количество приятных ощущений. Как же тогда можно было бы обойтись без него?

Соответственно, когда бедствие постигло театр Порт-Сен-Мартен, сочли счастливым обстоятельством, что нынешний оперный театр был только что закончен. Артисты бывшей Королевской академии музыки немедленно обосновались в этом новом пристанище, которое расположено на улице де ла Луа, напротив Национальной библиотеки, и открыли его для публики под названием «Театр искусств». Должен заметить, кстати, что во Франции всех актеров, танцоров, музыкантов и каждого, кто занимается искусством, теперь называют артистами.

Форма этого здания почти параллелограмм: одна из коротких сторон занята сценой, а три другие слегка изогнуты. В целом здесь плохо сидеть, за исключением лож перед сценой и партера, места в котором резко поднимаются, наподобие амфитеатра, от оркестра до первого яруса лож. Первый консул выбрал для себя ложу у сцены, как, полагаю, мы называем это в Англии, по правую руку от актеров. Она элегантно украшена алым бархатом, вышитым золотом. Орнаменты (я не говорю о декорациях) не отличаются ни превосходной элегантностью, ни особым вкусом. Занавес, однако, величествен и красив, так же как и потолок.

«Здесь, — говорит французский автор, — искусства, грация, гений и вкус объединяются, чтобы создать самое великолепное, самое блестящее и самое чарующее зрелище. Здесь герои оживают вновь, чтобы воспеть свою любовь и свое отчаяние; здесь можно увидеть, как многие богини смешиваются со смертными, как многие Венеры спускаются с лучезарного Олимпа, чтобы броситься в объятия не одного Анхиза». — Безусловно, если пышные декорации, богатые и соответствующие костюмы, самые искусные машинисты, самые выдающиеся композиторы, многочисленный и самый отборный оркестр, несколько превосходных актеров, вместе с самыми знаменитыми танцорами в Европе обоих полов составляют блестящее зрелище, то это по праву заслуживает такого названия. В этом великолепном устройстве мы снова видим Большую французскую оперу, какой она представала в самые блестящие дни монархии. За исключением пения, любой другой отдел в этом театре значительно улучшился; единственный недостаток, который я могу обнаружить при представлении тех же пьес, что я часто видел здесь до революции, заключается во внешнем виде зрителей. В антрактах, когда я мысленно переношусь в прежний период и, оглядывая зал, провожу сравнение, я нахожу республиканскую публику гораздо менее блестящей, что, несомненно, объясняется отсутствием того сияния бриллиантов, вышивки, кружев и других украшений, которые отличали завсегдатаев оперы при старом правительстве.

Поскольку представления в опере в целом больше рассчитаны на то, чтобы очаровывать глаза и уши, нежели удовлетворять разум, она, следовательно, является наиболее посещаемой из всех в столице.

«-------- Со множеством Действие есть красноречие, и глаза невежд Ученее, чем их уши».

Тем не менее, в этом театре нет пьесы, которую не стоило бы увидеть чужестранцу, либо из-за музыки, либо из-за зрелища и его декораций. Оперы, или лирические трагедии, которые по количеству исполнений, по-видимому, имели наибольший успех, — это оперы ГЛЮКА. Оригинальность, энергия, сила и правдивость декламации этого великого музыканта должны были принести ему успех, особенно среди французов, которые аплодировали двум последним качествам в другом своем национальном театре.

За исключением одной, все произведения ГЛЮКА остались в репертуаре и исполняются время от времени. Их пять: «Ифигения в Авлиде», «Ифигения в Тавриде», «Орфей и Эвридика», «Армида» и «Альцеста». Та, что не смогла удержаться и, следовательно, провалилась, была «Нарцисс». Причиной тому была слабость поэмы; ибо музыка, как меня уверяют, самая прекрасная из всех, что когда-либо сочинял ГЛЮК, и несколько ее фрагментов неоднократно исполнялись в парижских концертах.

«Дидона» ПИЧЧИННИ и «Эдип в Колоне» САККИНИ имели не меньший успех, чем оперы ГЛЮКА. Они исполняются очень часто.

Возможно, будет нелишним напомнить вам, что двадцать — двадцать пять лет назад, когда старые оперы ЛЮЛЛИ и РАМО были отложены и заменены современными произведениями, образовались две партии, которые по имени музыканта, принятого каждой из них, назывались: одна — глюкистами, а другая — пиччиннистами. Их непримиримость была велика, отчасти подобно той, что сорок лет назад существовала между молинистами и янсенистами, и немногие, если вообще кто-то, я полагаю, оставались нейтральными. Победа, кажется, увенчала первую партию. Действительно, музыка ГЛЮКА обладает мелодией, которая удивительно энергична и поразительна. ПИЧЧИННИ искусен и блестящ в своей гармонии, а также нежен и разнообразен в своих сочинениях, но этот стиль красоты сочли лишенным выразительности. Истина обязывает меня сказать, что из произведений ПИЧЧИННИ сейчас исполняется только его «Дидона», а другие его постановки, которые, насколько я помню, называются «Алис», опера под названием «Ифигения в Тавриде» и «Пенелопа», сошли со сцены. Это приписывали посредственности языка — части оперы довольно существенной, хотя, по-видимому, ей не уделяется большого внимания. Но если люди здесь не очень придирчивы к стилю языка, они требуют, по крайней мере, хорошо выстроенного и интересного действия. Когда пьеса сама по себе холодна, не в силах самой прекрасной музыки придать ей теплоту. «Эдип в Колоне» САККИНИ многими считается шедевром опер. Этот способный музыкант преуспел там во всем, что есть грациозного, благородного и патетического, но в ней не проявляется тот трагический огонь, который можно найти в произведениях ГЛЮКА. САККИНИ оставил после себя еще одно сочинение под названием «Арвир и Эвелина», которое, хотя и является холодным сюжетом, взятым из истории Англии, пользуется уважением.

В этом театре также исполняются то, что французы называют «жанровыми операми». Это разновидность комической оперы, в которую введено много зрелищности и суеты. «Панург», «Караван», «Анакреон», «Тарар», «Притворные», «Мистерии Исиды» и т. д. относятся к этому описанию. Музыка первых трех принадлежит ГРЕТРИ. Она считается исполненной грации, очарования и правдивости выражения. Поэма «Панурга» — это экстраваганца. Поэмы «Каравана» и «Анакреона» весьма посредственны. Требовалось немало таланта, чтобы вложить слова в уста очаровательного поэта, чье имя дано последнему произведению, но г-н ГИ, по-видимому, не думал об этом. «Тарар» — это ткань из невероятностей и абсурдов. Поэма часто представляет собой не что иное, как набор слов, не имеющих смысла. Это произведение знаменитого БОМАРШЕ, который умудрился ввести в него своего рода нечестивую метафизику, весьма модную здесь до революции. Музыка принадлежит САЛЬЕРИ; она очень приятна. Декорации блестящи и разнообразны. Пьесе предшествует пролог (которого нет ни у одной другой оперы), изображающий смешение и разделение элементов; и во время ее первого появления, я помню, говорили, что хаос — это образ головы автора.

«Притворные» — это пьеса в одном акте, сюжет которой слаб, хотя и носит веселый характер. Музыка очаровательна. Она принадлежит ЛЕМУАНУ, который умер несколько лет назад в молодом возрасте. «Мистерии Исиды», которые сейчас в моде, представляют собой бессвязную пародию на немецкую оперу под названием «Волшебная флейта». Сказать, что музыка принадлежит МОЦАРТУ, освобождает меня от всяких похвал. Декорации чрезвычайно красивы и разнообразны: сцена, изображающая рай, поистине очаровательна.

После разговора о лирических трагедиях мне следовало бы упомянуть те, которые либо репетируются, либо предназначены к постановке в этом театре. Они состоят из «Гекубы», «Андромахи», «Семирамиды» и «Тамерлана». Хотя ни о какой из них не отзываются очень высоко, они, по всей вероятности, будут иметь определенный успех, ибо пьеса почти никогда не терпит полного провала в опере. Этот театр обладает такими ресурсами в декорациях, музыке и танцах, что новая пьеса редко бывает лишена чего-то стоящего внимания.

Что в настоящее время привлекает в оперу больше всего, так это танцы. Как бы плоха ни была пьеса, если она перемежается прекрасными балетами, она обеспечена определенным успехом. О них я больше ничего не скажу, пока не перейду к разговору об этом отделе.

Самая слабая часть представлений в опере — это пение. Все согласны с посредственностью певцов в этом театре, называемом лирическим. Никто не может сказать, что за последние десять или двенадцать лет они улучшились. Для любого человека, любящего итальянский стиль, было бы своего рода наказанием присутствовать, пока некоторые из здешних певцов исполняют сцену. На сцене французской комической оперы он был принят, и здесь также требуется подобное изменение; но, по словам его сторонников, при наличии воли к его осуществлению, средств, возможно, все еще недостает. Большая часть старых исполнителей потеряла голос, а те, кто не потерял, по-видимому, недостаточно следовали за прогрессом современного вкуса, чтобы быть способными сразу принять новую манеру.

Первый певец в опере по уровню таланта — ЛАИС. Он даже оставляет всех остальных далеко позади, если рассматривать его только как певца. Он тенор, согласно выражению итальянцев, и тайль, согласно выражению французов: в кантабиле или грациозном стиле он совершенен; но ему следует избегать трагических пьес, требующих напряжения, в которых его голос, хотя и гибкий, иногда бывает неприятным и даже резким. Кроме того, ему абсолютно недостает благородства манер; а его рост и лицо больше подходят для низких персонажей. Действительно, он в основном выступает в операх, называемых здесь «жанровыми операми», таких как «Панург», «Караван», «Анакреон» и «Притворные». В них его игра правильна, а подача рассудительна.

ЛАИС не менее знаменит своей яростью политических взглядов, чем своими талантами певца. В тот период, когда пособников эпохи террора, в свою очередь, преследовали, он долгое время не смел появляться на сцене. Его обвиняли коллеги-исполнители в том, что он говорил, будто опера никогда не будет идти хорошо, пока на сцене не поставят гильотину. Этот удар был направлен против большей части актеров и музыкантов, принадлежащих к оркестру. Однако, поскольку ЛАИС нельзя было упрекнуть в каких-либо предосудительных действиях, он нашел ревностных защитников, и публика принесла свое негодование в жертву своему удовольствию. Эта снисходительность, по-видимому, не произвела на него того эффекта, который можно было бы вообразить. Он по-прежнему обладает всем необходимым для хорошего пения, но кажется безразличным к средствам достижения успеха и прилагает мало усилий.

Если бы певцов ценили по старшинству, а возможно, и по занятости, ЛЕНЕЗ считался бы первым в этом театре. Он контртенор и исполняет партии любовника. Его голос очень сильный, и, помимо того, что он поет в нос, он кричит достаточно громко, чтобы разорвать уши. Я уже отмечал, что уши искушенного любителя иногда были бы шокированы в этом театре. То же замечание, несомненно, было столь же справедливым некоторое время назад; ибо Ж. Ж. РУССО, когда ему сказали, что намереваются восстановить для него свободный вход, которым он пользовался в опере, ответил, что это излишне, потому что у него у дверей его загородного дома есть сычи из Монморансийского леса. Те, кто питает слабость к ЛЕНЕЗУ, считают его отличным актером. Это означает, что в нем есть некоторый пыл и он суетится, как одержимый. Когда герои оперы носили напудренные волосы, не было ничего комичнее, чем видеть, как он трясет головой, которая мгновенно окутывалась облаком пыли. По этому сигналу аплодисменты разражались с великой силой, а горе-певец, крича еще громче, казалось, был на грани того, чтобы лопнуть от напряжения.

Сообщают, что не так давно одна важная особа, вызвав к себе артистов, принадлежащих к опере, сказала им, обращаясь к ЛЕНЕЗУ: «Господа, вы намерены долго держать своих старых певцов?» Та же особа, повернувшись к танцорам, добавила: «Что касается вас, господа танцоры, то вам можно сделать только комплименты».

ЛАФОРЕ, который (как выражаются французы) дублирует ЛЕНЕЗА, то есть исполняет те же персонажи в его отсутствие, имеет мало что, кроме своего рвения, чтобы рекомендовать его. Его голос довольно приятный, но недостаточно сильный для такого большого зала. Как актер он холоден и неловок.

Далее идет ШЕРОН: он поет басом. Его голос сильный, а тембр звучный и чистый. Однако считается, что он ослаб, и хотя этот певец иногда выдает прекрасные тона, его упрекают в отсутствии вкуса и метода. Он жалкий актер. Действительно, он очень редко появляется, что некоторые приписывают лени, а другие — состоянию его здоровья. Последнее, вероятно, время от времени расстраивается, так как в плане эпикурейства он имеет такую же репутацию, как наш знаменитый Куин.

АДРИЕН, который дублирует ШЕРОНА, — отличный актер; но его средства не равны его интеллекту. Он держится удивительно хорошо; все его движения, все его жесты исполнены достоинства, грации и легкости. Есть и другие второстепенные певцы для той же работы, некоторые из которых отнюдь не отстают в старании, особенно ДЮФРЕН, но беспристрастный наблюдатель не может сказать ничего больше в их похвалу.

Давайте теперь рассмотрим квалификацию певиц.

Первая певица в опере — мадемуазель МАЙЯР. Благодаря довольно милому лицу, чистому голосу и клике недовольных (ибо они есть везде и во всем), она получила громкие аплодисменты, когда впервые появилась несколько лет назад как соперница очаровательной СЕН-ЮБЕРТИ. После революции Франция потеряла эту знаменитую актрису, и, вероятно, навсегда. Она эмигрировала и с тех пор вышла замуж за бывшего графа д'Антрега. Хотя у нее не было мощного голоса, она пела с величайшим совершенством; и ее впечатляющий и достойный стиль игры был по крайней мере равен ее пению.

В настоящее время мадемуазель МАЙЯР сменила мадам СЕН-ЮБЕРТИ и является, как я уже сказал, первой певицей по рангу. Она стала огромной в объеме и, как выражаются итальянцы, поет скачками. Ее мощный голос заполняет зал, но она нередко фальшивит: ее декламация шумная; в то время как ее мужественная фигура придает ей во всех движениях вид вакханки. Эти качества, несомненно, рекомендовали ее вниманию ШОМЕТТА, провозгласителя атеизма, под чьим покровительством она не раз фигурировала как богиня разума. Тем не менее, она иногда отличалась как актриса; и те, кто любит шум, восхищаются эффектом ее переходов. Но я отдаю предпочтение мадемуазель ЛАТУР, у которой мелодичный голос, который вы, вероятно, услышите, так как говорят, что она не ушла со сцены, где она часто напоминала публике об очаровательной СЕН-ЮБЕРТИ, особенно в роли Дидоны.

После длительного отсутствия мадемуазель ЛАТУР мадам БРАНШЮ дублирует мадемуазель МАЙЯР. Она подает большие надежды как певица и актриса. Ее голос приятный, но не широкий.

Мадемуазель АРМАН — еще одна очень многообещающая певица, у которой более мощный орган, чем у мадам БРАНШЮ, и когда она в совершенстве овладеет искусством модулирования им, она, несомненно, станет очень ценным приобретением для этого театра. Ее голос обладает большой сладостью и иногда доносит до слуха самые лестные звуки, так как его низкие тона глубоки, не будучи резкими, а высокие — звучны, не будучи пронзительными. Она, кажется, исполняет самые сложные музыкальные произведения с легкостью; но ей недостает актерской игры.

Мадемуазель АНРИ сильна в методе, но слаба в средствах в пении. Есть еще несколько певиц; но, на мой взгляд, их достоинства не дают им права на особое упоминание.

Двенадцать или четырнадцать лет назад опера была гораздо лучше обеспечена певцами, чем в настоящий момент. Их голоса во всех линиях этого отдела были хорошо поставлены и мощны. Они легко брали самые высокие ноты в соответствии с тоном, заданным камертоном. С тех пор возможности большинства певцов, которые все еще остаются на сцене, уменьшились, а те, кого призывают на смену умершим или ушедшим, далеко не так богаты голосом, как их предшественники. Камертон, однако, остался прежним: этому в значительной степени можно приписать те визги и усилия, которые вызывают отвращение у иностранцев, непривычных к французскому методу. В парижской комической опере, вследствие протеста главных певцов, их камертон был понижен на полтона; и представляется необходимым рассмотреть, не применима ли та же норма к этому театру.

Хоры, несмотря на это, теперь исполняются здесь с большим эффектом и точностью, чем я когда-либо помню в любой прежний период. В них слух больше не оскорбляется преувеличенным напряжением голоса, и в целом они поются в грандиозном и грациозном стиле.

Оркестр, которым умело руководит РЕЙ, также претерпел явное улучшение. Главные музыканты, как я понимаю, недавно были заменены; и первые артисты наняты для исполнения соло, и теперь нельзя желать ничего лучшего ни в отношении духа и точности увертюр, ни в отношении мелодии и вкуса аккомпанемента.

Говорят, что Первый консул особенно неравнодушен к итальянской музыке. Вследствие этого КРЕЙЦЕР, первоклассный скрипач, а также знаменитый композитор, был отправлен французским правительством в Италию с единственной целью — отобрать и приобрести самые прекрасные музыкальные произведения, которые можно достать в этой стране гармонии. Таким образом, совет, данный РУССО в его «Музыкальном словаре», был наконец выполнен.

Вот и все о певческом отделе оперы, который, как видите, за некоторыми исключениями, весьма посредственен: в своем следующем письме я расскажу о танцах.

Сноска 1: С момента написания этого письма данный лирический театр сменил свое название на «Театр Оперы». Это похоже на одну из незначительных модификаций, возвещающих об общем ретроградном течении, направленном к возобновлению старых привычек; ибо название «Театр искусств» было, безусловно, безупречным, так как поэзия, музыка, танцы, живопись и механика способствовали тому, чтобы сделать более пышными и удивительными эффекты, которые плодотворный гений, управляемый разумом, мог собрать здесь для удовлетворения публики. Добавление слов «и Республики», вероятно, было дано ему из патриотического рвения в то время, когда Королевская академия музыки была упразднена декретом, уничтожившим все подобные монархические учреждения.

Сноска 2: По-видимому, из обиды этот старый оперный певец отказался петь в пасхальное воскресенье прошлого года (1802) в соборе Нотр-Дам.

ПИСЬМО XLII

Paris, December 30, 1801.

Танцы, как и другие искусства во Франции, во время революции испытали превратности этого нового порядка вещей; но также, как и другие искусства, они совершили прогресс, столь же удивительный и быстрый. Однако из этого не следует делать вывод, что танцы, особенно театральные, не достигли определенной степени превосходства задолго до революции; тем не менее, в них было сделано самое очевидное улучшение, не только старыми признанными танцорами, которые тогда, казалось, почти сделали все, что могли, но и многочисленными конкурентами, которые с тех пор появились.

Словами невозможно передать адекватное представление об эффекте, производимом на чувства некоторыми балетами. Вместо тех причудливых прыжков, вынужденных поз, расплывчатых и неопределенных жестов группы танцоров, чьи движения не имели никакого значения, танцы теперь образуют оживленную, грациозную и разнообразную картину, в которой все человеческие страсти прочувствованно изображены. Их язык тем более выразителен, что он более утончен и сконцентрирован. В тишине пантомимы прибегают к каждому изобретательному жесту, чтобы придать им большую силу и энергию; и в этой немой игре сдержанность, кажется, разжигает красноречие. Каждое движение имеет свое значение; нога говорит так же, как и глаз, а ощущения разума выражаются позами тела. Деликатное чувство передается со скоростью молнии. Любовь, страх, надежда и отчаяние меняют выражения лиц и говорят все, что хотят сказать, без обмана, как если бы ложь перестала существовать, как только рот перестал открываться.

Не следует забывать, что именно НОВЕРР первым осуществил во Франции эту реформу в том, что до тех пор называлось балетами, не заслуживая этого названия. Он изгнал парики, фижмы и другие нелепые наряды и силой превосходного гения, подкрепленного вкусом и настойчивостью, ввел те исторические картины, исполненные грации, выразительности и чувства, вместо плоских, безвкусных и безжизненных карикатур, которые до сих пор узурпировали восхищение.

Но хотя НОВЕРР, а вслед за ним и ГАРДЕЛИ ввели на парижской сцене искусство пантомимы во всем блеске, в котором оно процветало в театрах Греции и Рима, их опередили ХИЛЬВЕРДИНГ в Германии и АНДЖИОЛИНИ в Италии — два знаменитых человека, которые выдающимся образом заложили основы вида современного развлечения, ранее известного только по анналам древней истории. Те, кто пошел по их стопам, бесконечно превзошли их в привлекательности и своими научными композициями приобрели заслуженную репутацию.

ГАРДЕЛЬ, который последние пятнадцать лет был первым танцором в опере, показывает себя редко. После того как в течение этого долгого периода он получал самые теплые и заслуженные аплодисменты, будь то в исполнении благородного стиля танца или в сочинении балетов, он, кажется, теперь посвятил себя почти исключительно последнему упомянутому направлению своего искусства, и совершенство, до которого он ежедневно доводит его, может вполне компенсировать публике лишение его талантов в области исполнения.

Самые знаменитые пантомимические балеты, или балеты действия (как их называют), которые сейчас здесь представлены, — это «Психея», «Телемак», «Суд Париса», «Мирза» и «Танцемания». Впечатление, о котором я упоминал ранее, особенно заметно во время представления первых трех (сочиненных ГАРДЕЛЕМ), очарование которых было бы ослаблено любой попыткой описания. Ни один зритель, будь он хоть сколько-нибудь холодным и безразличным, не может смотреть их без волнения. Каждое усилие человеческого мастерства и изобретательности направлено на то, чтобы вызвать удивление и восхищение. Ансамбль зрелища и декораций соответствует плодовитому гению автора. Это триумф искусства, и там могут быть установлены пределы пантомимы, украшенной танцами. Нет ничего совершеннее быстрой смены декораций. Метеоры, привидения, божества, несомые на скоплениях облаков или в колесницах, появляются и исчезают, как по волшебству, демонстрируя самые живописные и поразительные ситуации.

БУЛЕ, главный машинист, пожалуй, первый в своем деле в Европе. В опере «Армида» я видел, как он поднял в воздух почти половину театра. Он исполняет все, что ему предлагают, как бы трудно это ни было, и ему хорошо помогают художники и чертежники. Новые декорации демонстрируют много вкуса и производят поистине чудесный эффект.

Если бы я уже не сделал этого замечания, вы могли бы заключить из общего хода моих наблюдений, что танцы составляют самую блестящую часть зрелища в этом театре, или, другими словами, что второстепенное преобладает над главным предметом. Это уже не то, что раньше, когда несколько первоклассных танцоров обоих полов составляли украшение оперы. Почти все конкуренты в этом деле — это виртуозы, которые заслуживают и в равной степени разделяют аплодисменты публики. Среди них нет никакой посредственности. Создание школы танца является для этого театра питомником, где Терпсихора находит в большом количестве самые многообещающие растения для украшения своего храма. Мало сказать, что ничто не сравнится с превосходством талантов такого рода, которые опера включает в себя в настоящий момент. Эти преимущества, как я понимаю, в основном принадлежат ГАРДЕЛЮ. Он дал пример и наставление, и под его руководством искусство танца стало вдвойне захватывающим.

После того как этот театр снабдил большинство главных городов Европы первоклассными танцорами, он, далеко не обеднев, все еще обладает многочисленной свитой первоклассных артистов обоих полов во всех стилях танца. Мужчины — это ГАРДЕЛЬ, МИЛОН, СЕН-АМАН, ДЕЭ, ГОЙОН, БОПРЕ, БРАНШЮ, БОЛЬЕ, ОМЕР, ЛЕОН, ТАЛЬОНИ, ДЮПОР и ВЕСТРИС.

Нет необходимости говорить о талантах ВЕСТРИСА, так как они так же хорошо известны в Лондоне, как и в Париже. Поэтому я ограничусь тем, что замечу, что он любит демонстрировать подвиги ловкости; но по мере того, как его возраст увеличивается, знатоки считают, что он немного сдает. Тем не менее, он все еще в действительности первый танцор в опере. Говорят, что его сын, АРМАН ВЕСТРИС, со временем сможет заменить его; тем временем ДЮПОР обещает занять его место, в случае если «Бог танца» уйдет в отставку; не говоря уже о ДЕЭ, который недавно попал в аварию, сделавшую его временно нетрудоспособным, но который, будучи на сцене в присутствии Вестриса, показал, что он также может удивлять и радовать зрителей. Не обладая смелостью своего соперника, он демонстрирует больше уверенности и апломба. В роли Телемака он появляется со всей грацией Аполлона. Если допустить, что совершенство в танце заключается не столько в усилиях танцора, сколько в легкости и грациозности его поз, а также в легкости и точности его шагов, ДЕЭ можно отнести к первому рангу своей профессии.

В этом упражнении, как и во всем остальном, есть золотая середина, и это особенно соблюдается главными танцовщицами. Имена их: ГАРДЕЛЬ, КЛОТИЛЬДА, ШЕВИНЬИ, ПЕРИНЬОН, КОЛЛОМБ, ШАМРУА, СОЛЬНЬЕ, ВЕСТРИС, ДЕЛИЛЬ, МИЛЬЕР, ЛУИЗА, ФЕЛИСИТЕ, ДЮПОР, ТАЛЬОНИ, АЛИНА, ЭТЬЕН, ЖАКОТО, ФЛОРИНА, АДЕЛЬ, к которым можно добавить двух очень многообещающих дебютанток, ЛА НЁВИЛЬ и БИГОТИНИ, чье первое появление я наблюдал.

Хотя мадам ГАРДЕЛЬ, жена главного балетмейстера, блистает в полухарактерных танцах, ее таланты в различных партиях, в которых она занята, выше всяких похвал. Как сказал НОВЕРР где-то о знаменитой танцовщице: «она всегда нежна, всегда грациозна, иногда бабочка, иногда зефир, в один момент непостоянна, в другой верна; всегда движимая новым чувством, она с чувственностью изображает все оттенки любви». Подводя итог ее достоинствам, она действительно в своем искусстве — женский Протей лирической сцены. Мадемуазель КЛОТИЛЬДА — высокая, элегантная женщина, которая танцует в серьезном стиле. Все ее движения, выполненные с точностью, демонстрируют прекрасные пропорции ее тонко смоделированной фигуры; но из-за своего роста она наиболее выигрышно смотрится в пантомиме, особенно в роли Калипсо в балете «Телемак». В том же балете МИЛЬЕР в роли Эвхариды демонстрирует свою игривую грацию и привлекательный вид. ШЕВИНЬИ полна выразительности в пантомиме и танцует с большим совершенством, несмотря на свою полноту. ПЕРИНЬОН и КОЛЛОМБ превосходят в комическом стиле, и все остальные не лишены некоторого особого мастерства.

Я никогда бы не закончил, если бы попытался детализировать достоинства всех этих очаровательных женщин, которые, как и мужчины, в последнее время попеременно менялись персонажами, которых они исполняли в балетах действия. Даже те, что вводятся время от времени в празднества, устраиваемые и принимаемые героями в различных операх, представляют собой настоящее состязание, в котором первоклассные танцоры обоих полов прилагают усилия, чтобы вырвать пальму первенства у своих соперников. Когда театр обладает таким богатством, разнообразием и собранием талантов в одном и том же искусстве, он может смело называть себя первым в Европе. Но я должен признаться, что здесь было введено новшество, которое сильно умаляет то, что всегда считалось прекрасным танцем. Я имею в виду манию пируэтов. Это, однако, кажется, в меньшей степени можно приписать решительной склонности танцоров, чем склонности новой публики, еще не привыкшей к тому, что составляет истинный вкус.

Во время революции все меняется, все принимает новый облик. То, что было приятно вчера во времена спокойствия, сегодня, во время разлада общественного мнения, и завтра будет подвержено всем вариациям каприза. Чудесное и гигантское узурпирует место естественного и претендует на исключительное право развлекать. Истина в том, что танцоры нашли способы сделать эту новую манеру интересной, в то время как они наслаждались ее прелестями. Удовольствие от того, что тебе аплодируют, настолько велико, что нелегко противостоять мощному соблазну аплодисментов многочисленной аудитории. Буало сказал: «Любите ли вы мускатный орех? Его кладут повсюду». Французские танцоры, следуя его примеру, сказали: «Любите ли вы пируэты?» Публика ответила «да», и пируэты стали всеобщим увлечением.

Когда некий король Биснагара чихает, двор, город, провинции, все подданные его империи, короче говоря, чихают в подражание своему монарху. Не отходя от своей темы, я лишь замечу, что пируэты, подобно этому чиханию, проложили себе путь со сцены оперы в круги каждого класса общества в Париже. В этом заключается абсурд. Молодые французы стремились танцевать, как профессиональные танцоры; женщины имели ту же амбицию; и как мужчины, так и женщины, прежде всего, желали блистать, как они, в пируэтах. Отсюда большинство танцев, ранее практиковавшихся в обществе, в которых простая и естественная грация сочеталась с определенной легкостью и благородством исполнения, были полностью отложены. Должно быть признано, что среди танцоров в частных компаниях есть много тех, кто путем подражания и изучения достиг высокой степени совершенства. Но теперь я замечаю, что люди здесь больше не танцуют для своего удовольствия; они танцуют, чтобы удовлетворить свое тщеславие, и многие, кто не практиковался несколько часов утром под руководством своего учителя, вечером извиняются, притворяются хромыми и отказываются танцевать.

Вкус и элегантность костюмов оперных танцоров, как и героев и героинь комедии и трагедии, не оставляют желать лучшего. Вместо панталон, которые все женщины без исключения были обязаны носить на сцене, те, кто танцует, теперь заменили их шелковыми трико, сотканными со ступнями, чтобы служить также чулками. В некоторых особых персонажах они носят их телесного цвета, и тогда нелегко с первого взгляда различить, является ли это одеянием природы или нет.

Французская опера долгое время считалась великим национальным театром, поэтому гордостью правительства, будь то монархическое или республиканское, всегда было поддерживать ее способом, достойным нации. В самом деле, расходы настолько велики, что доходы не могли бы их покрыть, хотя представления редко приостанавливаются более чем на два дня в неделю, и зал обычно переполнен. Этот театр управляется правительством и за его счет. Министр внутренних дел назначает комиссара для наблюдения за его операциями и управляющих для их ведения. Во время старого режима опера стоила короне ежегодно от ста пятидесяти до двухсот тысяч ливров. Каковы чрезвычайные расходы этого дома при нынешнем правительстве, не так легко установить; но, по лучшим сведениям, которые я смог получить, их сумма составляет от трехсот до четырехсот тысяч франков в год. Здесь значительное увеличение; но следует помнить, что цена нескольких статей теперь значительно возросла, если не удвоилась.

Выручка оперы в среднем составляла от двенадцати до пятнадцати тысяч ливров за вечер; какова она сегодня, точно не известно. Раньше доход от лож, сдаваемых в аренду на год, был таким, что девять тысяч ливров выплачивались, в некотором роде, до того, как двери открывались. Этот ресурс в настоящее время почти пуст; тем не менее, поскольку этот зал более просторный, чем старый, цены на вход выше, а представления, возможно, посещаются более постоянно, деньги, собранные у дверей, не могут быть меньше, чем раньше. Тогда стоило гораздо меньше, чем сейчас, выпустить новую пьесу. Тридцати или сорока тысяч ливров было достаточно для постановки самой великолепной оперы; в то время как расходы, которые должны быть сделаны для «Тамерлана», как полагают, составят более восьмидесяти тысяч франков. При такой ставке первое представление «Мистерий Исиды», о которых так много говорили, должно было сопровождаться расходами более чем в сто тысяч. Молва шепчет, что управляющие оперой довольно неравнодушны к дорогим пьесам; но так как они подотчетны за свое поведение министру внутренних дел, я должен предположить, что они должны действовать как честные люди.

Зарплаты в этом театре невелики. Первые исполнители получают не более двенадцати тысяч франков в год, исключая «feux», что является суммой, выдаваемой каждому из них, когда они выступают. Это, как я понимаю, не превышает луидора за вечер. Те, у кого есть имя, возмещают себе расходы, время от времени отправляясь играть в крупные торговые города департаментов, такие как Бордо, Лион, Марсель и т. д., где они обычно собирают богатый урожай. Говорят, что ВЕСТРИС получил от правительства вознаграждение, чтобы удержать его от посещения британской столицы; и также сообщают, что ДИДЛО и ЛАБОРИ предприняли тщетные усилия вернуться в парижскую оперу; но что управляющие, верные своим инструкциям, отказываются принять обратно тех из старых исполнителей, которые добровольно покинули ее. Что привязывает исполнителей к оперному театру, так это пенсион за выслугу лет. Они все в конечном итоге получают его, даже хористы.

Вознаграждение авторов, то есть поэта и композитора музыки, составляет по триста франков каждому за каждое представление, когда пьеса состоит не менее чем из трех актов. Это самое обычное разделение. Я не знаю опер в одном акте; те, что в двух, оплачиваются в вышеуказанной пропорции.

Сноска 1: Отказ настоятеля церкви Сен-Рош допустить в эту церковь тело мадемуазель ШАМРУА сообщил нам в Англии о потере, которую понес этот театр в лице этой молодой и талантливой танцовщицы. Она умерла, всеми оплакиваемая, в результате родов ребенка, отцом которого ВЕСТРИС считал себя. Однако г-н ДЕ МАРКОВ, российский посол в Париже, стал крестным отцом младенца и, согласно скандальной хронике, не довольствовался тем, что был только духовным отцом. Парижская публика утешилась этой потерей, много говоря о сцене, к которой она привела. Похоже, что настоятель был решительно неправ, так как танцоры оперы никогда не были включены в папское отлучение, которое касалось актеров. Люди, составлявшие похоронную процессию, также были неправы, отправившись в Сен-Рош, поскольку настоятель категорически заявил, что тело мадемуазель ШАМРУА не должно входить в церковь.

Сноска 2: В предыдущей заметке ВЕСТРИС был упомянут как предполагаемый любовник мадемуазель ШАМРУА, и из этого примера незаконной связи можно было бы ошибочно заключить, что большинство парижских оперных танцовщиц переступили границы добродетели. Не претендуя на то, чтобы выйти на арену в качестве защитника их характера, хотя я восхищаюсь их талантами так же горячо, как любой любитель, истина побуждает меня заметить, что многие из этих дам пользуются безупречной репутацией. Мадам ВЕСТРИС, в частности, повсеместно представлена как молодая и красивая женщина, очень привязанная к своему неверному мужу и, несмотря на его неподобающий пример, постоянный блюститель самого образцового поведения.

Сноска 3: Много лет назад парижская актриса, выходя на сцену в роли Меропы в одноименной трагедии, случайно зацепилась юбками за боковую декорацию и в своих поспешных попытках распутать их продемонстрировала зрителям заднюю часть своей фигуры. Вследствие этого несчастного случая полицейское постановление предписало каждой женщине, будь то актриса или танцовщица, не появляться на подмостках любого театра без панталон.

Сноска 4: ГАРДЕЛЬ недавно добавил еще один лавровый лист к своему челу, создав новый пантомимический балет под названием «Дафнис и Пандроза, или месть любви». Он позаимствовал сюжет из рассказа мадам ДЕ ЖАНЛИС, которая взяла его из басни. Все ресурсы его неисчерпаемого гения были использованы, чтобы придать самый счастливый эффект этому очаровательному произведению, перечислить красоты которого, по общему мнению, выше сил языка. Все первоклассные танцоры обоих полов представлены в самом выгодном свете на протяжении всего этого балета. Мадам ГАРДЕЛЬ исполняет в нем роль Купидона со всеми прелестями, уловками и грацией, которые поэты приписывают озорному божеству. Другие персонажи представлены не менее интересным образом. Короче говоря, музыка, танцы, пантомима, костюм, декорации — все в этой пьесе способствует тому, чтобы запечатлеть ее как одно из самых удивительных произведений такого рода, когда-либо представленных на восхищение публики.

ПИСЬМО XLIII.

Париж, 1 января 1802 года.

Крепко запертый в объятиях Морфея и не мечтающий о том, что должно произойти, как сказал лорд Норт, когда король велел разбудить его посреди ночи, чтобы сдать печати, так и я был разбужен этим утром сообщением от одной любезной французской дамы из моих знакомых с просьбой прислать ей конфет. «Конфет!» — воскликнул я. — «Во имя чуда, Розали, неужели ваша госпожа так по-детски нетерпелива, что посылает вас тащиться по снегу только для того, чтобы напомнить мне, что я обещал пополнить ее бонбоньерку?» — «Не совсем так, месье», — ответила горничная, — «мадам хотела первой пожелать вам счастливого нового года». — «Нового года!» — сказал я. — «По республиканскому календарю я думал, что новый год начинается 1-го вандемьера». — «Очень верно», — ответила она, — «но, несмотря на новые законы, люди придерживаются старых обычаев; поэтому мы празднуем первое января». — «Что касается празднования первого января, в добрый час, Розали», — ответил я, — «я не имею никаких возражений; но я хотел бы, чтобы вы придерживались некоторых других своих старых обычаев и, прежде всего, своих старых часов. Я лег спать только после шести часов утра, а теперь вы будите меня в восемь своими поздравлениями». — «Ничего страшного, месье», — сказала она, — «вы скоро снова уснете; но моя госпожа надеется, что вы не преминете быть в числе ее гостей на Празднике королей». — «Боже мой!» — снова воскликнул я. — «Что, близится контрреволюция, что нужно праздновать еще и Праздник королей?» — «Это», — прервала Розали, — «только ради удовольствия тянуть жребий короля и королевы». — «Скажите мадам», — добавил я, — «что я принимаю ее приглашение». Отпуская субретку с этим заверением, в то же время не забыв преподнести ей новогодний подарок, она сразу раскрыла секрет своего раннего визита, намекнув мне, что среди близких друзей принято давать подарки. Это на простом английском языке означает не что иное, как то, что я должен также сделать подарок ее госпоже, исходя из принципа, полагаю, что маленькие подарки поддерживают дружбу.

Затем мои размышления обратились к непостоянству этого народа. Установив новое летоисчисление, они вернулись к старому и празднуют, как и прежде, первое января. Очевидно, что прежнее больше соответствует порядку природы и что осень была первым временем года, последовавшим за сотворением мира. Иначе почему яблоки неотразимой спелости и красоты предстали взору наших прародителей в Эдемском саду? Этого не могло бы случиться, если бы мир начался зимой.

Кроме того, французы получили бы массу преимуществ, придерживаясь 1-го вандемьера, или 23 сентября по григорианскому календарю, как первого дня года. Погода после осеннего равноденствия обычно устанавливается, поскольку воздух очищается от предшествующих бурь, обычных предвестников этого периода; и парижанам не пришлось бы бросать вызов дождю, ветру, холоду, морозу, снегу и т. д., отправляясь поздравлять с Новым годом своих отцов, матерей, дядей, тетей, кузенов и других родственников. Ведь именно всему этому они сейчас подвергаются, если только не хотят разориться на извозе. Следствием этого является то, что они промокают, мерзнут и пачкаются в течение двух или трех дней подряд и наверняка страдают от ангины, ревматизма или лихорадки, что влечет за собой дорогостоящее лечение у врачей; тогда как, если бы они праздновали 23 сентября как день Нового года, они могли бы в спокойной, непринужденной манере совершать все визиты пешком, и в это время года такая прогулка не нанесла бы ущерба ни их кошельку, ни их здоровью.

Я не сразу припоминаю, говорил ли я вам о долгожданном отчете о французской экспедиции в Египет, составленном ДЕНОНОМ: однако я не должен был забыть сообщить вам, что более двух месяцев назад я записал ваше имя на экземпляр этого великолепного труда. Он обойдется вам в 360 франков; но вы получите один из пробных оттисков. Я видел образец текста, который будет состоять из тома формата ин-фолио, напечатанного Дидо. Гравюры, числом более ста сорока, полностью выполнены с оригинальных рисунков ДЕНОНА без какого-либо уменьшения или увеличения, за исключением той, что изображает Битву у пирамид, размер которой был увеличен по прямому желанию БОНАПАРТА. Я часто развлекался по утрам, созерцая эти рисунки; но поскольку толпа любопытствующих обычно велика, я решил воспользоваться возможностью рассмотреть их сегодня более неспешно, когда французы полностью заняты обменом праздничными поздравлениями. Я застал самого ДЕНОНА за усердной работой над некоторыми гравюрами; и он настолько стремится к публикации этого труда, что трудится с раннего утра до поздней ночи, чтобы ускорить его выход.

Несмотря на беспокойство, которое он испытывает по этому поводу, этот достойный уважения художник получает истинное удовольствие, объясняя сюжеты своих рисунков; и благодаря его любезным разъяснениям я теперь довольно хорошо знаком с Египтом. Какая страна, в самом деле, имеет больше прав привлечь внимание, чем та, что послужила колыбелью человеческих знаний и история которой восходит к первым векам мира; страна, где, кажется, все началось? Законы, искусства, науки и даже басни, которые берут свое начало от природы, чьи атрибуты они увековечивают и которые впоследствии легли в основу искусных вымыслов мифологии.

Какое представление мы должны составить об индустрии и цивилизации народа, который воздвиг те знаменитые памятники, предшествующие летописям истории, даже преданиям, те пирамиды, которые неизменно противостояли всем разрушениям времени?

Когда мы оглядываемся на древних, греки и римляне почти исключительно приковывают наше внимание. Первые, правда, дальше продвинулись в любви и культуре изящных искусств; в то время как вторые более примечательны великими чертами своего характера; хотя и те, и другие приобрели ту славу, которую человечество столь необоснованно связывает с успехами в войне.

Но, отдавая Греции весь тот интерес, на который она претендует во многих отношениях, мы не можем забыть, что изначально она была заселена египетскими колониями; что именно египтяне в более поздние времена принесли туда знания об искусствах, наиболее необходимых и наиболее незаменимых для общества; и что в эпоху, предшествовавшую блестящим дням Греции, именно в Египет отправлялись мудрецы, чтобы приобрести те знания высшего порядка, которые составляли их славу и делали их страну прославленной.

Что поддерживает своего рода соперничество между Грецией и Египтом, так это то, что, независимо от первенства в знаниях, первая имела выдающееся преимущество, открыв свои объятия философии и наукам, которые, покинув свою приемную страну и будучи не в силах пережить утрату свободы, бежали обратно на свою родную почву и нашли в Александрийском музее убежище, которого ни Ликей, ни Портик, ни Академия уже не могли им предоставить в Афинах. Таким образом, правлением Птолемеев мы, несомненно, обязаны сохранением знаний, приобретенных древними.

Кстати, я забыл упомянуть вам, что БЕРТОЛЕ, сенатор и член Института, сообщил этому обществу на одном из его заседаний в прошлом месяце письмо ФУРЬЕ, геометра и члена бывшего Египетского института. Этот ученый в ходе исследований, проведенных им в Верхнем Египте, обнаружил и описал несколько зодиаков, которые, по его словам, полностью подтверждают теорию ДЮПЮИ относительно происхождения и древности фигур зодиака. Еще в 1781 году ДЮПЮИ опубликовал мемуар, впоследствии перепечатанный в его большом труде под названием «О происхождении культов», в котором он предполагает, что зодиак, в том виде, в каком он был передан нам греками, имеет египетское происхождение и что он восходит по меньшей мере к пятнадцати тысячам лет до начала французской революции.

ПИСЬМО XLIV.

Париж, 3 января 1802 г.

Почти непрерывная череда дождливой погоды в последнее время лишала меня возможности регулярно наслаждаться утренними прогулками. Но с наступлением нового года у нас выпал сильный снег, за которым последовал суровый мороз. Я с радостью воспользовался этой возможностью для физических упражнений и вчера, осмотрев конькобежцев в той части Елисейских полей, которая была затоплена, а теперь замерзла, я немедленно направился в

ДОМ ИНВАЛИДОВ.

Это величественное здание было спроектировано при Генрихе IV и возведено по приказу Людовика XIV по проектам БРЮАНА, который заложил фундамент 30 ноября 1671 года. Оно состоит из пяти дворов, окруженных зданиями. Средний двор такой же большой, как и все остальные четыре вместе взятые.

Просторная эспланада, засаженная деревьями, и внешний двор, окруженный недавно построенной стеной, формируют вид со стороны реки и ведут к главному фасаду, протяженность которого составляет двенадцать сотен футов. Этот фасад за последние несколько лет был полностью отполирован заново: детали скульптуры, возможно, выиграли от этой операции, но архитектура определенно утратила тот мрачный оттенок, который придавал этому зданию мужественный и внушительный характер. В середине этого фасада, в арочной части над главными воротами, находился барельеф Людовика XIV верхом на лошади.

Эти ворота ведут в большой двор, украшенный двумя рядами арок, расположенных одна над другой, образуя на двух этажах однообразные галереи, которые освещают помещения по периметру. Окна, служащие для освещения верхних помещений фасада, примечательны тем, что они помещены в кирасы, подобно тому как окна большого двора — в трофеи оружия.

Из этого двора вы входите в церковь, ныне называемую Храмом Марса. Она украшена в коринфском ордере и имеет форму греческого креста. Кафедра больше не существует. Алтарь, который был великолепно украшен, также разрушен.

Часовни, числом шесть, были украшены куполами, расписанными фресками, и мраморными статуями работы величайших мастеров, которые после того, как некоторое время оставались подверженными воздействию непогоды во дворе, выходящем на сельскую местность, наконец были помещены в МУЗЕЙ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ.

К сводам этого храма подвешены знамена и цвета, отобранные у врага. Только два британских флага способствуют увеличению этого числа. Старейшие из этих трофеев были перенесены из Нотр-Дама. Когда они прежде выставлялись в этом соборе, генерала, который был постоянно победоносен, народ называл «обойщиком Нотр-Дама»; энергичное прозвище, которое находило отклик в чувствах. Но, как бы ни были призваны эти эмблемы победы воспитывать героизм в умах молодежи и разжигать доблесть в сердцах стариков, какой предмет для размышлений они дают филантропу! Как может он, в самом деле, созерцать эти различные флаги, не сожалея о потоках крови, которые они стоили его ближним?

В этом Храме Марса воздвигнут памятник ТЮРЕННУ, чье тело после различных перемещений было доставлено сюда с большой помпой 1-го вандемьера IX года (23 сентября 1800 г.) в соответствии с декретом Консулов и немедленно помещено внутрь этой гробницы.

Нынешнее правительство Франции, по-видимому, воспользовалось намеком Сен-Фуа, который выражает свое удивление тем, что Людовику XIV никогда не приходила в голову мысль воздвигнуть в Доме инвалидов мавзолеи со статуями генералов, которые с наибольшей славой вели армии нации. «Где они могли бы быть похоронены с большей честью, — говорит он, — чем среди этих старых солдат, товарищей их трудов, которые, подобно им самим, расточали свою кровь за отечество?»[1]

В возрасте шестидесяти четырех лет ТЮРЕНН был убит пушечным ядром во время разведки вражеских батарей близ деревни Зальцбах в Германии 27 июля 1675 года. Не менее почитаемый за свои добродетели как человек, чем уважаемый за свои таланты как генерал, он в конце концов пал жертвой своей храбрости. Его солдаты смотрели на него как на отца и при его жизни всегда давали ему этот титул. После его смерти, когда они увидели замешательство, в которое это повергло генералов, сменивших его в командовании армией: «Пустите старую Пегую», — говорили они, — «она нас выведет».[2] То самое ядро, которое (заимствуя строку из Поупа) повергло

«Божественного ТЮРЕННА ниц во прах»,

также оторвало руку СЕН-ИЛЕРУ, генерал-лейтенанту артиллерии: его сын, находившийся рядом с ним в этот момент, издал крик скорби. «Не меня, сын мой, ты должен оплакивать», — сказал СЕН-ИЛЕР, — «а этого великого человека».

Маршала оплакивал враг так же сильно, как и его собственные соотечественники; и МОНТЕКУККОЛИ, генерал, противостоявший ему, когда узнал о потере, которую понесла Франция в лице ТЮРЕННА, воскликнул: «Тогда умер человек, который был честью человеческой природы!»

Немцы в течение нескольких лет оставляли необработанным поле, где он был убит; и жители показывали его как священное место. Они уважали старое дерево, под которым он отдыхал некоторое время перед смертью, и не позволяли его срубить. Дерево погибло только потому, что солдаты всех наций уносили его части из уважения к его памяти.

ТЮРЕНН был похоронен в аббатстве Сен-Дени, и во время вскрытия королевских склепов в 1793 году по приказу Национального конвента останки этого великого полководца были встречены с уважением посреди последовавшего всеобщего разрушения. Из-за стремления рабочих увидеть их, его гробница была самой первой, которую открыли. Когда крышку гроба сняли, маршал оказался в такой сохранности, что совсем не был обезображен: черты его лица, отнюдь не изменившись, были в точности такими, как на имеющихся у нас портретах и медальонах ТЮРЕННА.

Этот памятник, ныне помещенный в Храме Марса, был воздвигнут этому воину в аббатстве Сен-Дени и был сохранен благодаря заботе г-на ЛЕНУАРА; после того как он пять лет находился в МУЗЕЕ ФРАНЦУЗСКИХ ПАМЯТНИКОВ, директором которого он является, он был перенесен сюда согласно вышеупомянутому декрету Консулов. ЛЕБРЕН предоставил проекты, по которым он был выполнен. Группа, состоящая из ТЮРЕННА в объятиях Бессмертия, выполнена ТЮБИ; вспомогательные фигуры, одна из которых представляет Мудрость, а другая — Доблесть, выполнены МАРСИ. Бронзовый барельеф в центре кенотафа также выполнен ТЮБИ и изображает ТЮРЕННА, атакующего врага в битве при Тюркхайме в 1675 году.

Купол образует вторую церковь позади большой, с которой он сообщается. Его экстерьер, полностью покрытый свинцом, окружен сорока колоннами композитного ордера и украшен двенадцатью большими позолоченными кирасами, увенчанными шлемами, которые служат световыми люками, а также небольшим фонарем с колоннами, поддерживающими пирамиду, увенчанную большим шаром и крестом.

Вся архитектура купола, который называют новой церковью, выполнена по проекту МАНСАРА. Его высота от первого этажа составляет триста футов, а диаметр — пятьдесят. Он обладает характером элегантности. Красота его пропорций, его убранство и особенно все части, которые способствуют формированию пирамиды, делают его шедевром архитектуры. Но ничто не вызывает такого восхищения, как интерьер, хотя можно сказать, что он поврежден на три четверти. Двенадцать окон, через которые он освещается, но которые наблюдатель внизу не может разглядеть, украшены парными пилястрами, опирающимися на непрерывный пьедестал. На широкой полосе, которая прежде была украшена геральдическими лилиями, а ныне — эмблемами свободы, находились медальоны двенадцати самых знаменитых королей Франции: а именно Хлодвига, Дагоберта, Хильдеберта, Карла Великого, Людовика Благочестивого, Карла Лысого, Филиппа Августа, Людовика Святого, Людовика XII, Генриха IV, Людовика XIII и Людовика XIV. Первый свод, разделенный на двенадцать равных частей, представлял двенадцать апостолов, написанных фреской ЖУВЕНЕ. Второй свод, расписанный ЛАФОССОМ, изображал апофеоз Людовика Святого, предлагающего Богу свой меч и корону. Пол, который единственный не пострадал, выложен из различных сортов мрамора большой ценности.

Портал, выходящий на сельскую местность, имеет протяженность тридцать туазов. Из всех фигур, украшавших этот фасад, только фигуры Четырех Добродетелей, а именно Справедливости, Умеренности, Стойкости и Благоразумия, были оставлены на своих местах. Они выполнены КУАЗВО.

Другими объектами, наиболее достойными внимания в этом просторном здании, которое вместе со своими окрестностями занимает семнадцать арпанов, являются трапезные и кухни, которые весьма обширны. Раньше ни то, ни другое не содержалось в таком порядке, как сейчас. Столы рядовых солдат теперь снабжаются лучше; филе говядины и бараньи ноги больше не жарятся только для офицеров. В четырех трапезных, где обедают солдаты, по двенадцать человек за столом, им регулярно подают суп, буйли, тарелку овощей и пинту чистого вина. Когда Петр Великий посетил это заведение, инвалиды как раз обедали; царь, войдя в первую трапезную, налил полный бокал вина и выпил его в военном стиле за здоровье ветеранов, которых он назвал своими товарищами.

Залы украшены картинами, изображающими завоевания Людовика XIV. Во время царствования террора черты «Великого Монарха», который занимал видное место на этих картинах, были скрыты слоем темной краски, что послужило своего рода маской. БОНАПАРТ приказал снять эту маску, так что честолюбивый монарх теперь вновь предстает во всем своем былом величии.

Что бы ни говорили в похвалу заведений подобного рода, я, со своей стороны, не вижу в них ничего, кроме удовлетворения национальной гордости. Старые солдаты, в некотором роде, лишены товарищей, хотя и живут среди своих братьев-воинов. Доброе товарищество, которое они видели в лагерях, больше не существует. Опасность сражений, тяжесть трудов, разделение лишений и невзгод больше не образуют узы общего интереса, которыми они были когда-то объединены. Поскольку они разорваны, они тщетно ищут той взаимности маленьких любезностей, которую они привыкли находить в своих собственных полках и армиях. Всякая надежда на продвижение или перемены угасла, и их единственное утешение — наслаждаться настоящим, предаваясь грезам о прошлом.

Вместо того чтобы быть обреченными закончить свои дни в этом своего рода величественном заточении, подчиненные ограничениям, которые делают жизнь такой скучной и монотонной, как иначе чувствовали бы себя эти ветераны, если бы могли удалиться в лоно своих семей и друзей! Тогда, действительно, они с восторгом вспоминали бы битвы и осады, в которых служили, перечисляя свои многочисленные чудесные спасения и подробно описывая детали боя, в котором они потеряли свою недостающую ногу или руку. После паузы чувство благодарности их страны, мощно воздействующее на их умы, смягчило бы каждое болезненное воспоминание. Их слушатели, преисполненные восхищения, молча внимали бы рассказу о славном дне и, пробужденные призывом национальной чести, с радостью вышли бы вперед, чтобы подражать этим изувеченным героям, при условии, что они были бы уверены в свободном убежище, когда придут в свое беспомощное состояние.

Вхожу ли я в Дом инвалидов или в Челси-госпиталь, таковы размышления, которые неизменно приходят мне на ум, когда я посещаю любое из этих заведений и созерцаю удрученные лица увечных существ, населяющих их.

Опыт говорит нам, что люди не любят удовольствия, регулярно приготовленные для них, если они находятся под принуждением, и предпочитают меньшие радости, которыми они могут наслаждаться без контроля. Политика, как и благоразумие, следовательно, диктует отказ от нынешней системы обеспечения тех, кто был искалечен в битвах за свою нацию.

Одним словом, я полностью убежден, что суммы, затраченные на покупку земли и строительство этого великолепного здания, вместе с расходами на содержание заведения, образовали бы фонд, который мог бы позволить правительству выплачивать каждому раненому солдату достойную пожизненную пенсию, соразмерную продолжительности его службы и увечьям, которые он мог получить при защите своей страны.

От Дома инвалидов отходят аллеи, засаженные деревьями, которые с одной стороны сообщаются с Новыми бульварами, а с другой — с

МАРСОВЫМ ПОЛЕМ.

Эта обширная территория изначально предназначалась для упражнений Военной школы, перед которой она расположена, как вы заметите, обратившись к Плану Парижа. Ее форма представляет собой параллелограмм длиной четыреста пятьдесят туазов и шириной сто пятьдесят. Она окружена рвами, облицованными каменной кладкой, которые окаймлены с каждой стороны двойным рядом деревьев, простирающимся от фасада бывшей Военной школы до берегов Сены. Это здание, замечу мимоходом, было основано в 1751 году Людовиком XV для военного образования пятисот молодых дворян, лишенных состояния, чьи отцы погибли на службе. Оно стоит на южной стороне Марсова поля и в настоящее время служит казармой для конных гренадеров консульской гвардии. На третьем этаже одного из крыльев находится национальная обсерватория, которая была построена по инициативе Лаланда, знаменитого астронома.

Различные сцены, театром которых последовательно было Марсово поле, слишком интересны, чтобы пройти мимо них молчанием. Действительно, они демонстрируют характер нации в таких ярких красках, что опустить их было бы все равно что пропустить некоторые главные черты при рисовании портрета. Часто о них упоминали, это правда; но последующие события настолько ослабили память о них, что теперь они предстают перед умом скорее как сны, чем как реальность. Однако я коснусь только самых примечательных.

В 1790 году внутри этой территории была сформирована просторная арена, окруженная земляным валом, разделенным на места, чтобы вместить триста тысяч зрителей. Чтобы быстро завершить ее к церемонии первой федерации, потребовался огромный труд. Медленный прогресс двадцати пяти тысяч наемных рабочих не мог поспеть за пылкими желаниями друзей свободы. Но то были дни энтузиазма: согласие и гармония тогда царили среди подавляющего большинства французского народа. Какие еще чувства, в самом деле, могли ежедневно собирать на Марсовом поле двести пятьдесят тысяч человек всех классов, без различия возраста и пола, чтобы работать на необходимых земляных работах? Таким образом, к концу недели амфитеатр был завершен как по волшебству.

Никогда, пожалуй, со времен спартанцев не было видно среди какого-либо народа такого примера сердечного единения. Самой пылкой фантазии было бы трудно вообразить картину столь разнообразную, столь оригинальную, столь оживленную. Каждая корпорация, каждое общество стремились к чести содействовать возведению алтаря отечества: все желали внести вклад индивидуальным трудом в обустройство места, где они должны были поклясться защищать конституцию. Ни один мужчина, женщина или ребенок не оставались праздными зрителями. В этом случае старики, казалось, обрели бодрость юности, а женщины и дети — силу мужей. Одним словом, люди всех ремесел и профессий смешались и с радостью брались за кирку и лопату: нежные женщины, нарядно одетые, были видны то тут, то там, катя тачки, наполненные землей; в то время как длинные вереницы крепких парней тащили тяжелые грузы в телегах и повозках. Как электрическая материя бежит по нескольким звеньям обширной цепи, так патриотизм, казалось, наэлектризовал всю эту массу людей. Удар был всеобщим, и каждое сердце вибрировало в унисон.

Всеобщий порядок, царивший среди этого огромного собрания, состоявшего без разбора из лиц всех рангов и состояний, был поистине удивительным. Никаких неподобающих разговоров, никаких споров любого рода не возникало. Но что еще более странно и более достойно замечания, так это то, что взаимное доверие, проявленное столь многими людьми, незнакомыми друг другу, ни в одном случае не было злоупотреблено. Те, кто снимал свои сюртуки и жилеты, оставляя их на волю случая во время работы в другом месте, по возвращении на то же самое место находили их нетронутыми. Отсюда, поскольку известно, что в Париже полно воров, можно сделать вывод, что любовь к отечеству притупила в них импульс их обычного призвания.

Франклин, продвигая эмансипацию Америки во время своего пребывания в Париже, вероятно, не предвидел, что французы вскоре заимствуют его любимое выражение и что оно станет рефреном популярной песни. Однако так оно и случилось; и даже сам Людовик XVI участвовал в патриотических трудах на Марсовом поле, в то время как различные оркестры военной музыки заставляли всю территорию оглашаться звуками «Ça ira».

На смену этим воодушевляющим сценам пришли другие, самого противоположного характера. Сюда была доставлена гильотина для казни величайшего астронома века, и это с единственной целью — продлить его наказание. Байи, как всем известно, был первым мэром Парижа после революции. Брошенный в водоворот политики, он оказался вовлечен в проскрипции, последовавшие во время царствования террора, и был притащен из тюрьмы на Марсово поле, где, хотя и подвергался самым мучительным оскорблениям, умер, как философ, с сократовским спокойствием.

Ни в одном из многочисленных жертв революции непостоянство народной благосклонности не было проиллюстрировано более полно, чем в Байи. На этом Марсовом поле, где он объявил военное положение в соответствии с декретом Конвента, в том самом месте, где представители народа направляли его на подавление фракций, он испустил дух под гильотиной, обремененный проклятиями того самого народа, чьим самым почитаемым идолом он был.

Со времен тех кровавых событий Марсово поле в основном было местом, выбранным для празднования национальных праздников, которые за последние несколько лет приобрели характер более выдающийся, чем любой из когда-либо виденных при старом режиме. Эти современные Олимпийские игры состоят из гонок на колесницах и борьбы, конных и пеших состязаний, подъемов на воздушных шарах, несущих трех или четырех человек, спусков с них с помощью парашюта, инсценировок сражений и водного турнира. После дневных развлечений следуют великолепная иллюминация, грандиозные фейерверки, пантомимы, исполняемые двумя или тремя сотнями артистов, и концерты, которые, подкрепленные великолепными декорациями, не лишены эффекта: вечер завершается танцами.

Во время существования директориального правительства число национальных праздников было значительно увеличено за счет празднования партийных триумфов. В настоящее время они сведены к двум великим эпохам революции: взятию Бастилии 14 июля 1789 года и основанию Республики 23 сентября 1792 года. В годовщину этих дней разнообразие зрелищ всегда привлекало огромное стечение народа. Весь этот вал, чей наибольший диаметр составляет более восьмисот ярдов, был тогда покрыт зрителями; но если бы Марсово поле использовалось сейчас по таким случаям, им пришлось бы стоять, так как мест для их размещения больше нет.

Тема национальных праздников в этой стране занимала многие перья и вызывала много дискуссий. Некоторые говорят, что их можно было бы сделать более интересными за счет общего устройства; в то время как другие утверждают, что их можно было бы сделать более гармонирующими с привязанностями и привычками народа. По правде говоря, эта современная имитация греческих празднеств далеко не достигла тех оживляющих, вызывающих веселье сцен, так искусно описанных ученым автором «Анахарсиса», где, говоря его собственными словами, «каждое сердце, жадно стремящееся к удовольствиям, старалось раскрыться тысячей разных способов и передавало другим впечатление, которое делало его счастливым». Какие бы усилия ни предпринимались до сих пор для увеличения великолепия этих праздничных дней, кажется, не вызывает сомнений, что они все еще восприимчивы к большим улучшениям. Если у французов нет вина с Наксоса, их кубки могут, по крайней мере, сверкать вином из Сюрена; Елисейские поля могут заменить тенистые рощи Делоса; и вместо имени злополучного НИКИЯ, первого инициатора игр, некогда праздновавшихся на этом некогда счастливом острове, воздух может быть наполнен именем более удачливого БОНАПАРТА.

Сноска 1: Исторические очерки о Париже. Вернуться к тексту

Сноска 2: Это было имя, данное солдатами любимому скакуну маршала. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XLV.

Париж, 6 января 1802 г.

Говоря об интерьере Лувра в одном из моих предыдущих писем, я, кажется, упоминал различные ученые и научные общества, которые под названием Академий прежде проводили свои заседания в этом дворце. Ради облегчения сравнения между прошлым и настоящим, может быть необходимо указать заявленную цель этих различных учреждений.

Французская академия. Сохранение чистоты французского языка, его украшение и обогащение.

Академия наук. Прогресс наук, поощрение исследований и открытий, как в физике, геометрии и астрономии, так и в тех науках, которые применимы к повседневным нуждам общества.

Академия надписей и изящной словесности. Составление надписей, сюжетов медалей и их девизов, исследование нравов, привычек, обычаев и памятников древности, а также всей литературы, относящейся к истории.

Академия живописи и скульптуры. Академия архитектуры. Названия их являются достаточным объяснением.

Все эти академии были основаны Людовиком XIV по инициативе его министра Кольбера; за исключением Французской академии, которая обязана своим происхождением кардиналу Ришелье. Это было несчастьем для того общества; ибо обычай установил законом, что каждый новый член в день своего принятия должен произнести панегирик не только тому, кого он сменил, но и основателю учреждения. Конечно, было не очень философски для людей просвещенного ума, обладающих даже обычной долей чувствительности, произносить хвалу министру столь жестокому, человеку с духом столь дьявольски мстительным, что он наказывал даже невинных, чтобы отомстить виновным. Де Ту, знаменитый автор «Истории своего времени», сказал несколько истин, не очень благоприятных для памяти двоюродного деда кардинала. Вследствие этого неумолимый министр под ложными предлогами добился осуждения и обезглавливания старшего сына философа-историка, сказав: «Де Ту-отец вписал мое имя в свою историю, я впишу сына в свою».

Хорошо известно из их мемуаров, что эти академии включали в число своих членов людей выдающихся талантов. Академия наук, в частности, могла похвастаться несколькими гениями первоклассного уровня в различных областях, которые они соответственно культивировали, и неустанные труды некоторых из них, несомненно, в значительной степени способствовали расширению сферы человеческих знаний. В начале революции все эти монархические учреждения были свергнуты, и на их руинах возник

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ ИСКУССТВ И НАУК.[1]

Это учреждение было сформировано согласно декрету Национального собрания, принятому 3 брюмера IV года (25 октября 1796 г.). Из этого декрета следует, что Институт принадлежит всей Республике, хотя его точка объединения зафиксирована в Париже. Его цель — расширить границы искусств и наук в целом посредством непрерывной серии исследований, публикации открытий, переписки с учеными обществами иностранных стран и такими научными и литературными трудами, которые способствуют общей пользе и славе Республики.

Он состоит из ста сорока четырех членов, проживающих в Париже, и равного числа, разбросанного по департаментам. Число его иностранных членов — двадцать четыре. Он разделен на три класса, и каждый класс — на несколько секций, а именно:

Математические и физические науки. Моральные и политические науки. Литература и изящные искусства. Математический класс разделен на десять секций; каждая из которых состоит из шести членов. В этом классе шестьдесят членов в Париже и столько же в департаментах, где они разделены таким же образом на десять секций, каждая по шесть членов.

Первая секция включает математику. Вторая — механические искусства. Третья — астрономию. Четвертая — экспериментальную физику. Пятая — химию. Шестая — естественную историю и минералогию. Седьмая — ботанику и растительную физику. Восьмая — анатомию и зоологию. Девятая — медицину и хирургию. Десятая — сельское хозяйство и ветеринарное искусство.

Морально-политический класс разделен на шесть секций, каждая из которых состоит из шести членов, составляя в общей сложности тридцать шесть членов в Париже и равное число в департаментах.

Первая секция включает анализ ощущений и идей. Вторая — мораль. Третья — социальную науку и законодательство. Четвертая — политическую экономию. Пятая — историю. Шестая — географию.

Класс литературы и изящных искусств разделен на восемь секций, каждая по шесть членов, сорок восемь из которых проживают в Париже и столько же в департаментах.

Первая секция включает грамматику. Вторая — древние языки. Третья — поэзию. Четвертая — древности и памятники. Пятая — живопись. Шестая — скульптуру. Седьмая — архитектуру. Восьмая — музыку и декламацию.

Дважды в каждую декаду каждый класс проводит собрание: собрание первого класса происходит в первый и шестой дни; второго — во второй и седьмой дни; третьего — в третий и восьмой дни. Каждые шесть месяцев каждый класс избирает своего президента и двух секретарей, которые остаются в должности в течение этого интервала.

В пятый день первой декады каждого месяца проводится общее собрание трех классов, цель которого — обсуждение дел, касающихся общих интересов Института. Председательствует старейший из трех президентов, который на этих собраниях возглавляет все общество.

Национальный институт имеет четыре публичных ежеквартальных собрания, 15-го числа месяцев вандемьера, нивоза, жерминаля и мессидора. Каждый класс ежегодно предлагает два призовых вопроса, а на общих собраниях ответы оглашаются, и премии распределяются. Объединенные секции живописи, скульптуры и архитектуры номинируют учеников, которые должны посетить Рим и проживать там в национальном дворце за счет Республики, чтобы изучать изящные искусства. В соответствии с декретом, по которому был организован Институт, шесть его членов должны были путешествовать за государственный счет с целью сбора информации и приобретения опыта в различных науках; и двадцать молодых людей также должны были посетить иностранные страны с целью изучения сельского хозяйства: но расходы на войну и другие дела вызвали такую нехватку денег, что до сих пор препятствовали этим начинаниям.

Помещения Института находятся на первом этаже Лувра, или, как он теперь называется, Национального дворца наук и искусств. Эти помещения, в которых когда-то жил Генрих IV, расположены на западной стороне этого здания. Прежде чем вы попадете в зал Института, вы проходите через красивую прихожую, в которой находятся статуи Мольера, Расина, Корнеля, Лафонтена и Монтескье. Этот зал, продолговатый и просторный, ранее служил для заседаний Академии наук. Его стороны украшены колоннадами, а потолок богато расписан и декорирован. В интерколумниях находятся четырнадцать мраморных статуй (по семь с каждой стороны) некоторых из самых знаменитых людей, которых произвела Франция: а именно Конде, Турвиля, Декарта, Баярда, Сюлли, Тюренна, д'Агессо, Люксембурга, Лопиталя, Боссюэ, Дюкена, Катина, Вобана и Фенелона. Параллельно стенам расставлены столы, покрытые зеленым сукном, за которыми занимают свои места члены.

В верхнем конце зала находится кресло Президента, а по обе стороны ниже него сидят два Секретаря. Немного в стороне снова находится трибуна, с которой члены, выступающие с речью, обращаются к собранию, после того как попросили разрешения у Президента, который не покидает кресло в течение всего заседания. Пространство, отведенное для членов, огорожено перилами, между которыми и стенами зал окружен скамьями для зрителей, среди которых обычно много представительниц прекрасного пола.

Библиотека Института состоит из трех просторных помещений, которые, как говорят, содержат около шестнадцати тысяч томов. На одной стороне зала находится помещение, предназначенное для сообщений корреспондентов. Есть также помещение для секретаря и его заместителей, и большая комната, содержащая коллекцию машин и моделей (среди которых несколько моделей судов), а также весь аппарат, необходимый для химических и физических экспериментов.

Хотя я несколько раз посещал частные собрания трех классов, я подумал, что печатные отчеты об их заседаниях, которые я прилагаю, будут более удовлетворительными, чем беглый набросок моим пером. Однако, поскольку я обещал описать вам одно из публичных заседаний Института, я теперь сообщу вам о том, что происходило на том, которое состоялось вчера, 15 нивоза X года (5 января 1802 г.), на котором я присутствовал.

По этому случаю БИГО-ПРЕАМЕНЕ, один из членов класса моральных и политических наук, был Президентом. Заседание было открыто провозглашением номинации трех иностранных членов, избранных Институтом на его общем заседании 5 нивоза; а именно г-на ДЖЕФФЕРСОНА, сэра ДЖОЗЕФА БЭНКСА и ГАЙДНА, знаменитого музыкального композитора. Затем премия была присуждена гражданину Фрамери, литератору, проживающему в Париже, за решение следующего вопроса, предложенного классом литературы и изящных искусств: «Проанализировать отношения, существующие между музыкой и декламацией, и определить средства применения декламации к музыке, не умаляя прелестей мелодии».

ДЕЛАМБР зачитал отчет о жизни и трудах Кузена.

ДЕЖЕРАНДО — отчет об образовании, которое молодой дикарь из Аверона получает от Итара, врача Института глухонемых.

ПРОНИ — результат наблюдений, сделанных с помощью французского и английского инструментов с целью определения отношения между французским метром и английским футом.

Затем были заслушаны заметки КАМЮ о публичных выставках произведений французской промышленности, которые имели место в VI и IX годах Республики.

Затем отчет о реставрации знаменитой картины, известной под названием «Мадонна ди Фолиньо», о чем я уже сообщал вам.

БУАШ, знаменитый географ, зачитал некоторые наблюдения по древней карте римлян, обычно называемой Пейтингеровой таблицей, а также по географии анонимного писателя из Равенны. Заседание было завершено отчетом о жизни и трудах Дюмустье, зачитанным КОЛЕНОМ Д'АРЛЕВИЛЕМ.

Члены Института имеют парадную и полупарадную форму. Первая состоит из черного костюма, вышитого темно-зеленым шелком, с треуголкой. Вторая такая же, но вышивка ограничена воротником и обшлагами сюртука, который отделан шнуровой каймой.

P.S. Вчера вечером состоялась свадьба мадемуазель Богарне, падчерицы Первого консула, с Луи Бонапартом, одним из его младших братьев.

Сноска 1: В конце этого тома будет найдена новая организация Института в соответствии с декретом правительства от 3 плювиоза XI года. Вернуться к тексту

ПИСЬМО XLVI.

Париж, 7 января 1802 г.

Зная, что вы любитель итальянской музыки, я убежден, что вы захотите узнать о театре, где вы сможете насладиться ею в полном совершенстве. Он отличается названием

ОПЕРА-БУФФА.

Это заведение не ново для французской столицы. В 1788 году Париж обладал отличной труппой итальянских комедиантов, которые тогда выступали в Театре Месье во дворце Тюильри, который сейчас превращен в зал для заседаний Государственного совета. Успех этой труппы оказал быстрое влияние на вкус проницательной части французской публики. Это было тем менее удивительно, что, пожалуй, ни один итальянский суверен никогда не собирал труппу, состоящую из стольких первоклассных исполнителей. В Италии в труппе редко бывает более двух человек такого уровня мастерства; на остальных не обращают внимания, потому что они не стоят того: но здесь каждый отдел был укомплектован и заполнен лицами, заслуженно пользующимися высокой репутацией в своей собственной стране; такими как МАНДИНИ, РАФФАНЕЛЛИ, СИМОНИ, МЕНГОЦЦИ, ВИГАНОНИ, РОВЕДИНО и синьоры МОРИКЕЛЛИ и БАЛЕТТИ.

События 1792 года изгнали из Парижа это восхитительное собрание. Новая труппа итальянских комедиантов была сформирована здесь за последние несколько месяцев: сначала они занимали очаровательный маленький театр, построенный для нужд общества под названием «Олимпийская ложа»; но недавно переехали в Театр Фавар на бульваре. До революции он назывался Итальянским театром. Фасад украшен восемью очень большими ионическими колоннами. Здание имеет овальную форму, а внутреннее распределение заслуживает похвалы, поскольку оно гораздо более удобно, чем у любого другого театра в Париже. Публика здесь также обычно более избранного круга. Среди женщин-любительниц мадам Тальен является одной из самых постоянных посетительниц и, с точки зрения грации и красоты, одним из его величайших украшений.

Во главе этой новой труппы можно поставить РАФФАНЕЛЛИ, того самого, о ком я только что упоминал. Это непревзойденный комедийный актер, и в этом отношении он заслуживает большего одобрения, чем как певец. У РАФФАНЕЛЛИ лицо, которому он придает любое выражение по своему желанию: его черты, благодаря их удивительной гибкости, принимают любой отпечаток; его взгляд быстр; его манера исполнения естественна и правильна, а игра непринужденна. Иногда он заходит слишком далеко в своих шутовских выходках, лишь бы вызвать смех, но поскольку он всегда достигает своей цели, этот недостаток можно простить. Его лучшие роли — Таддео в «Короле Теодоро», губернатор в «Мельничихе», отец в «Хитрости и щепетильности» и глухой в «Тайном браке». Необходимо увидеть его в этих разных операх, чтобы составить верное представление о правдивости и юморе, с которыми он их исполняет. Хотя он посредственный певец, его метод хорош, и он с идеальной проницательностью улавливает дух композитора. В ансамблевых номерах он чувствует себя как дома, а когда ведет диалог с оркестром, проявляет много энергии и чувства. Помимо этих даров, природа наделила РАФФАНЕЛЛИ еще одним ценнейшим преимуществом. Она, кажется, избавила его от влияния времени. В 1788 и 1789 годах я часто видел его как на сцене, так и вне ее; спустя более двенадцати лет он снова предстает передо мной точно таким же человеком. Я не могу заметить в нем ни малейших перемен.

Тенор новой труппы — ЛАЦЦАРИНИ. Его метод также очень хорош; он поет со вкусом, выразительностью и чувством, но его голос чрезвычайно слаб: его силы кажутся истощенными, и только ценой мучительных усилий ему удается придать своему пению те украшения, которые подсказывает его вкус, но которые теряют свою грацию и очарование, когда они вымучены. Короче говоря, ЛАЦЦАРИНИ вызывает у публики неприятное ощущение, доказывая, что он обладает настоящим талантом.

Ни тех же упреков, ни тех же похвал нельзя удостоить ПАРЛАМАНЬИ. Он хороший контртенор, но в высоких нотах у него есть резкость, которой он не всегда достигает с идеальной точностью. Ему также недостает легкости и грации. Однако ПАРЛАМАНЬИ, обладая приятной внешностью и видом француза, является большим любителем парижских дилетантов. Он довольно хороший комедийный актер, и в некоторых сценах буффонады его игра естественна, а манера свободна и непринужденна.

Примадонна итальянской труппы — синьора СТРИНА-САККИ. Она обладает прекрасным голосом и немалой долей вкуса в сочетании с большой уверенностью и идеальным знанием сцены. Иногда она склонна утомлять слух слишком пронзительными звуками и тем самым разрушает очарование, создаваемое ее пением. Что касается ее игры, то она настолько необычна, насколько это вообще можно себе представить; ибо ее живость не знает границ, а страсть — сдержанности. Она, кажется, понимает верно, чувствует очень горячо и играет таким же образом. В ней природа повелевает всем, искусство — ничем. Партии, в которых она блистает больше всего, — это «Мельничиха» и «Джанина»; в них она буквально следует импульсу, продиктованному ей ситуацией, нисколько не заботясь о том, соответствует ли это правилам искусства, но будучи уверенной, что это естественно и соответствует характеру и привычкам персонажа, которого она представляет. «Душа в голосе» — вот характеристика ее пения: тот же эпитет можно применить к ее речитативу и ее игре: в них она проявляет не меньше духа и одушевленности.

После синьоры САККИ идет синьора ПАРЛАМАНЬИ. Это молодая и довольно хорошенькая женщина, манерами напоминающая французскую актрису. Ее голос свободен и чист, а метод отнюдь не заслуживает пренебрежения. Ей не хватает привычки и уверенности. Это очевидно в исполнении ею новой для нее роли; ибо только после нескольких представлений она чувствует себя непринужденно. Тогда публика оценивает ее способности, которые она демонстрирует с выгодой, и ее усилия вознаграждаются повторяющимися знаками их удовлетворения.

К сожалению, в природе итальянского оперного театра — иметь скудный репертуар. Однако нельзя отрицать, что руководители «Опера Буффа» прилагают все усилия, чтобы разнообразить и увеличить свой запас. Ниже представлены пьесы, которые я видел в этом театре.

«Хитрость и щепетильность» — это подержанная имитация ГОЛЬДОНИ. Музыка синьора МАРЧЕЛЛО ДИ КАПУА приятна, особенно квартет и каватина. РАФФАНЕЛЛИ блистает в этой пьесе как первоклассный актер.

«Тайный брак» — шедевр ЧИМАРОЗЫ и, возможно, самая очаровательная опера в своем роде из существующих. Композитор щедро одарил ее красотами; в ней нет ни одной арии посредственного достоинства, которая сама по себе не поддержала бы репутацию произведения. Что же тогда можно сказать о работе, в которой они все объединены? Ничто не может превзойти разнообразие, дух, грацию и оригинальность дуэтов, терцетов, квартетов и т. д., которыми изобилует эта опера. ЧИМАРОЗА здесь соединил силу немецкой гармонии с грацией, которая составляет очарование итальянской мелодии. Он особенно знаменит блеском своих идей, плодовитостью своего гения, богатством стиля и, прежде всего, отделкой своих картин.

Верный эффект такого произведения — затмить все, что с ним конкурирует. Этот эффект особенно заметен при представлении других пьес, музыка к которым написана тем же композитором.

«Джанина и Бернадоне», еще одно произведение ЧИМАРОЗЫ, производит меньшее впечатление, хотя оно в грациозном стиле то же, что «Тайный брак» в серио-комическом.

«Мельничиха», однако, поддерживает репутацию этого знаменитого композитора ПАИЗИЕЛЛО. Эта опера не требует похвал. Отрывки из нее ежедневно повторяются на публичных и частных концертах в Париже. «Тайный брак» — это шедевр духа и оригинальности, в то время как «Мельничиха» — образец грации, мелодии и простоты.

К большому сожалению любителей итальянской музыки, ЧИМАРОЗА скончался не так давно, как раз когда готовился посетить Париж. Но его слава будет жить долго, так как его работы несут на себе печать истинного гения в сочетании со вкусом и суждением. Его «Итальянка в Лондоне» только что анонсирована к представлению.

«Неожиданный брак», сочинение ПАИЗИЕЛЛО, также находится в репетиции, как и «Свадьба Дорины» САРТИ и «Похищенная вилланелла» БЬЯНКИ. МОЦАРТ тоже скоро вступит в борьбу; его «Дон Жуан» должен быть вскоре представлен.

Оркестр «Опера Буффа», хотя и далеко не многочисленный, чрезвычайно хорошо составлен. Он сопровождает певцов с ансамблем, грацией и точностью, заслуживающими высочайшей похвалы. БРУНИ, выдающийся итальянский композитор, является дирижером оркестра, а ПАРЕНТИ, профессор, известный также несколькими восхитительными произведениями, председательствует за фортепиано.

НЕВИЛЛЬ, директор этого театра, отправился в Италию с целью укомплектовать труппу добавлением нескольких выдающихся исполнителей. В своем нынешнем состоянии «Опера Буффа» держится на плаву. Считается, что французское правительство поможет ей в случае необходимости и даже сделает ее национальным учреждением; для наблюдения за ее деятельностью был назначен комиссар или агент.

Сноска 1: «Опера Буффа», постоянный объект зависти других лирических театров, потому что она составляет восторг настоящих любителей музыки, в течение 1802 года приобрела несколько новых исполнителей. Только двое из них, мадам БОЛЛА и МАРТИНЕЛЛИ, заслуживают особого упоминания. Мадам БОЛЛА — хорошая фигура на сцене, и хотя ее черты лица не регулярны, они восприимчивы к самому разнообразному выражению. Ее голос, который представляет собой разновидность женского тенора, поражает чистотой и твердостью своих низких тонов; в то время как ее блестящий и верный метод легко скрывает его небольшой диапазон в верхних нотах. МАРТИНЕЛЛИ — разновидность контртенора. Его голос уже потерял большую часть своей силы и не имеет той чистоты, которая служит оправданием всему; но знатоки находят, что он заботится о том, чтобы рассчитывать его эффекты так, чтобы компенсировать искусством переходов ту твердость, которой ему недостает. Ему много аплодируют в кантабиле, которое он поет с необычайной точностью, и он особенно блистает в контрапунктах, которые очаровывают в итальянских финалах. Как актер МАРТИНЕЛЛИ, хотя и уступает РАФФАНЕЛЛИ, также примечателен. Его манера легка и естественна, а лицо способно принимать самое комическое выражение.

ПИСЬМО XLVII.

Париж, 9 января 1802 года.

Преувеличенные сообщения о внутреннем состоянии Франции, которые доходили до нас по разным каналам во время недавней упорной борьбы, распространили столько противоречий, что совсем не удивительно, что мы в Англии до сих пор остаемся столь плохо информированными по многим вопросам, наиболее тесно связанным с моралью французской нации. Ни в чем из этого мы не ошибались более существенно, чем в

СОВРЕМЕННОМ СОСТОЯНИИ ОБЩЕСТВЕННОГО БОГОСЛУЖЕНИЯ.

Мне дали понять из несомненных источников, что в данный момент и в течение последних четырех лет существует не менее тридцати пяти — сорока тысяч церквей, где регулярно совершалось богослужение во всех департаментах Республики. Поэтому грубой ошибкой было бы полагать, что христианская религия была искоренена во Франции. Недавние договоренности, достигнутые между французским правительством и Римским престолом, укрепят ту религию, которая в значительной степени была восстановлена задолго до того, как Его Святейшество занял папский престол. Я проиллюстрирую эту истину кратким изложением деятельности конституционного духовенства.

Последнее генеральное собрание духовенства Франции, состоявшееся в 1789 году, отчет о котором никогда не печатался, уже представило факты, которые возвестили о том, что необходимость реформирования злоупотреблений осознана и эпоха, когда эта реформа произойдет, предвидится. На этом собрании несколько епископов говорили с большой силой по этому вопросу.

Катастрофическое состояние финансов, вызванное постыдными растратами двора, привело к дефициту, который необходимо было восполнить. Это соображение в сочетании с духом алчности, ревниво относившимся к владениям духовенства, немедленно заставило всех обратить взоры на это имущество, находящееся в «мертвой руке», чтобы использовать его для ликвидации государственного долга.

В «Мониторе» и других журналах того времени можно увидеть, какие последовательные шаги постепенно привели к отмене десятины и решению, которое передало владения духовенства в распоряжение нации.

Гражданская конституция духовенства стала суровым ударом по многим существующим злоупотреблениям. Она действительно вернула галликанскую церковь к дисциплине первых веков. Она вырвала у Папы власть давать каноническое посвящение епископам. Тем, кто счел уместным обвинить эту конституцию в новизне, достаточно заглянуть в историю. Они увидят, что в течение двенадцати сотен лет епископы получали каноническое посвящение от митрополитов, а не от Папы. Таким образом, обвинять конституционных епископов во вторжении и осуждать их за то, что они получили это посвящение от митрополитов, — значит осуждать первые двенадцать веков христианства.

Эта гражданская конституция послужила предлогом для высшего духовенства, раздраженного потерей своих владений, для организации совместного сопротивления новым законам в надежде, что это сопротивление приведет к перевороту, который вернет им их богатства. Отсюда отказ от присяги «быть верным нации, закону и королю, верно направлять паству, вверенную их попечению, и поддерживать всеми своими силами конституцию, декретированную собранием и санкционированную королем». Отсюда линия раздела между духовенством, которое принесло присягу, и теми, кто этого не сделал.

Учредительное собрание, которое декретировало вышеупомянутую присягу, объявило, что отказ дать этот залог верности должен рассматриваться как добровольная отставка. Королевская санкция превратила вышеупомянутый декрет в закон государства. Почти все епископы, большое количество настоятелей и других священнослужителей отказались принести эту присягу, уже принесенную некоторыми из них, которые были депутатами собрания.

Вследствие этого они были объявлены ушедшими в отставку, и были приняты меры для замещения их мест. Народ приступил к осуществлению этого через выборщиков, уполномоченных законом. Уважаемое число священнослужителей, которые уже подчинились закону, приняли выборы. Эти священники считали, что послушание национальной власти, которая уважала и защищала религию, является католическим догматом. Какое сопротивление можно было оказать законной власти, которая не нападала ни на догмат, ни на мораль, ни на внутреннюю и существенную дисциплину церкви? Это было, говорили они, сопротивление самому Богу. Они считали, что пастырь был избран и послан исключительно для заботы о вверенной ему пастве; что когда трудные обстоятельства, бегство, например, добровольное или вынужденное, запрет на все функции, провозглашенный гражданской властью, делали святое служение невозможным, или что пастырь не мог осуществлять его, не объявляя себя в открытом восстании, тогда мнимые несменяемые права прекращались вместе со священными обязанностями, которые они не могли выполнять, не будучи обвиненными в мятеже.

Несогласные епископы увлекли многих священников в свою партию. Большинство из них рассеялись по Европе, где они клеветали в свое удовольствие на патриотическое духовенство. Те из их приверженцев, которые остались внутри страны, разжигали гражданскую войну, терзали совесть людей и нарушали мир в семьях и т. д. Это поведение, которое породило ужасные сцены в Вандее, спровоцировало репрессивные меры, исходящие от законодательной власти.

Враги внешние и внутренние, говорят конституционные священники, желали вызвать отвращение к свободе, подменяя ее распущенностью. И действительно, сторонники несогласного духовенства объединились с неверующими, чтобы вызвать святотатственные беспорядки, которые вспыхнули повсюду в 1793 году.

Духовенство, принесшее присягу, организовало епархии; епископы в целом приложили большие усилия для распространения слова Евангелия в каждом приходе; ибо они проповедовали сами, и это было больше, чем делали их предшественники, которые, будучи заняты только тратами, часто постыдным образом, огромных доходов, редко или никогда не посещали свои епархии. Конституционное духовенство следовало плану, более соответствующему Евангелию, что снискало им привязанность благонамеренной части нации.

Эти священники были того мнения, что буря, угрожавшая религии, настоятельно требовала немедленного присутствия пастыря и что в день битвы необходимо было лично находиться в бреши. Они считали, что упущение или невозможность выполнения мелких и пустых формальностей, навязанных Конкордатом, отвергнутым с самого начала всеми общественными органами и церковью Франции и аннулированным в тот же момент волей представителей нации, санкционированной королевской властью, не могли освободить их от принятия святых функций, предложенных всеми конституционными властями и от которых очевидно зависели сохранение религии, спасение верующих и мир в государстве.

Но когда начались преследования, духовенство, принесшее присягу, стало такими же жертвами преследующей ярости. Некоторые дрогнули в этой ситуации, но большинство осталось непреклонным в своих принципах. Соответственно, несколько конституционных епископов и священников были отправлены на эшафот. Если, с одной стороны, трусливый ГОБЕЛЬ был гильотинирован, то та же участь постигла уважаемого ЭКСИЛЛИ, епископа Кемпера, АМУРЕТА, епископа Лионского, и ГУТТА, епископа Отенского и т. д.

Несогласное духовенство упрекает некоторых конституционных священников в том, что они женились и даже в том, что они отступили от веры; но они не говорят, что среди несогласных есть те, кто сделал то же самое. Если число последних меньше, то это потому, что большая часть из них была вне Франции; но что бы они сделали, если бы, подобно конституционному духовенству, они имели либо топор, подвешенный над головой, либо гильотину, сопровождающую все их шаги?

В Англии, где французские священники не были так подвержены опасности, есть некоторые, кто также женился и даже некоторые, кто отступил от веры.

Хорошо известно, что среди ужасов нечестия ГРЕГУАР, епископ Блуа, заявил, что он презирает их и остается привязанным к своим принципам и обязанностям как христианин и епископ. Он твердо верил, что, делая это, он произносит себе смертный приговор, и в течение восемнадцати месяцев он ожидал восхождения на эшафот. То же мужество воодушевляло большинство конституционных епископов и священников. Они тайно осуществляли свое служение и утешали верующих. Как только ярость преследований начала утихать, ГРЕГУАР и некоторые другие епископы, которые поддерживали частную переписку с духовенством различных епархий с целью их ободрения, договорились вместе реорганизовать богослужение. В нивозе III года (январь 1795 г.) ГРЕГУАР потребовал этой свободы вероисповедания от Национального конвента. Он был вполне уверен, что встретит оскорбления, и испытал некоторые; но говорить с трибуны — значит говорить Франции и всей Европе, и в тогдашнем положении вещей он был почти уверен, что поколеблет общественное мнение, которое заставит Конвент предоставить свободное отправление религии. Соответственно, некоторое время спустя после отказа в свободе вероисповедания по требованию ГРЕГУАРА, это собрание предоставило ее, хотя и с явной неохотой, по докладу БУАССИ Д'АНГЛАСА, который оскорбил все виды богослужения.

Конституционные епископы уже предвидели этот момент своими сочинениями, пастырскими посланиями и т. д. Затем они составили два труда под названием «Энциклические письма», к которым присоединились епископы и священники различных епархий. Целью этих работ, которые являются памятниками мудрости, благочестия и мужества, было реорганизовать общественное богослужение во всех епархиях согласно принципам первоначальной церкви. Они провозгласили формальное исключение из церковных функций всех преварьирующих или женатых священников, а также всех тех, у кого хватило трусости отказаться от своей власти проповедовать и сложить свои функции. Некоторые заинтересованные лица сочли это слишком суровым. Эти епископы настояли на своем решении и в качестве ответа переиздали перевод знаменитого трактата святого Киприана «О падших». Со всех сторон они оживляли религиозное рвение, добивались избрания пастырей для различных кафедр народом и их посвящения митрополичьими епископами. Они проводили синоды, акты которых составляют ценную коллекцию, одинаково почетную для их рвения и знаний. Они сделали больше.

Долгое время обычай созыва соборов вышел из употребления. Они созвали национальный собор, несмотря на неблагоприятность молчаливого преследования; и, несмотря на нищету, которая поразила пастырей, последние имели мужество подвергнуть себя опасности, чтобы принять в нем участие. Этот собор был открыт с величайшей торжественностью 15 августа 1797 года, в день Успения Богородицы. Он заседал три месяца. Каноны и декреты этого собрания, которые были переведены на итальянский и немецкий языки, были напечатаны в одном томе.

Этот собор был опубликован в различных епархиях, и его постановления были введены в действие. В это время правительство, всегда враждебное религии, не отказалось от проекта преследования и, возможно, уничтожения ее. Голос публики, которая призывала к этой религии и уважала конституционное духовенство как религиозное и патриотическое, сдерживал в некотором отношении ненависть Директории и ее агентов. Тогда дух преследования пошел окольным путем, чтобы достичь своей цели: это было очернение религии и ее служителей, поощрение теофилантропии и принуждение к переносу воскресенья на декаду, или десятый день каждого республиканского месяца.

Епископы, собравшиеся в Париже, снова заставили этот проект провалиться, и от их имени ГРЕГУАР составил две консультации против переноса воскресенья на декаду. Присоединение всего духовенства было плодом его труда; но все это навлекло на него многочисленные оскорбления, нищету, к которой он был в то время сведен, и умножило угрозы депортации. Функции, которые он выполнял, и уважение друзей религии сформировали вокруг него защитный щит общественного мнения, который спас его от депортации, к которой были приговорены так много несчастных и добродетельных конституционных священников, которые были набиты, вместе с упорствующими среди прочих, на суда, стоящие на рейде Рошфора.

ГРЕГУАР протестовал против этого притеснения и добился облегчения для своих братьев; но следует отметить, что, давая отчет об их освобождении, несогласные священники позаботились о том, чтобы не упомянуть, кому они были обязаны тем, что он спровоцировал от их имени этот акт человечности и справедливости.

Конституционное духовенство продолжало свои труды, непрестанно борясь против клеветы и пасквилей, либо со стороны своих несогласных братьев, либо со стороны агентов директориального правительства. Это духовенство созвало второй национальный собор на 1801 год. Ему предшествовало огромное количество синодов и восемь митрополичьих соборов.

Этот второй национальный собор был открыт в Париже в день святого Петра того же года. Несколько декретов уже были приняты, один из которых возобновил перед лицом всей церкви пример епископов Африки путем торжественного приглашения несогласных на конференции для великого дела, которое отделяло их от конституционного духовенства. Различные конгрегации были на грани представления общему собранию своих трудов по догмату, морали и дисциплине. Доклад о литургии ГРЕГУАРА, епископа Блуа и вице-президента собора, и аналогичный доклад о плане образования для священнослужителей занимали членов этого собрания, когда внезапно правительство проявило свое желание видеть собор закрытым из-за Конкордата, который оно только что устроило с Папой.

Несмотря на это действие, которое посягало на права национальной церкви, отцы собора приостановили свои протесты, чтобы не давать никакого предлога тем, кто мог бы пожелать увековечить религиозные распри. Поэтому, прозаседав шесть недель и провозгласив приостановку национального собора и т. д., они тихо разошлись, не покидая Парижа.

Их присутствие было необходимо для исполнения декрета о конференциях. Восемнадцать членов, предназначенных для этой цели собором, после проведения нескольких встреч представились в соборе Нотр-Дам, месте, назначенном и провозглашенном собором по всей территории Франции. В течение трех последовательных дней, утром и вечером, они там собирались. По истечении этого времени, видя, что несогласные скрываются, члены конституционного духовенства взяли в свидетели этого великодушного и открытого действия огромную массу людей, которые направились в Нотр-Дам, и двумя энергичными и волнующими речами, произнесенными БЕЛЬМЕ, епископом Каркассона, и ГРЕГУАРОМ, епископом Блуа, завершили собор после обычных молитв.

М. СПИНА, архиепископ Коринфский, уполномоченный двором Рима частью дел, которые должны были быть улажены с Первым консулом, около середины сентября направил конституционным епископам бреве, которое, как он объявил, исходило от Пия VII, чтобы побудить их от имени Папы отказаться от епископских кафедр, которые они занимали, и вернуться к единству. Приглашение столь оскорбительное, полученное всеми этими епископами, вызвало у М. СПИНЫ энергичные ответы, которые дали понять Папе и ему самому, как они были неправы, обвиняя во вторжении и расколе епископов, чье каноническое посвящение соответствовало посвящению епископов первых двенадцати веков и которые всегда исповедовали самую горячую любовь к католическому единству.

Но так как от М. СПИНЫ мало чего хорошего можно было ожидать, некоторые епископы направили свои жалобы правительству в энергичном и хорошо составленном меморандуме, осуждая бреве Папы как нападение на свободы галликанской церкви и права Республики. Эта мера возымела действие. Правительство приняло декрет о запрещении публикации рескриптов Рима, если они не будут признаны соответствующими правилам и обычаям, соблюдаемым во Франции.

Во время этих сделок кардинал-легат КАПРАРА прибыл в Париж. Конкордат был только что подписан. Конституционные епископы, не протестуя против него, как только узнали, что правительство желает, чтобы они ушли в отставку, поспешили сделать это, тем более охотно, что они тысячу раз давали обещание, когда благо религии и страны того потребует. Подобного великодушия ожидали со стороны эмигрировавших епископов. Были ли они виноваты в отказе? Этот вопрос может в значительной степени зависеть от устройства Конкордата и властного и угрожающего тона двора Рима, который требовал от них отставки с их прежних кафедр.

Сноска 1: Для удовлетворения читателя здесь прилагается отчет о поведении Папы в отношении конституционного духовенства со времени провозглашения Конкордата.

Наконец, состоялись назначения. Небольшое число тех, кто был назначен на шестьдесят новых епархий, было взято из конституционного духовенства. Остальные были взяты из массы упорствующих и тех, кто отрекся, и большинство из них составило самое красноречивое оправдание конституционных епископов. Все они получили посвящение от Папы, который объявил об этом с видом триумфа коллегии кардиналов в своей аллокуции от 24 мая 1802 года. У него были веские причины поздравить себя в эту эпоху, тем более что его заставили поверить, что переизбранное конституционное духовенство совершило отречение и получило покаяние и отпущение грехов. Автором этой клеветы был БЕРНЬЕ, которому кардинал-легат поручил шаг, столь достойный его прежних военных подвигов. Это было торжественно опровергнуто. После того как декрет об отпущении грехов, который БЕРНЬЕ осмелился представить этим епископам, был с негодованием брошен в огонь ПОРТАЛИСА, государственного советника, отвечающего за религиозные дела, который был свидетелем этой сделки. Действительно, он в этом поощрял епископов подражать его собственному примеру, избавляясь тем же способом от бреве, которое легат передал ему, чтобы освободить его от вины, которую он мог навлечь на себя, принимая участие в революции.

Правительство желало умиротворить религиозные распри; но большинство несогласных епископов начали разжигать новые споры, требуя отречений от конституционного духовенства, которое по большей части твердо стояло среди лишений всякого рода. Однако зло не получило того развития, которого были все основания опасаться: правительство высказало свое мнение по этому поводу, запретив епископам требовать чего-либо большего, чем подчинение Конкордату и послушание новым епископам. Несмотря на мудрые намерения правительства, искренне желающего мира и согласия, только в епархиях, доставшихся конституционным епископам, царит доброе согласие. Большинство несогласного духовенства продолжает сеять раздор и терзать своих конституционных братьев. БУАШОЛЛЕ, епископ Се, МОНТО, епископ Анже, и некоторые другие были вызваны в Париж, чтобы получить выговор и предостережение вести себя лучше.

Уместно упомянуть документы, которые кардинал КАПРАРА разослал всем епископам. Они составляют коллекцию из тринадцати бумаг, которые можно было бы не без основания назвать анализом декреталий Исидора. О них, без сомнения, хорошие канонисты будут спорить в будущем, чтобы пристыдить двор Рима, указывая на его абсурдности и ошибки; и, конечно, уважение, которое католики должны питать к Святому Престолу, не должно мешать им сопротивляться притязаниям Папы.

ПИСЬМО XLVIII.

Париж, 10 января 1802 года.

Направляясь на днях к М. С---и, я остановился по пути, чтобы осмотреть здание, которое, когда я впервые посетил Париж в 1784 году, привлекало немалую долю общественного внимания. В то время это был один из главных объектов, на который указывали любопытству путешественников. В один из периодов революции, вы, несомненно, вспомните частое упоминание о

ПАНТЕОНЕ.

Представьте мое удивление, когда я узнал, что это величественное здание, после того как оно занимало руки стольких людей в течение большей части полувека, было не только все еще не закончено, но и грозило скорым разрушением. Да — подобно готическому аббатству в Фонтхилле, оно, по всем отзывам, рухнуло бы на землю без помощи вандализма, если бы не были приняты быстрые и эффективные меры, чтобы предотвратить надвигающуюся беду.

Этот памятник, первоначально предназначенный для размещения раки святой Женевьевы, некогда покровительницы парижан, расположен на возвышенности, ранее называвшейся Мон-Сент-Этьен, слева от вершины улицы Сен-Жак, недалеко от площади Эстрапад. Он был начат при Людовике XV, который заложил первый камень 6 сентября 1764 года. Во время американской войны работы были приостановлены; но в начале 1784 года они были возобновлены с возрастающей активностью. Скульптура этой церкви уже представляла многие атрибуты, аналогичные ее объекту, когда в 1793 году она была превращена в Пантеон.

Покойный М. СУФФЛО предоставил план церкви, который по своей пышности делает честь как архитектору, так и нации.

Его форма — греческий крест, триста сорок футов в длину и двести пятьдесят в ширину. Портик, который является имитацией портика Пантеона в Риме, состоит из перистиля из двадцати двух колонн коринфского ордера. Восемнадцать из них изолированы, и каждая имеет пять с половиной футов в диаметре и пятьдесят восемь в высоту, включая базу и капитель. Они поддерживают фронтон, который сочетает в себе смелость готического стиля с красотой греческого. Этот фронтон несет следующую надпись:

«AUX GRANDS HOMMES, LA PATRIE RECONNAISSANTE.»

В бреду революционной лихорадки, когда великие преступления создавали великих людей, это святилище национальной благодарности было осквернено. МАРАТ, этот человек крови, был, говоря современной фразеологией, «пантеонизирован», то есть погребен в Пантеоне. Когда бред в некоторой степени утих и разум начал возвращать себе свое господство, он был «депантеонизирован»; и с помощью негашеной извести его канонизированные кости были смешаны с пылью. Этот апофеоз навсегда останется пятном на странице истории революции.

Однако это послужило сдерживающим фактором для необдуманного рвения горячих патриотов в наделении почестями Пантеона недостойных. МИРАБО был, следовательно, «депантеонизирован»; и, по всей вероятности, этот храм в будущем будет зарезервирован для праха людей поистине великих; законодателей, чьи выдающиеся таланты и добродетели принесли пользу их согражданам, или воинов, которые, отличившись в деле своей страны, действительно заслужили благодарность этой страны.

Интерьер этого храма состоит из четырех нефов, в центре которых возвышается элегантный купол, который, как говорят, должен быть расписан фресками ДАВИДОМ. Нефы украшены ста тридцатью каннелированными колоннами, также коринфского ордера, поддерживающими антаблемент, который служит основанием для высоких трибун, окаймленных каменными балюстрадами. Эти колонны имеют три с половиной фута в диаметре и почти двадцать восемь футов в высоту.

Внутри купол окружен шестнадцатью коринфскими колоннами, стоящими на равном расстоянии и освещаемыми застекленными проемами в части интерколумниев. Они поддерживают купол, в центре которого находится отверстие, увенчанное другим куполом значительно большей высоты.

Осматривать интерьер Пантеона в его нынешнем состоянии — скорее предмет жадного любопытства, чем приятного наслаждения. Меры предосторожности, принятые для предотвращения падения всего здания, которое опасались из-за почти шаткого состояния купола, потребовали возведения такого количества лесов, что нелегко получить непрерывный вид на его величественные колонны, на нежную и легкую листву его капителей и на его гордый и тройной навес. Я поднялся по лестницам и бросил вызов пыли камня и штукатурки среди эха звуков пил, зубил и молотков, работающих в разных направлениях.

Говорят, что Мерсье оскорбил нескольких сторонников Вольтера, заметив, что из-за странной непоследовательности постоянный льстец не только королевской власти в целом, но и королей в частности, и всех великих людей и пороков века, в котором он жил, здесь делит благодарность республики с «человеком природы и истины», как Жан-Жак назван на своем надгробном памятнике. Таким образом, в первом случае, говорит он, храм, освященный суровой республиканской добродетели, содержит останки великого поэта, который не мог ударить по суеверию, не ранив мораль. — Несомненно, «Орлеанская девственница» — это произведение, которое, подобно порче на многообещающем урожае, нанесло неисчислимый вред подрастающему поколению. Несмотря на многочисленные надписи, которые теперь украшают гробницу Вольтера, возможно, в какой-то далекий будущий период он может испытать судьбу Мирабо и быть «депантеонизирован».

Но зачем вмешиваться в холодные останки любого великого гения? Не было бы рациональнее вписать имя Руссо в этот национальный храм, а его труп оставить гнить в покое на Острове тополей в Эрменонвиле.

Хотя обстоятельства помешали мне подняться к куполу, вы, несомненно, ожидаете, что я скажу что-то о его внешней архитектуре. Он представляет собой круглый храм, образованный тридцатью четырьмя колоннами, подобными тем, что внутри, коринфского ордера, и каждая, включая базу и капитель, тридцать четыре фута в высоту и три с третью фута в диаметре. Эта колоннада поддерживается круглым стилобатом, который покоится на восьмиугольном основании и окружен галереей, окаймленной железной балюстрадой. Купол, возвышающийся над аттиком, казался бы раздавленным, если бы незнакомец не был предупрежден, что пьедестал на вершине должен быть увенчан бронзовой фигурой Славы, двадцать восемь футов в высоту и весом пятьдесят две тысячи фунтов. Пьедестал окружен второй галереей на высоте ста шестидесяти шести футов, чтобы добраться до которой вы поднимаетесь по лестнице из четырехсот шестидесяти каменных ступеней. Поскольку сам Пантеон стоит на значительной возвышенности, вид с этой галереи обширен и величествен.

Можно поистине сказать, что это роскошное здание представляет собой памятник человеческой слабости. Подобно человеку, не достигшему зрелости, оно поражено недугом. Архитекторы, как и многие врачи, некоторое время не могли прийти к согласию относительно очага зла. Каждый предлагал свои средства лечения как самые безошибочные; но все сошлись в одном мнении, что опасность была неминуема. Их мастерство было проявлено, и, несомненно, с эффектом; ибо все опасения дальнейшего вреда теперь устранены.

Когда я бросал последний взгляд на этот гордый храм, я не мог не пожалеть, что половина денег, уже потраченных на него, не была выделена на возведение просторных больниц в разных кварталах этого густонаселенного города. Любой, кто ранее посещал Отель-Дьё в Париже, я уверен, разделил бы это чувство.

Какая странная фатальность заставляет людей упорствовать в таких невыгодных постройках? Это был первый вопрос, который возник у меня, когда я выбрался из Пантеона. Это чтобы удовлетворить избыток национального тщеславия или создать высшую степень восхищения в умах иностранцев? Если так, то цель упущена: ибо, как величие, упавшее с вершины власти, становится более интересным, так и руины внушают большее почтение, чем самое помпезное сооружение, возвышающееся в блеске своего совершенства. Опыт говорит нам, что каждая усеченная колонна, каждый остаток, короче говоря, былого величия, пробуждает внимание и говорит прямо к созерцательному уму; в то время как эти современные здания, как бы твердо они ни стояли на своем основании, вызывают, сравнительно говоря, лишь слабый интерес. В будущие века, возможно, когда Пантеон Парижа будет лежать простертым на земле, а обломки его величественного купола будут покрыты мхом и плющом, он, вероятно, привлечет столько же внимания, сколько прославленный храм Юпитера-Аммона.

P.S. Вечером 8-го числа БОНАПАРТ покинул Париж и направился в Лион, где ТАЛЕЙРАН, министр иностранных дел, уже несколько дней готовится к великому событию, которое, как ожидается, должно произойти. Когда обсуждается общественная мера, результат обычно предвосхищается рвением человечества; и даже самые тихие шепоты раздуваются до достоверной информации. Те даже, кто, как предполагается, черпает свои сведения из лучших источников, нередко неправильно понимают то, что слышали, и, следовательно, вводят в заблуждение других. Я, однако, не буду вводить вас в заблуждение, повторяя любые слухи, циркулирующие здесь: в скором времени «Монитор», несомненно, объяснит реальную цель этой поездки.

ПИСЬМО XLIX.

Париж, 12 января 1802 года.

Поскольку ни один город в Европе не представляет столько преимуществ, как этот, для развития литературы, искусств и наук, неудивительно, что он содержит большое количество литераторов, художников и людей науки, которые объединяются в различные ассоциации. Независимо от Национального института, Париж может похвастаться несколькими другими

НАУЧНЫМИ ОБЩЕСТВАМИ.

Ниже приведены названия тех, которые пользуются наибольшим уважением.

ФИЛОТЕХНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО. СВОБОДНОЕ ОБЩЕСТВО НАУК, ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВ. АТЕНЕЙ (бывший ЛИЦЕЙ) ИСКУССТВ. ФИЛОМАТИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО. АКАДЕМИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО НАУК. ГАЛЬВАНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО. ОБЩЕСТВО ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ. АКАДЕМИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА. НАБЛЮДАТЕЛИ ЧЕЛОВЕКА. ПАРИЖСКИЙ АТЕНЕЙ, бывший РЕСПУБЛИКАНСКИЙ ЛИЦЕЙ.

Хотя во всех этих обществах вы можете встретить большое количество достойных людей, многие имена которых можно найти в большей их части, все же то, которое занимает первое место в общественном мнении, как по респектабельности членов, из которых оно состоит, так и по доказательствам талантов, необходимых для принятия в него, является

ФИЛОТЕХНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО.

Действительно, почти все его члены — люди, чьи работы сделали их знаменитыми по всей Европе. До сих пор, за исключением Национального института, это единственное общество, которому правительство оказало честь принимать его как орган или через депутацию в торжественных случаях; и одним этим оно «национализировало», по крайней мере молчаливо, свое учреждение. Это также единственное общество, которое до настоящего момента сохранило право проводить свои публичные и частные заседания в Лувре, с тех пор как было приказано полностью эвакуировать этот дворец. Ходили слухи, что зал бывшей Французской академии предназначен для него; но пока ничего не решено в этом отношении.

Его число ограничено шестьюдесятью постоянными членами и двадцатью свободными ассоциированными членами или ветеранами. Необходимо быть десять лет среди постоянных членов, чтобы иметь право быть допущенным в число двадцати свободных ассоциированных членов, которые пользуются прерогативами, не будучи обязанными принимать участие в трудах общества. Эта милость, однако, может быть предоставлена тем, кто на время отозван из Парижа государственными функциями, такими как посольства, префектуры и т. д.

Это общество собирается 2-го, 12-го и 22-го числа каждого месяца в семь часов вечера. Его различные комитеты имеют свои особые дни для собраний. Его должностные лица состоят из президента, вице-президента, генерального и бессменного секретаря, временного секретаря, казначея и хранителя архивов.

Оно проводит свои публичные заседания в полдень в последнее воскресенье второго месяца каждого триместра, или квартала республиканского года, а именно: брюмера, плювиоза, флореаля и термидора.

Оно состоит из людей науки, литераторов и художников; но, напоминая скорее семью, чем общество, его принципы дружбы не допускают никаких классов. 19-го числа каждого месяца оно празднует свое основание развлечением, на которое его члены имеют свободу приводить своих друзей.

Оно насчитывает среди своих членов в науках: ЛАСЕПЕДА, ФУРКРУА, КЮВЬЕ, ЖОФФРУА, РОТРУ, РЮЭЛЯ, ЛЕ КЛЕРКА, ГОТРО, ЖИНЖЕМБРА и т. д.

В области литературы: БУФФЛЕ, ЛЕГУВЕ, АНДРИЁ, ЖОЗЕФ ЛАВАЛЛЕ, МАРИУС АРНО, СИКАР, ГИЙЯР, ГИШАР, ФРАНСУА ДЕ НЁФШАТО, МАРГУРИТ, РЕНО ДЕ СЕН-ЖАН-Д'АНЖЕЛИ, АМАРИ и АЛЕКСАНДР ДЮВАЛЬ, СЭ, ДЕПРЕ, МАРСОЛЬЕ, БРУСС, ДЕ ФОШЕРЕ, ПИГО-ЛЕБРЕН, ПУЖАН, ФРАМЕРИ, КОЛЕН Д'АРЛЕВИЛЬ, ЛА ШАБОСЬЕР и др.

В области искусств, а именно: живописи, скульптуры, архитектуры, музыки, декламации и танца: РЕНЬО, ВАЛАНСЬЕН, СИЛЬВЕСТР-отец, БАРБЬЕ-старший, БАРТЕЛМИ, СОВАЖ, ЛЕТЬЕ, ПАЖУ, ШОДЕ, НОРРИ, ЛЕГРАН, БЬЕНЭМЕ, ДЕКОТТ, директор медальерного кабинета, ФУБЕР, почетный администратор Центрального музея, ЛАРИВ, трагический актер, ГОССЕК, МАРТИНИ, ЛЕЗЮЭР, ГАВО, КАЛЬКБРЕНЕР, АДРИЕН-старший, ГАРДЕЛЬ и др.

Генеральным и бессменным секретарем является ЖОЗЕФ ЛАВАЛЛЕ.

СВОБОДНОЕ ОБЩЕСТВО НАУК, ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВ.

Оно образовалось путем слияния старого Музея Парижа и общества, называемого «Девять сестер». Оно разделено на классы, не ограничивает число своих членов, принимает ассоциированных корреспондентов и иностранцев, проводит свои закрытые заседания в Оратории на улице Сент-Оноре каждый четверг, а публичные — в шесть часов вечера 9-го числа первых месяцев каждого триместра, а именно: вандемьера, нивоза, жерминаля и мессидора. Его должностные лица состоят из президента, выбираемого поочередно из трех классов, двух временных секретарей, казначея и архивариуса.

Это общество немного слишком подражает Институту, и легко заметить, что первое стремится соперничать с последним. Этот корпоративный дух, который может быть замечен только проницательными наблюдателями, имеет свое преимущество: он внушает своего рода соревновательность. Но поскольку общество пренебрегло ограничением числа своих членов и тем самым лишило себя возможности казаться разборчивым при приеме, из этого следует, что его труды не в равной степени отмечены печатью подлинного таланта; и если, по сути, оно амбициозно, то это является большим препятствием для его целей.

АТЕНЕЙ (бывший ЛИЦЕЙ) ИСКУССТВ.[1]

Подражая нашему Королевскому обществу, оно включает в себя не только науки, литературу и искусства, но также ремесла, механику, изобретения и т. д. Его члены не бездействуют, и это полезный орган, поскольку они поощряют соревновательность с помощью медалей, гражданских венков, премий и наград. Их число значительно и не ограничено; условие, которое является злом для вышеупомянутого общества, но благом для этого, чья природа состоит не столько в том, чтобы блистать, сколько в том, чтобы поощрять промышленность.

Некоторое время оно было в дурной славе, потому что ДЕЗОДРЕ, основавший его директор, осуществлял над ним тираническую власть; ему удалось избавиться от него, и с тех пор многие достойные люди, которые раньше держались в стороне, стремятся к чести быть принятыми в него.

В последнее время оно переняло обычай, слишком подобострастный и абсурдный, выбирать в президенты только министров. Этим оно подвергает риску свою свободу и мнение и надевает на себя цепи, тяжесть которых оно почувствует однажды, когда будет уже слишком поздно их сбросить.

Оно проводит свои общие заседания в Оратории каждый понедельник, когда заслушивает отчеты своих многочисленных комитетов, у которых есть свои определенные дни для встреч. Его публичные заседания проводятся в том же месте, но в нефиксированные сроки.

Его должностные лица состоят из президента, вице-президента, двух секретарей, трех консерваторов, казначея и архивариуса.

Оно имеет ассоциированных корреспондентов по всей Европе.

ФИЛОМАТИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО.

Оно полностью посвящено естественным, физическим и математическим наукам. Собирается по пятницам на улице д'Анжу, в предместье Сен-Жермен. У него нет публичных заседаний; это просто частное собрание ученых, которые раз в месяц публикуют бюллетень, очень важный для наук и, кроме того, заслуживающий похвалы за свою композицию, ясность и краткость. Эта публикация имеет формат кварто, состоит из одного печатного листа и называется «Бюллетень наук Филоматического общества».

АКАДЕМИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО НАУК.

Это общество сформировано недавно: оно занимается только науками; еще не проводило никаких публичных заседаний и не публиковало никаких мемуаров. Следовательно, о его трудах или внутреннем регламенте пока ничего нельзя сказать.

ГАЛЬВАНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО.

Его название указывает на единственную цель его трудов. Оно недавно сформировано и состоит из людей, выдающихся в медицине и физике. Оно привлекло нескольких литераторов. Его должностные лица такие же, как и в других обществах. Оно проводит свои заседания в Оратории каждый вторник в одиннадцать часов утра. Его труды ведутся с рвением, и оно уже провело несколько важных экспериментов. Оно заявляет о своем усердии и талантах, а также о больших недостатках, и стремится к славе, возможно, немного слишком сильно; но оно все еще может удержаться на плаву.

ОБЩЕСТВО ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ.

Оно несколько легкомысленно. Публичные заседания каждый месяц. Наполовину поэзия, наполовину музыка. Оно встречается в Оратории каждую среду в семь часов вечера. Оно возникло из небольшой эмиграции из Лицея искусств, ныне Атеней, во время тирании ДЕЗОДРЕ, и первоначально носило название «Розати». Несколько достойных людей, большое количество молодежи и некоторые бесполезные члены. Слишком много пустых чтений, слишком много мимолетных стихов, слишком много мелких соперничеств. Оно порочно из-за своего регламента, основа которого слаба, и проявляет слишком много скупости в своих расходах. У него недостаточно того общественного признания, которое увековечивает учреждения подобного рода. При таких обстоятельствах следует опасаться, что оно не продержится.

АКАДЕМИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА.

Это прекрасное учреждение, недавно основанное. Оно состоит из самых знаменитых юристов и нескольких выдающихся литераторов. Оно встречается первого числа каждого месяца, ежедневно проводит курсы лекций по всем отраслям юриспруденции для большого числа учеников; учредило конференции, где эти ученики упражняются в искусстве красноречия, выступая по заданным правовым вопросам. Оно публикует два периодических издания каждый месяц: одно под названием «Бюллетень юриспруденции», а другое — «Анналы юриспруденции». Предварительное рассуждение к первому тому последнего принадлежит ЖОЗЕФУ ЛАВАЛЛЕ и сделало ему значительную честь. Однако он является литератором, а не юристом.

Эта академия имеет должностных лиц того же типа, что и другие общества. Сенатор ЛАНЖЮИНЕ в данный момент является президентом. Она занимает отель де ла Бриф на набережной Вольтера.

ОБЩЕСТВО НАБЛЮДАТЕЛЕЙ ЧЕЛОВЕКА.

Оно собирается в отеле де ла Рошфуко на улице Сены в предместье Сен-Жермен и состоит из очень достойных людей. Его труды, чтения и дискуссии слишком метафизичны. Что касается должностных лиц, оно сформировано так же, как и другие общества. Гражданин ЖЮФФРЕ является бессменным секретарем.

АТЕНЕЙ ПАРИЖА, бывший РЕСПУБЛИКАНСКИЙ ЛИЦЕЙ.

Это общество пережило революционную бурю, будучи основанным еще в 1787 году. Согласно программе, опубликованной на текущий 1802 год, его цель — распространять культуру наук и литературы; делать известными полезные улучшения в искусствах; доставлять удовольствие людям всех возрастов, предлагая каждому такие развлечения, которые могут соответствовать его вкусу, и объединять в литературных конференциях прелести самых мягких человеческих занятий.

Для иностранцев Атеней предоставляет много преимуществ. Будучи представленным одним из основателей или подписчиком и заплатив ежегодный взнос в 96 франков, вы получаете входной билет, который, однако, не подлежит передаче. Это дает вам право посещать несколько курсов лекций некоторых из самых выдающихся профессоров, таких как ФУРКРУА, КЮВЬЕ, ЛААРП, ДЕЖЕРАНДО, СЮ, АССЕНФРАЦ, ЛЕГРАН и др. Предметы на год следующие:

Экспериментальная физика, химия, естественная история, анатомия и физиология, ботаника, технология или применение наук к искусствам и ремеслам, литература, моральная философия, архитектура, а также английский, итальянский и немецкий языки.

Лекции всегда читаются дважды, а нередко и трижды в день в удобном помещении, оснащенном всеми аппаратами, необходимыми для экспериментов. В воскресенье каждому подписчику рассылается отчет о порядке, в котором они будут проводиться в течение следующей недели. Не существует полугодовой подписки или бесплатного входа; но дамы платят не более 48 франков за свой годовой билет.

Независимо от стольких источников обучения, Атеней, как выражено в программе, действительно предоставляет подписчикам ресурсы и прелести многочисленного и избранного общества. Помещения, которые расположены рядом с Дворцом Трибуната на улице Лицея, открыты для них с девяти часов утра до одиннадцати вечера. Несколько комнат отведены для бесед; одна из них, оснащенная фортепиано и музыкой, служит местом встреч для дам. Подписчики имеют свободный доступ в библиотеку, где они находят основные литературные и политические журналы и газеты, как французские, так и другие, а также каждое новое издание, имеющее значение. Отдельная комната, в которой строго соблюдается тишина, отведена для чтения.

Сноска 1: Это общество отказалось от названия «Лицей» после правительственного декрета, который гласит, что это наименование должно применяться только к учреждениям народного просвещения. Вернуться к тексту

ПИСЬМО L.

Париж, 13 января 1802 г.

Я говорил вам о дворцах, музеях, церквях, мостах, общественных садах, театрах и т. д., по мере того как они попадались мне на глаза; но остаются еще дома более чем одного типа, которые я еще не отметил, хотя их здесь, безусловно, больше, чем в любом другом городе Европы. Теперь я расскажу о

КОФЕЙНЯХ.

Их число в Париже, по подсчетам, превышает семьсот; но они очень далеки от того, чтобы пользоваться сравнимой степенью репутации. Говорят, что известность ограничена лишь дюжиной из них, которые приобрели высшее значение по разным причинам. За исключением нескольких, куда заходят литераторы или острословы того времени, либо военные офицеры, они, как правило, являются местом встреч праздных людей и прибежищем нуждающихся. Это настолько верно, что завсегдатай кофейни почти никогда не разжигает огонь в своем собственном жилье в течение всей зимы. Едва встав с постели и одевшись на день, он направляется в свое привычное пристанище, куда прибывает около десяти часов утра и остается до одиннадцати вечера — часа, когда кофейни закрываются согласно полицейскому регламенту. Нередко люди такого рода довольствуются чашкой кофе с молоком и добавлением булочки в качестве обеда; и, какова бы ни была их заслуга, им редко выпадает счастье получить утешение в виде приглашения к столу богатого человека.

Здесь никто, кто хочет, чтобы его уважали, не думает о том, чтобы слоняться по кофейне, потому что это не только показывает, что он не знает, как потратить свое время, что может быть справедливо истолковано как недостаток образования или знаний, но также подразумевает полное отсутствие знакомства с тем, что называется хорошим обществом. Несомненно, что, за вышеупомянутыми исключениями, иностранцу не следует искать хорошего общества в кофейне в Париже; если он это сделает, то будет крайне разочарован.

Имея необходимость увидеть объявление в английской газете, я несколько вечеров назад отправился в одно из самых выдающихся мест такого рода во Дворце Трибуната: зал был чрезвычайно переполнен. Через пять минут один из посетителей, которого я видел вынимающим часы при моем входе, обнаружил их пропажу; и хотя многие из присутствующих позже говорили, что не сомневаются, что человек с джентльменской внешностью, стоявший рядом с ним, взял их, все же было бы бесполезно обвинять этого человека в факте, так как часы мгновенно прошли через многие руки, а предполагаемые сообщники, как было замечено, скрылись с необычайной быстротой. Что меня немало позабавило, так это то, что подозреваемый хладнокровно рассуждал о неосторожности вынимать ценные часы в толпе незнакомцев; и, после того как он разразился самыми яростными словами против нечестности человечества, он очень спокойно удалился. Несмотря на то, что его внешность и манеры были так сильно в его пользу, едва он успел ретироваться, как несколько полицейских чинов, не сыщиков, а шпионов, некоторые из которых встречаются в каждой главной кофейне, предостерегли хозяина заведения от того, чтобы позволять ему появляться в будущем, так как он был известным авантюристом.

Вы, однако, не должны думать из этого случая, что человек не может войти в кофейню в Париже, не пострадав от грабежей ловких на руку джентльменов. Такие случаи, я полагаю, здесь не очень часты; и хотя общепризнано, что эта столица изобилует авантюристами и карманниками всех мастей, я придерживаюсь мнения, что от них следует ожидать гораздо меньшей опасности, чем от их архетипов в Лондоне. Всем известно, что в нашей утонченной метрополии дама из высшего общества не может дать бал или прием, не наняв мистера Таунсенда или другого офицера с Боу-стрит, чтобы тот присутствовал на ее балу, дабы его присутствие могло служить сдерживающим фактором для дерзости мошеннических незваных гостей.

Главные кофейни здесь обставлены со вкусом и элегантностью. Большие зеркала составляют немалую часть их декора. Нет перегородок, чтобы разделить их на кабинки. Столы из мрамора; скамьи и табуреты обиты утрехтским бархатом. Зимой в них поддерживается одинаковая степень тепла с помощью большой печи в центре, которая благодаря своей форме является декоративным предметом мебели; в то время как летом тяга воздуха, которую она поддерживает, немало способствует охлаждению помещения. Вечером они ярко освещаются квинкетами.

Раньше каждая кофейня в Париже имела своего главного оратора; в тех, что находились в более отдаленной части предместий, вы могли, как мне сообщают, услышать, как подмастерье портного или сапожника рассуждает на различные темы. С революцией была привнесена политика; но в наши дни это тема, которая, кажется, полностью исключена.

В некоторых кофейнях, где собираются литераторы и критики, авторы и их произведения подвергаются обзору, и каждому присваивается его ранг и оценка. Когда одному из них случается быть остановленным в своей драматической карьере неразборчивой публикой, он, в свою очередь, становится самым беспощадным из критиков.

Во многих из этих мест «деловой гул» чрезвычайно утомителен; немецкий, итальянский, испанский, голландский, датский, русский, наряду с английским и французским, — все звучит одновременно и в одном помещении, создавая смешение языков, почти такое же великое, как то, что царило в Вавилоне. В дополнение к французским газетам можно читать английские и немецкие; но так как они часто заказаны полудюжиной человек подряд, требуется немалая степень терпения, чтобы ждать, пока эти любопытствующие изучают каждый абзац.

Независимо от кофе, чая и шоколада, в главных кофейнях можно получить мороженое, пунш и ликеры; но ничего из обеда или ужина, кроме как в подземных кофейнях во Дворце Трибуната, хотя есть много заведений более низкого порядка, где подают сытные завтраки во французском стиле. Справедлива ли идея Вольтера о том, что кофе проясняет мозг и стимулирует гений, я не берусь судить: но если это действительно так, то неудивительно, что французы такие живые и полные изобретательности; ведь кофе — это продукт, который они потребляют в необычайном количестве. Действительно, если верить молве, приор монастыря в Аравии, по словам пастуха, который заметил, что его козы были особенно резвы, когда ели ягоды кофейного дерева, первым испытал их действие на монахах своего монастыря, чтобы не дать им спать во время божественной службы.

Как бы то ни было, Солиман-ага, посол Порты при Людовике XIV, в 1669 году первым ввел употребление кофе в Париже. За десять лет проживания во французской столице он снискал дружбу многих знатных особ, и дамы, в частности, находили удовольствие в посещении его. Согласно обычаю своей страны, он угощал их кофе; и этот напиток, сколь бы отталкивающим ни был он из-за своего цвета и горечи, был хорошо принят, потому что его предлагал иностранец в красивых фарфоровых чашках на салфетках, украшенных золотой бахромой. Уходя с приемов посла, каждый из гостей, в энтузиазме новизны, превозносил кофе и принимал меры, чтобы достать его. Несколько лет спустя (в 1672 году) некий Паскаль, армянин, впервые открыл на ярмарке Сен-Жермен, а затем на набережной де л'Эколь, лавку, подобную тем, что он видел в Леванте, и назвал свое новое заведение «кафе». Другие левантийцы последовали его примеру; но чтобы удержать переменчивого парижанина, требовалась кофейня, красиво украшенная. ПРОКОП действовал по этому плану, и его заведение последовательно посещали Вольтер, Пирон, Фонтенель и Сен-Фуа.

Поскольку пьянство, которое было тогда в моде, преследовалось не столько ради удовольствия, которое оно доставляло, сколько ради общества, французы без колебаний променяли таверну на кофейню. Но, совершая этот обмен, было замечено наблюдателями того времени, что они не только потеряли вкус к веселью, но и стали более замкнутыми и неискренними, чем их предки, чьи сердца раскрывались от свободного употребления щедрого сока винограда; тем самым подтверждая старую максиму: in vino veritas.

Немалым притяжением для парижской кофейни является хорошенькая женщина, председательствующая за стойкой, и в нескольких я видел очень красивых женщин; хотя эта должность обычно отводится хозяйке или какой-нибудь доверенной родственнице. Осаждаемые с утра до ночи бесконечным разнообразием льстецов, добродетель Лукреции едва ли могла бы противостоять такому непрерывному искушению. В общем, они кокетливы; но разве без кокетства их сочли бы подходящими для их работы?

До революции я помню в бывшем Пале-Рояле кофейню под названием «Механическое кафе». Механическое приспособление, от которого оно получило свое название, было самого простого характера. Столы стояли на полых цилиндрах, верхушки которых, напоминающие поднос с бортиком, были на одном уровне с плоскостью стола, но соединены с кухней внизу. За стойкой сидела красивая, эффектная дама, которая передавала ваш заказ обслуживающему персоналу внизу с помощью рупора. Вскоре поверхностная часть подноса опускалась через цилиндр и, немедленно поднимаясь обратно, являла заказанный предмет. Это «Механическое кафе» недолго оставалось в существовании, так как оно не оправдало ожиданий проектировщика. Но помимо шести или семи кофеен на первом этаже Дворца Трибуната, сейчас открыто также несколько подземных.

В одной из них, рядом с Французским театром, есть маленькая сцена, на которой бесплатно разыгрываются фарсы, сочиненные для этой цели. В другой — оркестр, состоящий исключительно из исполнителей, принадлежащих к Национальному институту слепых. В третьей, на северной стороне сада, есть группа музыкантов, как вокальных, так и инструментальных, которые, по-видимому, никогда не устают; ибо мне говорят, что они никогда не перестают играть и петь, кроме как для того, чтобы перенастроить свои инструменты. Здесь женщина время от времени развлекает компанию соло на валторне. Чтобы завершить сладкую мелодию, паяц, одетый «по-дикарски», «вышагивает свой час» на месте длиной около шести футов и проделывает тысячу нелепых выходок, одновременно поочередно стегая и ударяя в большой барабан, громоподобный звук которого почти достаточно громок, чтобы вызвать у каждого слушателя кратковременное сотрясение мозга.

Четвертая подземная кофейня во Дворце Трибуната содержится чревовещателем, и здесь многие компании развлекаются тем, что один из них неоднократно вводится в заблуждение из-за незнания способности, которой обладает хозяин заведения. Этот человек, кажется, обладает немалой долей юмора и использует его, по-видимому, весьма себе на пользу. В трех посещениях, которые я нанес в его подвал, толпа была так велика, что было чрезвычайно трудно приблизиться к месту действия, чтобы иметь возможность насладиться эффектом его комических обманов.

Мой друг, хорошо знакомый с подходящим временем для посещения каждого места общественного отдыха в Париже, отвел меня во все эти подземные кофейни в воскресный вечер, когда они были так полны, что мы с трудом находили место, чтобы стоять, ибо найти сиденье было совершенно невозможно. Такого разнообразия характеров я никогда раньше не видел в пределах столь малого пространства. Однако все было веселье и добродушие. Я не знаю, как им удается сохранять эти места прохладными летом; ибо в разгар зимы в них царит более чем приятное тепло, возникающее от спертого дыхания такого скопления людей. При приближении к лестнице, если оркестр молчит, вход в эти области гармонии возвещается жаром, который можно сравнить только с настоящим дыханием сирокко, подобным тому, что вы испытывали в Неаполе.

ПИСЬМО LI.

Париж, 15 января 1802 г.

Как после одного из тех ужасных и насильственных потрясений природы, которые разрывают недра земли и опрокидывают здания, стоящие на ее поверхности, люди постепенно исправляют причиненный ими ущерб, так и французы на руинах древних колледжей и университетов, павших в шоке революции, время от времени воздвигали новые семинарии обучения и стремились организовать в более либеральном и патриотическом масштабе учреждения для

НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ.

Обширное поле, которое организация народного просвещения представляет воображению, породило, как можно предположить, большое количество систем, более или менее осуществимых; но до сих пор, казалось бы, политические колебания наложили на все новые учреждения характер слабости, который, если и не угрожал абсолютно скорой гибелью, то, по крайней мере, возвещал, что они не будут долговечными. Когда преобладали семена раздора, было маловероятно, чтобы умы людей находились в том спокойном состоянии, которое необходимо для восстановления общественных семинарий, для закладки основ которых, твердым и прочным образом, требовался мир и забвение несчастий.

После упразднения колледжей и университетов, существовавших при монархии, единственным исключением из которых является Коллеж де Франс в Париже, Национальный конвент декретом от 24 нивоза III года (14 января 1795 г.) учредил Нормальные школы по всей Республике. В них были назначены профессора и учителя; и предполагалось, что в этих питомниках молодежь будет готовиться к высшим школам согласно новому плану обучения. Однако менее чем через год эти Нормальные школы были закрыты; и законом от 3 брюмера IV года (25 октября 1796 г.) было приказано учредить Первичные, Вторичные и Центральные школы в каждом департаменте.

В Первичных школах чтение, письмо и арифметика составляли основную часть обучения. По разным причинам Вторичные школы, как я понимаю, так и не были учреждены. В Центральных школах внутренний регламент должен был быть следующим.

Все обучение было разделено на три класса или секции. В первом преподавались рисование, естественная история, а также древние и современные языки. Во втором — математика, физика и химия. В третьем — универсальная грамматика, изящные искусства, история и законодательство. В первый класс ученики должны были приниматься в возрасте двенадцати лет; во второй — в четырнадцать; и в третий — в шестнадцать. В каждой Центральной школе должны были быть публичная библиотека, ботанический сад и аппарат химических и физических инструментов. Профессора должны были экзаменоваться и выбираться Жюри по обучению, и этот выбор подтверждался администрацией департамента.

Правительство, обратив свое внимание на нынешнее состояние государственных школ и сравнив их с потребностями и желаниями жителей Республики, обнаружило, что Первичные школы были сильно запущены, а Центральные школы не принесли столько пользы, сколько ожидалось. Встревоженное последствиями, которые могут быть вызваны положением дел, оставляющим большую часть нынешнего поколения лишенной первых основ знаний, правительство почувствовало, что реорганизация этих школ стала неотложной обязанностью и что невозможно дольше откладывать ее выполнение.

Специальные школы искусств и наук в основном ограничены Парижем. Другие богатые и густонаселенные города Республики, несомненно, имеют право на подобные учреждения. В настоящее время нет Школы юриспруденции и только одна Школа медицины.

Знаменитый ФУРКРУА[1] некоторое время был занят составлением плана улучшения народного просвещения. В поиске нового способа обучения, соответствующего нынешнему состоянию знаний и гению французской нации, он счел необходимым сойти с проторенной дорожки. Просвещенный прошлым, он отверг древние формы университетов, чья философия и знания в течение полувека требовали реформации и больше не шли в ногу с прогрессом разума. В Центральных школах он увидел учреждения, немногочисленные и слишком единообразно организованные для департаментов, различающихся по населению, ресурсам и средствам. Тем не менее, он взял то, что было хорошего в каждой из этих двух последовательно принятых систем, и устранил их злоупотребления. Не упуская из виду успех, обязанный хорошим учителям и искусным профессорам, он, прежде всего, думал о средствах обеспечения успеха новых школ через соревнование учеников. Он придерживается мнения, что для основания литературных и научных учреждений на прочной основе необходимо начать с прикрепления к ним учеников и заполнения классов студентами, чтобы не рисковать заполнить их профессорами. Такова цель, которую ФУРКРУА желает достичь, создав ряд национальных пансионов, столь значительных, что их средства, будучи распределенными в Лицеях, могут быть достаточными для их содержания.

Согласно этим идеям, ниже приводится контур новой организации народного просвещения. Оно должно быть разделено на четыре класса, а именно: Первичные школы, Вторичные школы, Лицеи и Специальные школы.

ПЕРВИЧНЫЕ ШКОЛЫ.

Первичная школа может принадлежать нескольким коммунам одновременно, в зависимости от населения и местоположения этих коммун.

Учителя должны выбираться мэрами и муниципальными советами.

Супрефекты должны быть специально поручены организацией этих школ и отчитываться об их состоянии раз в месяц префектам.

ВТОРИЧНЫЕ ШКОЛЫ.

Каждая школа, учрежденная в коммуне или содержимая частными лицами, в которой преподаются латинский и французский языки, первые принципы географии, истории и математики, должна считаться Вторичной школой.

Правительство обещает поощрять учреждение Вторичных школ и вознаграждать хорошее обучение, которое будет в них даваться, либо путем предоставления места для их содержания, либо путем распределения бесплатных мест в Лицеях тем из учеников, которые наиболее отличились, и денежными вознаграждениями пятидесяти учителям, которые подготовили наибольшее число учеников для Лицеев.

Ни одна Вторичная школа не должна быть учреждена без разрешения правительства. Вторичные школы и частные школы, чье обучение признано превосходящим обучение в Первичных школах, должны быть помещены под надзор и особый осмотр префектов.

ЛИЦЕИ.

Должен быть по крайней мере один Лицей в округе каждого апелляционного трибунала.

Здесь должны преподаваться древние языки, риторика, логика, мораль и элементы математических и физических наук. К ним должны быть добавлены рисование, военные упражнения и приятные искусства.

Обучение должно даваться ученикам, помещенным сюда правительством, ученикам Вторичных школ, принятым через соревнование, тем, чьи родители могут поместить их сюда в качестве пансионеров, а также приходящим ученикам.

В каждом Лицее должен быть директор, который должен иметь непосредственно под собой цензора по учебной части и администратора, которые все должны быть назначены Первым консулом.

В прежних учреждениях, которые должны быть заменены этими новыми, бдительный глаз не был постоянно устремлен ни на состояние самих школ, ни на состояние исследований, проводимых в них. Согласно новому плану, три генеральных инспектора, назначенные Первым консулом, должны тщательно посещать их и докладывать правительству об их положении, успехах и недостатках. Этот новый надзор должен быть, так сказать, замковым камнем свода и держать все части соединенными.

Четвертая и высшая степень народного просвещения должна быть получена в

СПЕЦИАЛЬНЫХ ШКОЛАХ.

Это название должно применяться к тем из высших школ, где особенно глубоко преподаются полезные науки, юриспруденция, медицина, естественная история и т. д. Но школы такого рода не должны смешиваться со Школами инженеров, артиллерии, мостов и дорог, гидрографии и т. д., которые, будучи специальными по существу, в пропорции к наукам, особенно преподаваемым в них, лучше описываются, однако, названием Школ для общественных служб из-за непосредственной пользы, извлекаемой из них правительством.

В дополнение к Специальным школам, существующим в настоящее время, которые должны быть сохранены, новые должны быть учреждены в следующей пропорции:

Десять Школ юриспруденции. Эти полезные учреждения, которые были упразднены в течение последних десяти лет, должны, согласно новой организации, вернуть ту важность, которую они потеряли задолго до революции. Ученики должны экзаменоваться способом, более верным для определения их способностей и лучше рассчитанным на обеспечение той степени доверия, которая должна быть оказана тем людям, чьим знаниям и честности частные лица иногда вынуждены доверять свою репутацию и состояние.

Три новые Школы медицины в дополнение к трем, существующим в настоящее время. Они также должны быть заново организованы самым совершенным образом.

Математические и физические науки достигли слишком большого прогресса во Франции, их применение к полезным искусствам, к общественной службе и к общему процветанию было слишком прямым, говорит ФУРКРУА, чтобы не было необходимости распространять вкус к ним и открывать новые убежища, где преимущества, вытекающие из них, могут быть расширены, а их прогресс поощрен. Поэтому должны быть четыре новые Специальные школы естественной истории, физики и химии, а также Специальная школа, посвященная трансцендентной математике.

Механические и химические искусства, так долго преподававшиеся в нескольких университетах Германии под названием технологии, должны иметь две Специальные школы, расположенные в городах, наиболее богатых промышленностью и мануфактурами. Эти школы, желанные для всех, предназначены способствовать национальному процветанию с помощью новых методов, которые они сделают известными, новых инструментов и процессов, которые они введут в употребление, хороших моделей машин, которые они представят, — одним словом, всеми средствами, которые механика и химия могут предоставить искусствам.

Школа общественной экономии, просвещенная географией и историей, должна быть открыта для тех, кто пожелает исследовать принципы правительств и искусство определения их соответствующих интересов. В этой школе предлагается объединить такое собрание знаний, какого еще не существовало во Франции.

К трем главным школам искусств, зависящих от дизайна, которые в настоящее время открыты, должна быть добавлена четвертая, ставшая необходимой, поскольку эти искусства возвращают во Францию чистый вкус к прекрасным формам, от которых Греция оставила такие совершенные модели.

В каждой из обсерваторий, используемых в настоящее время, должен быть профессор астрономии, и ожидается, что искусство навигации получит новую помощь от этих школ, большинство из которых расположены в главных морских портах. Знание небес и изучение движений небесных тел, которое каждый год получает очень заметные приращения от объединенных усилий самых известных геометров и самых неутомимых наблюдателей, может иметь большое влияние на прогресс цивилизации. По каковой причине французское правительство чрезвычайно стремится поощрять науку астрономию.

Язык соседних наций, с которыми французы имеют столь частые сношения, должен преподаваться в нескольких Лицеях как полезное введение в торговлю.

Искусство войны, о котором современные времена дали такие великие примеры и такие блестящие уроки, должно иметь свою специальную школу, и эта школа, по плану, согласно которому она предназначена быть учрежденной, принимая в качестве солдат молодежь из Лицеев, сформирует для французских армий офицеров, одинаково искусных как в теории, так и на практике.

Эта новая Военная школа не должна смешиваться со старой военной школой. Независимо от того, что она не предназначена для особого класса, который больше не существует в этой стране, способ обучения, который будет там введен, сделает ее совершенно отличной от учреждения, которое носило то же название.

Она должна состоять из пятисот учеников, формирующих батальон, которые должны быть приучены к военной службе и дисциплине; она должна иметь по крайней мере десять профессоров, порученных преподавать все теоретические, практические и административные части искусства войны, а также историю войн и великих полководцев.

Из пятисот учеников Специальной военной школы двести должны быть взяты из числа национальных учеников Лицеев, пропорционально их числу в каждой из этих школ, и триста из числа пансионеров и приходящих учеников, согласно экзамену, который они должны пройти в конце своего обучения. Каждый год сто первых должны быть приняты, и двести вторых. Они должны содержаться два года в Специальной военной школе за счет Республики. Эти два года должны считаться частью их военной службы.

Согласно отчету, составленному о поведении и талантах учеников Военной школы, правительство должно предоставить им назначения в армии.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ УЧЕНИКИ.

Должны содержаться за счет Республики шесть тысяч четыреста учеников в качестве пансионеров в Лицеях и Специальных школах.

Из этих шести тысяч четырехсот пансионеров две тысячи четыреста должны быть выбраны правительством из числа сыновей офицеров и государственных чиновников судебного, административного или муниципального порядка, которые служили Республике с верностью, и в течение десяти лет только из числа детей граждан, принадлежащих к департаментам, присоединенным к Франции, хотя они не были ни военными, ни государственными чиновниками.

Эти две тысячи четыреста учеников должны быть не моложе девяти лет и уметь читать и писать.

Остальные четыре тысячи должны быть взяты из удвоенного числа учеников Вторичных школ, которые, согласно экзамену, где их таланты поставлены в соревнование, должны быть представлены правительству.

Ученики, содержащиеся в Лицеях, не должны оставаться там более шести лет за счет нации. В конце своего обучения они должны пройти экзамен, после которого пятая часть из них должна быть помещена в различные Специальные школы согласно их склонностям, чтобы содержаться там от двух до четырех лет за счет Республики.

Ежегодная стоимость всех этих учреждений оценивается почти в восемь миллионов франков (около 336 000 фунтов стерлингов), что превышает по крайней мере на два миллиона сумму расходов на народное просвещение за несколько предыдущих лет; но это увеличение, которое произойдет только постепенно и самое раннее через восемнадцать месяцев, кажется незначительным по сравнению с преимуществами, которые, вероятно, возникнут от новой системы.

Всякий раз, когда этот план будет приведен в исполнение, какие надежды может не питать Франция от молодежи подрастающего поколения, которая, выбранная из числа склонных к учебе, по всей вероятности, поднимется до каждой степени славы! Самым верным залогом успеха этой меры, кажется, состоит в духе соревновательности, который должен поддерживаться не только среди учеников, но даже среди профессоров в различных школах; ибо соревновательность на поприще литературы, искусств и наук ведет к славе и никогда не перестает идти на пользу обществу; тогда как зависть на дороге амбиций и фортуны не производит ничего, кроме ненависти и раздора.

«Зависть, которой рабски предан низкий ум, есть соревновательность у ученых и храбрых».

Столько о плане.[2] В вашем последнем письме вы желаете, чтобы я предоставил вам некоторые средства для оценки существенной разницы между старой системой образования, проводившейся во Франции, и основой, на которой народное просвещение сейчас находится на грани реорганизации и установления. Вы должны понимать, что сравнение двух способов, если бы я глубоко вошел в вопрос, далеко превысило бы пределы письма. Но хотя я уже расширил это до определенной длины, я могу в нескольких строках позволить вам сравнить и судить, сообщив вам из лучшего источника, каков был дух, который продиктовал новую организацию.

Очень мало людей, которые знают, как ограничить себя справедливыми рамками. Некоторые поддаются мании инноваций и воображают, что они создают только потому, что разрушают и меняют. Другие гнутся под ярмом старых привычек. Некоторые, исключительно потому, что они остались чужды наукам, желали бы, чтобы молодежь была занята только изучением языков и литературы. Другие, которые, несомненно, забывают, что каждый ученый человек, стремящийся к прочной репутации, должен приносить жертвы Музам, прежде чем он проникнет в святилище науки, желали бы, чтобы образование было ограничено изучением точных наук и чтобы молодежь была занята вещами, прежде чем они познакомятся со словами.

По той единственной причине, что старая система обучения слишком исключительно опиралась на изучение ученых языков, следовало опасаться, что новая, из-за противоположного излишества, запретит греческий и латинский. Изучение этих двух языков, как заметил мне ФУРКРУА, не просто полезно для тех, кто желает приобрести глубокое знание французского, который заимствовал у них немалое число слов, но только из чтения великих писателей древности, на которых лучшие среди современных сформировали себя, мы можем впитать чувство прекрасного, вкус и прямоту ума, одинаково необходимые, чувствуем ли мы себя привлеченными к красноречию или поэзии, или возвышаемся до самых высоких концепций физических или математических наук.

Ни в какое время обучение, данное юноше, не может быть иначе рассмотрено, как подготовительное средство, чья цель — предвосхитить его вкус и склонность и позволить ему войти с большей твердостью в карьеру, которую он намерен следовать.

Из внимательного прочтения плана, основные черты которого я вам набросал, вы будете убеждены, что изучение наук выиграет от новой системы, без того, чтобы литература была в опасности потерять. Число профессоров увеличено, и все же период образования не продлен. Ученик всегда будет свободен применить себя более интенсивно к той отрасли, к которой он побуждаем своей особой склонностью. Он может ограничиться одним курсом лекций или посещать несколько, согласно своим интеллектуальным средствам. Он не будет принужден остановиться в своей карьере только потому, что ученики его класса не продвигаются. Короче говоря, ни пределы, ни препятствия не были поставлены прогрессу, который может быть сделан талантом.

Я здесь даю вам лишь основную идею, но ее применение, усовершенствованное вашей проницательностью и знаниями, будет достаточно для ответа на все возражения, которые могут возникнуть против нового плана обучения и которые при тщательном рассмотрении могут быть сведены к одному: а именно, что литература приносится в жертву наукам.

Сноска 1: Государственный советник, ныне отвечающий за руководство и надзор за народным просвещением. Вернуться к тексту

Сноска 2: Новая организация народного просвещения была декретирована правительством 11 флореаля X года. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LII.

Париж, 18 января 1802 г.

Из всех частных квартир в Париже ни одна, безусловно, не может быть удобнее для проживания холостого мужчины, чем у

МОДИСТОК.

Я уже говорил, что такова профессия моей хозяйки. Всякий раз, когда я расположен к оживленной болтовне, мне достаточно сделать два шага до ее magazin de modes, где, подобно фавориту при старом режиме, я имею les grandes et les petites entrées, или, проще говоря, могу войти как через парадный вход, так и проскользнуть через частную заднюю дверь.

Здесь двадцать девиц заняты изготовлением головных уборов, которые создаются и меняются каждый час в угоду моде. Не отрываясь от прилавка, с иголкой в руках, они постоянно бросают взгляды на улицу. Ни один прохожий не ускользает от их внимания. Место ближе всего к окну пользуется наибольшим спросом, так как оно наиболее благоприятно для того, чтобы ловить мимолетные знаки внимания толп мужчин, постоянно проходящих туда и обратно. Его обычно занимает красавица магазина или склада; ибо было бы воспринято как почти непростительное оскорбление назвать этот эмпориум вкуса boutique или лавкой.

Перед каждой из них стоит болванка, на которой они формируют и подгоняют галантный трофей, призванный подчеркнуть прелесть какой-нибудь амбициозной красавицы, решившей превзойти всех своих соперниц на предстоящем балу. Монтескье замечает в своих «Персидских письмах», что «если даме взбрело в голову появиться на собрании в определенном наряде, с этого момента пятьдесят человек рабочего класса не должны спать или иметь время на еду и питье. Она приказывает, и ей повинуются быстрее, чем королю Персии, потому что интерес имеет большую власть, чем самый могущественный монарх на земле».

По утрам некоторые из этих девиц разносят дамам шляпные коробки. Обязанные по своей профессии украшать головы других женщин, они должны подавлять тайную ревность своего пола и помогать подчеркивать внешность тех, кто нередко обращается с ними свысока. Однако время от времени они бывают сполна отомщены: иногда гордая богатая дама оказывается затменной скромной маленькой модисткой. Неукрашенная красота последней разрушает искусственные чары кокетки: это триумф природы над искусством.

Если, случайно, заглянет любовник, последствия бывают фатальными. Его красавица не может не проиграть при сравнении: ее цвет лица кажется еще более искусственным рядом с естественным румянцем юной marchande. Словом, молчаливый поклонник в одно мгновение становится неверным.

Многие юные парижские модистки совершили прыжок из-за прилавка в модную карету, даже в карету английского пэра. Странная революция фортуны! Через несколько дней она возвращается в ту же лавку за покупками, высоко подняв голову и ликуя от своего успеха. Ее бывшая хозяйка, принося свой гнев в жертву интересу, выказывает вынужденную любезность, в то время как ее некогда дорогие подруги готовы лопнуть от зависти.

Модное дело здесь составляет весьма обширную отрасль торговли. Никто, кроме творческого гения французов, не смог бы придумать, как снова и снова придавать новую форму самым обыденным вещам. Тщетно женщины других стран пытаются соперничать с ними; в предметах изысканной фантазии они по-прежнему остаются непревзойденными.

Из Парижа эти прилежные мастерицы изобретения диктуют законы всему цивилизованному миру. Пройдя через Лондон, Берлин, Гамбург и Вену, их модели моды распространяются по всей Европе. Эти модели точно так же путешествуют к берегам Невы и берегам Пропонтиды. В Константинополе они проникают в сераль Великого Синьора, а в Петербурге их рабски копируют, чтобы украсить императрицу России. Таким образом, складка, приданная куску муслина или бархата, форма, наложенная на ленту рукой изобретательной французской модистки, повторяется среди всех народов.

Мода здесь не держится и недели, как ее сменяет другая новинка; ибо французская женщина bon ton, вместо того чтобы носить то, что обычно носят другие, всегда стремится появиться в чем-то новом. К сожалению, слишком верно, что изменчивость вкуса и непостоянство моды во Франции питают роскошь других стран; но принцип этой коммуникации кроется в роскоши этого веселого и легкомысленного народа.

Вы упрекаете меня в молчании относительно bals masqués или маскарадов, упомянутых в моем перечислении развлечений Парижа. Дело в том, что их описание едва ли займет несколько строк, а тем более не станет темой для письма. Однако, следуя обычаю, я был более одного раза на

БАЛЕ В ОПЕРЕ.

Это маскарад, часто устраиваемый зимой в театре большой французской оперы, где партер закрыт, как и в нашем оперном театре в Хеймаркете. Из-за сильного сквозняка, который, идя из-за кулис, вполне может быть назван vent de coulisse, в зале так же холодно, как и на улице в это время года.

После революции маскарады были строго запрещены, и этот запрет сохранялся при правительстве Директории. Только с момента вступления БОНАПАРТА в должность Первого консула парижане получили свободу носить маскарадные костюмы во время карнавала.

Из всех развлечений в Париже я всегда считал это самым утомительным и безвкусным. Но то же самое происходит на Бале в Опере, что и во Фраскати, Лоншане и других местах притяжения здесь; все скоро устают от них, и все же все туда стекаются. В самом деле, что может быть утомительнее места, где вы находите людей в масках, лишенных остроумия или юмора? Хотя, согласно старой французской поговорке: «Нужно иметь очень мало ума, чтобы не иметь его под маской».

Мужчины, которые на маскараде здесь обычно ходят без масок, не считают нужным быть даже любезными с женщинами, которых толкают, сжимают и несут потоком из одного конца зала в другой, прежде чем они успеют опомниться. Домино — обычный наряд. Музыка превосходна; но танцевать не в моде; и les femmes de bonne compagnie, то есть благовоспитанные женщины, осуждены довольствоваться пылью, которую они вдыхают; ибо они не смеют снять маску, чтобы подкрепиться. Но, несмотря на эти неудобства, здесь считается хорошим тоном побывать на бале-маскараде, когда толпа была велика, а давка сильна; поскольку чем больше дамы в этом участвовали, тем больше они поздравляют себя с этим событием.

До революции grand ton требовал, чтобы джентльмены приходили на Бал в Опере во фраках и без масок. Шпаги здесь были запрещены, как в Бате. Однако этот этикет одежды не делал общество более избранным.

Я хорошо помню, что на маскарадном балу в парижской опере в 1785 году первым же щеголем, которого я узнал в зале, разгуливающим в habit de cour, был мой собственный парикмахер. Как и сейчас, развлечение женщин тогда состояло в том, чтобы дразнить мужчин; и те, кто был склонен к интригам, давали полную волю импульсам своей натуры. Fille entretenue, duchesse и bourgeoise, замаскированные под одинаковые домино, не всегда были различимы; и я слышал об одном французском маркизе, который здесь был обложен тяжелой данью за минутное удовлетворение своего каприза, хотя объектом его оказалась не кто иная, как его собственная cara sposa.

ПИСЬМО LIII.

Париж, 19 января 1802 г.

Когда вы выразили свое нетерпение узнать о драматических развлечениях в Париже, я обещал удовлетворить вас, как только смогу; ибо я знал, что вы не будете довольствоваться поверхностным изучением. Поэтому, рассматривая основные сценические заведения, я, как и прежде, приложу усилия, чтобы познакомить вас не только с лучшими исполнителями в каждом отделе, но и с лучшими репертуарными пьесами, чтобы, взглянув на Affiches des Spectacles, когда вы посетите эту столицу, вы могли сразу составить суждение о качестве и количестве развлечения, которое вы, вероятно, получите при просмотре конкретной пьесы, в которой появляются определенные исполнители. После революции был введен обычай печатать имена актеров и танцоров в каждой пьесе. Раньше любители часто платили деньги только для того, чтобы испытать разочарование; ибо вместо того, чтобы видеть героя или героиню, которые возбуждали их любопытство, им навязывали плохой дубликат, или, как говорят французы, double, чаще из каприза, чем по какой-либо другой причине. Теперь это устранено; и, за исключением случаев внезапного и непредвиденного недомогания, вы можете быть уверены, что увидите лучших исполнителей всякий раз, когда объявляется их имя.

Говоря о театрах, представленных пьесах и достоинствах исполнителей, я не могу быть движим никакими предрассудками или пристрастиями. Я, правда, был удостоен устной критики человека со вкусом, который, как очень старый знакомый, обычно сопровождал меня на различные спектакли; но все же я никогда не принимал его суждений, пока их истинность не подтверждалась моим собственным наблюдением. От него я получил сообщение о таких обстоятельствах, касающихся их, которые имели место во время революции, когда я отсутствовал в Париже. Поэтому вы можете с уверенностью полагаться на откровенность и беспристрастность моего общего очерка театров; и если рассматривать сцену как зеркало, отражающее общественное мнение, вы сможете оценить вкус парижан. Не забывая, что

«Критиковать легко, но искусство трудно»,

я буду тешить себя надеждой, что вы убедитесь, что только истина направляла мое перо в этой попытке проследить достопримечательности

ФРАНЦУЗСКОГО ТЕАТРА РЕСПУБЛИКИ.

Здание, ныне занимаемое артистами этого театра, было построено в начале революции покойным герцогом Орлеанским, который, по мнению тех, кто лучше всего знаком с его планами наживы, предназначал его для представлений большой французской оперы, для чего, однако, оно недостаточно просторно.

Он стоит рядом с юго-западным углом Дворца Трибуната, с парадным входом на улице де ла Луа. Его фасад представляет собой ряд из двенадцати дорических колонн, увенчанных таким же количеством коринфских пилястр, увенчанных их антаблементом. На втором этаже находится внешняя галерея, украшенная железной балюстрадой, которая проходит по всей длине фасада и сообщается с вестибюлем. На северной стороне и в задней части театра, на первом этаже, есть несколько крытых галерей, окаймленных лавками, которые сообщаются с улицей Сент-Оноре и Дворцом Трибуната.

Вестибюль, где заканчиваются четыре лестницы, имеет эллиптическую форму и окружен тремя рядами дорических колонн. Над вестибюлем, который находится на первом этаже, расположены партер и фойе. Внутренняя часть дома, которая чрезмерно высока, представляет семь ярусов лож и, по окружности, шесть коринфских колонн. Орнаменты, в изобилии разбросанные, выполнены в рельефе. На определенной высоте план дома изменен за счет ниши, сделанной напротив сцены. Два ангела над сценическими ложами шокируют глаз своими огромными размерами. Ложи в количестве двухсот двадцати двух, как говорят, вмещают тысячу триста человек; а партер, включая оркестр, семьсот двадцать четыре, составляя в общей сложности две тысячи двадцать человек. Конструкция этого дома примечательна тем, что вместо дерева использовано только железо. Архитектором был ЛУИ.

Этот театр, строительство которого было начато в 1787 году, был закончен в 1790 году, когда, после отмены всех привилегий, он был впервые открыт труппой французских комедиантов, игравших трагедию и комедию. Тогда он принял название Французского театра на улице Ришелье, которая впоследствии и сейчас называется улицей де ла Луа. Будучи открытым в начале революции, он естественно принял ее принципы; и когда Национальный конвент провозгласил Республику, он принял помпезное название Театра Республики. Большая часть актеров, выступавших здесь, прославились своим революционным пылом, и во время господства террора он стал привилегированным театром.

Комеди Франсез в предместье Сен-Жермен, который по своему интерьеру представлял собой самый красивый театр в Париже, несколько лет назад назывался Одеон, а с тех пор был превращен пожаром в пустую оболочку, от которой остались только стены. В 1789 году этот театр, казалось, последовал за потоком революции и сменил свое название на Театр Нации. Тем не менее, актеры не отказались от титула «Обыкновенные комедианты короля». Вскоре после этого они даже стали в целом объявленными сторонниками старого режима, или, по крайней мере, двора. Их дом часто был ареной, где две партии вступали в драки, особенно по случаю трагедии «Карл IX» ШЕНЬЕ и комедии «Друг законов». Первая из этих пьес, представленная в первом кипении революции, была направлена против двора; и комедианты отказались ставить ее на сцену во время сбора национальных гвардейцев в Париже 14 июля 1790 года, известного под названием «Федерация». Вторая была сыграна после сентябрьских массовых убийств 1792 года и была сочинена с похвальной целью вернуть общественное мнение к чувствам человечности, справедливости и умеренности. Максимы, которые она содержала, будучи диаметрально противоположными тем, что исповедовали тогдашние грабители, то есть члены Парижской коммуны, меньшинство Национального конвента, якобинцы, кордельеры и т. д., они прервали представление, и после большого шума пьеса была запрещена.

Это меньшинство, о котором я только что говорил, преуспев в подавлении большинства, ничто теперь не останавливало ярость революционной партии. Все те, кто вызывал у них недовольство, были заключены в тюрьму и казнены по форме закона. Комедианты французского театра были брошены в тюрьму; кажется, что они, как мужчины, так и женщины, были частично предназначены для эшафота, и что если они спаслись, то благодаря ловкости клерка одного из Комитетов общественного спасения или общей безопасности, который неоднократно скрывал документы, содержащие обвинения, выдвинутые против них. Говорят, что комедианты намерены доказать свою благодарность, столь запоздалую, этому молодому человеку, не неся никаких расходов, дав в его пользу чрезвычайное представление.

Наконец наступило счастливое 9 термидора; тюрьмы были открыты; и, как вы можете себе представить в такой нации, как эта, французские комедианты были не последними, кто получил свободу. Однако их театр не был немедленно возвращен им. Он был занят своего рода ублюдочным зрелищем, с актерами которого они тогда были вынуждены сформировать ассоциацию. Это длилось недолго. Французские комедианты были приняты директором лирического театра на улице Фейдо, которого они впоследствии разорили. Актеры комедии, собственно так называемой, ухитрились изгнать актеров трагедии, с которыми, как они думали, могли обойтись; и вскоре они сами, несмотря на свою репутацию, были покинуты публикой. Герои и героини во главе с мадемуазель РАКУР завладели театром на улице Лувуа и там процветали. Но после 18 фрюктидора (5 сентября 1797 года) Директория приказала закрыть этот дом: причиной было названо представление здесь небольшой комедии, впрочем, древней и не имеющей большого значения, в которой плутоватого лакея зовут МЕРЛЕН, как и тогдашнего министра юстиции, который с тех пор стал директором, не театра, а республики. Мадемуазель РАКУР, которая была директрисой этого театра, вернулась со своей труппой в старый театр в предместье Сен-Жермен, который тогда принял название Одеон.

Тем временем театр на улице Ришелье заметно пришел в упадок после падения Робеспьера, и публика, казалось, пришла к твердому решению больше его не посещать. Директор Театра Фейдо, г-н САРЖАН, бывший банкир, который был богат и пользовался хорошей репутацией, преуспел в объединении всех актеров Комеди Франсез и актеров Театра Республики. Это привело к его собственному разорению. Когда он отказался от управления предприятием, правительство взяло его в свои руки и окончательно организовало эту трагическую и комическую ассоциацию, для надзора за которой назначило специального комиссара.

Репертуар (или список пьес, которые здесь играются привычно или были встречены аплодисментами) удивительно хорошо укомплектован и делает бесконечную честь французской литературе. Его можно разделить на две части: древнюю и современную. Именно первая заслуживает той похвалы, которую я только что расточал. В области трагедии он состоит из большей части пьес четырех главных столпов храма французской Мельпомены: а именно КОРНЕЛЯ, РАСИНА, КРЕБИЙОНА и ВОЛЬТЕРА, к которым можно добавить ДЮ БЕЛЛУА, а также из некоторых отдельных пьес, таких как «Ифигения в Тавриде» ГИМОНА ДЕ ЛА ТУША, «Граф Уорик» и «Филоктет» ЛА АРПА. Современный репертуар, или список репертуарных пьес, сформирован из трагедий г-д ДЮСИ, ШЕНЬЕ, АРНО, ЛЕГУВЕ и ЛЕ МЕРСЬЕ.

В области комедии он также очень богат. Вы знаете, что во главе французских комических авторов стоит МОЛЬЕР, который, по крайней мере в этой стране, не имеет равных ни среди древних, ни среди современных. Несколько его пьес все еще представляются, хотя их посещают не очень активно; как потому, что нравы изменились, так и потому, что актеры уже не способны их исполнять. Вслед за МОЛЬЕРОМ, но с большим интервалом, идет РЕНЬЯР, которого французские комедианты покинули по той же причине: они больше не дают никаких пьес из-под пера этого автора, обладавшего vis comica, за исключением «Любовных безумств», довольно милой маленькой комедии в трех актах. Мы больше не слышим о его «Игроке» и «Универсальном наследнике», которые являются шедеврами. Есть также произведения ДЕСТУША, который написал «Славного», «Расточителя» и «Ложную Агнес», которые всегда играются с аплодисментами. «Злодей» ГРЕССЕ — шедевр с точки зрения стиля, а «Метромания» ПИРОНА — лучшая из французских комедий после комедий МОЛЬЕРА и РЕНЬЯРА. Затем идут произведения ЛА ШОССЕ, который является отцом драмы и чьи пьесы больше не представляются, хотя он сочинил несколько, таких как «Гувернантка», «Школа матерей», «Модный предрассудок», которые, несмотря на свой плаксивый стиль, не лишены достоинств, и произведения ДАНКУРА, который написал несколько маленьких комедий очень живого толка, которые все еще играются, и произведения МАРИВО, чей старый метафизический жаргон все еще нравится тем, у кого голова полна любви. Я мог бы дополнить этот список именами нескольких других старых авторов, чьи произведения имеют те или иные достоинства.

Количество современных французских комических авторов очень ограничено; ибо даже не стоит говорить о нескольких маленьких комедиях в одном акте, названия которых публика едва помнит. Согласно этому расчету, есть только один ныне живущий комический автор. Это КОЛЕН Д'АРЛЕВИЛЬ, который написал «Непостоянного», «Замки в Испании», «Старого холостяка» и «Нравы дня», которые все еще представляются. «Старый холостяк» всегда принимается с большими аплодисментами. В целом пьесы г-на КОЛЕНА холодны, но его стиль часто изящен: он пишет стихами; и вся роль «Непостоянного» написана очень приятно. Действительно, эта пьеса — лучшая у этого автора.

ФАБР Д'ЭГЛАНТИН прославился как актер революции (я имею в виду на политической сцене) и как автор, создавший лучшую пьесу, появившуюся после «Метромании». Это «Филант Мольера», который в некоторой степени является продолжением комедии «Мизантроп». Тем не менее, это название выбрано неудачно; ибо характер Филанта в пьесе МОЛЬЕРА и характер пьесы ФАБРА едва ли имеют какое-либо сходство. Мы скорее могли бы назвать его «Эгоистом». Хотя комическая часть в ней слаба, пьеса сильно задумана, фабула очень хорошо выстроена, стиль нервный, но резкий, а третий акт — шедевр.

После смерти ФАБРА была поставлена еще одна его пьеса под названием «Наставник». В этой пьесе можно узнать как его манеру, так и его напускные философские взгляды. Его цель — восхвалять превосходство образования, рекомендованного Ж. Ж. РУССО, хотя революция в значительной степени доказала ошибочность принципов, которые оно внушает. Поскольку они, однако, представлены с искусством, пьеса имела некоторый успех и до сих пор удерживается на сцене. Она была сыграна впервые около двух лет назад. Прозвище ЭГЛАНТИН, которое принял ФАБР, возникло из-за того, что он выиграл приз на Цветочных играх в Тулузе. Приз состоял из эглантина, или дикой розы, из золота. Прежде чем стать драматическим автором, он был актером, и очень плохим актером. Будучи номинированным в члены Национального конвента, он отличился в этом собрании не ораторскими талантами, а большим количеством злодейств. Он не думал так, как действовал или говорил. Когда монтаньяры, то есть те монстры, которые всегда жаждали крови, разделились, он некоторое время казался принадлежащим к партии ДАНТОНА, который, однако, отрекся от него, когда они оба находились перед судом революционного трибунала. ДАНТОН настаивал на том, что тот, кто был предан суду за справедливое дело, если не за справедливый мотив, не должен быть смешан с ворами портфелей. Они оба были приговорены к смерти и, соответственно, казнены.

Среди комических авторов нашего века некоторые люди могли бы причислить ДЮМУСТЬЕ, чья личность была в почете, но чьи работы ниже посредственности. Это «Примиритель», комедия в пяти актах, и «Женщины», комедия в трех актах. Последняя кажется картиной борделя. Обе они все еще играются, и обе имеют большой успех, что возвещает о полном упадке искусства.

Существует третий вид драматического сочинения, запрещенный правилами хорошего вкуса, который не является ни трагедией, ни комедией, но участвует в обоих. Здесь он называется драмой. Хотя ЛА ШОССЕ является отцом этого трагикомического вида письма, он, однако, не писал никаких буржуазных трагедий, и французы заявляют, что мы передали им эту заразу; ибо их первая драма, «Беверли, или Английский игрок», является переводом в стихах пьесы того же названия из нашего театра. Знаменитый ЛЕКЕН выступал против ее постановки и утверждал с основанием, что эта смесь двух видов драмы вредит им обоим. МОЛЕ, который любил легко получаемые аплодисменты, был покровителем пьесы и играл роль Беверли с успехом; но эта драма больше не исполняется на парижской сцене. Вслед за этим идет «Отец семейства» ДИДРО. Это длинная проповедь. Однако она представляет хорошо прорисованные характеры. Этот вид сочинения настолько легок, что количество драм значительно; но почти ни одна из них сейчас не исполняется, за исключением «Евгении» и «Преступной матери» БОМАРШЕ, которые часто представляются. Я не закончу эту статью, не напомнив вам, что МЕРСЬЕ написал так много драм, что его назвали Драматургом. Все его пьесы стали добычей маленьких театров и пищей для провинциальных департаментов. Одно это обстоятельство было бы достаточным, чтобы доказать посредственность драмы. МОНВЕЛЬ, о котором я скоро буду иметь случай говорить, вполне заслужил бы того же титула.

Сноска 1: Это место, так называемое во французских театрах, включающее четыре или пять рядов скамеек, отделенных между местом, где сидят музыканты, и передней частью партера. Вернуться к тексту

Сноска 2: Не упоминается, предложили ли эти сыновья и дочери Фесписа, которые с тех пор заработали много денег, какое-либо частное вознаграждение своему благодетелю, скорее своему ангелу-хранителю. [ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: Сканирование этой сноски было несовершенным. Часть текста была интерполирована.] Вернуться к тексту

Сноска 3: Конечно, здесь имеется в виду ПЬЕР КОРНЕЛЬ. ТОМА КОРНЕЛЬ, который был прозван Великим, не должен, однако, быть забыт. ТОМА — автор «Ариадны» и «Графа Эссекса», трагедии, весьма почитаемой и заслуживающей уважения. Вернуться к тексту

Сноска 4: Так называемые, потому что они образовывали очень сплоченную и очень возвышенную группу на одной из оконечностей зала Национального конвента. Вернуться к тексту

Сноска 5: ФАБР Д'ЭГЛАНТИН был судим за то, что в сговоре с определенными биржевыми спекулянтами предложил и добился принятия декретов, касающихся финансов. Вернуться к тексту

Сноска 6: ЛЕКЕН шутливо говорил, что для того, чтобы хорошо играть драму, достаточно уметь делать сальто. Вернуться к тексту

Сноска 7: Всем известны две комедии, написанные этим автором: «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро». Удивительный успех последней, которая шла сто пятьдесят вечеров подряд, был во многом обязан тем, что БОМАРШЕ высмеял в ней нескольких известных лиц в министерстве и парламенте: «Преступная мать», которая часто дается, является продолжением «Женитьбы Фигаро», как та пьеса является продолжением «Севильского цирюльника». Вернуться к тексту

ПИСЬМО LIV.

Париж, 20 января 1802 г.

Давайте теперь рассмотрим достоинства главных исполнителей, принадлежащих к Французскому театру.

ТРАГЕДИЯ.

Благородные отцы, или характеры королей. ВАНОВ, МОНВЕЛЬ, СЕН-ПРИ и НОДЕ.

ВАНОВ. Этот король Французского театра не обладает ни величием, ни благородством манер. Его лицо заурядно, а сложение обыкновенно. Его монотонная и тяжелая речь иногда перемежается визгливыми звуками. Он не обладает никакой чувствительностью и заменяет выражение шумом. Его посредственность позволила ему быть принятым в старую Комеди Франсез; ибо первые или главные актеры этого театра предпочитали принимать людей со слабыми талантами, просто чтобы на их фоне выглядеть лучше. Он дублировал БРИЗАРА, которого природа наделила самыми счастливыми дарами для трагедии.

ВАНОВ был первым актером, которого парижская публика когда-либо вызывала после представления, чтобы выразить ему свое удовлетворение. Однако уместно заметить, что в таких случаях всегда кто-то из друзей автора берет на себя инициативу. ВАНОВ больше не получает этой милости в настоящее время и редко удостаивается аплодисментов. Он также играет роли отцов в комедии.

МОНВЕЛЬ. Этот актер не так стар, как ВАНОВ; но упадок его физических сил таков, что, когда он играет, он кажется скелетом, который шевелится или приводится в движение. Для него несчастье, что его физические средства предают его таланты. МОНВЕЛЬ — человек гениальный. Обладая таким даром, неудивительно, что у него правильная дикция и он не лишен интеллекта. Некоторые сомневаются, обладает ли он подлинной чувствительностью; но он, по крайней мере, представляет ее видимость. Он в некоторой степени ломает голос и испускает скорбные акценты, которые производят большой эффект. При крайне слабой конституции невозможно, чтобы он исполнял персонажей, требующих энергии и гордости. Поэтому он ограничивается теми, в которых преобладает патетика или которые не требуют властно больших усилий, такими как Огюст в «Цинне», Бурр в «Британнике», Брут в одноименной трагедии (которая больше не играется), Лузиньян в «Заире», Зопир в «Магомете», Фенелон и Аббат де л'Эпе в двух одноименных пьесах. Его запас персонажей, таким образом, отнюдь не обширен. Мы можем также добавить к нему роль Эзопа при дворе в одноименной комедии БУРСО, которую он играет или декламирует в совершенстве, потому что она состоит только из басен. МОНВЕЛЬ произносит их с опрятностью и простотой. В этой роли ему нет равных во Франции.

МОНВЕЛЬ — автор, а также актер. Он сочинил несколько комических опер и драм; и его пьесы, не будучи хорошими, всегда получали большие аплодисменты. Его драмы — «Угрюмый любовник», «Клементина и Дезорм», «Любовные приключения Баярда», «Замурованные жертвы» и т. д. Вы найдете в них вынужденные ситуации, но подчеркнутые чувством. Он щедр на сценические эффекты, и это всегда нравится толпе. «Угрюмый любовник» остался единственной репертуарной пьесой.

Своим рвением к революции он оттолкнул от себя большую часть публики. Когда всякий принцип религии был попран, и под именем праздников разума или богини разума в церквях совершались оргии самого скандального характера, МОНВЕЛЬ взошел на кафедру прихода Сен-Рош и проповедовал атеизм перед огромной паствой. Вскоре после этого Робеспьер заставил Национальный конвент провозгласить следующую декларацию: «Французский народ признает Верховное Существо и бессмертие души». МОНВЕЛЬ задрожал; и вероятно, что если бы этот кровавый тиран не был свергнут, атеистический проповедник сошел бы с кафедры только для того, чтобы взойти на эшафот.

СЕН-ПРИ. У него нет постоянного амплуа. Иногда он играет роли королей, иногда любовников; но ни в чем не преуспевает. Он был бы очень красивым мужчиной, если бы можно было быть таковым с лицом, лишенным выражения. Природа дала ему сильный, но пустой голос; и он декламирует так холодно, что заставляет публику зевать, и, кажется, иногда зевает сам. Когда он хочет проявить теплоту, он кричит и утомляет слух без милосердия.

НОДЕ. Этот человек, который велик только ростом, оставил звание сержанта во Французской гвардии, чтобы стать плохим актером. В характере королей он теперь едва ли появляется, кроме как для того, чтобы изображать тиранов. Он очень холоден и говорит в нос, как капуцинский монах, что принесло ему прозвище Преподобный отец НОДЕ.

Первые роли или главные любовники в трагедии. ТАЛЬМА и ЛАФОН.

ТАЛЬМА. Великая репутация, которую обстоятельства и его друзья дали этому актеру, вероятно, сделала его знаменитым в Англии. Его рост и его голос (который на театральном языке называется органом), казалось бы, должны квалифицировать его только для ролей jeunes premiers, о которых я скажу больше позже. Соответственно, он дебютировал в этом амплуа около пятнадцати или шестнадцати лет назад. Не будучи блестящими, его первые появления были успешными, и он был принят на испытательный срок. Вскоре он заставил заметить себя правильностью своего костюма. Но что приковало внимание к ТАЛЬМА, так это роль Карла IX, которую он играет в одноименной трагедии. В беспорядках, к которым привела эта пьеса в 1790 году, ТАЛЬМА фигурировал как патриот. Поссорившись с комедиантами, которые плохо с ним обращались и больше не давали ему никаких ролей, кроме ролей конфидентов, он был ангажирован в новый Французский театр на улице Ришелье, где ему предложили исполнять персонажей, которые ему больше всего нравятся, то есть лучших в каждой пьесе. Таким образом, его видели попеременно изображающим молодых принцев, героев и тиранов.

ТАЛЬМА теперь сведен к ролям старого репертуара. Персонажи, которых он в настоящее время представляет, — это Цинна в одноименной трагедии КОРНЕЛЯ, Орест в «Андромахе» РАСИНА, Нерон в «Британнике» того же автора, Эдип в одноименной трагедии ВОЛЬТЕРА и Файель в «Габриэль де Вержи» ДЮ БЕЛЛУА, Орест в «Ифигении в Тавриде» ГИМОНА ДЕ ЛА ТУША и Эгист в «Агамемноне» ЛЕ МЕРСЬЕ. ТАЛЬМА играет также много других ролей, но в них он не представляет собой ничего значительного. Он питал большое отвращение к старым пьесам, и пока он сохранял свое влияние в театре, очень немногие, если вообще какие-либо, исполнялись. На самом деле, есть много таких, в которых он ниже посредственности.

Вы, конечно, ожидаете, что я скажу вам, что составляет талант этого исполнителя. Он мал ростом, худощав и довольно плохо сложен; его руки и ноги кривые, что он старается скрыть полнотой своих одежд. У него прекрасные глаза, и черты лица правильные, но слишком тонкие для перспективы театра. Он давно принял античную прическу и способствовал тому, чтобы она вошла в моду. Он отличился в Париже тем, что носил одежду странной формы. Как актер, он не обладает благородством манер, и нередко его жесты неуклюжи. Его осанка всегда неграциозна, хотя он часто пытается имитировать позу античных статуй; но даже тогда он представляет лишь карикатуру. Его лицо имеет мало или совсем не имеет выражения, за исключением моментов ярости или ужаса. При изображении последнего чувства все способности его души кажутся поглощенными; однако, хотя его рассеянность кажется полной, есть своего рода глупость, смешанная с его оцепенением, которую некоторые принимают за правду и которая гораздо более заметна в остальных его персонажах. В ярости он тигр, терзающий свою добычу, и иногда можно было бы поверить, что слышишь, как это животное переводит дыхание. ТАЛЬМА никогда не выражал хорошо нежное, благородное или возвышенное чувство. Его душа не может быть ни смягчена, ни возвышена; и чтобы произвести эффект, он должен быть в ужасе или в ярости; но тогда он производит большое впечатление на большинство публики. Его речь медленная, измельченная и разбитая на слоги. Его голос пустой; но в моменты ярости он силен, хотя и не обладает значительным объемом. Его обычно упрекают в недостатке чувствительности: я думаю, однако, что упорным трудом он мог бы изобразить чувство; ибо я слышал, как он довольно удачно передавал тонкие пассажи. Его обвиняют здесь в том, что он принял английский стиль игры, хотя, насколько я могу судить, без всяких оснований. Как бы то ни было, он провел раннюю часть своей юности в Лондоне, где проживает его отец, занимающийся профессией дантиста. Сыну сейчас может быть около тридцати восьми лет.

ТАЛЬМА сохраняет репутацию ревностного сторонника революции; но я с уверенностью могу сказать, что он никогда никому не причинил вреда и с ужасом относился к убийствам, которые оставили неизгладимое пятно на этом событии. Он был тесно связан с депутатами, называемыми жирондистами или бриссотинцами, которые погибли на эшафоте после того, как их партия была побеждена 31 мая 1793 года партией свирепых монтаньяров. Последние горячо упрекали ТАЛЬМА в том, что в 1792 году, после отступления пруссаков, он дал праздник или грандиозный ужин знаменитому ДЮМУРЬЕ, с которым они начинали ссориться и которого обвиняли в измене за то, что он не взял короля Пруссии в плен. Отвратительный МАРАТ, как мне сказали, пошел навестить этого генерала у ТАЛЬМА, где компания приняла его очень высокомерно, а когда он ушел, актер ДЮГАЗОН, будучи горячим революционером, в шутку притворился, что очищает комнату, сжигая сахар в жаровне. Всего этого было более чем достаточно для осуждения революционным трибуналом; и ТАЛЬМА, будучи ненавидимым РОБЕСПЬЕРОМ, по всей вероятности, был бы передан этому трибуналу, если бы не защита ДАВИДА, знаменитого художника, который советовался с ним о том, чтобы изменить форму одежды французского народа. Во время всего господства террора ТАЛЬМА и его жена жили в постоянном страхе перед эшафотом.

ЛАФОН. ТАЛЬМА царствовал и владел первым распределением ролей. Из них он играл то, что ему подходило, и отвергал то, что ему не нравилось, когда около года назад в том же амплуа появился молодой актер довольно высокого и хорошо сложенного роста, которого природа, кроме того, одарила приятным лицом и довольно хорошим голосом. Он играл в провинциальных театрах; но чтобы преодолеть любое препятствие, которое могло быть противопоставлено его дебюту, он стал учеником ДЮГАЗОНА, актера комедии, и, что более странно, того, кто чаще был шутом, чем комедиантом. Последний, однако, как говорят, обладает знанием стиля игры актеров, которые тридцать лет назад украшали французскую сцену, и, следовательно, может быть способен дать хороший совет.

Благодаря этой мощной защите ЛАФОН преодолел все трудности. Этот актер впервые появился в роли Ахилла в трагедии «Ифигения в Авлиде» РАСИНА. Он не был Ахиллом Гомера, или даже Ахиллом пьесы, или, в лучшем случае, он представлял его в миниатюре. Однако его дикция, в целом правильная, его игра, некоторая грация и, прежде всего, усталость и скука, которые ТАЛЬМА внушал многим зрителям, обеспечили этому сопернику решительный успех. Как принято в таких случаях, газеты разделились во мнениях. Большинство высказалось за ЛАФОНА, и никто из противоположной стороны не отозвался о нем неблагоприятно. Не так было с ТАЛЬМА. Некоторые судили его сурово, называя его отвратительным актером, в то время как другие одаривали его эпитетом «возвышенный», который в наши дни почти не имеет значения; настолько он расточается на самых посредственных исполнителей. Этот пример доказывает факт; ибо если ТАЛЬМА и достиг возвышенного, то это возвышенное с рынка.

Эти два соперника могли бы жить в мире; роли, которые подходят одному, абсолютно не подходят для талантов другого. ТАЛЬМА требует только сосредоточенной ярости, чувств ненависти и мести, которые, безусловно, принадлежат трагедии, но которые не должны выражаться так, как если бы они исходили из уст низкого человека, недостойного фигурировать в действии такого рода; а ЛАФОН мало пригоден для каких-либо других, кроме грациозных ролей, граничащих с рыцарством или романтикой. Его лучший персонаж — Ахилл. Я также видел, как он исполняет, если не в манере, поистине трагической, то, по крайней мере, весьма удовлетворительно, Родриго в «Сиде» КОРНЕЛЯ и роль Танкреда в одноименной трагедии ВОЛЬТЕРА. ЛАФОН получает предпочтение перед ТАЛЬМА в характере Оросмана в трагедии «Заира»; характер, который является пробным камнем актера. Не то чтобы он преуспевал в нем. У него нет выразительного лица, достоинства, тона власти, энергии и крайней чувствительности, которые характеризуют эту роль. Он не султан, который приказывает. Он, если хотите, молодой приказчик, очень влюбленный, немного ревнивый, который сердится и снова становится добродушным; но, по крайней мере, он не свирепое существо, как ТАЛЬМА представляет Оросмана в моменты ярости и страсти, или бесчувственное в тех, которые требуют чувствительности.

ЛАФОНУ иногда ставят в упрек напыщенный и напыщенный тон. Чувствуя, что ему недостает необходимых способностей, он форсирует голос, что вредит правде, а без правды нет театральной иллюзии. Природа предназначала его для ролей молодых любовников, о которых я вскоре расскажу. Его черты лица слишком утонченны, выражение лица недостаточно гибкое, а фигура слишком мало напоминает героя для великих персонажей. Но когда он впервые появился, в этом амплуа была вакансия, а в другом — нет.

Jeunes Premiers, или роли молодых любовников. СЕН-ФАЛЬ, ДАМА и ДЮПОН.

СЕН-ФАЛЬ. Этот исполнитель, которому уже за сорок пять, никогда не обладал внешностью, достаточно яркой, чтобы вскружить голову юным принцессам. Все в его облике заурядно, а игра поистине гротескна. Однако не так давно он часто срывал аплодисменты благодаря большой аффектации чувственности и сценическому трюку, который заключается в издавании громких, резких и хриплых звуков после того, как другие едва слышно произносят свои реплики. Кроме того, у него лишь тривиальная или бурлескная манера игры, и нет ни достоинства, ни грации в его осанке или жестах.

ДАМА. Он намного моложе СЕН-ФАЛЯ, но его походка и манеры вульгарны. Ему не занимать пылкости, но все это портит самая заурядная манера игры. Он впервые выступал в театрах на бульварах и никогда не сможет забыть уроки, которые усвоил в той школе. С ним происходит то же, что и с кроликами, о которых упоминает БУАЛО в одной из своих сатир, где он описывает плохой обед:

«-------- et qui, nés dans Paris, Sentaient encore le chou dont ils furent nourris».

Драма — это жанр, в котором ДАМА преуспевает лучше всего. Есть одна пьеса, в частности, «Французский Ловелас», где он играет обойщика с улицы Сен-Антуан, которому только что наставил рога молодой герцог Ришелье. Эту роль он исполняет с большой правдой и avec rondeur, как выражаются здесь критики, чтобы обозначить прямоту. Но ДАМА не менее бездарен в комедии, чем в трагедии.

ДЮПОН. Этот молодой актер, обладающий весьма хрупким телосложением, никогда не имел того, что мы называем большими способностями на сцене; а недуг языка вызвал у него большие трудности с артикуляцией. Не обладая благородным видом, он имеет нечто отличительное в манерах. Его дикция правильна, но упомянутый дефект сделал его неприятным для публики, которая довольно грубо это демонстрирует, хотя иногда он и срывал с их стороны громкие аплодисменты.

После всех упомянутых мною актеров идут конфиденты — скучная и бестолковая группа, из которых только один заслуживает упоминания, не как актер, а как автор. Это ДЮВАЛЬ. Он написал ту милую комическую оперу под названием «Узник», а также «Дом на продажу» и несколько драм, среди которых нельзя забыть «Французского Ловеласа, или Юность герцога де Ришелье», пьесу, о которой говорилось выше.

20 января, продолжение.

Далее следуют дочери Мельпомены, или те героини, которые занимают самое видное место в трагедии.

Характеры королев. Госпожи РАКУР и ВЕСТРИС.

Мадемуазель РАКУР. Никогда дебют не наделал столько шума, как дебют этой актрисы, которая впервые появилась на французской сцене около тридцати лет назад, когда ей было, должно быть, шестнадцать или семнадцать лет. Она была ученицей мадемуазель КЛЕРОН, у которой была многочисленная партия, состоящая из энциклопедистов, французских академиков и почти всех литераторов Парижа. Рвение ее друзей, молодость, высокий рост и внешность дебютантки заменили талант; и ее наставница записала в своих мемуарах, что все ее труды пропали даром. Успех мадемуазель РАКУР, однако, был таков, что, как говорят, несколько человек были раздавлены насмерть у дверей театра. Что усилило энтузиазм в пользу молодой актрисы, так это то, что ей приписывали репутацию добродетели, столь же великую и заслуженную, как и репутацию таланта. Ее отец объявил в общественном фойе, что вышибет ей мозги, если заподозрит ее в малейшей интрижке. Он не сдержал своего слова. К тому же хорошо известно, что его дочь всегда старалась вести себя так, чтобы бросить вызов даже предвидению ревности. Поскольку ее склонность не оставляла ей того ресурса, к которому обычно прибегают женщины ее профессии, а ее расходы были значительны, ее долги росли; и, чтобы избежать преследования кредиторов, она нашла убежище в Германии со своей нежной подругой, мадемуазель СУК, которая впоследствии стала любовницей покойного короля Пруссии. Они обе путешествовали по этой стране, и о них ходит тысяча слухов, порочащих их честь; но самые позорные из них, как говорят, беспочвенны. Покровительство королевы Франции, которая неоднократно оплачивала ее долги, в конце концов вернуло ее в «Комеди Франсез». Такое легкомысленное поведение нанесло немалый вред этой несчастной принцессе, которую я упоминаю с беспокойством по такому случаю.

Рост мадемуазель РАКУР колоссален, и когда она появляется, у нее очень внушительный вид. Лицо ее, однако, не столь благородно; у нее маленькие глаза, а черты лица не обладают той гибкостью, которая необходима для выражения движения страстей. Ее голос раньше был очень полным в среднем регистре разговорной речи; но он казался голосом мужчины. Когда вы слышали его впервые, вы думали, что в страстных фразах она сейчас прогремит; но, напротив, она переходила на очень широкий фальцет, который составлял самый странный контраст с глухими звуками, предшествовавшими ему. Этот дефект, возможно, сегодня несколько менее заметен; но голос этой актрисы стал хриплым, как у людей, часто употребляющих крепкие спиртные напитки. Дикция мадемуазель РАКУР в целом точна и правильна; ибо признано, что она обладает умом; однако, поскольку у нее нет ни теплоты, ни чувственности, она почти не производит никакого эффекта. Аплодисменты чаще всего разражаются, когда она появляется; но, хотя они и получены, она никогда не трогает чувств зрителя, никогда не достигает его сердца, даже в тех ролях, где она имела наибольший успех. Роль Медеи, в которой она начала восстанавливать свою угасающую репутацию, была не лучше прочувствована и не лучше выражена. Успехом, которого она в ней добилась, она была обязана лишь мантии волшебницы, жезлу и сценическому трюку, который заключается в том, чтобы наклониться, а затем выпрямиться во весь рост в тот момент, когда она обращается к солнцу. В сцене Медеи с детьми, душераздирающей и страшной сцене, не было ничего, кроме сухости и полного отсутствия всякого материнского чувства.

Роли королев, которые исполняет мадемуазель РАКУР, — это первое амплуа в театре. Оно состоит из ролей матерей и нескольких ролей разъяренных или страстных любовниц. В произведениях КОРНЕЛЯ главные из них — Клеопатра в «Родогуне» и Корнелия в «Смерти Помпея». У РАСИНА — роли Аталии и Федры в одноименных трагедиях, Агриппины в «Британнике», Клитемнестры в «Ифигении в Авлиде» и Роксаны в «Баязете». У ВОЛЬТЕРА — роли Меропы и Семирамиды; и, наконец, роль Медеи в трагедии ЛОНЖПЬЕРА.

Как и все артисты, принадлежащие к «Театр Франсэ», мадемуазель РАКУР была заключена в тюрьму во время господства террора. Патриоты того времени питали к ней большую неприязнь, и утверждают, что у Робеспьера было сильное желание отправить ее на гильотину. Когда она вновь появилась на сцене, публика компенсировала ее страдания, и этим обстоятельством она обязана довольно двусмысленной репутации, которой пользуется с тех пор.

Госпожа ВЕСТРИС. Хотя она очень долго была на парижской сцене, эта актриса прославилась только благодаря знаменитой ссоре, которая произошла у нее двадцать лет назад с мадемуазель СЕНВАЛЬ-старшей. Благодаря мощному покровительству маршала де ДЮРА, ее любовника, она одержала верх над своей грозной соперницей, которая, однако, имела на своей стороне публику и возвышенность своего таланта. Эта ссора возникла из-за того, что госпожа ВЕСТРИС хотела вырвать у мадемуазель СЕНВАЛЬ роли, на которые та была ангажирована. Мемуары, написанные нескромным другом в пользу последней, которые она не постыдилась опровергнуть и в которых не пощадили двор, стали причиной ее изгнания из столицы посредством lettre de cachet. Публика, узнав о ее изгнании, громко требовала мадемуазель СЕНВАЛЬ. Высшие власти не обратили на это никакого внимания, и караул в театре был утроен, чтобы обеспечить госпоже ВЕСТРИС возможность исполнить свою роль. Тем не менее, всякий раз, когда она появлялась, публика осыпала ее шиканьем, стонами и проклятиями. Все это она встречала с бесстыдством, которое заставляло их удваиваться. Но, поскольку все волнения со временем утихают, госпожа ВЕСТРИС осталась хозяйкой сцены; в то время как мадемуазель СЕНВАЛЬ путешествовала по провинциям, где несправедливость двора по отношению к ней вызывала не меньше сожаления, чем превосходство ее таланта вызывало восхищение.

Госпожа ВЕСТРИС была довольно красива, и это объясняет всю тайну. У нее, прежде всего, была прекраснейшая рука, и она уделяла немалое внимание своему туалету. Она исполняет свои роли с терпимой правильностью, но ее тон тяжел и зауряден. Та небольшая теплота, с которой она оживляет своих персонажей, является продуктом усилия; ибо она не обладает ни энергией, ни чувством. Ее жесты соответствуют ее игре, и у нее нет достоинства в осанке. В настоящее время она редко появляется на сцене, что избавляет ее от унижения быть освистанной. Она теперь стара, и политические взгляды тех, кто чаще всего посещает театры, настраивают их против нее.

Хотя двор действительно взял на себя обязательство покровительствовать ей, госпожа ВЕСТРИС первой предала своих благородных покровителей. В период революции она покинула старую «Комеди Франсез», забрав с собой ДЮГАЗОНА, своего отца, и ТАЛЬМА, и основала нынешний театр, названный «Театр де ла Репюблик». За ней последовали и несколько авторов; ибо, будучи не в силах скрыть от себя посредственность своих талантов, особенно в тех ролях старых пьес, которые исполнялись другими актрисами гораздо лучше, она способствовала представлению новых пьес, в которых ей не приходилось опасаться никакого унизительного сравнения. Главными из этих авторов были ЛАГАРП, ДЮСИ и ШЕНЬЕ. Последний, который, кроме того, знаменит как член Национального конвента и других законодательных собраний, сочинил трагедию «Карл IX», в которой госпожа ВЕСТРИС, играя роль Екатерины Медичи, имела обыкновение, как мне говорят, выпячивать нижнюю губу à l'Autrichienne, чтобы вызвать сравнения, оскорбительные для несчастной Марии-Антуанетты.
Характеры принцесс. Госпожи ФЛЁРИ, ТАЛЬМА, БУРГУЭН и ВОЛЬНЕ.

Мадемуазель ФЛЁРИ. У нее больше нет ни молодости, ни красоты, а ее таланты как актрисы вполне соответствуют ее личной привлекательности. Она декламирует с рассудительностью, но почти всегда с вялостью, и выдает недостаток теплоты. К тому же ее способности угасли. Однако она иногда демонстрирует энергичные вспышки настоящей трагической правды; но они заимствованы, и утверждают, не без основания, что мадемуазель СЕНВАЛЬ-старшая (которая до сих пор жива) была так любезна, что одолжила их ей.

Госпожа ТАЛЬМА. Этим именем она обязана разводу, вырвав ТАЛЬМА у его первой жены, пожилой женщины, которая разорилась ради него, или которую разорил он. Она бросила своего первого мужа, учителя танцев по фамилии ПЕТИ, чтобы жить под более чем дружеским покровительством мадемуазель РАКУР. Госпожа ТАЛЬМА некрасива и сейчас уже увядает. Она играет трагедию, комедию и драму; но не имеет настоящего таланта, кроме как в последнем жанре. В первом ей не хватает благородства и энергии. Ее дикция монотонна. Ей в похвалу говорят, что у нее «слезы в голосе». Я полагаю, что у нее редко бывают слезы в глазах, и что эта чувствительность, которую некоторые готовы ей приписать, исходит не от сердца. В комедии она хочет принять кавалерскую и смелую манеру, вошедшую в моду благодаря мадемуазель КОНТА. Эта манера отнюдь не подходит госпоже ТАЛЬМА, у которой нет ни элегантности в фигуре, ни оживления в чертах лица. В драме ее недостатки исчезают, а достоинства остаются. Она тогда действительно интересна, и ее усилия понравиться вознаграждаются аплодисментами публики.

Мадемуазель БУРГУЭН. Что касается этой молодой леди, то мощное покровительство служит ей вместо таланта; ибо она красива. Она упорствует в игре трагедии, что не является ее сильной стороной. В комедии она выглядит выигрышно.

Мадемуазель ВОЛЬНЕ. Это совсем молодая девушка. Все, что она говорит, звучит плаксивым тоном, и, что еще хуже, она, кажется, не понимает того, что говорит. В ролях, которые она исполняла поначалу, она была очень успешна, но сегодня уже нет.

Характеры конфиденток. Госпожи СЮЭН и ТЕНАР.

Есть только две, заслуживающие внимания. Одна — госпожа СЮЭН, которая, безусловно, оправдывает свою репутацию рассудительной женщины; ибо у нее самая правильная дикция из всех исполнителей, принадлежащих к «Театр Франсэ»; но она в преклонных годах, и публика часто обращается с ней грубо. Другая конфидентка — мадемуазель ТЕНАР, которая играла роли принцесс в этом театре с частичным успехом.

Есть также другие конфидентки, о которых не стоит упоминать.

Я завершу этот отчет о трагиках, принадлежащих к «Театр Франсэ», заметив, что революция, как говорят, придала новый поворот уму и характеру французских женщин; и успех, которого несколько актрис в наши дни добиваются на драматическом поприще, в жанре трагедии, приводится в поддержку этого мнения. В течение ряда лет, как было замечено, Мельпомена, казалось, возложила диадему на голову мадемуазель РАКУР, и эта трагическая королева, вероятно, поседела бы в королевских одеждах, если бы революция не придала ее полу степень энергии, достаточную для того, чтобы они могли оспаривать ее империю. Женщины здесь видели так много примеров жестокости за последние десять или двенадцать лет, они участвовали, более или менее прямо, в порядке вещей, столь полном трагических событий, что те из них, кто чувствует склонность к сцене, оказываются, как следствие, предрасположены выступать в трагедии.

Сноска 1: «Фенелон» больше не ставится. Это очень плохая трагедия Шенье.

Сноска 2: Есть актеры — члены Национального института. МОНВЕЛЬ принадлежит к классу литературы и изящных искусств.

Сноска 3: Несмотря на дурные последствия, которые могли бы возникнуть от такой доктрины, гораздо более опасной для общества, чем кинжалы сонмища убийц, оказывается, что, когда тех актеров, которых называли террористами или сторонниками террора, преследовали, МОНВЕЛЯ не тронули.

Сноска 4: У него есть множество восторженных поклонников его таланта.

Сноска 5: Именно ТАЛЬМА французы обязаны той точности костюма, которой сегодня восхищаются в театрах Парижа, особенно в новых пьесах. Житель самой отдаленной страны мог бы поверить, что находится на своей родине; и если бы древний грек или римлянин ожил, он мог бы вообразить, что мода его дня не претерпела никаких изменений.

Сноска 6: Ее сюжет — резня в день святого Варфоломея.

Сноска 7: Он носит коротко стриженные волосы и без пудры.

Сноска 8: Однажды вечером в опере г-н ДЕ ДЮРА властно завладел ложей, нанятой на вечер другим лицом. Последний, опасаясь его власти, но в то же время желая заклеймить его, сказал: «Не тот, кто взял Минорку, не тот, кто взял это место или то, человек, на которого я жалуюсь, никогда в жизни ничего не брал, кроме моей ложи в опере!»

Сноска 9: У всех принцев и принцесс Дома Австрии очень выступающая нижняя губа.

Сноска 10: Пример мадемуазель БУРГУЭН и ВОЛЬНЕ доказал, что первоклассные таланты не являются необходимыми для того, чтобы быть принятой в «Театр Франсэ» в качестве трагической королевы или принцессы, число кандидаток быстро увеличилось. В течение последних нескольких месяцев достоинства этих дебютанток были всеобщей заботой всего Парижа. У каждой был свой наставник, и, конечно, их тщательно готовили к этому случаю.

Г-н ЛЕГУВЕ, трагический писатель, первым вывел на эту сцену мадемуазель ДЮШЕНУА, девушку лет двадцати, крайне обделенную природой. ДЮГАЗОН, актер, затем представил госпожу КСАВЬЕ, очень красивую и элегантную женщину. Наконец, мадемуазель РАКУР представила свою ученицу, мадемуазель ЖОРЖ ВЕЙМЕР, молодую девушку совершенной красоты. Мадемуазель ДЮШЕНУА играла Федру в одноименной трагедии РАСИНА семь раз подряд. Она, безусловно, проявила подобие чувствительности и, несмотря на недостатки своей внешности, произвела такой эффект на чувства развращенной парижской молодежи своим сладострастным поведением в сцене, где Федра объявляет о своей непреодолимой страсти к своему пасынку Ипполиту, что ее успех был полным. Какое еще доказательство можно привести порочности вкуса мужской части аудитории? Она также исполняла Семирамиду, Дидону и Гермиону; но в первых двух персонажах она выдала свою несостоятельность. Следующей, кто вступил в борьбу, была госпожа КСАВЬЕ. На своем дебюте в «Семирамиде» она была благосклонно принята публикой; но впоследствии, решив играть Гермиону, сторонники мадемуазель ДЮШЕНУА собрались в таком количестве, что составили явное большинство в театре. Не довольствуясь тем, что прерывали госпожу КСАВЬЕ и освистывали ее со сцены, они поджидали ее у дверей театра и осыпали самыми грубыми оскорблениями и проклятиями. Наконец появилась мадемуазель ЖОРЖ ВЕЙМЕР. Предупрежденные позорным поведением «дюшенистов» (как их называют) по отношению к госпоже КСАВЬЕ, комедианты, выпустив большое количество контрамарок, сумели опередить их и получить большинство, особенно в партере. Мадемуазель ЖОРЖ дебютировала в роли Клитемнестры и была хорошо принята. Ее красота вызвала энтузиазм и произвела удивительную перемену в общественном мнении. Сыграв несколько ролей, в которых мадемуазель ДЮШЕНУА либо провалилась, либо боялась появиться, она наконец решилась соперничать с ней в роли Федры. На первом представлении пьесы мадемуазель ЖОРЖ добилась лишь частичного успеха; но на втором она была удачливее. Последствия, однако, едва не оказались поистине трагическими. «Дюшенисты» и «жоржисты» заняли свои посты: одни на правой стороне партера, другие — на левой. Когда мадемуазель ЖОРЖ вызвали после спектакля, и она вышла вперед, чтобы получить аплодисменты, первая партия освистала ее, когда последняя набросилась на них, завязалась общая драка. Был введен караул, чтобы разнять сражающихся; но «дюшенисты» были разбиты; и, будучи агрессорами, многие из них были отправлены в тюрьму. Первый консул присутствовал на этом представлении; однако его присутствие не оказало никакого влияния на сдерживание насилия этих драматических фракций.

С тех пор мадемуазель ДЮШЕНУА и ЖОРЖ были приняты в труппу «Театр Франсэ». Госпожа КСАВЬЕ вернулась в провинцию.

ПИСЬМО LV.

Париж, 22 января 1802 года.

Наблюдение, которым я закончил свое последнее письмо, могло бы объяснить, почему поклонники Талии получают так мало прибавления к своему числу; в то время как число поклонников Мельпомены ежедневно растет. Теперь я перейду к исследованию достоинств первых в «Театр Франсэ».

КОМЕДИЯ.

Роли благородных отцов. ВАНОВ и НОДЕ.

ВАНОВ. Этот актер несколько более терпим в комедии, чем в трагедии; но в обоих он очень монотонен и оправдывает строки, примененные к нему современным сатириком, г-ном ДЕПАЗОМ:

«VANHOVE, plus heureux, psalmodie à mon gré; Quel succès l'attendait, s'il eût été Curé!»

НОДЕ. Я уже говорил, что преподобный отец НОДЕ, как его называют, играл роли тиранов в трагедии. Никогда тиран не казался таким безобидным. Как и ВАНОВ в комедии, он не встречает ни порицания, ни аплодисментов со стороны публики.

Первые роли, или главные любовники, в комедии. МОЛЕ, ФЛЁРИ и БАПТИСТ-старший.

МОЛЕ. При этом имени я вздыхаю. Возможно, вы вообразили, что дурное настроение или каприз до сих пор направляли мое перо; но, если бы я мог похвалить талант МОЛЕ так, как он того заслуживает, вы бы отказались от этого мнения.

МОЛЕ дебютировал в «Комеди Франсез» около сорока пяти лет назад. Он имел некоторый успех; но поскольку парижская публика тогда не становилась энтузиастами в пользу простых новичков, его отправили в провинцию для приобретения практики. По истечении двух или трех лет он вернулся и был принят играть роли молодых любовников в трагедии и комедии. Он не обладал всем благородством, необходимым для первого упомянутого амплуа; но у него была теплота и изысканная чувствительность. Одним словом, он держался на своем месте рядом с мадемуазель ДЮМЕНИЛЬ и ЛЕКЕНОМ, двумя величайшими трагиками, когда-либо украшавшими французскую сцену. Долгое время он был знаменит в ролях petits-maîtres, в которых блистал своей живостью, легкостью и грацией.

Этот актер был амбициозен в своей профессии. Хотя ему аплодировали, и, возможно, больше, чем ЛЕКЕНУ, он прекрасно понимал, что не производит таких великих, таких ужасных эффектов; и он способствовал введению драмы, которая представляет собой смесь трагедии и комедии. Но те, кто больше всего ненавидит плаксивый стиль этого вида композиции, вынуждены признать, что МОЛЕ был очарователен в роли Сен-Альбена в «Отце семейства» ДИДРО.

БЕЛЬКУР умер, и МОЛЕ взял первые роли в комедии, за исключением нескольких тех, в которых преуспел его предшественник, чьим величайшим достоинством, как я понимаю, был вид благородный и внушительный в высшей степени. Поскольку это был величайший недостаток МОЛЕ, он старался восполнить его некоторым совершенством. У него не было нужды прибегать к искусству. Ему было достаточно хорошо использовать дары, которыми его одарила природа. Хотя ему уже под семьдесят, никто не выражает любовь с большей красноречивостью (ибо звуки тоже имеют свою), или с большим очарованием и огнем, чем МОЛЕ. В четвертом акте «Мизантропа» он восхищает и покоряет аудиторию, когда, осыпав Селимену упреками, рисует ей любовь, которой он воспламенен. Но это чувство — не единственное, в выражении которого МОЛЕ превосходит всех.

В «Филинт Мольера», который также носит название «Продолжение Мизантропа» и в котором ФАБР Д'ЭГЛАНТИН представил контраст между эгоистом и человеком, который жертвует своим интересом ради интереса своих ближних, МОЛЕ изливает все негодование добродетели с теплотой, правдой и даже благородством, которые в наши дни принадлежат только ему одному. Короче говоря, он исполняет эту роль, в которой слово «любовь» не упоминается ни разу, с совершенством, которое он поддерживает от первой строки до последней.

В пятом акте «Расточителя» (комедия ДЕСТУША), когда он видит себя покинутым своими товарищами по удовольствиям и думает, что покинут и своей любовницей, выражение его горя настолько естественно, что вы воображаете, будто видите слезы, катящиеся из его глаз. В моменты, когда он изображает любовь, его голос, который временами бывает несколько резким, смягчается, понижает свой тон и (если я могу так выразиться) идет на поиски его сердца, чтобы извлечь из него большую гибкость и чувство. Эффект, который он производит, неотразим и универсален. По всему залу строжайше, но с сочувствием соблюдается глубочайшая тишина; так велико опасение потерять хоть один монослог в эти интересные моменты, которые всегда кажутся слишком короткими. За этой тишиной следуют крики одобрения и взрывы аплодисментов. Я никогда не знал ни одного исполнителя, который командовал бы подобным, кроме мадемуазель СЕНВАЛЬ-старшей.

Ни в одном персонаже, которого играет МОЛЕ, он никогда не упускает возможности заслужить аплодисменты; но есть один, прежде всего, который бесконечно добавил к его репутации. Это роль «Старого холостяка» в одноименной комедии КОЛЕНА Д'АРЛЕВИЛЯ, которую он олицетворяет с добродушной откровенностью, видом праздности и апатии, и в то же время грацией, которая приведет в отчаяние любого, кто рискнет взяться за эту роль после него. Видя его в ней, едва можно поверить, что это тот же человек, который с такой теплотой и чувством передает роль Альцеста в «Мизантропе» и в «Продолжении Мольера»; но МОЛЕ, черпая свой талант из природы, разнообразен, как и она.

Обласканный женщинами, общаясь с самыми любезными особами как двора, так и города, и, короче говоря, боготворимый публикой до революции, ни один исполнитель не вел более приятной жизни, чем МОЛЕ. Однако он не был проскрибирован из-за нее, и это была его вина. Не будучи заключенным в тюрьму, как другие актеры старой «Комеди Франсез», он не участвовал в их триумфе по их возвращении, и даже потребовался весь его талант, чтобы удержаться на своем месте; но, поскольку кажется, что никакой серьезной ошибки нельзя было поставить ему в вину, и поскольку все забывается в ходе событий, он возобновил часть своего влияния. Я закончу эту статью или панегирик, называйте как хотите, заметив, что всякий раз, когда МОЛЕ уйдет из «Театр Франсэ», а его возраст исключает обратную надежду, лучшие репертуарные пьесы больше не смогут быть сыграны.

ФЛЁРИ. Человек не может быть комедиантом вопреки Талии, как и поэтом вопреки Минерве. Этому ФЛЁРИ дает доказательство. Этот актер обязан революции репутацией, которой он сейчас пользуется; но что странно, это не за то, что он показал себя другом этого великого политического потрясения. Природа сделала для него мало. Его внешность заурядна; лицо сурово; голос хрипл; а дикция затруднена; настолько, что он говорит, только разбивая свои слоги. Заикающийся любовник! МОЛЕ, правда, иногда предавался своего рода заиканию, но оно соответствовало моменту, а не когда ему нужно было выразить пыл любви. Любовник, такой, каким он представлен нам во всех французских комедиях, — это существо, высоко обласканное Природой, а ФЛЁРИ показывает его лишь как сильно ею обделенного. Большое количество самоуверенности и привычка к сцене, теплота, которая исходит только от головы, и своего рода искусство маскировать свои недостатки, с ним заменяют талант. Хотя от природы очень тяжеловесный, он стремится казаться легким и воздушным в ролях petits-maîtres, и его великое средство успеха состоит в том, чтобы поворачиваться на каблуке. Он был рассчитан на игру «гримов» (что я скоро объясню), и он доказывает эту истину в маленькой комедии «Два пажа», взятой из жизни короля Пруссии, великого Фридриха, чьей карикатурой он является живой моделью. Он хотел играть главные роли, роли МОЛЕ, и он полностью провалился. Он рискнул появиться в «Непостоянном», в котором МОЛЕ очарователен, и это было только к его позору. Будучи вынужден отказаться от этой абсурдной претензии, он теперь ограничивается новыми или второстепенными ролями, в первых из которых ему не приходится опасаться никакого унизительного сравнения, а последние не стоят того, чтобы о них упоминать.

Друзья внутри и вне театра, и дух партии, однако, ввели ФЛЁРИ в моду. Он, несомненно, сохранит свою популярность; ибо в Париже, когда человек однажды получил имя, он может обойтись без таланта:

«Des réputations; on ne sait pourquoi!»

говорит ГРЕССЕ, поэт, в своей комедии «Злодей», говоря о тех, которые приобретаются в столице Франции.

БАПТИСТ-старший. Если бы не революция, он тоже, по всей вероятности, никогда бы не появился на «Театр Франсэ». Когда все привилегии были отменены, в Париже на улице Культур-Сен-Катрин был открыт театр, и БАПТИСТ был вызван из Руана для исполнения первых ролей. В «Робере, предводителе разбойников» и «Виновной матери», двух драмах, одна почти такая же полная невероятностей, как и другая, он имел большой успех; но в «Славном» он приобрел репутацию почти такую же гигантскую, как его рост, и такую же блестящую, как его камзол, покрытый блестками. Это была роль, в которой преуспел БЕЛЬКУР и которая уважалась даже МОЛЕ. Последний в конце концов появился в ней; но ирония, которая является основой этого персонажа, не была его талантом: однако, поскольку МОЛЕ видел двор и знал, каким образом ведут себя дворяне, у БАПТИСТА была возможность исправиться благодаря ему в роли «Славного».

Поскольку «Театр Франсэ» нуждался в исполнителе для таких персонажей, был приглашен БАПТИСТ. Представьте себе фигуру Дон Кихота, и вы получите представление о фигуре этого актера, чье лицо, однако, бессмысленно, а голос, кажется, исходит из рупора.

Jeunes premiers, или молодые любовники, в комедии. СЕН-ФАЛЬ, ДЮПОН, ДАМА и АРМАН.

Можно было бы собрать лучшее, что есть в этих четырех актерах, не создав одного идеального любовника. Я уже говорил о первых трех, которые в комедии имеют почти те же недостатки, что и в трагедии. Что касается четвертого, то он молод; но, к несчастью для него, у него нет других рекомендаций.

Персонажи «гримов», или Rôles à manteau. ГРАНМЕНИЛЬ и КОМОН.

ГРАНМЕНИЛЬ. Этот исполнитель, пожалуй, единственный, кто сохранил то, что французские критики называют la tradition, то есть традиционное знание старой школы, или стиля, в котором актеры играли раньше, и особенно во времена МОЛЬЕРА. Это было бы преимуществом для него, если бы не дефект, который не в его силах исправить; ибо что толку в точности дикции, когда оратор больше не может заставить себя услышать? И это случай с ГРАНМЕНИЛЕМ. Однако я посоветовал бы вам увидеть его в персонаже «Скупого» (в одноименной комедии МОЛЬЕРА), который подходит ему идеально. Расположившись рядом со сценой, вы могли бы ничего не потерять из правды и разнообразия его дикции, а также игры его лица, чему способствует его чрезмерная худоба и чему его острые черные глаза придают много живости.

ГРАНМЕНИЛЬ — член Национального института.

КОМОН. Он обладает тем, чего недостает его главному в этом амплуа, и немногим более. Постоянно видишь усилия, которые он делает, чтобы быть комичным, что достаточно объявляет, что он не является таковым от природы. Однако у него есть своего рода искусство, которое заключается в том, чтобы немного напрягать свою игру, не перегружая ее.

Роли слуг. ДЮГАЗОН, ДАЗЕНКУР и ЛАРОШЕЛЬ.

ДЮГАЗОН. Можно сказать много хорошего и много плохого об этом актере, и при этом быть совершенно точным. Он обладает немалой долей теплоты и комического юмора. Он играет иногда как будто по вдохновению; но чаще он чрезмерно перегружает свои роли. ПРЕВИЛЬ, который не является заурядным авторитетом, сказал о ДЮГАЗОНЕ: «Как хорошо он может играть, если он в настроении!» Он редко бывает в настроении, и когда его просят не перегружать свои роли, именно тогда он перегружает их больше всего. Не то чтобы он был избалованным ребенком публики; ибо они даже обращаются с ним иногда сурово. Правда, его упрекают за его поведение во время бурь революции. Хотя он был в преклонных годах, он стал адъютантом САНТЕРА. САНТЕР! Отвратительное имя, и почти повсеместно ненавидимое! Неужели смесь ужаса и насмешки — одна из характеристик революции? И должно ли болезненное воспоминание прерывать рассказ, который должен вызывать только веселые идеи? В своем качестве адъютанта коменданта национальной гвардии Парижа ДЮГАЗОН был направлен наблюдать за погребением несчастного Людовика XVI, и чтобы в одно мгновение уничтожить тело этого принца, чьим пенсионером он был, он приказал поместить его в слой негашеной извести. Без сомнения, ДЮГАЗОН сделал не более чем выполнил полученные им приказы; но он был виноват в том, что поставил себя в ситуацию, чтобы их получать.

Чтобы не возвращаться слишком резко к тону, который подходит статье, где я говорю об актерах, играющих комические роли, я расскажу обстоятельство, которое едва не стало трагическим в отношении ДЮГАЗОНА и которое рисует темперамент времени, когда оно произошло. Будучи автором, а также актером, ДЮГАЗОН написал маленькую комедию под названием «Умеренный». Его намерением было подавить качество, указанное в названии. Однако считалось, что он плохо обошелся со своим предметом и, в конце концов, сделал своего «умеренного» честным человеком. Вследствие этого мнения, в самый момент, когда он сходил со сцены, после того как олицетворил этого персонажа в своей пьесе, он был схвачен и отправлен в тюрьму.

ДАЗЕНКУР. Ни в каком отношении те же упреки не могут быть адресованы ему, как ДЮГАЗОНУ; но что касается искусства, можно сказать, что если ДЮГАЗОН переходит черту, ДАЗЕНКУР не доходит до нее. ПРЕВИЛЬ сказал о последнем как о комедианте: «Оставляя шутки в стороне, ДАЗЕНКУР вполне хорош». Ничего нельзя добавить к мнению этого великого мастера.

ЛАРОШЕЛЬ. Он обладает теплотой, правдой и большим комическим юмором; но иногда немного склонен перегружать свои роли. У него хорошее сценическое лицо. Кажется, что он может исполнять только не слишком длинные роли, так как его голос легко становится хриплым. Это несчастье как для него самого, так и для публики; ибо он действительно мог бы стать хорошим комедиантом.

Есть несколько второстепенных актеров в комическом жанре, таких как БАПТИСТ-младший, который исполняет свои роли простаков слишком глупым образом, и некий ДЮБЛЕН, который является официальным курьером; не говоря уже о некоторых других, чьи роли не имеют большого значения.

22 января, продолжение,

Главные женские персонажи в комедии. Мадемуазель КОНТА и МЕЗРЕ. — Госпожа ТАЛЬМА.

Мадемуазель КОНТА. Эта актриса действительно произвела революцию в театре. До ее времени существенными требованиями для ролей, которые она исполняет, были чувствительность, благопристойность, благородство и достоинство, как в дикции, так и в жестах и осанке. Эти качества не несовместимы с грацией, элегантностью манер и игривостью, также требуемыми этими персонажами, главная цель которых — заинтересовать и понравиться, которые должны лишь слегка касаться комического юмора, а не уподобляться таковому горничных, как это делает мадемуазель КОНТА. Великая кокетка, например, как Селимена в «Мизантропе», не должна быть представлена как уличная девка, ни мадам де Кленвиль в милой маленькой комедии «Пари» как жена лавочника.

Инновация, сделанная мадемуазель КОНТА, не прошла без протестов. Те строгие судьи, те хранители правил, те арбитры вкуса, короче говоря, которые долгое время имели привычку посещать театр, громко протестовали против этой новой манеры игры главных персонажей. «Это не подобает!» — восклицали они непрестанно: что означало «это не правда!» Но что могли сделать слабые протесты стариков против горячих аплодисментов молодых?

Мадемуазель КОНТА обладала очаровательной внешностью, в чем вы можете убедиться до сих пор. Она не была тогда, как сейчас, перегружена embonpoint, и, хотя была несколько склонна сутулиться, могла воспользоваться преимуществами высокого роста. Ни один из ресурсов туалета не был ею пренебрежен, и долгое время самые элегантные женщины Парижа брали тон для платьев у мадемуазель КОНТА. Кроме того, она всегда обладала тонкостью различения в своей дикции и разнообразной живостью в minutiæ своей игры. Ее голос, хотя иногда несколько резкий, не лишен приятности, но легко модулируется, за исключением случаев, когда ей необходимо выразить чувство. Неполноценность мадемуазель КОНТА в этом отношении особенно заметна, когда она играет с МОЛЕ. В очень посредственной комедии под названием «Ревнивый без любви», в конце которой муж умоляет жену простить его ошибки, МОЛЕ умудряется найти акценты столь нежные, столь трогательные; он обволакивает свой голос, так сказать, звуками столь мягкими, столь сочными и в то же время столь деликатными, что аудитория, боясь потерять малейшую интонацию, не смеет перевести дыхание. Мадемуазель КОНТА отвечает, и, хотя она должна выразить ту же степень чувства, очарование разрушено.

Осознавая, что недостаток благородства и чувствительности был большим препятствием для ее успеха, эта актриса стремилась обеспечить его, исполняя персонажей, которые не требуют этих двух качеств. Первой, которую она выбрала для своей цели, была Сюзанна в «Женитьбе Фигаро». Сюзанна — элегантная и хитрая горничная; и мадемуазель КОНТА обладала всем необходимым для хорошего исполнения этой роли. Она уступила главную роль в пьесе мадемуазель СЕНВАЛЬ-младшей, актрисе, которая была знаменита в трагедии, но никогда раньше не появлялась в комедии. По этому случаю я видел, как мадемуазель СЕНВАЛЬ играет эту неблагодарную роль с правдой, грацией, благородством, достоинством, совершенством, короче говоря, о котором в Париже еще не имели представления.

Другая роль, в которой мадемуазель КОНТА также прославилась, — это роль мадам Эврар в «Старом холостяке». Мадам Эврар — властная, хитрая и плутоватая экономка; и этой актрисе нетрудно уловить тон, подходящий для такого персонажа. Это не могло быть сделано той, кто привык к более благородной манере. Мадемуазель КОНТА не последовала импульсу Природы, которая предназначала ее для персонажей субреток; но когда она дебютировала, в этом амплуа было три или четыре женщины, не лишенные достоинств, и ей потребовалось бы много времени, чтобы пробиться через них.

Роли, которые мадемуазель КОНТА исполняет в настоящее время с наибольшим успехом, — это роли в пьесах МАРИВО; все они имеют сильное сходство, и их природу она искажает, ибо одним из ее недостатков является постоянное изменение характера, задуманного автором. Репутация, которой пользуется эта актриса, поразительна, и такая критика, как та, что я сейчас пишу, вызвала бы в Париже всеобщий ропот. Ее недостатки, правда, менее заметны в наши дни, когда наследственные титулы упразднены, а заслуги, скорее, чем манеры, возвышают людей до самых высоких постов. К тому же парижанам свойственно самонадеянное убеждение, что они никогда не могут ошибаться. Рассуждать с ними о вкусе бесполезно; невозможно заставить их взять свои слова обратно, если они однажды сказали: «Cela est charmant».

Прежде чем проститься с мадемуазель КОНТА, замечу, что в «Театр Франсэ» существует небольшая лига, которую она возглавляет. Помимо нее, в нее входят мадемуазель ДЕВЬЕН, ДАЗЕНКУР и ФЛЁРИ. Меня твердо заверяли, что выбор и прием пьес, а также дебюты исполнителей зависят исключительно от них. Поскольку никто из них не обладает всеми необходимыми качествами для своих амплуа, они стараются играть только в пьесах сомнительного рода, в которых нет ни bon ton, ни vis comica. Они избегают, прежде всего, пьес МОЛЬЕРА и РЕНЬЯРА и очень любят комедии МАРИВО, в которых господа и лакеи выражают себя и действуют почти одинаково. Унисон тогда идеален, и некоторые называют это de l'ensemble, как будто из такого смешения ролей противоположной природы может что-то получиться. Что касается новых пьес, то членам лиги нужно только «papillotage» (как называют это французы), перемежающееся аллюзиями на их собственный талант, которым публика не перестает аплодировать. Когда автор вставляет такие комплименты в свою пьесу, он может быть уверен, что ее примут, но не всегда уверен в ее успехе; ибо если почва плоха, то и ткань никуда не годится.

Мадемуазель МЕЗЕРЕ. Она из школы мадемуазель КОНТА, из которой вышли лишь слабые ученицы. Но она очень хорошенькая и обладает самыми прекрасными глазами, какие только можно вообразить. Она играет роли молодых кокеток, в которых ее примадонна больше не решается появляться. Не будучи вульгарной в манерах, нельзя сказать, что она обладает достоинством. Что касается чувствительности, то она выражает ее еще меньше, чем мадемуазель КОНТА. Впрочем, отсутствие этого чувства — недостаток, который, как говорят, ныне обычен среди французов. Действительно, если верно, что они ветрены, а это мало кто станет отрицать, то чувство, которым они обладают, не может быть долговечным.

Мадам ТАЛЬМА. Я уже говорил о ее достоинствах как комедийной актрисы, когда упоминал ее как трагическую.

Амплуа молодых любовников. Мадемуазель МАРС, БУРГУЭН и ГРО.

Мадемуазель МАРС. Она простодушно исполняет роли невинных девушек и влюбленных. У нее скромные манеры, интересное лицо, и на сцене она выглядит чрезвычайно красивой. Но она никогда не станет настоящей актрисой.

Мадемуазель БУРГУЭН. У нее есть некоторые задатки к комедии, которыми она пренебрегает, и никаких — к трагедии, в которой она стремится блистать. Я уже упоминал о ее красоте, которая является красотой хорошенькой гризетки.

Мадемуазель ГРО. Она ученица ДЮГАЗОНА и дебютировала в трагедии. Газетчики превратили ее в Мельпомену, однако ее падение было столь стремительным, что вскоре она стала едва ли не горничной при Талии.

Характерные роли или глупые матери. Мадемуазель ЛАШЕССЕНЬ и ТЕНАР.

Последнее из этих названий объясняет первое. Фактически, это амплуа состоит из характерных ролей, то есть глупых или сварливых старух, влюбленных престарелых вдов и т. д. Обычно эти роли берут на себя актрисы, ставшие слишком старыми для игры субреток; но чтобы исполнить их хорошо, требуется немалая доля комического юмора, ибо, как правило, они им насыщены. В настоящее время этот отдел можно считать вакантным. Мадемуазель ЛАШЕССЕНЬ, которая его возглавляет, очень стара и никогда не обладала необходимыми данными, чтобы исполнять их с выгодой. Мадемуазель ТЕНАР начинает дублировать ее в этом амплуа, но отнюдь не более живо и не более пленительно.

Амплуа субреток или горничных. Мадемуазель ДЕВЬЕН и ДЕБРОСС.

Мадемуазель ДЕВЬЕН. Если мадемуазель КОНТА превращает главные роли в комедии в роли горничных, то мадемуазель ДЕВЬЕН делает обратное, и по той же причине, а именно из-за отсутствия необходимых качеств для своего амплуа, таких как теплота, комическая правда и живость. Тем не менее, принимая на себя манеры светской дамы, она старается акцентировать малейшую двусмысленность; так что то, что в устах другой женщины было бы лишь игривым, в ее устах становится непристойным. Поскольку она манерна в своей игре, некоторые считают ее совершенной, и говорят также, что она очаровательна. Впрочем, она, должно быть, была очень красива.

Мадемуазель ДЕБРОСС. Публика о ней ничего не говорит, и я думаю, это все, чего она может желать.

Теперь я рассмотрел перед вами тех, кому поручено с выгодой демонстрировать драматические богатства, завещанные французской нации КОРНЕЛЕМ, РАСИНОМ, МОЛЬЕРОМ, КРЕБИЙОНОМ, ВОЛЬТЕРОМ, РЕНЬЯРОМ и т. д. Если их невозможно растратить, то, по крайней мере, их можно сейчас считать не более чем зарытым кладом. Хотя шедевры этих мастеров сцены все еще часто ставятся, и публика даже, кажется, смотрит их с большим удовольствием, чем новые пьесы, они больше не передают того электрического огня, который воспламеняет гений и (если можно так выразиться) делает его продуктивным. Великий человек может, правда, создать все сам; но есть умы, которым требуется импульс, чтобы прийти в движение. Без КОРНЕЛЯ, возможно, у французской нации не было бы РАСИНА.

Раньше люди ходили в «Театр Франсэ», чтобы услышать, так сказать, непрерывный курс красноречия, дикции и произношения. Он даже имел преимущество перед кафедрой и судом, где живость выражения была запрещена или ограничена. Многие священные и светские ораторы приходили сюда, частным или публичным образом, чтобы изучить искусство, с помощью которого великие актеры по своему желанию воздействовали на чувства аудитории и очаровывали саму их душу. Именно в «Театр Франсэ» иностранцы могли научиться хорошо произносить французский язык. Аудитория содрогалась при малейшей ошибке в произношении, допущенной исполнителем, и тысяча голосов мгновенно поправляла его. В наши дни комедианты настаивают, что только им одним принадлежит право устанавливать правила в этом вопросе, и они время от времени, кажется, соревнуются друг с другом в пренебрежении к уже установленным. Поскольку публика, возможно, слишком снисходительна, они остаются неисправленными.

Восстановит ли «Театр Франсэ» свою былую славу — вопрос, который может решить только время. Несомненно, многие люди с истинным вкусом и опытным слухом исчезли, и никто теперь не кажется склонным сказать исполнителям: «Это тот предел, которого вы должны достичь и на котором должны остановиться, если не хотите выглядеть несостоятельными или переигрывать». Но факт в том, что у них нет хорошего образца, а зрители, в общем, не знакомы с тонкостями драматического мастерства. В трагедии, действительно, я склонен думать, что в «Театр Франсэ» никогда не было такого дефицита выдающихся талантов. Когда ЛЕКЕН обрел славу, не было, как мне говорили, актеров-мужчин, которые дошли бы до его уровня, хотя многие обладали по отдельности качествами, необходимыми для этого амплуа. Однако была мадемуазель ДЮМЕНИЛЬ, ученица природы, у которой он мог научиться выражать все страсти; в то время как у мадемуазель КЛЕРОН он мог похитить все секреты искусства.

Что касается комедии, то она находится почти в таком же отчаянном положении. Тон общества и тон комедиантов могут оказывать взаимное влияние, и поскольку революция способствовала деградации игры последних, последствия могут отразиться на первом. Но здесь я должен остановиться. Добавлю лишь, что не революции следует приписывать упадок искусства, ни в трагедии, ни в комедии. Это, как я понимаю, происходит из-за интриг, которые уже долгое время вводят жалких исполнителей на сцену «Театр Франсэ», и из-за множества других причин, которые было бы слишком утомительно обсуждать или даже упоминать. Несмотря на похвалы, ежедневно расточаемые исполнителям продажным пером газетных писак, правда об этом здесь хорошо известна. Правительство пытается исправить зло, формируя учеников; но как их сформировать без хороших учителей или хороших моделей?

Сноска 1: Должно огорчать каждого поклонника достоинства и таланта известие о том, что МОЛЕ больше нет. Не так давно он отдал долг природе. Как актер, более чем вероятно, что «мы никогда не увидим подобного ему».

Сноска 2: Слово «Grim» во французском театральном языке, вероятно, происходит от «grimace», а выражение «Rôles à manteau» возникает из-за того, что персонажи, которых они представляют, — это старики, которые обычно появляются на сцене в плаще.

ПИСЬМО LVI.

Париж, 24 января 1802 г.

Среди обычаев, введенных здесь после революции, весьма распространен обычай женщин появляться на публике в мужской одежде. Чем больше полиция пытается положить конец этой экстравагантной прихоти, тем больше некоторые женщины ищут предлоги, чтобы упорствовать в ней: одна ссылается на дела, которые вынуждают ее часто путешествовать, и думает, что имеет право носить мужскую одежду, как более удобную в дороге; другая, обладающая поистине элегантной формой, одевается таким образом, потому что хочет привлечь больше внимания своей необычностью, не задумываясь о том, что, отбрасывая подобающий наряд, она теряет те женственные грации, которые являются всеобольщающими спутниками красоты. Раньше, действительно, ничто не могло больше исказить истинную фигуру женщины, чем

КОСТЮМ ФРАНЦУЗСКИХ ДАМ.

Головной убор, поднимающийся вверх на пол-ярда, казалось, помещал ее лицо почти посередине тела; ее желудок был сжат в жесткий корсет из китового уса, который затруднял дыхание и почти лишал ее возможности есть; в то время как пара громоздких фижм, помещенных на бедрах, придавала ее юбкам объем небольшого эллиптического надутого воздушного шара. Под этим странным облачением БЮФФОНУ самому было бы трудно с первого взгляда решить, к какому виду следует отнести такое женское животное. Однако это больше не загадка.

С парадом двора исчез весь этикет одежды. Избавившись от своих неуклюжих и неприглядных одеяний, женщины вскоре приняли стиль туалета, не только более выгодный для демонстрации их прелестей, но и более соответствующий современным манерам.

Как только Франция была провозглашена республикой, анналы республиканской древности были перерыты в поисках моделей женского наряда: римская туника и греческий котурн вскоре украсили плечи парижских элегантных дам; и каждая античная статуя или картина, относящаяся к тем периодам истории, была в той или иной форме принесена в жертву украшению их персон.

Эта революция в их одежде явно способствовала укреплению их конституции и придала им грудную полноту, весьма приятную, без сомнения, для любителя женских пропорций, но чрезмерное обнажение которой не может, с моральной точки зрения, быть полностью одобрено. Эти сокровища, как следствие, теперь так же обильны, как прежде были редки. Вы едва ли можете сделать шаг в Париже, не увидев чего-то подобного, что вызвало бы ваше восхищение. Многие из тех владений любви, которые при старомодной одежде считались бы равнинной местностью, теперь представляют, сквозь прозрачный креп, идеальную округлость двух сладостно вздымающихся холмиков. Как узники, бледные и обезображенные заточением, восстанавливают свое здоровье и полноту, обретая свободу, так и грудь парижских красавиц, освобожденная от корсета, испытала благотворное расширение.

В политическом свете это должно доставлять немалое удовлетворение тому, кто интересуется физическим совершенствованием человеческого вида, поскольку это способствует лучшей подготовке их к той материнской обязанности, продиктованной природой, которая в этой стране слишком долго и слишком часто доверялась ненадежному исполнению наемной кормилицы. Еще одно преимущество также проистекает из установившейся моды. Благодаря легкости их одежды, французские дамы могут теперь удовлетворять весь объем своего аппетита. Ничто не мешает желудку выполнять свои функции; ничто не парализует пружину этого важного органа. И, действительно, их нельзя упрекнуть в привередливости в этом отношении. От супа до десерта они ни на минуту не остаются в бездействии: они едят все, что есть на столе, и пьют в должной пропорции. Не то чтобы я хотел каким-либо образом намекнуть, что они пьют больше, чем необходимо или подобает. Напротив, ни одни женщины на земле не более умеренны в этом отношении, чем француженки; они, по большей части, смешивают воду даже со своим самым слабым вином; но они также проглатывают два или три бокала десертного вина, не делая притворной гримасы, и, что лучше, они едят в таком темпе без каких-либо дурных последствий. Теперь, хороший аппетит и хорошее пищеварение должны укреплять здоровье и, в общем, способствовать появлению грудной полноты.

В этой столице вы больше не найдете среди прекрасного пола тех чрезмерно деликатных конституций, чье искусственное существование могло поддерживаться только солями, эссенциями и дистиллированными водами. Прелести, свежие, как у Гебы, красоты, которые могли бы соперничать с женственной мягкостью Венеры, в то время как они свидетельствуют о силе Дианы и цветении Гигиеи, — вот преимущества, которые отличают многих парижских красавиц наших дней и которыми они в значительной степени обязаны свободе, которой наслаждаются под античным костюмом.

Ни в одной части мира, пожалуй, женщины не уделяют более пристального внимания чистоте своего тела, чем в Париже. Частое использование теплой ванны и всего, что способствует сохранению красоты их прекрасных форм, занимает их постоянную заботу. Столь большая забота не пропадает даром. Нигде, я полагаю, теперь не увидеть женщин более равномерно здоровых, нигде они не обладают в большей степени искусством помогать природе; нигде, одним словом, они не более искусны в сокрытии и исправлении разрушительного действия времени, не столько использованием косметики, сколько со вкусом, с которым они варьируют украшение своей персоны.

ПИСЬМО LVII.

Париж, 25 января 1802 г.

Я уже отмечал, что всеобщая эфервесценция, порожденная революцией, вскоре распространилась на учебные заведения. Тревожный набат раздавался даже в самых тихих из этих обителей. Банды мятежников, смешанные с женщинами, детьми и людьми всякого состояния, приходили каждый момент, чтобы прервать занятия, и, заставляя студентов выстраиваться под своим грязным знаменем, представляли им зрелище всякого рода эксцессов. Не требовалось всего этого насилия, чтобы дезорганизовать институты, которые уже стали архаичными и немногие из которых пользовались большим уважением в общественном мнении. Колледжи и университеты были заброшены, и их упражнения прекратились. Вскоре после этого они были подавлены. Единственным учреждением такого рода, которое пережило бури революции и которое не менее важно по своей полезности, чем обширно по своей цели, является

КОЛЛЕЖ ДЕ ФРАНС.

Он не был обязан этим освобождением ни своей древней знаменитости, ни талантам своих профессоров; но, не имея богатых коллекций, которые могли бы привлечь внимание, никаких частных владений, которые могли бы искушать алчность, он был просто забыт революционерами, и их невежество обеспечило его сохранение.

Коллеж де Франс является в наши дни в этой стране, а возможно, и в остальной Европе, единственным учреждением, где каждая отрасль человеческого знания преподается в полном объеме. Цель этого учреждения — распространять самые возвышенные понятия о науках, поддерживать и прокладывать путь к прогрессу литературы, либо сохраняя вкус и чистоту древних авторов, либо демонстрируя порядок, блеск и богатство современных. Его долг — постоянно быть во главе всех учреждений народного просвещения, чтобы направлять их, вести вперед и, так сказать, освещать их факелом знания.

Этот колледж, который расположен на площади Камбре, на улице Сен-Жак, был основан Франциском I. Тот монарх, отличавшийся от всех современников своим гением, любезностью и великолепием, видел в литературе источник славы государей и цивилизации народа. Он любил и чтил ее не только в трудах ученых, но и в самих ученых, которых он призывал к своей особе, одновременно осыпая их поощрениями и милостями. Удивительно, что те времена, столь грубые во многих отношениях, были, тем не менее, продуктивны в самых деликатных и благородных чувствах.

Истина никогда не избегает государей, которые приветствуют ее. Франциску I не позволили оставаться в неведении о плачевном состоянии, в котором тогда находилась литература во Франции, и, будучи очень молодым, он не пренебрег этой информацией. Ничто, по сути, не могло быть ближе к варварству. Импульс, который Карл Великий дал учебе, был остановлен. Факелы, которые он зажег, были на грани угасания. Тот знаменитый университет, который он создал, пришел в упадок. Став жертвой всех придирок педантизма, он заменил спор и софистику истинной философией.

Ни о чем больше не говорили, кроме пяти универсалий, субстанции и акциденции. Вся ярость аргументации проявлялась в том, чтобы узнать, являются ли это простыми фигурами или реально существующими существами, — все вещи, одинаково полезные для возрождения знаний и счастья человечества. Еврейский и греческий языки были едва ли, если вообще, известны; живые языки мало культивировались; сама латынь, тогда почти общеупотребительная, преподавалась самым грубым и несовершенным образом. Короче говоря, самый ученый орган государства впал в глубочайшее невежество: яркий пример необходимости постоянно обновлять и поддерживать жизнь тех органов, которые заняты обучением.

Я не говорю о науках, тогда совершенно неизвестных. Языки были всем в этот период из-за их связи с религией.

Небольшое число людей, достойных того, до кого не дошел дурной вкус эпохи, стремились вернуть литературе ее блеск, а умам людей — их истинное направление; но чтобы возродить вкус к хорошим занятиям, необходимо было создать новое учреждение для народного просвещения, которое было бы достаточно обширным для приобретения большого влияния. Необходимо было собрать людей, наиболее знаменитых своими талантами и репутацией, чтобы, будучи таким образом помещенными на виду и представленными общественному вниманию, они могли исправлять умы людей своим авторитетом, а также просвещать их своими знаниями.

Это предприятие, трудное само по себе, стало гораздо менее таковым благодаря обстоятельствам, которые тогда существовали. Вкус, казалось, нашел убежище при дворе, и король легко уступал доводам ученых, которые приближались к нему; но никто не принимал большего участия в этом проекте, чем знаменитый Эразм. Будучи удаленным от него, он ускорил его исполнение бескорыстными похвалами, которыми осыпал его. Король послал пригласить его в самых лестных выражениях взять на себя руководство им и поселиться во Франции; но Эразм, ревнивый к свободе, удерживаемый к тому же благодарностью, которую он был должен Карлу V, и заботой, которую он уделял колледжу Лувена, который он основал, отказался от этой задачи, одинаково почетной и полезной. Он не менее проявил в своих письмах радость, которую чувствовал, видя занятия восстановленными единственными средствами, которые могли их оживить. Истинным друзьям наук приятно находить среди тех, кто их культивирует, подобные черты щедрости и благородства.

Наконец, мир, вернув Франции покой и средства для возмещения потерь, король предался без остатка желанию сделать науки процветающими и реализовал грандиозный проект народного просвещения, который долгое время занимал его мысли. Новый колледж принял название Королевского колледжа. В нем были профессора еврейского и греческого языков, а некоторые даже математики, философии, медицины и живых языков.

Создание Королевского колледжа вызвало большое недовольство Университета. После того как он так долго удерживал без соперника скипетр наук и литературы, его членам было неприятно уступать его. Они с трудом могли видеть, как над ним возвышается учреждение, явно предназначенное направлять и вести его. Оскорбленное самолюбие редко прощает, особенно когда оно одушевлено корпоративным духом. Университет принижал новый колледж и старался сковать его тысячью способов. В конце концов, те темные интриги, постоянно подавляемые аплодисментами, которые получали профессора, привели к тому, что Университет довел их до суда. От зависти до преследования всего один шаг, и этот шаг был вскоре сделан.

Религия послужила предлогом и прикрытием для этого обвинения. Утверждалось, что новые профессора не могут без опасности для веры объяснять еврейский и греческий языки, если они не были представлены Университету для проверки им и не получили от него свою миссию. На это было отвечено, что если теологи Университета понимают греческий и еврейский, им должно быть легко обличить отрывки, в которых новые профессора ошиблись, и что если, напротив, они не понимают этих языков, они не должны претендовать на то, чтобы судить тех, кто их преподает. После долгих дебатов дела были оставлены в том состоянии, в котором они были до суда. Каждая сторона продолжала спокойно свои уроки, и, как это почти всегда бывает в таких случаях, разум в конце концов получил свой должный вес: правда, тогда он был поддержан королевской властью.

Коллеж де Франс с тех пор не переставал делать возрастающий прогресс. Он даже имел ценное преимущество последовательно реформироваться и следовать новым идеям, что является необходимым результатом его конституции и блеска, который всегда окружал его; две причины, которые заставили его кафедры искать самые знаменитые люди всякого рода. Именно эта последовательная реформа составляет отличительный характер Коллеж де Франс и всегда позволяла ему выполнять свою реальную цель.

Так, чтобы привести только один пример. Кафедра греческой философии была вначале предназначена для ознакомления с трудами древних философов о природе вещей и организации вселенной. Это были в то время единственные хранилища человеческого знания по математике и физике; но по мере того, как науки, более продвинутые, заменяли рациональными теориями рискованные предположения, современные открытия астрономии преподавались вместе с трудами древних. Цель этой кафедры, которая в наши дни носит название общей физики и математики, — распространять самые возвышенные понятия о механике и теории системы мира. Труды, преподаваемые ее занимающим, — это аналитическая механика и небесная механика, то есть те труды, которые формируют границы наших знаний для математического анализа, и, следовательно, те, из которых наиболее важно увеличить очень малое число читателей.

Вследствие того духа улучшения, который одушевляет этот колледж, некоторое время до революции к нему были добавлены кафедра и кабинет экспериментальной физики.

Что касается естественных наук, которые преподаются здесь с большой глубиной и детализацией в нескольких учреждениях, то они имеют в Коллеж де Франс своего рода регулятор, который направляет их, так сказать, своими общностями. Это, по сути, единственное, к чему должно привязываться учреждение, которое по своей природе не содержит коллекции, и философия наук, результат и завершение их изучения, здесь составляет объект всех лекций.

Таким образом, улучшения, которые науки последовательно испытывали, всегда распространялись обучением Королевского колледжа; и среди профессоров, которые занимали его кафедры, нельзя назвать тех, кто был чужд их прогрессу.

Революция, которая свергла во Франции древние университеты, приостановила на некоторое время упражнения этого учреждения; но под названием Коллеж де Франс оно с тех пор возобновило новый блеск. Оно тогда оказалось вынужденным к новым усилиям, чтобы сохранить свое место среди научных учреждений, которые соревновательно поднялись во всякой отрасли человеческого знания. Тем не менее, те различные науки, даже естественная история и искусство врачевания, преподаваемые с таким совершенством в частных учреждениях, отсюда извлекли большие преимущества, и именно здесь народное просвещение приходит сразу к тому, чтобы быть возобновленным, исследованным и расширенным.

Нынешнее правительство, кажется, совершенно осознает важность такого учреждения. Просвещенные люди, знаменитые ученые, которые приближаются к нему, указали в Коллеж де Франс нормальную школу, полностью сформированную, которая соединяет с объемом своей цели всегда мощный аспект старшинства. Сходство между обстоятельствами, в которых это учреждение находится в наши дни, и теми, когда оно было основано, дает самую верную надежду на то, что его прогресс будет поддерживаться и ускоряться.

Это то, что кажется мне наиболее интересным в истории этого древнего колледжа. Я ничего не говорю о его нынешних профессорах; их рвение доказано их прилежными и непрерывными уроками; их заслуги перед судом публики; а что касается их имен, то они безразличны к результатам их трудов. Если бы какой-либо другой мотив, кроме интереса наук, был смешан с информацией, которую я сейчас сообщаю, я бы не думал, что в этом письме я выполняю объект ваших желаний.

P.S. Может быть не бесполезно упомянуть, что к Коллеж де Франс не прикреплены студенты. Лекции публичны; и каждый, кто желает улучшить свой ум в какой-либо отрасли науки, может посещать их бесплатно или без хлопот. Другу знаний невозможно удержать свое восхищение от столь благородного учреждения. Что, в самом деле, может быть более либеральным, чем это безвозмездное распространение знаний?

Сноска 1: Какое бы чувство ни было сохранено в отношении древнего Университета Парижа, каждый беспристрастный человек должен признать, что он на несколько столетий отставал в отношении всего, что касается искусств и наук. Перипатетический, когда ученые с Декартом отреклись от философии Аристотеля, он стал картезианским, когда они были ньютонианцами. Таков слишком общий обычай органов, занятых обучением, которые не делают открытий. Наделенные при своем формировании большим влиянием на научные мнения, потому что они составлены из наиболее информированных людей дня, они хотят постоянно сохранять эти преимущества. Они с неохотой терпят, чтобы где-либо, кроме их собственного лона, формировались новые мнения, которые могли бы уравновесить их; и если прогресс наук наконец обязывает их оставить свою доктрину, они никогда не принимают самые современные теории, если бы они, в других отношениях, были предпочтительнее; но принимают те, которые существовали некоторое время до них и которые они сами раньше оспаривали. Эта инертность органов, занятых обучением, — неизбежное зло; потому что это эффект самолюбия, самой неизменной из страстей.

ПИСЬМО LVIII.

Париж, 17 января 1802 г.

Если мы не считаем Оперу Буффа национальным театром, то следующий по рангу, после Большой французской оперы и «Театр Франсэ», — это

ТЕАТР КОМИЧЕСКОЙ ОПЕРЫ.

Этот дом, который расположен на улице Фейдо, недалеко от улицы де ла Луа, был открыт впервые в январе 1791 года. Вход в него осуществляется через круглый вестибюль, снаружи украшенный кариатидами и достаточно просторный для того, чтобы одна карета могла въехать, в то время как другая отъезжает через прилегающий выход. В конце этого вестибюля находится длинная галерея, окаймленная магазинами с обеих сторон, которая образует второй вход с улицы Фий-Сен-Тома.

Внутренняя форма этого театра — полукруг, расширенный по прямой линии на своих конечностях, что помещает оркестр в центральное положение и делает дом одним из самых подходящих в Париже для концерта. Два ряда готических колонн, один над другим, занимают почти всю его высоту; и хотя он содержит восемь ярусов лож, пять только на виду. То же распределение, повторенное в отношении сценических лож, представляет очень выступающий павильон, который, кажется, поддерживает большую триумфальную арку. Как бы величественен ни был этот стиль архитектуры на вид, в действительности он делает места очень неудобными для двух третей зрителей. Орнаменты состоят из странной смеси греческого, готического и восточного. Говорят, что дом вмещает две тысячи человек.

Вначале этот театр объединял исполнителей оригинальной Оперы Буффа и некоторых из тех, кто принадлежал к старой Французской комической опере, которые играли поочередно. Первые, удалившись из Парижа в 1792 году, вторые некоторое время привлекали полные залы превосходством своего стиля пения, со вкусом выполненными декорациями и одним из лучших составленных оркестров в столице.

С тех пор он испытал изменения и превратности, сопутствующие революции. В настоящее время труппа состоит из подборки исполнителей Комической оперы театра Фавар (ранее известного под названием Итальянский театр) и тех из лирического театра, о котором я сейчас говорю. Это соединение произошло недавно. До того как оно состоялось, Итальянская комедия, где ставились только французские комические оперы, была все еще устроена так, как она была при старом режиме, о чем было замечено, что она является единственным остатком.

Раньше Французская комическая опера была очень богата репертуарными пьесами, главным образом написанными ФАВАРОМ, СЕДЕНОМ, МАРМОНТЕЛЕМ, ЭЛЕМ, МОНВЕЛЕМ, МАРСОЛЬЕ, ГОФМАНОМ и другими. Их произведения были положены на музыку ГРЕТРИ, МОНСИНЬИ, ФИЛИДОРОМ, ДЕЗЕДОМ, ДАЛЕЙРАКОМ и т. д. Эти пьесы сейчас редко играются, музыка их устарела; хотя по энергии и правде выражения некоторая ее часть превосходит музыку многих более современных композиций. Новые авторы мало известны. Композиторы музыки — МЕЮЛЬ, вышеупомянутый ДАЛЕЙРАК, БУАЛЬДЬЁ, ТАРКИ и т. д. Современные пьесы, наиболее в моде и наиболее привлекательные, — это «Пленник», «Комическая опера» (пьеса так называется), «Багдадский калиф», «Дом на продажу», «От гостиницы к гостинице» и несколько других того же описания. Все это действительно приятные комедии.

Театр Фейдо сам также был в обладании большого числа репертуарных пьес, среди которых были некоторые в стиле Большой французской оперы. Значительное изменение, кажется, произошло, так как последние теперь больше не ставятся.

Обозревая Комическую оперу, можно было бы вообразить, что вместо одной труппы были сформированы две отдельные, чтобы играть в одном театре. Первая слабее по числу, но сильнее по таланту. Вторая, хотя и слабее, имеет некоторых хороших исполнителей в длинном списке тех, из кого она состоит; но, в общем, они либо больше не в своем первозданном блеске, либо еще не достигли компетентной степени совершенства.

Редко две труппы смешиваются. Пьесы в стиле современной Комической оперы, в которых легкое веселье заменено причудливыми шутками, играются исключительно первой. Они собирают полные залы, так как публика чрезвычайно пристрастна к ним. Лирические драмы оставлены второй, а старые репертуарные пьесы — тем из исполнителей, которые желают играть в них для небольшого числа зрителей, которые так любезны, что входят в дом с пригласительными или бесплатным входом. Из всех хранилищ старых пьес то, что принадлежит Итальянской комедии, — единственное, которое наиболее полностью заброшено. Это скорее вина актеров, чем публики. Есть много старых произведений, которые привлекли бы толпу, если бы лучшие исполнители играли их; но кто любит платить за то, чтобы видеть, как шедевр убивают? Теперь мы переходим к разговору о квалификациях этих исполнителей.

Основные персонажи и роли любовников. Контртеноры. ЭЛЛЕВИУ, ГАВОДАН, ФИЛИПП и ГАВО.

ЭЛЛЕВИУ. Он первый певец в Комической опере. И это мнение не будет противоречить ни одной из элегантных и хорошеньких женщин, которые, рабыни обычая показывать себя на первом представлении новой пьесы, никогда не начинают аплодировать, пока не появится ЭЛЛЕВИУ.

Этот исполнитель, по сути, одарен красивой внешностью, легкой манерой, выразительным лицом и голосом, который, когда он модулирует его, очарователен. Его дикция довольно хороша, и в некоторых ролях он не лишен теплоты и чувства. Как певец, ЭЛЛЕВИУ оставляет позади всех тех, кто предназначен вторить ему. Начав с пения басом, он взял роли контртенора, для которых, однако, его голос не подходит, но он восполняет этот недостаток очень гибким тенором. Он проявляет много искусства и очень современный вкус. Его метод тоже хорош; он не делает неправильного использования своей легкости, расточая грации, но его манера слишком однообразна. Это самое большое возражение, которое можно сделать ему в двойной способности певца и комедианта.

ГАВОДАН. Этот молодой актер, с хорошо сложенной фигурой и очень приятным лицом, занимает в Комической опере место по достоинству после ЭЛЛЕВИУ. Его голос, как контртенора, не очень блестящ, а средства не обширны; но его вкус хорош, а метод — метод современной школы. Как актер, он имеет определенную репутацию в лирических драмах, и особенно в тех меланхолических ролях, характеристикой которых является сконцентрированная страсть. Он подражает ТАЛЬМА и, подобно ему, «выходит за пределы скромности природы».

ФИЛИПП. Его репутация была начата преимуществами его внешности, и он закрепил ее своей игрой в амплуа рыцарства. «Ричард, Львиное сердце» была ролью, которая обеспечила ему расположение публики. Его голос все еще приятный контртенор; но он угасает из-за возраста. Как актер, он лишен благородства, и его жесты не величественны; но, будучи привыкшим к сцене и обладая некоторым чувством, он часто производит счастливые эффекты.

ГАВО. Он был хорошим певцом в своей молодости и является очень приятным композитором. Он всегда справляется с любой ролью, за которую берется, если не блестящим образом, то по крайней мере с честью. Два из его музыкальных произведений — репертуарные пьесы, и их стоит посмотреть. «Сыновняя любовь» — счастливое подражание итальянской школе, а «Софи и Монкар» всегда слушается с удовольствием.

Персонажи отцов, лакеев или комические роли. Басовые голоса. ШЕНАР, МАРТЕН, РЕЗИКУР, ЖЮЛЬЕ и МОРО.

ШЕНАР. Благодаря выгодной внешности этот актер когда-то стоял так же высоко в расположении дам, как ЭЛЛЕВИУ сейчас. Он все еще обладает прекрасным голосом, как бас, но он не очень гибкий. В роли господина де ла Франс в «Деревенском испытании» он утвердил свою славу как певца; однако его стиль недостаточно смоделирован по современному вкусу, который является итальянским. Как актер, он очень полезен; но, всегда будучи избалованным публикой, как ребенок, он слишком склонен вводить свои собственные выходки в свои роли, которые он иногда заряжает вульгаризмами самого низкого описания.

МАРТЕН. В ролях лакеев МАРТЕН не может быть лучше помещен, чем рядом с ЭЛЛЕВИУ, которому он вторит с мастерством и вкусом. Это привело композиторов здесь к инновации. Раньше дуэты в грациозном стиле между мужчинами слышались редко; но голоса ЭЛЛЕВИУ и МАРТЕНА, будучи идеально приспособленными друг к другу, почти все композиторы написали для них дуэты, в которых преобладает кантилена, а согласованные каденции очень заметны. Это, я понимаю, беспрецедентно в Париже.

МАРТЕН дебютировал в 1783 году в Театре Месье в труппе итальянских буффонов. В этой школе он приобрел тот вкус, который с тех пор распространял с рвением, если не с успехом. В наши дни его обвиняют в том, что он нагружает свое пение излишними украшениями или помещает их без суждения в пассажи или ситуации, где они плохо подходят. Однако в ансамблевых номерах он чувствует себя как дома и, конечно, показывает себя с большой выгодой. Как актер, он отнюдь не примечателен, хотя иногда проявляет интеллект.

РЕЗИКУР. Его справедливо можно назвать хорошим комедиантом, не рассматривая его достоинства как певца.

ЖЮЛЬЕ. В газетах этого исполнителя называют «неподражаемым». Его манера — его собственная; однако, возможно, было бы очень опасно советовать кому-либо подражать ей. Он не лишен интеллекта и имеет привычку к сцене; но его первое качество — быть чрезвычайно естественным, особенно в ролях крестьян, которые он исполняет с большой правдой. Он кажется рожденным игроком, и хотя он не музыкант, он всегда поет в тон и в такт.

МОРО. Приятная внешность, открытое лицо, анимация, простодушная манера и безошибочная память. Он очень хорошо помещен в молодых крестьянах, таких как «Добрый Андре» и «Любен» ФАВАРА, а также в ролях лакеев.

Смешанные персонажи всякого рода. Теноры. СОЛЬЕ и СЕН-ОБЕН.

СОЛЬЕ. Он впервые появился в ролях молодых любовников с высоким ростом и красивым лицом, но ни одно из них не было создано для таких персонажей, он не встретил аплодисментов. Его голос был не очень блестящим, но его метод пения был полон грации и вкуса. За это, однако, он не получил признания; парижская публика еще не привыкла к современному или итальянскому стилю. КЛЕРВАЛЬ, первый певец в старой Комической опере, внезапно заболев однажды ночью, СОЛЬЕ взял на себя его роль в момент предупреждения. Успех увенчал его дерзость, и с того момента его достоинство было оценено. Его лучший персонаж — Микели в «Двух савойцах», в котором он утвердил свою репутацию. В пьесах, музыку к которым сочинил МЕЮЛЬ, он блистает законченной манерой, в которой он исполняет ее; кантилена — его конек. Как актер, его декламация не естественна, и его поведение слишком манерно. Однако эти недостатки компенсируются его пением. Музыке других он отдает должное, а та, которую он сочиняет сам, чрезвычайно приятна.

СЕН-ОБЕН. Этот исполнитель когда-то имел хороший голос как контртенор; но так как он теперь играет не другие, кроме второстепенных ролей, можно вообразить, что он удерживается в театре только из уважения к талантам его жены.

Карикатуры и простаки. ДОЗЕНВИЛЬ и ЛЕСАЖ.

ДОЗЕНВИЛЬ. Внешность этого актера очень благоприятна для карикатур и персонажей простаков, которых он заполняет. Худоба его лица делает его очень гибким; но нередко он доводит эту гибкость до гримасы. Как певца, его нельзя упоминать.

ЛЕСАЖ. Он музыкант, но имеет мало голоса. Он исполняет роли простых крестьян естественным образом, но со слишком большим единообразием. Это общий недостаток, привязанный к этим персонажам. Позвольте мне представить исполнительниц.

Первые певицы и роли любовниц. Мадам СЕН-ОБЕН, СИО, ЛЕСАЖ, КРЕТЮ, ФИЛИС старшая, ГАВОДАН и ПИНЖЕНЕ.

Мадам СЕН-ОБЕН. Она капитал-актриса, хотя главным образом в ролях молодых девушек; тем не менее, она главный столп Комической оперы. Она никогда не была красивой, по крайней мере при близком рассмотрении, и сейчас на убыли, будучи за сорок пять; но ее грациозная маленькая фигурка и деликатные черты делают ее красивой на сцене. Аккуратность и наивность характеризуют ее игру. У нее едва ли есть голос, но никакие другие песни, кроме романсов или баллад, не назначены ей. Она раньше играла в Большой французской опере, где ей аплодировали в благородных и страстных ролях, хотя они не подходят, в общем, ее манере. Но актриса, высоко в расположении публики, всегда получает аплодисменты в любом персонаже, в котором она появляется. Пьесы, в которых мадам СЕН-ОБЕН превосходит, — это «Пленник», «Адольф и Клара» и «Комическая опера», которая является названием пьесы, как я уже упоминал.

Мадам СИО. Хотя говорят, что она не слишком сведуща в музыке, у нее очень широкий и мощный голос, однако его тембрам недостает разнообразия. Как актриса она весьма посредственна. Не будучи лишенной достоинства, она тем не менее не обладает благородством манер. Как и почти все исполнители, принадлежащие к труппе «Опера Комик», она плохо произносит диалоги или те фразы, которые не положены на музыку. Поскольку она часто переигрывает, люди, лишенные вкуса, с удовольствием награждают ее эпитетом «великая» актриса. Тем не менее она играла Медею в одноименной лирической трагедии; но такой Медеи еще никто не видел! Как певица мадам Сио — ценное приобретение для этого театра. Что касается внешности, она ни обыкновенная, ни красивая.

Мадемуазель ЛЕСАЖ. Ее пение чистое, но лишенное той музыкальной энергии, которая отличает великих певиц. Она играет «наивных» или невинных персонажей, но скорее манерничает, чем ведет себя по-детски. При этом она использует фальшивый голос, совершенно не подходящий для этого амплуа, в котором все должно быть естественно.

Мадам КРЕТЮ. Эта актриса приехала в Париж из Бордо, имея за плечами громкую славу. Она была хороша собой: чистый голос, хорошая манера пения, приятная актерская игра обеспечили ей успех. Она очень полезна в этом театре в пьесах, где не преобладает комическое начало.

Мадемуазель ФИЛИС старшая. Это миловидная ученица знаменитого ГАРА. У нее чистый голос, очаровательное лицо, живой взгляд, приятная внешность и некоторый вкус. Она обладает одинаковыми достоинствами как актриса и как певица.

Мадам ГАВОДАН. Ею восхищаются из-за ее миловидности, приятного голоса и изящной осанки. Неудивительно, что она внесла большой вклад в успех небольших пьес в стиле водевиля, которые ставились в этом театре.

Мадемуазель ПИНЖЕНЕ. Эти две сестры как актрисы — ничто, но, по-видимому, стремятся к званию певиц, особенно старшая, которая начинает выделяться.

Благородные матери и дуэньи. Мадам ДЮГАЗОН, ФИЛИПП и ГОНТЬЕ.

Мадам ДЮГАЗОН. Двадцать лет назад она пользовалась большим именем, которым была обязана дурному вкусу, царившему тогда. С большими выпуклыми глазами и широким приплюснутым носом она не могла быть по-настоящему красивой, но у нее было очень оживленное лицо. В лирических драмах она играла деревенских девушек, горничных и принцесс. В первом из названных амплуа у нее была простодушная, открытая, но деревенская манера. Горничных она играла в стиле, граничащем с наглостью. Наконец, она изображала принцесс, но без всякого достоинства, а также женщин, лишившихся рассудка. Роль, в которой она имела наибольший успех, была роль Нины в пьесе «Безумная от любви». Однако ее безумие, казалось, не было вызвано сердечной чувствительностью. Оно слишком склонялось к сентиментальному типу Марии Стерна.

Мадам ДЮГАЗОН, которая должна была обладать значительным состоянием благодаря огромным суммам денег, расточаемым на нее англичанами, сегодня вынуждена играть роли матерей, в которых она проявляет себя так, что не заслуживает ни похвалы, ни порицания.

Мадам ФИЛИПП. Под именем ДЕФОРЖ она блистала ранее в роли Маргариты в «Ричарде Львиное Сердце». Не будучи выдающейся певицей, она исполняет свои партии с чувством.

Мадам ГОНТЬЕ. Эта актриса до сих пор пользуется плодами своей былой репутации. Она превосходна в амплуа, ставшем на сцене избитым, а именно: сплетниц и нянек.

Я ничего не сказал о дублерах всех этих дам, поскольку они, как правило, являются плохими копиями оригиналов.

Хоры в «Опера Комик» не очень многочисленны и не обладают той силой и точностью, которые отличают хоры Большой французской оперы. Да этого и нельзя было ожидать. Оркестр был недавно реорганизован и в настоящее время состоит из отобранных превосходных исполнителей. Декорации, убранство и костюмы заслуживают похвалы.

Примечание 1: Или ХЕЙЛ, англичанин, который написал «Суд Мидаса», «Ревнивого любовника» и «Непредвиденные события» — милые лирические комедии, особенно последняя. Несмотря на успех его пьес, говорят, что этот автор умер в величайшей нужде.

Примечание 2: Не так давно она отправилась в Россию, никого не предупредив о своем намерении.

Примечание 3: Комиссар, назначенный правительством для надзора за деятельностью этого театра, с тех пор был заменен Префектом дворца, чья власть почти такая же, как та, что осуществлялась, когда каждый из главных театров Парижа находился под инспекцией Лорда-камергера.

ПИСЬМО LIX.

Париж, 29 января 1802 года.

Когда перо беспристрастного писателя будет описывать историю Французской революции со всеми ее превратностями, станет ясно, что своим спасением эта страна обязана ученым. Искусства и науки, возрожденные их рвением и мужеством, в сочетании с неустанной деятельностью проложили путь к победам за рубежом и исправили бедствия внутри страны. Нельзя отрицать, что все, что могли создать гений, труд и упорство в плане ресурсов, было использовано таким образом, что Франция смогла на суше противостоять почти всей Европе и удовлетворять свои собственные потребности, пока длилась война.

Ученые, совершившие столь великие дела, некоторое время пользовались неограниченным влиянием. Было хорошо известно, что именно им Республика обязана своим спасением и самим своим существованием. Они воспользовались этим благоприятным моментом, чтобы обеспечить Франции то превосходство в знаниях, которое привело ее к триумфу над врагами. Таково было происхождение

ПОЛИТЕХНИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ.

Это учреждение имело тройную цель: готовить инженеров для различных служб, распространять в гражданском обществе просвещенных людей и стимулировать таланты, которые могли бы способствовать развитию наук. Ничто не было упущено из виду, что могло бы способствовать достижению столь важного предназначения.

На самом деле пришло время реорганизовать обучение кадров, предназначенных для государственных служб, большинство из которых были совершенно не подготовлены в этом отношении. У некоторых из них, правда, были свои специальные школы, но обучение там было слабым и неполным. Школа военных инженеров в Мезьере, лучше всего поставленная из всех, куда принимали только двадцать учеников, приостановила свою деятельность вследствие революции. Необходимость вызвала создание временной школы, где ученики быстро получали первые понятия об атаке и обороне крепостей, после чего их отправляли в армию.

Такие учреждения не отвечали ни потребностям государства, ни способствовали его славе. Их слабость, прежде всего, должна была ощущаться людьми, привыкшими к общим идеям, чей разум был еще более возвышен, а взгляды расширены революцией. Эти люди хотели, чтобы новая Школа общественных работ была достойна нации. Их план был обширен по своей цели, но прост в исполнении и верен в результатах.

Первый закон о Центральной школе общественных работ, впоследствии названной Политехнической школой, был принят 20 вантоза II года (10 марта 1794 года). С того момента было проявлено много рвения в принятии необходимых мер для ее формирования. Согласно докладу, представленному Национальному конвенту о мерах, принятых по этому вопросу 7 вандемьера III года (28 сентября 1794 года), был издан декрет, предписывающий открыть конкурс для приема четырехсот учеников в эту школу. Экзамен должен был состояться в двадцати двух главных городах. Кандидаты должны были отвечать по арифметике и элементам алгебры и геометрии. Принятые получали пособие военных офицеров на дорожные расходы до Парижа. Они должны были ежегодно получать двенадцатьсот франков и оставаться в школе три года, после чего их должны были призывать на различные государственные службы, когда их признавали способными выполнять их; приоритет зависел от заслуг. Эти службы включали обязанности военных инженеров, морских инженеров или кораблестроителей, артиллеристов, как военных, так и морских, инженеров мостов и дорог, географических инженеров и инженеров горных работ, к ним была добавлена служба учеников школы воздухоплавания, которую ГИТОН МОРВО основал в Мёдоне с целью формирования аэростатической роты, предназначенной для маневрирования воздушными шарами, применяемыми в военном деле, как это было видно при Мобёже, Флёрюсе, Ахене и т.д.

Однако замысел этого проекта был гораздо проще, чем его исполнение. Мало было выбрать профессоров из числа первых ученых Европы, если их уроки не закреплялись в сознании учеников. Не имея возможности передавать их каждому ученику в частном порядке, они нуждались в агентах, которые передавали бы их этому многочисленному собранию молодежи и были бы, так сказать, нервами организма. Сформировать их было первой задачей.

Среди молодых людей, явившихся на конкурс, были отобраны двадцать наиболее выдающихся. Для них были предоставлены философские инструменты и химическая лаборатория, и они неустанно упражнялись во всех частях плана, который было решено выполнить. Эти ученики, большинство из которых пришли из школ для государственной службы, чувствовали недостаточность обучения, которое они там получили. Стремясь учиться, их разум воспламенялся в присутствии знаменитых людей, которые постоянно были с ними. Дней не хватало для их рвения, и через три месяца они были способны выполнять функции, для которых предназначались.

И это было еще не все. В то время, когда мнение и власть могли меняться с одного момента на другой, возникал большой риск, если бы Политехнической школе не была сразу придана окончательная форма. Авторы этого обширного проекта видели революцию слишком близко, чтобы не осознавать эту истину. Но они хотели сначала, путем испытания в большом масштабе, обеспечить свой метод, классифицировать учеников и показать, чего от них можно ожидать. Поэтому они изложили им в быстрых лекциях общий план обучения.

Этот план был составлен в соответствии со взглядами наиболее информированных людей, среди которых следует особо упомянуть МОНЖА. Он был профессором в Мезьере и там дал первые уроки начертательной геометрии, науки, столь полезной для инженера. Перечисление различных частей обучения было сведено в таблицу, напечатанную по приказу Комитета общественного спасения. Она включает математику, анализ, примененный к начертательной геометрии и к механике твердых тел и жидкостей, стереотомию, рисование, гражданскую архитектуру, фортификацию, общую физику, химию, минералогию и их применение к искусствам.

За три месяца была объяснена работа трех лет. Настоящий энтузиазм был вызван у этих юношей, когда они обнаружили, что заняты самыми возвышенными идеями, которые когда-либо занимали разум человека. Среди разделений и вражды политических партий было интересно видеть четыреста молодых людей, полных уверенности и дружбы, слушающих с глубоким вниманием лекции знаменитых ученых, пощаженных гильотиной.

Результаты столь великого эксперимента превзошли самые смелые ожидания. После этого предварительного обучения ученики были разделены на бригады, и образование пошло по тому пути, по которому оно должно было следовать.

Что особенно отличает это учреждение, так это то, что ученики не только получают устные уроки, но они должны сдавать письменные решения, представлять чертежи, модели или планы для различных частей и сами работать в лабораториях.

1 жерминаля III года (22 марта 1795 года) начались ежегодные курсы. Тогда они были распределены на три года, но сегодня они длятся только два. В то же время был принят декрет, регулирующий количество профессоров, адъюнктов, служителей, проведение заседаний совета по обучению и управлению, функции директора, администратора, инспектора по учебной части, секретаря совета, библиотекаря, хранителей коллекции чертежей, моделей и т.д.

С той эпохи Политехническая школа, часто подвергавшаяся нападкам даже в дискуссиях Законодательного корпуса, удержала свои позиции благодаря впечатлению от репутации людей, которые работают там профессорами, от глубины знаний, составляющих предмет их уроков, и от юношей с выдающимися талантами, которые выходят из нее каждый год. Закон, который после многих отсрочек закрепил ее существование, датирован 25 фримера VIII года (16 декабря 1799 года).

Наиболее важные изменения заключаются в определении возраста для приема в эту школу, который составляет от шестнадцати до двадцати лет, сокращении числа учеников до трехсот, ранге, который им присваивается — сержант артиллерии первого класса, их жалованье, установленное на том же уровне, вместе с фондом помощи для тех, кто испытывает трудности, обязательстве носить форму, создании совета по улучшению, состоящего из трех членов Национального института, экзаменаторов, генерала или старшего офицера каждой из ветвей государственной службы, директора и четырех комиссаров, взятых из совета по обучению.

Этот совет собирается каждый год, изучает состояние школы, предлагает свои взгляды на улучшение по каждому департаменту и представляет доклад правительству. Одной из его главных функций является гармонизация обучения с обучением в школах инженеров, артиллерии и т.д., в которые ученики поступают после выпускного экзамена, который они сдают перед отъездом.

После этого, чтобы судить о преимуществах Политехнической школы, достаточно взглянуть на печатные отчеты, которые представляют собой отчет о лицах, которых она поставляет для различных служб, о тех, кто был взят из нее для экспедиции в Египет, для корпуса гардемаринов, для поступления в линейные войска в звании офицеров или в департамент военных комиссаров (в который они принимаются после экзамена, если нет вакантных мест в школах для государственной службы), о тех, кто был призван преподавать науки в центральных школах (лицеях) департаментов, некоторые — чтобы занять первые профессорские кафедры в Париже, такие как в Коллеж де Франс и Политехнической школе, о тех, наконец, кто покинул эту школу, чтобы внедрить на мануфактуры знания, которые они приобрели. Последнее обстоятельство всегда было соображением для того, чтобы увеличить число учеников сверх предполагаемых потребностей различных государственных служб.

Вы видите, что это не более чем краткое изложение того, что можно было бы сказать и собрать из журналов Политехнической школы (которые уже составляют четыре тома in 4to, независимо от классических работ, опубликованных профессорами), для составления полной истории этого интересного учреждения, которое привлекает внимание иностранцев всех наций. БОНАПАРТ проявляет немалый интерес к трудам Политехнической школы и часто говорил, что трудно было бы рассчитать последствия импульса, который она дала математическим наукам, и совокупности знаний, переданных ученикам.

Политехническая школа, которая находится под властью министра внутренних дел, занимает обширный ряд зданий, ранее известных под названием Малый Бурбонский дворец, примыкающий к Дворцу Законодательного корпуса. Различные помещения содержат все необходимое для разъяснения преподаваемых здесь искусств и наук; но ученики не проживают в школе: они живут и питаются у своих друзей на жалованье, выделяемое им нацией, и приходят туда только для продолжения своих занятий.

ПИСЬМО LX.

Париж, 30 января 1802 года.

Судя по записям Олд-Бейли, можно было бы сделать вывод, что по отношению к числу своих жителей Лондон должен содержать большее количество нечестных людей обоих полов, чем любая другая метрополия в Европе. Но хотя более известных воров и дерзких грабителей, возможно, можно найти в Лондоне, чем во многих других великих городах, я все же осмелюсь утверждать, что Париж содержит больше

КАРМАННИКОВ И МОШЕННИКОВ.

Однако, насколько бы превосходящими ни были наши жулики в дерзости, я опасаюсь, что в ловкости они далеко уступают тем, кого можно встретить среди наших соседей. Чтобы избежать более бдительного надзора, последние вынуждены проявлять больше искусства и хитрости. В этой распутной столице, которая является грандиозным театром, где они могут проявить весь свой талант и найти большее число дураков, авантюристы и мошенники всех мастей давно известны; но, по-видимому, женщины здесь того же сорта заслуживают не меньшей славы.

Не так давно я слышал об английской леди из высшего общества, пойманной с поличным при попытке спрятать количество ценного кружева, к которому она питала особую слабость в большом галантерейном магазине на Пэлл-Мэлл. Говорили, что она пыталась оправдать себя за эту оплошность тем, что находится в состоянии беременности, что вызвало непреодолимое желание. Как бы то ни было, она могла бы здесь получить урок, как это видно из следующего примера изобретательности, очень недавно примененного одной из ее пола.

В бывшем Пале-Рояле известный галантерейщик держит магазин, где выставлены самые дорогие предметы женской одежды, сразу после того, как они вышли из рук производителя или изобретателя. На днях дама, которой было немного за тридцать, с благородной внешностью и привлекательным обращением, вошла в этот магазин и попросила показать несколько белых кружевных вуалей. Ей показали несколько по цене от двадцати пяти до пятидесяти луидоров каждая. Поскольку они были недостаточно богаты, чтобы удовлетворить ее вкус, были представлены другие, более дорогие, и она остановилась на одной стоимостью в восемьдесят луидоров. Стоя перед зеркалом, она немедленно надела эту вуаль à la réligieuse, то есть в форме капюшона монашеского платья. Затем, достав из корсажа свой маленький кошелек, она обнаружила, что в нем не более двадцати луидоров в банковских билетах, которые она заплатила галантерейщику в качестве залога за вуаль, одновременно попросив его послать одного из своих людей с ней к ее homme d'affaires или агенту, чтобы он мог принести остальные шестьдесят.

Поскольку парижский торговец всегда чрезвычайно рад избавиться от своего товара, ей не составило труда добиться своего; и, выбрав среди продавцов застенчивого юношу восемнадцати лет, она взяла его с собой в наемный экипаж, который держала наготове. Она дала кучеру свои указания, и он поехал к знаменитому аптекарю на улице Сент-Оноре. «Это, — сказала она продавцу, — резиденция моего homme d'affaires: следуйте за мной, и вы получите свои деньги». Она соответственно вышла и, сказав несколько слов на ухо доктору, на чью доверчивость она уже упражняла свой гений, попросила его отвести молодого человека в свою личную комнату и уладить дело, пока она оставалась поболтать с его женой.

Ничего не подозревающий юноша, видя даму в таких близких отношениях с семьей, без колебаний последовал за доктором в заднюю комнату, где к его крайнему удивлению его стали допрашивать о его нынешнем состоянии здоровья, а также о возникновении и развитии болезни, которую он подхватил по собственной неосторожности. Чем больше он отрицал это обстоятельство, тем больше доктор настаивал на своих попытках получить наглядное доказательство. Последний предварительно запер дверь, будучи предупрежден дамой, что ее сын чрезвычайно застенчив и что, возможно, придется применить хитрость и даже определенную степень насилия, чтобы получить доказательства жалобы, которая, поскольку она вредила здоровью ее дорогого мальчика, нарушала ее собственное счастье и душевный покой. Доктор собирался действовать на основании этой информации, когда молодой продавец, обнаружив, что его отступление отрезано, громко потребовал шестьдесят луидоров, которые он пришел получить в оплату за вуаль. «Шестьдесят луидоров в оплату за вуаль!» — повторил доктор. «Ваша мать умоляла меня осмотреть вас на предмет жалобы, которую вы неосмотрительно приобрели в погоне за удовольствием». Поскольку развязка теперь наступила, два обманутых поспешили обратно в магазин, где обнаружили, что дама скрылась, предварительно расплатившись с кучером, чтобы ее нельзя было отследить по номеру.

Искусство кражи часов, табакерки или кошелька, незаметно для владельца, может, несомненно, быть приобретено постоянной практикой, пока новичок не станет экспертом в своей профессии: но удивительное присутствие духа, проявляемое парижскими мошенниками, должно в значительной степени быть унаследовано от природы. Что может сравниться с примером такого рода, упомянутым знаменитым французским писателем?

Некий человек, который ходил получать сумму денег у банкира, возвращался домой в наемном экипаже. Кучер, не помня названия улицы, куда ему было приказано ехать, слез со своих козел и открыл дверцу экипажа, чтобы спросить его. Он обнаружил человека мертвым и холодным. При его первом восклицании собралось несколько человек. Мошенник, который проходил мимо, внезапно пробился сквозь толпу и жалобным и патетическим голосом воскликнул: «Это мой отец! Какой я несчастный человек!» Затем, демонстрируя все признаки самого острого горя, он сел в экипаж и, плача и рыдая, поцеловал лицо мертвеца. Прохожие были тронуты и разошлись, говоря друг другу: «Какой любящий сын!» Мошенник поехал дальше в экипаже, где нашел мешки с деньгами, которые были неожиданной добычей, и, остановив его у двери, сказал кучеру, что хочет сообщить своей сестре о печальном происшествии, которое только что случилось. Он вышел и закрыл дверцу экипажа, оставив труп таким же голым, как он пришел в этот мир. Кучер, прождав долгое время, тщетно спрашивал в доме о молодом человеке и его сестре; никто не имел никакого представления о ней, о нем или об умершем.

Я помню, когда я был в последний раз в Париже, в начале революции, мне показали магазин ювелира, откуда было украдено несколько предметов, что побудило хозяина изучить, каким образом воры получили доступ. Обнаружив отверстие, где, как он предположил, можно было просунуть руку человека, он приготовил петлю с подходящей веревкой и остался ждать следующей ночью, чтобы увидеть, повторят ли они свой визит. В поздний час, когда все было тихо, он заметил руку человека, просунутую через отверстие; он мгновенно затянул петлю и подумал, что эффективно обезопасил преступника; но он ошибся. Сообщники парня, опасаясь, что задержание одного из них приведет к раскрытию всех, обнаружив, что невозможно вытащить его никакими другими средствами, отрезали ему запястье. Когда патруль прибыл на место по зову ювелира, он был немало удивлен, обнаружив, что его пленник сбежал, хотя и с потерей руки, которая осталась зажатой в петле.

Что касается этих более дерзких классов жуликов, почти каждый год появляется какая-то новая их порода. После революции, когда уголовный кодекс приговаривал к смерти только виновных в убийстве, взломщики, чтобы избежать наказания по закону, прибегли к практике, которая причиняла людям, которым они ее подвергали, самую сильную боль. Это заключалось в том, чтобы держать их ноги над огнем, пока они не объявят, где находится все их движимое имущество. Отсюда эти злодеи получили название «шофёры». Несмотря на бдительность полиции, они все еще время от времени проявляют свою жестокость в некоторых департаментах, как это видно из разбирательств уголовных трибуналов. Я также слышал о другом виде убийц, которые дрессировали ищеек, чтобы те хватали человека за горло в определенных уединенных местах, а затем приходили позже и грабили его в свое удовольствие. Когда их задерживали, они хладнокровно говорили: «Мы не убивали человека, а нашли его мертвым».

Как и в прежние времена, все приговоры, вынесенные преступникам, судимым в Париже, независимо от того, приговорены они к смерти или нет, приводятся в исполнение на

ПЛАС-ДЕ-ГРЕВ.

Первым приговором, исполненным здесь, был приговор, вынесенный Маргарите Порет, женщине-еретичке, которая была сожжена заживо в 1310 году.

Среди наказаний, которые пришлось восстановить, — клеймение раскаленным железом. Преступники, приговоренные к тюремному заключению в кандалах, выставляются на два часа на эшафот посреди этой площади. Они сидят, привязанные к столбу, имея над собой табличку со словами своего приговора. Они одеты в шерстяные панталоны и жилет с рукавами, одна половина каждого из которых белая, другая — коричневая. После двухчасового выставления их раздевают, и к их плечу прикладывают раскаленное железо, которое оставляет там оттиск буквы V, от voleur — вор. Женщины, не будучи приговоренными к тюремному заключению в кандалах, освобождаются от наказания клеймением. Говорят, что это наказание производит значительный эффект как на преступников, так и на зрителей. До его возрождения лица, осужденные за воровство, были дерзки до крайности.

Плас-де-Грев представляет собой параллелограмм, одна из длинных сторон которого занята бывшей Ратушей, безвкусным зданием, начатым в 1533 году, но законченным только в 1605 году.

До революции Плас-де-Грев была попеременно театром наказаний и празднеств. На той же мостовой, где воздвигались эшафоты для казни преступников, возвышались великолепные здания для общественных праздников.

Здесь, когда должен был пострадать какой-нибудь известный преступник, обитатели соседних домов делали богатый урожай, сдавая свои квартиры. Каждое окно, с которого открывался вид на ужасную сцену, тогда нанималось по самой непомерной цене. Женщины первого ранга и моды, украшенные всей роскошью нарядов, украшали даже самые верхние этажи. Эти слабонервные дамы, которые упали бы в обморок при виде паука, терзающего муху, стояли, сгрудившись вместе, спокойно наблюдая за агонией умирающего преступника, которому после того, как его пытали на колесе, возможно, было отказано в coup de grace, который в одно мгновение избавил бы его от жалкого существования.

Смерть цареубийцы была своего рода праздником для этих красавиц; в то время как свинец плавился над печью, железные щипцы нагревались в огне, а лошади были готовы разорвать на части четыре четверти жертвы закона, некоторые из них развлекались невинной игрой в карты, на виду у всех этих ужасных приготовлений, от которых человек с обычными чувствами отвернул бы свои взоры с ужасом.

Как случается, что во всех странах на континенте дамы стекаются на эти отвратительные зрелища? Повсюду, я полагаю, народ бежит, чтобы увидеть их; но то, что женщина высшего происхождения и воспитания может сознательно искать столь бесчеловечного удовлетворения, — это тайна, которую я не могу объяснить, если только, конечно, не по принципу показа себя, а также желания увидеть шоу.

«Приходят посмотреть, приходят, чтобы на них посмотрели».

ПИСЬМО LXI.

Париж, 2 февраля 1802 года.

Независимо от общей организации народного просвещения согласно новому плану, основные черты которого я вам уже обрисовал, существуют несколько школ, соответствующих различным профессиям, исключительно посвященных государственной службе и требующих специальных знаний в искусствах и науках. Поэтому они носят общее название

ШКОЛЫ ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ СЛУЖБ.

Они объединены под следующими наименованиями.

POLYTECHNIC SCHOOL.
SCHOOL OFARTILLERY.
 MILITARY ENGINEERS.
 BRIDGES AND HIGHWAYS.
 MINES.
 NAVAL ENGINEERS.
 NAVIGATION.

Чтобы быть принятыми в любую из вышеуказанных школ, кандидаты должны доказать свою квалификацию предварительным обучением, требуемым на экзаменах при конкурсе, предписанном для каждой из них. Ученики этих школ получают жалованье от нации. Во главе их стоит Политехническая школа, о которой я уже говорил. Это великий питомник, откуда ученики, когда они достигают достаточной степени совершенства, пересаживаются в другие школы для государственных служб. Далее следуют

ШКОЛЫ АРТИЛЛЕРИИ.

Существует восемь таких школ в местах, где расквартированы артиллерийские полки. Ученики, которые направляются туда в качестве офицеров после сдачи экзаменов, применяют свои знания к искусствам, к строительству сооружений и к военным маневрам, зависящим от артиллерии. Каждая школа, в которой ученики должны оставаться еще два года, находится под надзором бригадного генерала корпуса.

ШКОЛА ВОЕННЫХ ИНЖЕНЕРОВ.

Эта школа, объединенная со школой минеров, основана в Меце. Ее работы относятся к применению теоретических знаний, которые ученики впитали в Политехнической школе. Объектами этих работ являются строительство всевозможных фортификационных сооружений, мин и контрмин, имитация осад, атак и обороны, составление планов и военная съемка, одним словом, все детали обязанностей инженеров в укрепленных местах и в полевых условиях.

Число учеников ограничено двадцатью. Они имеют ранг и жалованье младшего лейтенанта. Школа инженеров, как и школы артиллерии, находится под властью военного министра.

Как бы я ни хотел сжать свой предмет, я должен заметить, что перед окончанием школы ученики проходят строгий экзамен по вышеперечисленным объектам обучения. Этот экзамен поручается жюри (как его называют французы), состоящему из главнокомандующего школой, генерала или старшего офицера корпуса, назначаемого каждый год военным министром, и одного из постоянных экзаменаторов Политехнической школы. Это жюри составляет список заслуг, который регулирует порядок продвижения по службе. Можем ли мы тогда удивляться, что у французов лучшие военные инженеры в Европе?

ШКОЛА МОСТОВ И ДОРОГ.

Она была основана в 1787 году ТРЮДЕНОМ и продолжала действовать под руководством ПЕРОНЕ, главного инженера этого корпуса, до самой его смерти, которая произошла в 1794 году. Ему тогда было 86 лет. По своему завещанию он оставил этой школе для обучения учеников, которых любил как своих детей, свою библиотеку, свои модели, свои рукописи и свои портфели; предметы, которые сегодня составляют бесценную коллекцию.

Эта школа, которая в настоящее время находится в отеле Шателе (ранее принадлежавшем герцогу этого имени) на улице Гренель в Сен-Жермене, объединяет депо или хранилище планов и моделей с работами, относящимися к дорогам, каналам и гаваням для торговли. Число принятых учеников — пятьдесят. Они берутся из Политехнической школы и сохраняют жалованье, которое они там получали.

Обучение, которое им дается, главным образом состоит в применении принципов физики и математики к искусству планирования и строительства работ, относящихся к дорогам, каналам и морским портам, и зданиям, к ним принадлежащим; средствам исполнения и способу составления планов и смет работ, подлежащих выполнению, и порядку, который должен соблюдаться при ведении отчетности.

Школа мостов и дорог находится под властью министра внутренних дел.

ПРАКТИЧЕСКИЕ ШКОЛЫ ГОРНОГО ДЕЛА.

Одна из этих школ основана в Гейслаутерне, в департаменте Сарр; а другая — в Пезе, в департаменте Мон-Блан.

Директор и профессора образуют комитет по разработке рудников Пезе, а также по обучению учеников. Вследствие доклада этого комитета Совет по горному делу, созданный в Париже, предлагает правительству меры, необходимые для принятия. Двадцать учеников, сдавших экзамен в Политехнической школе, прикомандированы к практическим школам с целью применения теоретической части своего обучения. Вольнослушатели, имеющие свидетельства о хорошем поведении и способностях, принимаются для обучения за свой счет. Эти школы также находятся под властью министра внутренних дел.

ШКОЛА МОРСКИХ ИНЖЕНЕРОВ.

Школа морских архитекторов, которая существовала в Париже, была переведена в Брест под названием École des Ingénieurs des Vaisseaux. Никакие ученики не принимаются, кроме тех, кто был студентами, по крайней мере, два года в Политехнической школе. Экзамен кандидатов проходит каждый год, и предпочтение отдается тем, кто преуспевает в начертательной геометрии, механике и других отраслях знаний, соответствующих обучению первого года в этой школе. Когда ученики доказали на повторных экзаменах, которые они должны пройти, что они достаточно квалифицированы, их отправляют в Брест (по мере появления вакансий), чтобы применить теорию, которую они приобрели, к различным работам, проводимым в этом порту, где они находят как пример, так и наставление, и их обучают всему, что относится к строительству военных кораблей и торговых судов.

Эта школа находится под властью министра морского ведомства. Ученики, принятые в нее, получают жалованье в 1800 франков (около 75 фунтов стерлингов) в год.

ШКОЛЫ НАВИГАЦИИ.

Школы математики и гидрографии, созданные для военно-морского флота государства, и школы гидрографии, предназначенные для торгового флота, носят название Écoles de Navigation.

Каждый год проводится конкурс для приема кандидатов на морскую службу. Гидрографический экзаменатор совершает общий тур по различным портам, где он опрашивает учеников по арифметике, алгебре, геометрии, статике и навигации. Согласно этим экзаменам они принимаются в звание гардемаринов, капитанов торговых судов для дальних плаваний, шкиперов каботажных судов, лоцманов и т.д.

Согласно недавнему декрету консулов, никто не может быть допущен к экзамену, предписанному для приема в качестве шкипера в каботажном плавании, если ему не исполнилось двадцать четыре года и он не прослужил пять лет на борту военных кораблей, принадлежащих Республике.

В моем письме от 15 января я показал вам, что народное просвещение должно быть разделено на четыре класса: 1. В начальных школах, созданных коммунами. 2. В средних школах, созданных коммунами и содержащихся частными учителями. 3. В лицеях. 4. В специальных школах. В двух последних учреждениях ученики должны содержаться за счет нации.

Прежде чем я детализирую специальные школы, я должен упомянуть национальное учреждение, отличающееся названием

ФРАНЦУЗСКИЙ ПРИТАНЕЙ.

Он разделен на четыре колледжа, созданных в Париже, Сен-Сире, Сен-Жермен-ан-Ле и Компьене. Он был предназначен для бесплатного обучения детей военных, погибших на поле чести, и государственных служащих, которые могли умереть при исполнении своих обязанностей.

Согласно декрету консулов от 1 жерминаля VIII года (22 марта 1800 года) число учеников в каждом из колледжей Парижа, Сен-Сира и Сен-Жермен-ан-Ле ограничено двумястами, а в Компьене — тремястами. Однако увеличение должно быть сделано в пользу новых департаментов. Ученики назначаются Первым консулом. При поступлении в колледж они приносят установленную долю необходимых вещей, после чего они полностью содержатся за счет нации, пока не закончат свое обучение. Правительство заботится о продвижении тех, кто дает наибольшие доказательства хорошего поведения и таланта. Ученики не могут оставаться ни в одном из этих четырех колледжей после достижения восемнадцатилетнего возраста.

Как я уже отмечал ранее, центральные школы в будущем будут носить название лицеев, а высшая степень народного просвещения должна быть получена в

СПЕЦИАЛЬНЫХ ШКОЛАХ.

В этих высших школах должны особенно глубоко преподаваться полезные науки, вместе с юриспруденцией, медициной, естественной историей и т.д. Существующие в настоящее время специальные школы должны быть продолжены, при условии таких модификаций, которые правительство сочтет нужным ввести для блага государственной службы. Они все еще находятся под непосредственным надзором министра внутренних дел.

Коллеж де Франс я уже описывал: о Музее естественной истории, Специальной школе докимастической минералогии и химии и школе восточных языков я расскажу в другом месте; но сейчас я перейду к тому, чтобы дать вам быстрый очерк остальных, которые я еще не заметил, начиная с

СПЕЦИАЛЬНОЙ ШКОЛЫ ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЫ.

Это учреждение было основано в 1648 году по инициативе ЛЕБРЕНА. Ранее оно находилось на площади Лувра, но теперь перенесено в бывший Коллеж Четырех Наций, который принял название Дворца изящных искусств. Это единственная школа в Париже, которая никогда не позволяла себе никаких каникул. Каждый профессор дежурит два месяца. В течение первого месяца он дает свои уроки в школе живых моделей; в течение другого — в школе античности, называемой la bosse. Возможно, будет небезынтересно дать вам представление о

КОНКУРСАХ.

Каждый год проводится конкурс по живописи, скульптуре и архитектуре, который будет называться Национальной премией. Его цель — предоставить тем, кто получил первую премию, в настоящее время предложенную Институтом, преимущество в виде пособия в 1200 франков в течение пяти лет, которое гарантируется им во Французской школе изящных искусств в Риме. Во время их пребывания там они размещаются, питаются и получают уход в случае болезни за счет Республики.

Конкурс проходит каждые шесть месяцев для ранга мест в школах; и другой — каждые три месяца для распределения медалей.

Существует также премия в 100 франков, основанная М. ДЕ КЕЙЛЮСОМ, за голову, выражающую характер, написанную или нарисованную с натуры; и другая премия в 300 франков, основанная ЛАТУРОМ, за полуфигуру, написанную с модели и в натуральную величину.

Независимо от конкурса школы, каждый год проводится общий конкурс, за которым следует распределение поощрительных работ, предоставленных художникам, которые наиболее отличились на ежегодной выставке в Салоне Лувра. Жюри, названное самими участниками, рассматривает различные картины, классифицирует их в соответствии со степенью достоинства, которым они обладают, и министр внутренних дел выделяет каждому из «увенчанных» художников сумму в оплату новой работы, которую они обязаны предоставить правительству.

НАЦИОНАЛЬНОЙ ШКОЛЫ АРХИТЕКТУРЫ.

В этой школе, которая находится в Лувре, профессор архитектуры читает лекции по истории этого искусства и теории его различных отраслей, об ордерах и зданиях, воздвигнутых древними, и о работах Витрувия, Палладио, Скамоцци и Виньолы. Он прикладывает немало усилий, чтобы сделать известным смелый стиль греческой архитектуры, который афиняне главным образом использовали в те века, когда они гордились тем, что являются свободным народом.

Профессор математики объясняет принципы арифметики и элементарной геометрии, которые он применяет к различным отраслям гражданской и военной архитектуры, таким как нивелирование, искусство составления планов и перспектива.

Профессор стереотомии в своих лекциях главным образом охватывает каменные и плотницкие работы; он указывает лучшие методы применения этих искусств в гражданских и военных зданиях. Его демонстрации относятся к теоретической и практической части обеих отраслей. Все ученики и студенты архитектуры без разбора допускаются к конкурсу на большую премию по архитектуре, при условии, что они не являются иностранцами.

КОНСЕРВАТОРИИ МУЗЫКИ.

Это учреждение, расположенное на улице Фобур Пуассоньер, было основано 16 термидора III года (4 августа 1795 года) для сохранения и воспроизведения музыки во всех ее отраслях.

Он состоит из директора, трех инспекторов по учебной части, секретаря, библиотекаря и тридцати пяти профессоров.

Директор руководит всем учреждением; инспекторы осуществляют надзор за преподаванием, проводят экзамены у учеников и ведут дисциплины, закрепленные за ними согласно уставу.

В Консерватории обучение разделено по следующим направлениям: композиция, гармония, сольфеджио, пение, скрипка, виолончель, клавесин, орган, флейта, гобой, кларнет, валторна, фагот, труба, тромбон, серпент, подготовка к пению и декламация, применительно к лирической сцене.

Завершение обучения осуществляется посредством цикла лекций, специально посвященных взаимосвязи между науками и музыкальным искусством.

Триста учеников обоего пола, набранных в равном количестве из каждого департамента, обучаются в Консерватории бесплатно. Основные цели, на которые направлено их обучение, — это поддержание музыки в обществе, подготовка артистов для проведения публичных празднеств, для армии и для театров.

Эти ученики принимаются после экзамена, который проводится четыре раза в год. Ежегодно на публичном собрании Консерватории распределяются призы между учениками, отличившимися в каждой из дисциплин.

2 февраля, продолжение.

К вышеприведенному краткому описанию Консерватории я добавлю несколько наблюдений о

СОВРЕМЕННОМ СОСТОЯНИИ МУЗЫКИ ВО ФРАНЦИИ.

До 1789 года эта страна несла наибольшие расходы на развитие музыки; однако средства, которые при этом использовались, хотя и были весьма многочисленны, давали мало эффекта и не способствовали совершенствованию этого искусства. Все говорит о том, что его прогресс был бы еще более замедленным, если бы не введение итальянской оперы в 1645 году кардиналом Мазарини.

Блестящий успех «Орфея и Эвридики» в 1647 году определил национальный вкус в пользу этого вида зрелищ и породил желание перенести его на французскую сцену. Именно в 1659 году в Исси была исполнена первая опера с музыкой, адаптированной к французской поэме.

Со времени основания французской оперы каждый ее отдел, за единственным исключением пения, был настолько усовершенствован, что она стала самым блестящим зрелищем в Европе. Но поскольку лирические театры во Франции всегда были вынуждены искать пополнение среди учеников, воспитанных в школах, содержавшихся духовенством для нужд богослужения, влияние церковного метода обучения ощущалось; и это, по сути, было источником дурного вкуса, который долгое время характеризовал французское пение.

Если бы большая опера во Франции оставалась итальянской, как она была основана изначально (подобно тем, что были впоследствии введены в главных городах Европы), ее поддерживали бы исполнители, подготовленные консерваториями Италии; и хороший вкус этих школ уравновесил бы или вытеснил дурной вкус французских соборов; но гений семнадцатого века пожелал, чтобы французский язык, очищенный и закрепленный писателями, которые прославили его, стал также языком лирического театра. Музыкальное образование, оставаясь полностью подчиненным религиозным обычаям, не могло поспевать за быстрым прогрессом искусств и наук в тот блестящий период.

Среди недостатков старой системы обучения музыке следует назвать ограничение ее только мужчинами; тем не менее, польза от участия женщин в концертах и спектаклях была тогда столь же неоспорима, как и в наши дни. Поэтому общественное образование было им должно с этой точки зрения; но даже если бы такого соображения не существовало, их следовало бы допустить к участию в этом обучении, чтобы распространять искусство в обществе. Успех этого метода был бы безошибочным: как только женщины стали бы успешно культивировать музыкальное искусство, его натурализация во Франции произошла бы так же, как это случилось в Германии и Италии.

Расходы на музыкальное обучение, проводившееся в школах при соборах, были огромны по сравнению с его результатами в любой области искусства. Что касается композиторов, то они выпускали лишь очень небольшое число, и немногие из них выделялись; ни один выдающийся инструменталист никогда не выходил из их стен; и, за редким исключением, певцы, которых они готовили, были весьма посредственными.

Необходимость внедрения лучшего метода пения побудила правительство в 1783 году основать Специальную школу пения и декламации. Это учреждение просуществовало в полной мере десять лет; но, хотя знаменитый Пиччини был назначен руководить вокальным отделением, привычки старой школы препятствовали его прогрессу и не давали ему принести ту пользу, которой от него ожидали.

В эпоху упразднения монархических институтов во Франции остались только Музыкальная школа парижской национальной гвардии и упомянутая выше Школа пения и декламации. Республиканское правительство приказало объединить их, и так была сформирована Консерватория музыки.

И пусть не думают, что политика не сыграла никакой роли в создании этого учреждения. Оно обеспечило многочисленные оркестры музыкантов, ставшие необходимыми из-за набора четырнадцати армий, которые Франция имела в полевых условиях одновременно. Хорошо известно, что музыка совершила почти чудеса в возрождении мужества французских солдат, которые, когда Победа казалась им неблагосклонной, склоняли ее на свою сторону, сплачиваясь под звуки «Марсельезы». В пылу боя, соединяя свои голоса с инструментами и поднимаясь до пика энтузиазма, они принимали или сеяли смерть, распевая этот гимн. Французы поэтому не меньше обязаны Руже де Лилю, чем спартанцы — Тиртею. В начале революции у них не было песен воинственного характера, за исключением нескольких жалких баллад, распеваемых на улицах. Руже, который был тогда офицером инженерных войск в Страсбурге, попросили сочинить маршевый гимн. Полный поэтического огня, он заперся в своей комнате и в течение одной ночи написал слова «Марсельезы», адаптировав к ним музыку собственного сочинения. Несмотря на это патриотическое произведение и мужество, которое, как говорят, автор проявил во время войны, он был дважды заключен в тюрьму: один раз по подозрению в роялизме, другой — в терроризме.

Независимо от большого числа музыкантов, которыми Консерватория снабдила армии, она предоставила от двух до трехсот человек театрам, как в Париже, так и в департаментах. Оркестр Консульской гвардии был сформирован из учеников Консерватории, и шестьдесят из них в настоящее время составляют оркестр, известный в Париже под названием «Французский концерт», исполнение которого получило высокую оценку многих знаменитых композиторов.

Ее члены встречаются для обсуждения теорий, которые могут улучшить и расширить различные области музыкального искусства. Они уже заложили основные основы корпуса элементарных работ для обучения им в совершенстве. Уже опубликованы «Элементарные принципы музыки» и «Трактат о гармонии», который, как говорят, получил всеобщее одобрение композиторов трех школ, собравшихся для обсуждения его достоинств. Метод пения, основанный на лучших принципах итальянской школы, примененный к французской декламации, сейчас находится в печати; и за этими публикациями последовательно последуют другие дидактические работы, касающиеся истории искусства.

Основной причиной нынешнего дефицита прекрасных голосов во Франции является война, которую она была вынуждена вести в течение десяти лет, с армиями, постоянно пополняемыми молодыми людьми, призываемыми в тот период, когда голос формируется и нуждается в развитии, чтобы приобрести качества, составляющие хорошего певца.

Раньше французская торговля извлекала очень мало выгоды из товаров, связанных с музыкой; но средства, используемые Консерваторией, вероятно, могут склонить чашу весов в пользу этой страны, а также сделать ее в этом отношении независимой от иностранных государств.

До революции Англия поставляла во Францию фортепиано, обычная цена которых составляла от трехсот до пятисот франков. Германия в основном снабжала ее духовыми и струнными инструментами. Немецкие валторны, хотя и были грубо сделанными инструментами, стоили семьдесят два франка, а за хорошие скрипки из Тироля платили до ста двадцати. Потребление этих инструментов было значительным. И это не покажется удивительным, так как до основания Консерватории инструментальные музыканты, занятые во французских полках и местах общественных развлечений, были в основном немцами.

Французские фортепиано сейчас пользуются спросом в большинстве частей Европы, и их цена, как следствие, выросла с одной тысячи до двух тысяч четырехсот франков. Цена валторн, изготовленных в Париже, которые благодаря более качественной отделке предпочтительнее немецких, таким же образом поднялась с трехсот до пятисот франков. Парижские скрипки подорожали пропорционально.

Что касается печатной музыки, то французы ее не импортируют, а, наоборот, экспортируют в большом количестве; и преимущества, вытекающие из этих двух отраслей торговли, вместе с гербовым сбором, привязанным к последней, как говорят, достаточны для покрытия расходов на существующие ныне музыкальные учреждения или те, которые предлагается создать.

Прежде чем закончить это письмо, я не должен забыть упомянуть об очень полезном учреждении для развития механических искусств, основанном на улице Школы медицины и называемом

БЕСПЛАТНАЯ ШКОЛА РИСОВАНИЯ.

Она была основана в 1766 году для обучения полутора тысяч детей, предназначенных для механических профессий, и была первым благотворительным учреждением, открытым в пользу простого народа. Литература, науки и свободные искусства имели везде государственные школы; механические искусства были единственными, которыми пренебрегали. Низшие сословия, которые ими занимались, не имели иных способов изучить их и развить способности своего ума, кроме слепой рутины ученичества.

Успех этой школы постепенно привел к созданию подобных в большом количестве городов Франции, но большинство из них погребены под руинами революции; парижская избежала общего краха; и, хотя она потеряла значительную часть своего дохода, она все еще принимает около шестисот учеников. Их обучают всему, что относится к механическим искусствам, такому как рисование во всех его различных отраслях, военная, гражданская и морская архитектура, гидравлика, арифметика, землеустройство, измерение, перспектива, резка камня, и, короче говоря, тем частям математики и практической геометрии, которые относятся к этим различным объектам.

Бесплатную школу рисования нельзя приравнивать к учреждениям, предназначенным для улучшения вкуса тех, кто следует карьере свободных искусств. Она непосредственно предлагает детям низших слоев народа обучение, которое им больше всего подходит. Здесь все полезно. Ученики не только обучаются бесплатно, но школа предоставляет нуждающимся, рекомендованным одним из основателей, бумагу, карандаши и инструменты, необходимые для их занятий в классах, а также модели для упражнения их талантов дома.

Я расскажу в другом месте о Специальной школе медицины в Париже; есть две другие, одна в Монпелье и одна в Страсбурге. В Альфоре, недалеко от Парижа, основана в широком масштабе

ВЕТЕРИНАРНАЯ ШКОЛА.

Меня завело бы слишком далеко перечисление каждого отделения этого обширного учреждения; но одно из них слишком полезно, чтобы обойти его молчанием. Здесь есть просторные больницы, где животные классифицируются не только по их видам, но и по видам расстройств, которыми они поражены. Каждый человек может принести сюда больных животных, оплачивая только их корм и медикаменты, а операции и перевязки выполняются и применяются бесплатно.

Существуют также ветеринарные школы в Лионе, Турине и Родезе.

В дополнение ко всем этим школам должны быть созданы в различных частях Республики следующие новые Специальные школы.

Десять юриспруденции. Три медицины. Четыре естественной истории, физики и химии. Одна трансцендентной математики. Две технологии. Одна общественной экономии, просвещенной географией и историей. Одна искусств, зависящих от дизайна, и, наконец, новая Военная школа.

Из вышеприведенного перечисления очевидно, что правительство никогда не будет испытывать недостатка в лицах, должным образом квалифицированных для выполнения обязанностей в любой отрасли государственной службы. Правда, нация несет значительные расходы, давая им образование, которое готовит их к службе; но, в свою очередь, какие преимущества не извлекает нация из приложения их таланта?

Сноска 1: Во Франции насчитывается семьдесят пять лирических театров, не считая тех, что находятся в недавно присоединенных департаментах.

ПИСЬМО LXII.

Paris, February 5, 1802.

В одном из ваших недавних писем вы расспрашивали меня об изменениях, которые революция произвела в церемониях, непосредственно связанных с ростом и убылью населения. Пока эта тема свежа в моей памяти, я представлю контраст, который я наблюдал в 1789-90 и 1801-2 годах в церемонии

ПОХОРОН.

При старом режиме в них не было середины; они были либо очень непристойными, либо очень дорогими. Меня твердо заверили, что восемнадцать франков платили за то, что называлось приходскими похоронами, и нередко возникала ссора между агентом настоятеля и родственниками покойного. Однако, поскольку необходимо было похоронить каждого, комиссар полиции объявлял об этом факте, если родственники были не в состоянии заплатить. Те, за кого платили восемнадцать франков, имели гроб, в котором их хоронили; другие были положены в общий гроб или оболочку, из которой их вынимали, чтобы положить в землю. На приходских похоронах, оплаченных или нет, собиралось несколько трупов, то есть их несли один за другим, но в одно и то же время на одно и то же кладбище. Их сопровождал один священник, читавший по пути привычные молитвы.

Другие похороны варьировались без конца, в зависимости от состояния или желания родственников. Для лиц богатейшего класса у входа в дом сооружалась пылающая часовня. Эта часовня была обтянута черной тканью, и в ней помещался труп, окруженный зажженными факелами. Квартиры также были обтянуты черным для приема лиц, которые должны были присутствовать на похоронной процессии. Священники приходили, чтобы проводить труп из дома покойного. Их было больше или меньше, они имели или не имели восковые свечи, в зависимости от воли тех, кто оплачивал расходы. Если представление трупа в приходской церкви происходило утром, пелась месса; если вечером, пелись только заупокойные службы, а первая служба откладывалась до следующего утра. Родственники и друзья в трауре следовали за трупом. Эти лица шли в процессии в соответствии со своей степенью родства с покойным и, помимо полного траурного костюма, носили черный плащ, более или менее длинный, в зависимости от качества лиц (или цены, уплаченной за него), и шляпу с полями, с которой свисала очень длинная креповая лента. Их волосы, непудреные, свободно падали на спину. Вместо плаща юристы, будь то президенты, советники, поверенные или судебные приставы, носили свою черную мантию. На манжетах своих пальто мужчины носили траурные повязки, состоящие из полоски батиста. Все носили черные перчатки, а также длинный свисающий белый галстук. Люди высшего ранга носили «cottés crépés», то есть своего рода креповую юбку, которая падала от талии до ног. Это должно было представлять древний герб.

Слуги в трауре или пажи принцев поддерживали шлейф плаща или мантии лиц выше обычного ранга. Другие слуги, также в трауре, окружали родственников и друзей покойного, держа факелы с его гербом, если он был дворянином. Лица чрезвычайно богатые или очень высокого ранга нанимали определенное число бедняков (от пятидесяти до трехсот), на которых набрасывали несколько локтей грубой железно-серой ткани, которой не придавали никакой особой формы. Они шли перед трупом, держа большие зажженные факелы. Процессия замыкалась каретами лиц, принадлежащих к ней; и их владельцы не садились в них до возвращения с похорон. Иногда при выходе из приходской церкви, где представление трупа было обязательным, настоятель выполнял обязанности магистрата в отношении выдачи свидетельства о представлении, труп несли в особую церковь, чтобы похоронить. Это стало редкостью до революции, так как для этого необходимо было иметь склеп или платить чрезвычайно дорого, поскольку законом было запрещено, за исключением таких случаев, хоронить мертвых в церквях.

Когда покойный принадлежал к обществу или корпорации, они посылали депутацию, чтобы проводить его до могилы, или следовали в полном составе, если он был их главой. На похоронах принца крови все его домочадцы, гражданские и военные, шли в процессии. «Corbillard», или своего рода катафалк, в котором его высочество везли в Сен-Дени, был почти таким же большим, как передвижной театр, который г-н Флоктон перевозит с ярмарки на ярмарку в Англии. Рассчитанный по внешнему виду на перевозку тела великана, он был украшен гербами и запряжен восемью лошадьми, также украшенными в соответствии с катафалком. Это, однако, были лишь атрибуты скорби.

В то время как эта погребальная колесница медленно двигалась вперед среди толпы скорбящих, ее тройные занавески скрывали от глаз наблюдателя подмастерьев каретников и шорников, пьющих и играющих в кости на крышке гроба его высочества, чтобы развеять скуку путешествия. Эти беспечные малые были помещены туда, чтобы быть под рукой для исправления любого несчастного случая, который мог произойти в дороге; так что, снаружи катафалка все носило вид печали; внутри же все было весельем; неплохой образ обратной стороны величия и пустоты человеческого тщеславия.

Таковы были церемонии, соблюдаемые на похоронах до революции. Пропуская интервал, от ее начала в 1789 году до конца 1801 года, я опишу те, что практикуются в наши дни. Теперь от родственников зависит, представить ли труп в приходской церкви; но есть много людей, которые обходятся без этой церемонии. Священники принимают труп у дверей церкви. Его привозят туда в «corbillard». У каждого муниципалитета есть свой, а в Париже двенадцать муниципалитетов. Некоторые из них приняли египетский стиль; некоторые — греческий; а другие — римский, для моды своего «corbillard», в зависимости от вкуса муниципалитета, который заказал его строительство. Он запряжен двумя лошадьми в ряд, украшенными чем-то вроде наших катафалков. Кучер и четверо носильщиков одеты в железно-серый или черный цвет. Офицер полиции, также одетый в черное и держащий трость с головкой из слоновой кости, идет перед «corbillard» или катафалком. Каждый труп имеет свой собственный гроб, предоставленный муниципалитетом. Были приняты меры, чтобы богатые платили за бедных. Гроб покрыт черной тканью, без креста, из страха напугать философов и протестантов. Родственники следуют пешком или в каретах, даже в городе. Немногие из них в трауре, и еще меньше носят плащ.

В Сент-Шапель, недалеко от Дворца правосудия, есть частное заведение, где траур сдается напрокат. Здесь можно получить «corbillards» по более элегантному плану. Это кареты на пружинах, очень похожие на наши самые модные «сошиабли» с навесом; настолько, что первый из них, который я увидел, я принял за траурный «сошиабл». Некоторые украшены черными перьями. Чепраки, занавески, все в черном, как и кучер. Этот спекулянт также сдает в аренду траурные кареты, черные снаружи и внутри, как те, что используются в Лондоне. На нескольких похоронах они были наняты для скорбящих, и на недавних похоронах в процессии насчитали пятнадцать таких карет. Однако эта роскошь похорон не полностью вернулась в моду. Внутри церкви все проходит, как и раньше.

Теперь я перейду от серьезного к веселому и закончу это письмо кратким замечанием о

БРАКАХ.

Гражданский акт брака заключается в офисе муниципалитета. Но этот гражданский акт не следует путать с контрактом, составленным нотариусом и содержащим оговорки, пункты и условия. Первый означает лишь то, что такой-то мужчина и такая-то женщина берут друг друга в мужья и жены. Мало, если вообще есть, людей, вступающих в брак, которые из муниципалитета не направляются в приходскую церковь или не идут туда на следующее утро; гражданский акт рассматривается частными лицами только как церемония обручения, и пока священник не даст брачное благословение, родственники заботятся о том, чтобы будущие жених и невеста не имели возможности предвосхитить обязанности брака.

Политические взгляды, следовательно, мешают лишь немногим людям ходить в церковь. Месса служится тихим голосом, во время которой священник или настоятель принимает обещание брачующейся пары. За небольшим исключением, церемония одинакова для всех. Те, кто хорошо платит, венчаются у главного алтаря; настоятель обращается к ним с речью, в которой призывает их жить счастливо вместе; церковные старосты выполняют свой долг; а органист начинает играть добровольное произведение.

Что касается браков, то, поскольку настоящее и прошлое время не представляют иного контраста, мне больше нечего добавить по этому вопросу.

ПИСЬМО LXIII.

Париж, 6 февраля 1803 года.

Образ жизни людей, с которыми я здесь преимущественно общаюсь, не позволяет мне читать столько, сколько хотелось бы, будь то для обучения или развлечения. Вы скажете, что я не должен об этом сожалеть; ибо путешественник посещает чужие страны, чтобы изучать человечество, а не книги. Бесспорно, люди, которые, подобно великолепным фолиантам в библиотеке, в настоящее время занимают самое видное место в этой метрополии, стоят того, чтобы их изучать; и если бы мы могли открыть их для нашего осмотра, как мы делаем это с книгами обычного описания, было бы чрезвычайно интересно перелистывать их каждое утро, пока мы не выучили бы их, в некотором роде, наизусть. Но я скорее опасаюсь, что они в большей или меньшей степени разделяют качества книги, только что вышедшей из рук переплетчика, которую трудно открыть. Давайте поэтому довольствоваться тем, что будем рассматривать их, как мы рассматривали бы тома великолепно переплетенного издания, не предназначенного для изучения обычным наблюдателем, и направим наши глаза на такие объекты, которые полностью открыты для исследования.

В Париже есть несколько публичных библиотек, большая часть из них открыта каждый день; но та, которая затмевает все остальные, — это

НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА.

Карла V, справедливо прозванного Мудрым за поощрение, которое он оказывал наукам, можно считать первым основателем этой библиотеки. Согласно президенту Эно, этот король собрал девятьсот томов; тогда как король Иоанн, его отец, не владел и двадцатью. Эта коллекция была помещена в башне Лувра, называемой Башней библиотеки, которая освещалась каждую ночь, чтобы ученые могли заниматься там в любое время.

После смерти Карла VI, в 1423 году, опись насчитывала не более ста двадцати томов, хотя было добавлено несколько работ, потому что, с другой стороны, большое количество было потеряно.

Когда Париж попал под власть англичан в 1429 году, герцог Бедфорд, тогдашний регент Франции, приобрел эти книги, за которые он заплатил 1200 ливров, и библиотека была полностью рассеяна. Карл VII, будучи постоянно занят войной, не мог заниматься ее восстановлением. Людовик XI собрал остатки, разбросанные по различным королевским резиденциям, и воспользовался ресурсами, предоставленными изобретением книгопечатания, которое было открыто в Страсбурге или Майнце в 1440 году.

Печатники, однако, не были основаны в Париже до 1470 года, и в том же году они посвятили Людовику XI одну из первых книг, которые они напечатали. Книги были в то время очень редкими и дорогими и оставались таковыми в течение нескольких лет, как до, так и после открытия этого изобретения. Двадцать тысяч человек тогда существовали во Франции за счет продажи книг, которые они переписывали. Это была причина, почему книгопечатание не было поначалу более поощряемо.

Карл VIII добавил к этому литературному учреждению такие работы, которые он смог получить в своем завоевании Неаполя. Людовик XII увеличил ее библиотекой Петрарки. Франциск I обогатил ее греческими рукописями; но что больше всего способствовало увеличению коллекции, так это ордонанс Генриха II, изданный в 1556 году, который предписывал книготорговцам снабжать королевские библиотеки копией на пергаменте всех работ, напечатанных по привилегии; и при последующих правлениях она постепенно приобрела то богатство и изобилие, которые до революции заставляли считать ее одной из первых библиотек в Европе.

В 1789 году Королевская библиотека, как она тогда называлась, как считалось, содержала сто восемьдесят тысяч печатных томов, восемьдесят тысяч рукописей, огромное количество медалей, антиквариата и гравированных камней, шесть тысяч портфелей с гравюрами и две тысячи гравированных пластин. Но под своим нынешним названием Национальная библиотека она была значительно увеличена. Согласно вашему желанию, я укажу на все самое примечательное в этих дополнениях.

Здания, которые с 1721 года содержат эту обширную коллекцию, формально составляли часть отеля Мазарини. Вход с улицы Закона. Она в настоящее время разделена на четыре отделения и управляется консерваторией, состоящей из восьми членов, а именно:

Два консерватора печатных книг, г-да Капперонье и Ван-Прает.

Три для рукописей, г-да Лангле, Лапорт Дютей и Дасье.

Два для антиквариата, медалей и гравированных камней, г-да Миллен и Госселен.

Один для гравюр и гравированных пластин, г-н Жоли.

Первое отделение, содержащее печатные книги, занимает на первом этаже трех сторон двора пространство около девятисот футов в длину на двадцать четыре в ширину. Комнаты, которые получают свет только с одной стороны, равны по высоте. Во второй комнате справа находится «Французский Парнас», маленькая гора из бронзы, покрытая фигурами высотой в фут и медалями, представляющими французских поэтов. Людовик XIV здесь занимает почетное место под фигурой Аполлона. Это был подарок, сделанный Титоном дю Тийе.

В другой из этих комнат, построенной специально, находится пара глобусов необычайного размера, сконструированных в 1683 году отцом Коронелли, иезуитом, для кардинала д'Эстре, который подарил их Людовику XIV. Ножки этих глобусов покоятся в нижнем помещении; в то время как их полушария выступают через два отверстия, сделанные в полу первого этажа, и таким образом помещены в пределах досягаемости наблюдателя. Их диаметр составляет одиннадцать футов одиннадцать дюймов. Знаменитый Баттерфилд изготовил для них два латунных круга (один для меридиана, другой для горизонта), каждый диаметром восемнадцать футов.

С 1789 года отделение печатных книг получило увеличение на сто сорок тысяч томов, либо возникшее из частных приобретений, либо собранное во Франции, Италии, Голландии, Германии или Бельгии. Среди них есть ценная серия работ, некоторые более редкие, чем другие, выполненные в XV веке, что сделало это отделение одним из самых полных в Европе. Я воздержусь от вхождения в детали статей, собранных в нем, многие из которых заслуживают особого внимания. Множество древних образцов типографского искусства выполнены на пергаменте и придают этой коллекции ценность, которую было бы нелегко оценить. Все ее классы представляют большое количество, перечисление которых далеко вышло бы за пределы моих ограничений.

Отделение рукописей, которое расположено в галерее длиной сто сорок футов и шириной двадцать два фута, было увеличено пропорционально отделению печатных книг. Библиотека Версаля, библиотека нескольких эмигрантов, главы различных соборов, Сорбонна, Наваррский коллеж в Париже и различные упраздненные религиозные корпорации обогатили ее более чем двадцатью тысячами томов; восемь тысяч из них принадлежали библиотеке Сен-Жермен-де-Пре, которая была сожжена в 1793-4 годах и была невероятно богата рукописями и старыми печатными книгами.

Около пятнадцати сотен томов были взяты из Италии, Голландии и Германии. Среди тех, что прибыли из Италии, мы должны выделить оригинальную рукопись Руфина, священника из Аквилеи, жившего в IV веке, содержащую на папирусе или египетской бумаге латинский перевод иудейских древностей Флавия Иосифа; грамматику Проба или Палемона, рукопись V века на пергаменте в унциальных символах; очень красивый том на сирийском языке, содержащий Четыре Евангелия, рукопись на пергаменте VI века; две знаменитые рукописи Вергилия VII века, одна из Ватикана, другая из Флоренции, обе на пергаменте. Свиток в хорошей сохранности, состоящий из нескольких сшитых вместе шкур, содержащий Пятикнижие на иврите, рукопись IX века. Теренций с фигурами того времени и изображением масок, введенных на сцену древними, вместе с различными поэтическими произведениями Пруденция; рукописи на пергаменте IX века. Теренций — это тот самый, что из Ватикана, в похвалу которому мадам Дасье говорит в своем переводе.

Рукописи древних герцогов Бургундских, которые так долго составляли украшение библиотеки Брюсселя, теперь увеличивают славу тех, которыми Национальная библиотека уже владела в этом описании. Их число составляет около пятисот томов; большая часть из них примечательна красотой и богатством миниатюр, которыми они украшены, и один едва ли уступает по великолепию часослову Анны Бретонской, жены Людовика XII, часослову кардинала Ришелье, часослову и битвам Людовика XIV и куче других рукописей, которые сделали эту бывшую Королевскую библиотеку столь знаменитой в зарубежных странах.

Пять больших комнат на втором этаже заняты титулами и генеалогиями, которые до сих пор сохраняются здесь в около пяти тысячах портфелей или коробок с целью проверки прав на собственность и помощи историку в его исследованиях.

Отделение медалей, антиквариата и гравированных камней с 1789 года также испытало обильное увеличение. Медали находятся в кабинете в конце библиотеки; антиквариат — в другом, над ним, на втором этаже.

В 1790 году гравированные камни, которые ранее были заперты в ящиках совета в Версале, были перевезены сюда в количестве восьмисот штук. Было бы слишком утомительно останавливаться на красоте, достоинстве и редкости этих камней, а также на их законченной работе и степени древности. Среди них прекрасное кольцо, называемое печатью Микеланджело, требует восхищения.

В 1791 году некоторые древности, составлявшие часть сокровищницы Сен-Дени, были привезены сюда из этого аббатства. Среди этих ценных предметов мы должны особо выделить чашу аббата Сюжера; вазу из сардоникса с двумя ручками, образованными поднятыми змеями, на которой изображены с удивительным искусством церемонии, относящиеся к поклонению Вакху; большую золотую чашу, украшенную эмалью различных цветов; очень большую урну из порфира, которая ранее служила погребальным памятником; несколько крестильных купелей; кресло короля Дагоберта, произведение очень необычного мастерства для того времени, в которое оно было выполнено. Среди ценных предметов, перевезенных сюда из Сент-Шапель в Париже в том же году, следует особо отметить сардоникс, представляющий апофеоз Августа, обычно называемый «агатом Сент-Шапель». Этот камень является самым большим и редким из известных этого вида. Он был привезен во Францию в 1383 году королем Карлом V.

В конце 1792 года кабинет медалей Сент-Женевьев, составляющий в целом семнадцать тысяч предметов, и его прекрасная коллекция античных памятников увеличили новые богатства, накопленные в Национальной библиотеке. В 1794 году красивая серия древностей, состоящая из большого количества имперских медалей, наций, городов и королей всех размеров из золота, серебра и бронзы, вместе с маленькими расписными фигурками, бюстами, инструментами жертвоприношений и т.д., прибыла сюда из Голландии.

В 1796 году отделение медалей было также обогащено несколькими предметами из Гард-Мёбль или Ювелирного управления. Среди них были некоторые доспехи, принадлежавшие нескольким королям Франции, в частности Франциска I, Генриха IV и Людовика XIV. Они сопровождались количеством оружия, шлемов, щитов, нагрудников и оружия, использовавшегося в древних турнирах, а также колчанами, луками, стрелами, мечами и т.д.

К концу 1798 года и в 1799 году сюда прибыло несколько ценных предметов из Италии, среди которых две золотые короны, обогащенные драгоценными камнями, которые носили древние короли Ломбардии во время своей коронации; гравированные камни и медали из кабинета Папы; голова Юпитера Эгиоха на фоне сардоникса, шедевр искусства, который выше всякой похвалы; знаменитая Изиакова таблица из меди, инкрустированной серебром, ценная таблица египетской мифологии, которая, как предполагается, была выполнена либо в Александрии, либо в Риме в первом или втором веке христианской эры; некоторое восточное оружие; фетфа или диплом Великого Синьора, содержащийся в шелковом кошельке и т.д.

Отделение гравюр и гравированных пластин, сформированное из знаменитых кабинетов Маоля, Берингена, Ганьера, Юкселя, Бегона, Кайлюса, Фонтетта, Мариетта и т.д., содержало до революции самую обширную, богатую и ценную коллекцию в Европе. Оно расположено в антресоли и разделено на двенадцать классов.

Первый класс охватывает скульпторов, архитектурных инженеров и граверов от происхождения французской нации до наших дней, расположенных по школам.

Второй — гравюры, эмблемы и устройства благочестия.

Третий — все, что относится к басням и греческим и римским древностям.

Четвертый — медали, монеты и геральдика.

Пятый — публичные празднества, кавалькады и турниры.

Шестой — искусства и математика.

Седьмой — гравюры, относящиеся к романам и книгам для развлечения.

Восьмой — естественная история во всех ее отраслях.

Девятый — география.

Десятый — планы и фасады древних и современных зданий.

Одиннадцатый — портреты всех профессий в количестве более пятидесяти тысяч.

Двенадцатый — коллекция мод и костюмов почти каждой страны в мире.

С 1789 года дополнения, сделанные к нему, значительны. Среди них следует выделить четыреста тридцать пять томов, привезенных из библиотеки Версаля, и пятьдесят два других, бесконечно ценных, касающихся Китая, найденных в резиденции г-на Бертена, министра, около восьми тысяч гравюр, привезенных из Голландии, большая часть из них — очень хорошие оттиски; и около двенадцати тысяч, собранных различными эмигрантами, почти все современные, правда, но половина из которых отборные и примечательны своей хорошей сохранностью.

Среди пятисот томов, полученных от упраздненных религиозных корпораций, следует отметить сто девять портфелей из аббатства Сен-Виктор в Париже, содержащих красивую серию мифологических, исторических и типографских сюжетов. Это составляет ценное дополнение к коллекции того же рода, которой отделение гравюр уже обладало.

В ста сорока четырех томах, привезенных из Кельна, есть несколько редких и своеобразных гравюр.

Что касается шестидесяти предметов, присланных из Италии, то они, за исключением музея Пио-Клементино, находятся в таком состоянии деградации, что едва ли годятся для чего-либо, кроме как для обозначения места, которое должна занимать каждая композиция.

С 1789 года отделение гравюр сделало несколько приобретений, заслуживающих внимания, таких как работы Леба, Марсене и Рода, все чрезвычайно трудно найти в полном виде, и триста семнадцать пластин, присланных из Германии Фрауэнхольцем; большинство из них выполнено иностранными граверами, и некоторые из них очень капитальные.

Несколько хорошо известных выдающихся художников и любителей, среди которых я не должен забыть назвать Денона, Сен-Обена и Ламотта, купца из Гавра, щедро обогатили отделение гравюр большим количеством очень ценных.

Библиотека открыта каждый день, за исключением воскресений и дней национальных праздников, с десяти часов до двух, для лиц, которые хотят читать, учиться или делать заметки; и для которых предусмотрены все удобства; но для тех, кого привлекает только любопытство, по средам и пятницам каждой недели, в те же часы. В эти дни вы можете прогуливаться по различным комнатам этого великолепного учреждения; в другие дни ходьба здесь запрещена, чтобы студенты не прерывались. Однако Джон Булль, кажется, мало обращает внимания на этот запрет. Англичан часто можно видеть расхаживающими по комнатам в запрещенное время, как будто они хотят показать, что презирают правила приличия и благопристойности.

При правительстве, которое сменило монархию, была основана в пределах Национальной библиотеки

ШКОЛА ВОСТОЧНЫХ ЖИВЫХ ЯЗЫКОВ.

Цель этой школы, которая признана полезной в политике и торговле, состоит в том, чтобы подготовить лиц для замены французских драгоманов на Востоке, которые в начале беспорядков, раздиравших Францию, оставили интересы своей страны и покинули свои посты.

Лангле, президент этой школы, здесь преподает персидский и малайский языки.

Сильвестр де Саси, литературный и вульгарный арабский.

Жобер, турецкий и татарский языки Крыма.

Данс де Виллуазон, современный греческий.

В целом, здесь обучается очень мало учеников, и большая часть тех, кто начинает курсы лекций, не посещает их три месяца. Этот факт я собрал от самих профессоров. Когда Франсуа де Нёшато был министром, он прикрепил к этой школе армянина по имени Сирейед, который давал уроки своего родного языка, которые сейчас прекращены.

Курс археологии также читается здесь ученым Милленом. Цель этого курса — объяснить античные памятники и сравнить их с отрывками из классиков. Профессор указывает относительно каждого памятника мнения различных ученых людей, которые говорили о нем: он также обсуждает эти мнения и стремится установить то, которое заслуживает быть принятым. Каждый год он рассматривает различные темы. Курсы, которые он уже прочитал, относились к изучению медалей и гравированных камней; объяснению древних памятников, все еще существующих в Испании, Франции и Англии; истории древнего и современного Египта; священной и героической мифологии, под заголовком которой он представил объяснение почти каждого памятника литературы и искусства, заслуживающего того, чтобы быть известным.

Сноска 1: Правительство намерено перенести Национальную библиотеку в Лувр, или Национальный дворец наук и искусств, как только помещения будут подготовлены для ее приема.

ПИСЬМО LXIV.

Париж, 8 февраля 1803 года.

Выполнив ваше желание относительно Национальной библиотеки, я ограничусь беглым очерком других главных публичных библиотек, начиная с

БИБЛИОТЕКИ МАЗАРИНИ.

Согласно своему завещанию от 6 марта 1662 года, кардинал МАЗАРИНИ передал эту библиотеку в дар для удобства ученых. Она была сформирована ГАБРИЭЛЕМ НОДЕ из всего самого редкого и любопытного, что можно было найти как во Франции, так и в зарубежных странах. Она занимает один из павильонов и другие помещения бывшего Коллежа Мазарини, или Коллежа Четырех Наций, в настоящее время называемого Дворцом изящных искусств.

После революции в эту библиотеку не поступало значительных пополнений, однако она содержится в отличном порядке. Хранители ЛЕ БЛОН, КОКИЛЬ и ПАЛИССО, чья любезность не знает границ, хорошо известны в Республике словесности. Она открыта для публики ежедневно с десяти до двух часов, за исключением воскресений, четвергов и дней национальных праздников.

БИБЛИОТЕКА ПАНТЕОНА.

Говорят, что эта библиотека, уступая лишь Национальной библиотеке, содержит наибольшее количество печатных книг и рукописей, ценных в силу своей древности, редкости и сохранности. Ранее она носила название библиотеки Святой Женевьевы и принадлежала каноникам этого ордена, которые обогатили ее особым образом. Приобретения, сделанные ею после революции, недостаточно значительны, чтобы заслуживать упоминания. За исключением Национальной библиотеки, ни одна из публичных библиотек Парижа не имела возможности проводить улучшения и пополнения. Библиотека Пантеона открыта для публики в те же дни, что и библиотека Мазарини.

Нынешние хранители — ДОНО, ВАНТЕНА и ВИАЛЛОН. Первые двое являются членами Национального института.

БИБЛИОТЕКА АРСЕНАЛА.

Эта библиотека, одна из богатейших в Париже, ранее принадлежала графу д'Артуа. Она предназначена для Охранительного сената, во дворце которого для нее подготавливается место. Однако считается, что этот переезд не может состояться ранее чем через полтора-два года. После революции она приобрела немногое и посещается реже, чем другие библиотеки, поскольку находится довольно далеко от фешенебельных кварталов города. В окрестностях Арсенала мало любознательных людей; и, действительно, эта библиотека открыта только по средам, четвергам и пятницам каждой недели с десяти часов до двух. АМЕЙОН из Института является администратором, а СОГРЕН — хранителем.

Прежде чем я покину эту библиотеку, вы, несомненно, ожидаете, что я скажу несколько слов о месте, от которого она получила свое название, а именно:

АРСЕНАЛ.

Это комплекс зданий, образующий несколько дворов между набережной Селестен и площадью Свободы, ранее называвшейся площадью Бастилии. Карл V воздвиг здесь склады для артиллерии, которые весьма неохотно были предоставлены прево Парижа Франциску I, нуждавшемуся в них для отливки пушек. Как и предвиделось, король оставил их за собой и превратил в королевскую резиденцию. 28 января 1562 года молния ударила в одну из башен, использовавшуюся тогда в качестве склада, и подожгла пятнадцать или двадцать тысяч бочонков пороха. Было много жертв, а другим последствием этого взрыва стала гибель всей рыбы в реке. Карл IX, Генрих III и Генрих IV перестроили Арсенал и значительно расширили его. До революции литейные мастерские служили для отливки бронзовых фигур для украшения королевских садов. В то время в Арсенале хранилось лишь несколько заржавевших мушкетов и несколько непригодных к службе мортир, несмотря на энергичную надпись, украшавшую ворота на набережной Селестен:

"Этна поставляет Генриху эти вулкановы снаряды, снаряды, призванные сокрушить гигантскую ярость."

НИКОЛА БУРБОН был автором этих гармоничных строк, которые вызвали такую зависть у знаменитого поэта САНТЁЯ, что он в порыве восторга воскликнул: «Я хотел бы быть их автором, даже если бы меня за это повесили».

В ходе революции здания Арсенала использовались для различных целей: в настоящее время они, по-видимому, не имеют постоянного назначения. Здесь есть сад, выгодно расположенный, который предоставляет жителям этого квартала приятное место для прогулок.

Вышеупомянутые библиотеки являются самыми значительными в Париже; но Национальный институт, Охранительный сенат, Законодательный корпус и Трибунат имеют каждый свою собственную библиотеку, так же как Политехническая школа, Совет Горной школы, Кассационный суд, Консерватория музыки, Музей естественной истории и т. д.

Независимо от этих библиотек, здесь также имеются три литературных депо, или хранилища, которые были предназначены для снабжения уже созданных или будущих публичных библиотек, особенно тех, что предназначены для народного просвещения. Когда Учредительное собрание объявило имущество духовенства национальным достоянием, Комитет по отчуждению выбрал монастыри капуцинов, великих иезуитов и кордельеров в Париже в качестве депо для книг и рукописей, которые они стремились спасти от революционного разрушения.

ПИСЬМО LXV.

Париж, 9 февраля 1802 года.

«Да здравствуют танцы! Да здравствуют танцы!» — кажется, теперь здесь повсеместно преобладает над «Да здравствует любовь! Да здравствуют безделушки!», что было в моде во времена ЛА ФЛЕРА. Я уже сообщал вам, что в самые важные моменты жители этой столицы проводили большую часть своего времени в

ТАНЦАХ.

Как бы невероятно ни казался этот факт, он не менее правдив. Когда пруссаки были в Шалоне, австрийцы — в Валансьене, а Робеспьер — в Конвенте, они танцевали. Когда юные призывники в ожидании минуты расставания с родителями, друзьями и возлюбленными отправлялись в армию, они танцевали. Можем ли мы тогда удивляться, что в настоящий час, когда шум оружия больше не слышен, а на смену тяготам войны вот-вот придут торговые спекуляции мира, танцы по-прежнему остаются любимым занятием парижан?

Это происходит настолько часто, что стены метрополии постоянно оклеены объявлениями разных цветов — синими, красными, зелеными и желтыми, — возвещающими о балах самого разного рода. Тишина даже самых малолюдных улиц прерывается пронзительным скрипом бродячего скрипача; в то время как укромные уголки, которые могли бы соперничать с самим Эребом по темноте, освещаются транспарантами, демонстрирующими крупными буквами слова «Bal de Société». «Счастливый народ! — говорит Стерн. — Вы, кто может отбросить все свои заботы вместе, танцевать, петь и развлекаться, сбрасывая с себя груз невзгод, которые пригибают к земле дух других наций!»

Летом здесь танцуют в сельских садах, или восхитительных беседках, или под шатрами, или во временных постройках, изображающих живописные коттеджи, возведенные в черте столицы: эти заведения, которые появились сравнительно недавно, открыты только в этот веселый сезон.

Зимой высшие классы собираются в великолепных залах, где устраиваются подписные балы; и вкус, и роскошь объединяются, чтобы создать элегантные развлечения.

Однако это развлечение не ограничивается только высшими кругами; им здесь занимаются, и с еще большим рвением, граждане всех классов и званий. Англичанин, вероятно, был бы в недоумении, осознав эту истину; поэтому я перечислю различные ступени этой шкалы по отчету беспристрастного очевидца, частично подтвержденному моими собственными наблюдениями.

Ремесленники танцуют со своими соседями в домах тех, у кого лучшие квартиры: а расходы на струны, канифоль и т. д. оплачиваются из выигрышей за карточным столом.

Молодые конторские служащие и другие ходят на публичные балы, где кавалер платит тридцать су за вход; туда они сопровождают модисток и портних элегантного класса и, в общем, первоклассных представительниц тех привлекательных красавиц, известных здесь под общим названием гризеток.

Ученики ювелиров, дамские парикмахеры, подмастерья портных и обойщиков танцуют по двадцать су с человека с белошвейками и горничными.

Подмастерья сапожников, краснодеревщиков и рабочие других профессий, не очень утомительных, собираются в гингетах, где они танцуют французские контрдансы по три су за билет с гризетками низшего разряда.

Слесари, плотники и столяры танцуют по два су за билет с женщинами, которые постоянно посещают гингеты, своего рода танцовщицами, которых владельцы таверн нанимают на день, как и скрипачей.

Водоносы, носильщики и, в общем, швейцарцы и овернцы устраивают свои частные балы, где они исполняют танцы, свойственные их стране, с продавщицами фруктов, штопальщицами чулок и т. д.

Носильщики зернового рынка устраивают собрания в своем квартале; но туда ходят только самые молодые, вместе с несколькими бонвиванами, чью профессию определить было бы нелегко. Бойкие девицы, ко всему привычные, поддерживают их компанию, будь то в пьянстве или в драке, и нередко на одном и том же балу все это происходит одновременно и, так сказать, в унисон.

Те из носильщиков зернового рынка и разносчиков угля, которые обладают хоть какими-то манерами, собираются по праздникам в более приличных питейных заведениях с хорошими, прямолинейными рыночными торговками и цветочницами. Они пьют неразбавленный алкоголь, и разговор их несколько более чем свободен; но на публике они напиваются, и не более того!

Каменщики, мостильщики в деревянных башмаках, подбитых железом, и другие рабочие, словом, отправляются в гингеты и заставляют саму землю дрожать от своих тяжелых, но живописных прыжков, образуя группы, достойные кисти Тенирса.

Наконец, еще одно звено завершает цепь этой номенклатуры танцоров. Нищие, крепкие или дряхлые, танцуют так же, как и их доверчивые господа: они не только танцуют, но и пьют до беспамятства; и их оргии более шумные, более продолжительные и даже более дорогие. Нищий, который днем казался хромым, ночью откладывает костыль и обретает свою естественную подвижность; праздный бродяга, скрывавший одну руку, теперь выставляет обе; в то время как бедняга, чья рана вызывала ужас и жалость, на время прикрывает большой волдырь, с помощью которого он зарабатывает себе на вполне безбедную жизнь.

ПИСЬМО LXVI.

Париж, 11 февраля 1802 года.

Чтобы назначить достойные пенсии ученым, которые принесли пользу человечеству своими трудами и которые при старом режиме были плохо вознаграждены, в 1795 году ЛАКАНАЛЬ ходатайствовал и добился учреждения

БЮРО ДОЛГОТ.

Как члены этого Бюро долгот, первого учреждения такого рода во Франции, ЛАГРАНЖ, ЛАПЛАС, ЛАЛАНД, КАССИНИ, МЕШЕН, БОРДА, БУГЕНВИЛЬ, ФЛЕРЬЕ, МЕССЬЕ, БЮАШ и оптик КАРРОШЕ получали по 8000 франков (около 330 фунтов стерлингов) в год, а помощники астрономов — 4000. Действительно, профессора этой науки нуждались в денежной помощи для подготовки учеников.

Бюро долгот имеет более широкий масштаб и обладает большими полномочиями, чем Бюро долгот в Англии. Оно отвечает за управление всеми обсерваториями, принадлежащими Республике, а также за переписку с астрономами зарубежных стран. Правительство направляет ему на рассмотрение мемуары, касающиеся навигации. Те из его членов, которые более специально занимаются практической астрономией в Национальных обсерваториях столицы, обязаны проводить все наблюдения, которые могут способствовать прогрессу этой науки, и изыскивать новые средства для исправления таблиц Солнца, а также тех, которые определяют положение звезд, и особенно таблиц Луны, улучшение которых столь существенно касается безопасности навигации.

Огромная важность последних таблиц побудила этот Совет около трех лет назад предложить премию в 6000 франков (около 250 фунтов стерлингов) за таблицы Луны. ЛАЛАНД рекомендовал БОНАПАРТУ удвоить ее. Первый консул принял его совет: и теперь французы имеют таблицы, которые значительно превосходят те, что используются в Англии. Копия их, насколько я понимаю, была отправлена г-ну МАСКЕЛЕЙНУ, нашему Королевскому астроному в Гринвиче.

Бюро долгот Франции, подобно английскому, ежегодно рассчитывает таблицы, или эфемериды, известные в Европе под названием «Connaissance des Tems». Французы, наконец, заполучив способных вычислителей, теперь могут обходиться без английских эфемерид. Их наблюдения следуют друг за другом таким образом, что им нет необходимости прибегать к наблюдениям Гринвича, которыми они до сих пор постоянно пользовались. С 1795 года «Connaissance des Tems» составляется ЖЕРОМОМ ЛАЛАНДОМ. В конце таблиц и их объяснений содержится сборник наблюдений, мемуаров и важных расчетов. Французские астрономы немало удивлены тем, что мы не публикуем подобных работ в Лондоне; в то время как Париж, Берлин, Вена, Гота и Милан подают нам пример. Именно в последних томах «Connaissance des Tems» ЖЕРОМ ЛАЛАНД дает историю астрономии, где вы найдете все, что было сделано в этой науке.

Бюро долгот также публикует каждый год заранее «Annuaire de la République», который служит правилом для всех альманахов, составляемых во Франции. Заседания Совета проводятся в

НАЦИОНАЛЬНОЙ ОБСЕРВАТОРИИ.

Это здание, расположенное в дальнем конце предместья Сен-Жак, было построено в 1664 году по приказу КОЛЬБЕРА и под руководством ПЕРРО, архитектора-медика, который спроектировал знаменитый фасад Лувра.

Здание имеет прямоугольную форму. При его строительстве не использовались ни дерево, ни железо. Оно полностью сводчатое, и его четыре стороны стоят точно по четырем сторонам света. Хотя его высота составляет восемьдесят пять футов, оно включает всего два этажа, завершающихся плоской крышей, откуда открывается прекрасный вид на Париж. Вы поднимаетесь туда по винтовой лестнице с полым столбом. Эта лестница, состоящая из трехсот шестидесяти ступеней, уходит вниз на такую же глубину в восемьдесят пять футов и образует своего рода колодец, на дне которого можно увидеть свет. Из этого колодца наблюдались различные степени ускорения при падении тел.

Подземные своды служили для метеорологических экспериментов. В одном из них можно увидеть, как вода каменеет, просачиваясь сквозь породу сверху. Они ведут почти к пятидесяти улицам или проходам, образованным каменоломнями, вырытыми при добыче камня, из которого построена большая часть города Парижа.

До 1777 года церкви, дворцы, целые улицы домов и общественные дороги нескольких кварталов Парижа и его окрестностей были на грани поглощения безднами, столь же огромными по глубине, сколь и по протяженности. С тех пор были предприняты значительные работы по укреплению этих подземных пещер и заполнению пустот, столь же опасных, вызванных разработкой гипсовых карьеров.

Авария весьма тревожного характера, произошедшая на улице д'Анфер в 1774 году, и другая, в Монмениле, в 1778 году, показали необходимость ускорения этих операций, которые проводились с большой активностью с 1777 по 1789 год, когда их прогресс замедлился из-за обстоятельств времени. Эти карьеры гораздо обширнее, чем принято думать. Только в департаменте Сены они простираются под всей южной частью Парижа, а также под дорогами, равнинами и коммунами на расстояние нескольких лье вокруг окружности этого города. Их свод, вместе с постройками, стоящими на почве, которая его покрывает, поддерживается либо стенами, недавно возведенными под фундаментом этих построек, либо столбами, возведенными в разное время в нескольких местах. Правительство берет на себя расходы по обеспечению безопасности улиц, дорог и общественных зданий, но расходы по укреплению под землей всех частных жилищ должны оплачиваться владельцем. Эти древние карьеры были сильно запущены, и средства для их посещения были столь же опасны, сколь и неудобны. В настоящее время принимаются все меры предосторожности для обеспечения безопасности лиц, занятых в них, а также устойчивости их свода; и для лучшего надзора за всеми подземными сооружениями Парижа были сформированы галереи сообщения достаточной ширины, чтобы обеспечить свободный проход материалов, необходимых для поддержания их в исправном состоянии.

Давайте теперь найдем выход из этих лабиринтов и, поднявшись на поверхность почвы, продолжим наше изучение Обсерватории.

В большом зале на втором этаже прочерчена меридианная линия, которая делит это здание на две части. Оттуда, будучи продолженной на юг и север, она пересекает Францию от Кольюра до Дюнкерка.

На мостовой одного из залов выгравирована универсальная круговая карта работы ШАЗЕЛЯ и СЕДИЙЯНА. Другой зал называется «Залом секретов», потому что, если приложить рот к желобу пилястры и прошептать, человек, стоящий у противоположной пилястры, слышит сказанное, в то время как те, кто находится в середине зала, ничего не слышат. Это явление, причина которого так часто объяснялась, должно быть общим для всех зданий, построенных таким образом.

Говоря о Марсовом поле, я упоминал, что ЛАЛАНД добился строительства обсерватории в бывшей Военной школе. С 1789 года он и его племянник открыли пятьдесят тысяч звезд; огромный труд, большая часть которых телескопические и невидимы невооруженным глазом. Из этого числа он уже классифицировал тридцать тысяч.

КАССИНИ пренебрегали обсерваторией в Париже; но когда ЛАЛАНД был директором этого учреждения, он получил от БОНАПАРТА хорошие инструменты всех видов и самых больших размеров. Они были выполнены лучшими мастерами, которые с величайшим умом применили на практике все средства улучшения, которыми мы обязаны счастливым открытиям восемнадцатого века. Конечно, теперь она так же хорошо оснащена, как и Гринвичская. МЕШЕН, нынешний директор, и БУВАР, его помощник, чрезвычайно усердны в своих астрономических трудах.

КАРРОШЕ изготовил для этой обсерватории двадцатидвухфутовый телескоп, который соперничает с телескопами ГЕРШЕЛЯ той же длины; а использование отражательных кругов, придуманных МАЙЕРОМ и введенных в употребление БОРДА, которые ЛЕНУАР выполняет превосходным образом и которые мы еще не сочли нужным принять в Англии, внесло в наблюдения французов точность, доселе неизвестную. Меридиан от Дюнкерка до Барселоны, измеренный между 1792 и 1798 годами ДЕЛАМБРОМ и МЕШЕНОМ, обладает поразительной точностью. Он выявил нерегулярность градусов, которая не подозревалась. Линейки, состоящие из платины и меди, которые ЛАВУАЗЬЕ и БОРДА придумали для измерения баз без необходимости рассчитывать эффект расширения, являются уникальным изобретением и значительно превосходят то, что РАМСДЕН сделал для баз, измеренных в Англии.

ЛАПЛАС обнаружил в Луне неравенства, о которых мы не знали. Работа, которую он опубликовал под названием «Небесная механика», содержит самые поразительные открытия физической теории: великое неравенство Юпитера и Сатурна, ускорение Луны, уравнение третьего спутника Юпитера, а также прилив и отлив моря.

БУРКХАРДТ, один из ассоциированных членов Бюро долгот, — первоклассный астроном и человек выдающегося таланта. В настоящее время он занят трудной задачей расчета весьма значительных возмущений планеты, открытой ОЛЬБЕРСОМ в Бремене 28 марта 1801 года.

ВИДАЛЬ сделал в Мирепуа больше наблюдений Меркурия, чем все астрономы за последние две тысячи лет, и это самые трудные и необычные наблюдения.

ДЕЛАМБР вычислил таблицы Солнца, Юпитера, Сатурна и Гершеля; ЛАЛАНД-племянник составил таблицы Марса; а его дядя — Меркурия, которые никогда не отклоняются более чем на несколько секунд от наблюдений.

Даже во время господства террора астрономия не была забыта. Благодаря интересу КАРНО, КАЛОНА, ЛАКАНАЛЯ и ФУРКРУА, Бюро консультаций по искусствам ежегодно выделяло сумму в 300 000 франков (около 12 000 фунтов стерлингов) в качестве вознаграждений художникам.

Впоследствии, в 1796 году, Национальный институт, богато наделенный средствами, предложил значительные премии. ЛАЛАНД-дядя основал одну для астрономии; БОНАПАРТ — другую для физики; а Первый консул пообещал 60 000 франков (около 2800 фунтов стерлингов) любому, кто сделает важное открытие.

Франция теперь может похвастаться двумя молодыми геометрами, БИО и ПУАССОНОМ, которые по аналитическому гению превосходят всех, существующих в Европе. Довольно необычно, что, за исключением г-на КАВЕНДИША и д-ра УОРИНГА, Англия не произвела ни одного великого геометра со времени смерти МАКЛОРЕНА, СТЕРЛИНГА и СИМПСОНА.

Французские таблицы логарифмов, напечатанные стереотипным способом, очищены от всех ошибок, которые досаждали вычислителям всех стран. Таблицы других наций будут обязаны этим французам.

ГЕРШЕЛЬ больше не ищет кометы; но французские астрономы МЕССЬЕ, МЕШЕН, БУВАР и ПОНС находят их. В прошлом году ЖЕРОМ ЛАЛАНД передал 600 франков своему нотариусу в качестве премии для стимулирования усилий молодых наблюдателей.

11 февраля, продолжение.

Весной 1803 года МЕШЕН покинет Париж с целью продления своего меридиана до Балеарских островов. Он измерит длину маятника в нескольких местах, чтобы установить неравенство Земли, на которое указывало измерение градусов. Это обстоятельство напоминает мне о моей небрежности в том, что я до сих пор не удовлетворил ваше желание получить краткий отчет о средствах, используемых для установления эталона

НОВЫХ ФРАНЦУЗСКИХ ВЕСОВ И МЕР.

Среди великих идей, реализованных в первый период революции, следует считать идею единой системы весов и мер. Со всех концов Франции поступали протесты против огромного разнообразия используемых мер. Несколько королей пытались исправить это зло, которое было столь вредно для законной торговли и благоприятствовало лишь мошенничеству и двуличию. И все же то, что даже они не смогли осуществить, было предпринято Учредительным собранием. Оно объявило, что в стране, подчиняющейся одним и тем же законам, должен быть только один эталон весов и мер. Академии наук было поручено найти и представить лучший способ выполнения этого декрета. Это общество предложило принять десятичное деление, взяв за фундаментальную единицу десятимиллионную часть четверти земного меридиана. Мотивами, определившими этот выбор, были крайняя простота десятичного исчисления и преимущество обладания мерой, взятой из природы. Последнее условие, по правде говоря, было бы выполнено, если бы за фундаментальную единицу была взята длина маятника, отмечающего секунды для данной широты; но измерение дуги меридиана, выполненное с точностью, достижимой методами и инструментами сегодняшнего дня, было чрезвычайно интересным в отношении теории фигуры Земли. Это повлияло на решение Академии, и если мотивы, которые она представила Учредительному собранию, были не совсем реальными, то это потому, что у наук тоже есть своя политика: иногда случается, что для служения человечеству нужно решиться обмануть его.

Все меры метрической системы, принятой Республикой, выведены из базы, взятой из природы, — четвертой части земного меридиана; и деления этих мер все подчинены десятичному порядку, используемому в арифметике.

Для установления этой базы в 1792 году была начата великая и важная работа по новому измерению земного меридиана от Дюнкерка до Барселоны. По истечении семи лет она была завершена; и Институт представил результат Законодательному корпусу вместе с оригинальной таблицей новых мер.

МЕШЕН и ДЕЛАМБР измерили углы девяноста треугольников новыми отражательными кругами, придуманными МАЙЕРОМ и которые БОРДА приказал изготовить. С помощью этих инструментов они сделали четыре наблюдения широты в Дюнкерке, Париже, Эво, Каркассоне и Барселоне; две базы, измеренные близ Мелена и Перпиньяна линейками из платины и меди, образующими металлические термометры, были соединены с треугольниками меридианной линии: общий интервал, который составлял 9,6738°, оказался равным 551584,72 туаза. Поскольку градусы постепенно уменьшались к югу, но гораздо больше к середине, чем к краям, была взята середина всей дуги; и при сравнении ее с градусами, измеренными в Перу между 1737 и 1741 годами, эллиптичность Земли была определена как 1/334, средний градус — 57008 туазов; а МЕТР, который является десятимиллионной частью четверти меридиана, — 443,296 линии старого французского туаза, который использовался в Перу.

Комиссары, присланные из зарубежных стран, проверили все расчеты и санкционировали результаты. Эксперименты с маятником, проведенные в обсерватории с чрезвычайной тщательностью БОРДА, МЕШЕНОМ и КАССИНИ с помощью нового аппарата, сконструированного ЛЕНУАРОМ, показали, что маятник равен 0,99385 метра при приведении его к точке замерзания и в вакууме: этого было бы достаточно для повторного нахождения метра, даже если бы все эталоны были изменены или утеряны.

Точные эксперименты, проведенные ЛЕФЕВР-ЖИНО с инструментами, сконструированными ФОРТЕНОМ, показали, что вес кубического дециметра дистиллированной воды в точке наибольшей конденсации равен 18827,15 грана стопки из 50 марок, которая хранится здесь, в Монетном дворе, и называется «Вес Карла Великого»; при условии, что туаз находится при 13 градусах термометра в 80 градусов. Весы ФОРТЕНА могли давать миллионную долю и более; и ЛЕФЕВР-ЖИНО использовал во всех этих экспериментах и расчетах самую скрупулезную степень точности.

Таким образом, МЕТР, или основная единица французских линейных мер, послужил основой для мер веса; и вся эта грандиозная система, взятая из природы, связана с самой неизменной базой — размером самой Земли.

Единицей мер вместимости является куб, сторона которого составляет десятую часть метра, которому было дано название ЛИТР; единицей мер объема, относящихся к дереву, — куб, сторона которого равна метру, который называется СТЕР. Короче говоря, тысячная часть литра дистиллированной воды, взвешенная в вакууме и при температуре тающего льда, была выбрана в качестве единицы веса, которая называется ГРАММ.

Следующая ТАБЛИЦА представляет номенклатуру этих различных мер, их деления и кратные, вместе с новыми весами, как это было декретировано Законодательным корпусом, и к ней прилагается их соответствие как со старыми французскими мерами и весами, так и с английскими.

LINEAR MEASURES
 
 FRENCH
  ENGLISH
  Toises
Feet Inches
Lines   Miles
Furlongs Yards
Feet Inches
Myriamètre (or League)
10,000 Mètres 5,130
4   5  
3.360  
6   1  
156   0  
6       
Kilomètre (or Mile)1,000 Mètres
513 0  
5   3.936
   4  
213   1  
10.2    
Hectomètre100 Mètres
51 1  
10   1.583
    
109   1  
1       
Décamètre 10 Mètres
5 0  
9   4.959
    
10   2  
9.7    
MÈTRE    
3   0  
11.296      
  3  
3.371
Décimètre (or Palm)10th of a Mètre
    3  
8.330      
    3.937
Centimètre (or Digit)
100th of a Mètre    
  4.433    
     
0.393
Millimètre (or Trait)
1,000th of a Mètre  
    0.443
      
  0.039

 

AGRARIAN MEASURES
 FRENCH. 
ENGLISH.
 square toises     
Acres Roods Perches
Myriare, square Kilomètre263244.93
 247 0
20     
Milare26324.49
 24 2
34     
Hectare, or (Arpent) square
 Hectomètre 2632.45  
2 1
35.4    
Décare263.24  
    39.54  
ARE, (or square Perch) square Décamètre
26.32   
3.954
Déciare2.63  
    .395
Centiare, (or 100th part of a square Perch) square
 Mètre0.26    
  .039

 

MEASURES OF CAPACITY.
 FRENCH. 
ENGLISH.
  Cubic Inches
Kilolitre, (or Hogshead) cubic Mètre
29.1739cubic feet  
61028         
Hectolitre, (or Setier)
2.9174 cubic feet  
6102.8      
Décalitre, (or Bushel)0.2917
cubic feet  
610.28    
LITRE, (or Pinte) cubic Décimètre
50.4124cubic inches
  61.028  
Décilitre, (or Glass) 5.0412
cubic inches   6.1028
Centilitre 0.5041
cubic inches   .6102
Millitre, cubic Centimètre
0.0504 cubic inches  
.061  

Примечание: Литр почти равен 2-7/8 пинты по английской винной мере.

 

MEASURES FOR WOOD.
 FRENCH. 
ENGISH.
  Cubic Feet.
Stère, cubical Mètre
29.1739cubic feet  
35.3171
Décistère, (or Solive) 2.9174
cubic feet   3.5317
Centistère 0.2917
cubic feet   .3531
Millistère, cubic Décimètre
0.0291 cubic feet  
.0353

 

WEIGHTS.
 FRENCH. 
ENGLISH.
 TROY.
  lbs. oz. drms. grains.
  lbs. oz. dwts.
grains.
Myriagramme 20
6 6  
63.5    
  26 9
15  
0.23  
Kilogramme, (or Pound) weight of the cubic Décimètre of
 water at 4°. which is the maximum of density
2 0
5   35.15  
  2 8
3  
12.02  
Hectogramme, (or Ounce)  
3 2  
10.72      
3 4  
8.40  
Décagramme, (or Drachm)    
2   44.27  
     
6  
10.44  
GRAMME, (or Denier) weight of the cubic Centimètre at the
 freezing point      
18.827      
  15.444
Décigramme, (or Grain)    
  1.883    
    1.544
Centigramme      
0.188      
  .154
Milligramme, weight of a cubic Millimètre
 of water      
0.019      
  .015

Сноска 1: Скончался. Первый заменен ДЕЛАМБРОМ. ШАБЕР и ПРОНИ избраны сверхштатными членами, а ЛЕФРАНСЕ ЛАЛАНД, БУВАР и БУРКХАРДТ назначены помощниками астрономов. Вернуться к тексту

Сноска 2: Премия была присуждена г-ну БУРГУ, астроному из Вены. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXVII.

Париж, 14 февраля 1802 года.

После рассказа о Бюро долгот и Национальной обсерватории я не должен упустить возможность сказать несколько слов об учреждении, в котором так нуждаются в Англии. Я имею в виду

МОРСКОЕ ДЕПО.

Это генеральное хранилище карт, планов, журналов и архивов Военно-морского флота и колоний находится под руководством флаг-офицера. Оно расположено на улице Вандомской площади; но архивы до сих пор хранятся в канцелярии в Версале. К этому Депо прикомандированы гидрограф и астроном флота, оба члены Национального института и Бюро долгот, а также ряд инженеров и чертежников, соразмерно работам, которые правительство приказывает выполнить.

Название этого Депо достаточно указывает на то, что оно содержит. К нему недавно была добавлена библиотека, состоящая из всех работ, относящихся к навигации, гидрографии, военно-морской архитектуре и флоту в целом, а также всех путешествий, опубликованных на различных мертвых или живых языках. Коллекция карт, планов и т. д., принадлежащая ему, состоит из оригиналов в рукописях, древних и современных, французских или иностранных морских карт, опубликованных в разное время, и карт владений за морями, принадлежащих морским государствам Европы и Соединенным Штатам Америки.

Все командиры судов, принадлежащих государству, обязаны по возвращении в порт адресовать Министру военно-морского ведомства для сдачи в архив журналы своего плавания, астрономические или иные наблюдения, которые они смогли сделать, а также карты и планы, которые они имели возможность составить.

В одном из залов Депо находятся модели военных кораблей и других судов, серия которых показывает прогресс военно-морской архитектуры за последние два столетия, а также модели различных машин, используемых в портах для различных операций, связанных со строительством, оснащением, ремонтом и содержанием в порядке военных кораблей и судов.

Морское депо публикует новые морские карты по мере того, как новые наблюдения или открытия указывают на необходимость подавления или исправления старых.

Когда того требует служба, инженеры, принадлежащие к Депо, откомандировываются для проверки частей побережья французской территории в Европе или в любой другой части мира, где опыт доказал, что время внесло изменения, с которыми важно быть знакомым, или для исправления карт других частей, которые еще не были обследованы с той степенью точности, которой стали подвержены такие работы благодаря методам, ныне известным и практикуемым.

Во французском флоте командиры кораблей и судов снабжаются полезными картами и атласами всех видов за счет нации. Они передаются под их ответственность до выхода корабля из порта. Когда капитан отстраняется от командования, он передает их своему преемнику; а когда корабль выводится из эксплуатации, они возвращаются в соответствующее ведомство. Почему британское правительство не следует примеру, столь справедливо заслуживающему подражания?

ПИСЬМО LXVIII.

Париж, 15 февраля 1802 года.

После того как прекрасный театр старой Комеди Франсез, под своим новым названием Одеон, стал добычей пламени, как я уже упоминал ранее, принадлежавшие ему комедианты были рассеяны во все стороны. Наконец, ПИКАР собрал часть из них в доме, построенном в начале революции, который по названию улицы, где он расположен, называется

ТЕАТР ЛУВУА.

Ни колоннада, ни внешнее убранство не объявляют его местом публичных развлечений, и любой мог бы пройти мимо него средь бела дня, не подозревая об этом, если бы не цены на вход, написанные крупными буквами над отверстиями в стене, куда публика сдает свои деньги.

Этот дом, имеющий круглую форму, разделен на четыре яруса лож. Украшения на их фасадах, не будучи ярких цветов, придают своим бледным оттенком поразительный блеск нарядам женщин.

ПИКАР, директор этого театра, — МОЛЬЕР своей труппы; то есть он одновременно автор и актер, и в обеих ипостасях неутомим. Несомненно, самое поразительное, и, как говорят некоторые, единственное сходство, которое он имеет с зеркалом французской комедии, заключается в том, что он вынужден выводить на сцену пьесы в столь незаконченном состоянии, что они немногим больше, чем наброски, или, другими словами, он вынужден писать, чтобы прокормить свою труппу. Таким образом, репертуарные пьесы этого театра — все его собственного сочинения. Большая часть их — интриги, граничащие с фарсом. Комическое начало, которое можно найти в них, нелегко понять иностранцам, поскольку оно главным образом состоит из аллюзий на местные обстоятельства и поговорки дня. Однако они иногда вызывают смех в удивительной степени, но чаще заставляют смеяться тех, кто никогда не краснеет, смеясь над чем угодно.

Самые живые из его пьес — «Коллатераль» и «Маленький город». В течение прошлого месяца он представил одну под названием «Большой город, или Провинциалы в Париже», что вызвало бурный шум. Персонажи этой псевдокомедии — мошенники или дураки; и зрители настаивали, что портреты были либо слишком точной копией оригиналов, либо совсем на них не похожи. С помощью большой наглости, с помощью охраны, которая была неосторожно введена в партер и которая обратила в бегство большинство зрителей, и, наконец, с помощью нескольких изменений, ПИКАР сумел добиться того, чтобы его пьесу вытерпели. Но этот триумф может, вероятно, стать сигналом его краха, поскольку расположение парижской публики, однажды потерянное, никогда не возвращается.

Этот театральный автор и директор написал несколько пьес серьезного толка. Основные из них — «Посредственный и ползающий» и «Вступление в свет». Как и в «Большом городе», персонажи в них также плуты или дураки. Следовательно, было нетрудно вести сюжет, гораздо труднее было сделать его интересным. Эти две комедии написаны стихами, которые почти могли бы сойти за прозу.

Театр Лувуа открыт для всех молодых авторов, которые имеют амбицию писать для сцены, прежде чем они хорошо наполнили свой ум необходимыми знаниями. Новинки здесь сменяют друг друга с поразительной быстротой. Отсюда, какой бы успех ни встретил ПИКАР как автор, у него не было недостатка в конкурентах на его лавры. Из не менее чем ста шестидесяти семи пьес, представленных для репетиции и прочитанных в этом доме, сто шестьдесят пять, как говорят, были отвергнуты. Из двух принятых одна, хотя и написанная сорок лет назад, была выпущена как новая пьеса и провалилась. Однако плохой успех пьесы, представленной здесь, не замечается; падение невелико.

Друзья этого театра называют его «Маленьким домом Талии». Они принимают часть за целое. На самом деле это не более чем ее прихожая. Что касается гостиной богини, то ее больше нигде не найти в Париже.

Исполнители, составляющие труппу ПИКАРА, не делают несправедливости его пьесам. Утверждают, что эта труппа имеет то, что на французской сцене называется ансамблем. За немногими исключениями, ансамбль есть, поскольку он весьма посредственен. Чтобы такая интерпретация была верной, необходимо было бы, чтобы все комедианты театра Лувуа обладали большими талантами, а ни одного нельзя назвать.

ПИКАР, хотя его нередко аплодируют, — лишь жалкий актер. Его амплуа — это слуги и комические персонажи.

ДЕВИНЬИ исполняет роли благородных отцов и глупых, здесь называемых «индюками», и конюхов, называемых французами «жокеями». Замечание, что тот, кто играет все, не играет ничего, было не без основания применено к нему. У него есть дефект произношения, который шокирует даже ухо иностранца.

ДОРСАН от природы холоден и скован, и когда он пытается исправить первый из этих дефектов, слабость его сил выдает его. Если он говорит правильно, то без изящества, и он никогда не добавляет выразительности мысли автора.

КЛОЗЕЛЬ — очень красивый молодой человек. Он исполняет персонажей «пети-метров» и слуг, которых он постоянно путает. Другие актеры театра Лувуа освобождают меня от необходимости называть их.

Что касается актрис этого театра, то достойны упоминания только мадемуазель АДЕЛИН, у которой довольно милое лицо и которая неплохо играет невинные роли; мадемуазель БЕФРУА, которая красива, особенно в мужском костюме; и мадемуазель МОЛЬЕР, которая очень хорошая субретка. Мадемуазель ЛЕСКО, устав получать аплодисменты в театре Водевиль, пожелала делать то же самое на более крупной сцене. Здесь у нее нет даже утешения сказать

«Тот блистает во втором ряду, кто меркнет в первом».

Мадам МОЛЕ, которая огромна в объеме, — грубая карикатура, исполняет ли она роли благородных матерей или то, что французы называют «характерами», то есть своеобразных персонажей.

Бывшая Итальянская комедия в Париже отчасти обязана своим процветанием водевилю, который можно было считать родителем Опера-Комик. Они были объединены, когда драма, будучи введенной с песнями, едва не уничтожила их обоих. Водевиль был принесен в жертву и изгнан. Прошло несколько лет, прежде чем он вновь появился. Это порождение французской веселости считалось потерянным навсегда; но несколько авторов подготовили для него убежище под названием

ТЕАТР ВОДЕВИЛЬ.

Этот маленький театр расположен на улице Шартр, которая выходит на главный вход Дворца Трибуната. Интерьер имеет круглую форму и разделен на четыре яруса лож. В целом декорации не первого класса, но в костюмах соблюдается строжайшая пристойность.

Пьесы, исполняемые в Водевиле, — это маленькие комедии сентиментального толка, очень обширная коллекция портретов французских авторов и нескольких иностранцев, некоторые пасторальные пьесы, пародии, тесно граничащие с последней новой пьесой, представленной в одном из главных театров, очаровательные арлекинады, вместе с несколькими пьесами, в некоторых из которых введены парад и зрелище; в других — сцены из низшей жизни и вульгарности; но последний вид сейчас почти заброшен.

Эти пьесы почти всегда сочиняются совместно. Отнюдь не редкость видеть в афишах имена пяти или шести авторов одной пьесы, в которой публика аплодирует, возможно, не более чем трем куплетам песни. Это объединение имен, однако, имеет преимущество спасения многих из них от насмешек.

Авторы, которые главным образом посвящают себя виду сочинений, от которого этот театр получил свое название, — это БАРРЕ, РАДЕ и ДЕФОНТЕН, которых можно считать его основателями. БУРГЕЙ, ДЕШАМ, ДЕПРЕ и два СЕГЮРА также способствуют успеху Водевиля, вместе с ШАЗЕ, ЖУИ, ЛОНШАНОМ и некоторыми другими.

В процессе реализации своих талантов эти авторы не упускают ни одного яркого приключения, ни одного любопытного анекдота, которые могли бы ускользнуть от их сатирического юмора, но направляют стрелы насмешек на любой предмет, способный доставить развлечение. Поэтому можно предположить, что этот театр весьма посещаем. Ни один народ на земле не может быть более непостоянным, чем французы в целом и парижане в частности, в выборе своих развлечений. Подобно детям, они быстро устают от одной и той же игрушки, и новизна для них — величайшее притяжение. Отсюда и Водевиль, как уже было замечено, представляет большое разнообразие пьес. В целом они отнюдь не примечательны точностью замысла своего плана. Момент, ловко схваченный и изложенный в нескольких хорошо сложенных строфах, перемежающихся диалогом, достаточен для обеспечения успеха новой пьесы, особенно если она адаптирована к способностям соответствующих исполнителей.

Среди них АНРИ блистал бы в ролях любовников, если бы был менее манерным.

ЖЮЛЬЕНА можно назвать превосходным имитатором тогдашних щеголей.

ВЕРТРЕ превосходно воплощает яркие характеры.

КАРПЕНТЬЕ неплохо изображает простаков.

ШАПЕЛЬ проявляет много комического таланта и теплоты в образах стариков, которые заговариваются до потери рассудка.

ЛАПОРТУ, как говорящему Арлекину, нет равных в Париже.

На этом о мужчинах всё: теперь я расскажу о женщинах, заслуживающих внимания.

Мадам АНРИ в ролях любовниц предпочтительнее благодаря своим прекрасным глазам, привлекательному лицу, элегантной фигуре и чистому голосу.

Мадемуазели КОЛОМБ и ЛАПОРТ, которые следуют за ней в том же амплуа, обе молоды и способны к совершенствованию.

Мадемуазель ДЕМАР отнюдь не красавица; она и не великая актриса, но хорошо держится на сцене и поёт неплохо.

Мадемуазель БЛОССВИЛЬ играет горничных и пародийные роли с терпимым успехом.

Мадемуазель ДЕЛИЛЬ, однако, которая исполняет карикатурные роли и персонажей, часто меняющих обличье, пользуется ещё большей любовью публики. Так много было сказано о бойкости женского языка, что многие сравнения на эту тему стали пословицами; но ничто из того, что я когда-либо слышал в этом роде, не может сравниться с беглостью речи мадемуазель ДЕЛИЛЬ, за исключением чистоты её артикуляции. Быстрое и внимательное ухо может уловить каждый слог так же отчетливо, как если бы она говорила с предельной серьезностью и медлительностью. Пьеса, в которой она демонстрирует этот талант с большим преимуществом и под быстрой сменой маскировок, называется «Фрозина, или Последняя гостья».

Мадемуазель ФЛЁРИ — умная Коломбина, не недостойная ЛАПОРТА.

Мадам ДЮШОМ неплохо представляет персонажей дуэний, крестьянок и т. д.

Ничего нельзя сказать о голосах различных исполнителей этого театра, по каковой причине, возможно, оркестр довольно слаб; но всё же он мог бы быть лучше составлен.

Во время моего нынешнего визита в Париж Водевиль, как его обычно называют, на мой взгляд, незаметно пришел в упадок. Однако говорили, что его судьба, по-видимому, предопределена характером французов и что, будучи первым театром, который подстраивается под капризы дня, он никогда не выйдет из моды. Конечно, если сатира — хороший фундамент, то он должен быть самым прочным драматическим учреждением в Париже. Он опирается на общественную злобу, которая является его главной поддержкой. Отсюда можно заключить, что он просуществует до тех пор, пока есть злодеяния или злые языки, нелепости, за которые можно ухватиться, авторы, которых можно пародировать, скандальные истории, которые можно рассказать, мошенники, которых можно высмеять, — короче говоря, пока длится череда случайностей. При таком раскладе Водевиль должен стоять вечно.

Каковы бы ни были его недостатки, он, несомненно, олицетворяет характер нации, так верно изображенный Бомарше в следующих строках водевиля, завершающего «Женитьбу Фигаро»:

«Если угнетают — он злится, кричит, / Он мечется сотней способов, / Всё заканчивается песнями».

Сноска 1: Театр Лувуа стремительно приходит в упадок.

Сноска 2: Это пьесы, героем которых является знаменитая личность, такая как РАБЛЕ, СКАРРОН, ВОЛЬТЕР, РУССО, МАЛЬЗЕРБ, ФРИДРИХ, король Пруссии и т. д.

ПИСЬМО LXIX.

Париж, 17 февраля 1802 г.

Перейдя Пон-Нёф с северной стороны Сены, вы не можете не заметить красивое здание справа, расположенное на набережной Конти, лицом к реке. Это Монетный двор, или

ОТЕЛЬ ДЕ ЛА МОННЕ.

Строительство этого здания было предложено государственным министром г-ном ЛАВЕРДИ и осуществлено под руководством архитектора г-на АНТУАНА. Я не припомню в Европе другого подобного здания, которое могло бы сравниться с ним, поскольку оно значительно превосходит Зеку в Венеции.

Аббат Терре (чье имя не скоро забудут государственные пенсионеры его времени и о котором Вольтер, будучи одним из них, сказал, что он сохранил свой единственный зуб), будучи генеральным контролером финансов, заложил первый камень Отеля де ла Монне в апреле 1771 года.

Аванкорпус, украшенный шестью ионическими колоннами и поддерживаемый двумя крыльями, образует фасад, ширина которого составляет триста тридцать шесть футов, а высота — восемьдесят четыре. Он распределен на два этажа над цокольным. Перпендикулярно шести колоннам возвышаются шесть статуй, олицетворяющих Мир, Торговлю, Благоразумие, Закон, Силу и Изобилие.

В этом аванкорпусе находятся три арки, центральная из которых является главным входом в здание. Вестибюль украшен двадцатью четырьмя каннелированными дорическими колоннами, а справа находится лестница, ведущая в помещения, предназначенные для использования чиновниками Монетного двора, где они проводят свои собрания. Эта лестница освещается куполом, поддерживаемым шестнадцатью каннелированными колоннами ионического ордера.

Всё здание содержит шесть дворов: главный двор имеет сто десять футов в глубину и девяносто два в ширину. Вокруг него расположены крытые галереи, заканчивающиеся круговой стеной, попеременно прорезанной арками и воротами.

Вход в зал для денежных прессов украшен четырьмя дорическими колоннами. Этот зал имеет шестьдесят два фута в длину и около сорока в ширину и содержит девять денежных прессов. Над ним находится зал калибровщиков, или лиц, подготавливающих заготовки для чеканки. Далее идут вальцовочные станки. Словом, здесь есть все помещения, необходимые для различных операций и удобно расположенные для монетного дела.

В главном помещении аванкорпуса Отеля де ла Монне, обращенном к набережной Конти, находится кабинет, известный в Париже под названием

МУЗЕЙ МИНЕРАЛОВ.

Этот кабинет, или музей, был сформирован в 1778 году г-ном САЖЕМ, который к тому времени потратил восемнадцать лет на коллекционирование минералов. Когда сорок пять лет назад он начал заниматься этой наукой, в этой стране не существовало коллекции, которая могла бы облегчить изучение минералогии. Докимазия была здесь едва известна по названию. Франция ежегодно выплачивала иностранным государствам тридцать семь миллионов ливров (около 1 541 666 фунтов стерлингов) за минеральные и металлические вещества, которые она получала от них, хотя обладает ими сама. Г-н САЖ направил свои исследования и труды на поиск и анализ минералов. В течение двадцати лет он бесплатно читал публичные курсы химии и минералогии. Для развития этих наук он также воспользовался расположением, которым пользовался у некоторых лиц при дворе и в министерстве, и это, безусловно, было весьма достойным его применением. Его заботам и интересу целиком обязана коллекция минералов, размещенная в этом здании. Помещение, содержащее её, некоторыми считалось отклоняющимся от простого и строгого стиля, подобающего его назначению, и слишком напоминающим гостиную светской дамы. Но те, кто осмелился на такой упрек, не учитывают, что в период, когда формировался этот кабинет, было не бесполезно, чтобы сделать науки модными, окружить их блеском роскоши и элегантностью аксессуарного декора. Кто знает, не способствовало ли само это обстоятельство, каким бы незначительным оно ни казалось, распространению вкуса к двум упомянутым наукам среди знати и в модном мире?

Как бы то ни было, устройство этого кабинета превосходно, и в этом отношении он достоин служить моделью. Произведения природы расположены так, что застекленные шкафы и витрины, содержащие их, представляют собой, так сказать, открытую книгу, в которой любознательный и внимательный наблюдатель обучается с тем большей легкостью и быстротой, что может без усилий изучить и рассмотреть в совершенстве каждый отдельный образец.

Внутренняя часть музея имеет около сорока пяти футов в длину, тридцать восемь в ширину и сорок в высоту. Посредине находится амфитеатр, способный вместить двести человек. По окружности расположены застекленные шкафы, в которых методично и аналитически расставлены почти все вещества, известные в минералогии. Восьмиугольная галерея над эллиптическим амфитеатром содержит крупные образцы различных минералов. К каждому образцу приложен пояснительный ярлык. Одна из больших боковых галерей представляет часть продукции рудников Франции, классифицированную в порядке департаментов, где они найдены. Новая поперечная галерея содержит модели печей и машин, используемых при разработке рудников. Третья галерея также предназначена для размещения минералов Франции, пробы и результаты которых хранятся в частном кабинете. Галереи украшены столами и вазами из различных видов мрамора, порфира и гранита, также из рудников Франции, собранных САЖЕМ. Купол, возвышающийся над ними, элегантно украшен по проектам АНТУАНА, архитектора здания.

Этот музей открыт для публики каждый день с девяти часов утра до двух, и, хотя он столько лет является объектом любопытства, забота, проявляемая при его содержании, такова, что он сохраняет всю свежесть новизны.

В нише, на первой лестничной площадке, находится бюст г-на САЖА — дань благодарности, принесенная ему его учениками. Поскольку главной целью САЖА была натурализация во Франции минералогии, докимазии и металлургии, он первым добился создания Специальной горной школы, в которой ученики содержались государством. Здесь он направлял их занятия и наслаждался счастьем формирования умных людей, способных совершенствовать науку металлургии и содействовать поиску руд и т. д.

В течение ряда лет, как я уже отмечал, САЖ читал бесплатно в этом музее публичные курсы химии и минералогии. Он привлекает сюда многих слушателей легкостью своего красноречия и тем умением, даже изяществом, которые он проявляет в своих экспериментах. Если всех тех, кто посещал его лекции, считать его учениками, то среди них найдутся имена, прославленные среди ученых Франции. К сожалению, этот ветеран науки создал для себя особую систему в химии, и эта система отличается от системы ЛАВУАЗЬЕ, ФУРКРУА, ГИТОНА-МОРВО, БЕРТОЛЛЕ, ШАПТАЛЯ и др. У наук тоже есть свои расколы; но настоящие ученые не являются гонителями. Хотя САЖ не был их мнения по многим существенным пунктам, его противники всегда уважали его как человека, который первым привлек внимание правительства к горному делу, инициировал создание первой школы, существовавшей для этой важной цели, и был автором нескольких хороших анализов. Выйдя из тюрьмы, в которую он был брошен во время террора, он нашел этот кабинет минералогии нетронутым. Тогда было бы легко, из соображений общественной пользы, объединить его с новой Горной школой. Но руководители этой новой школы по большей части вышли из старой, и САЖ был им дорог по всем соображениям. Следствием этого чувства стало то, что САЖ, который был членом Академии наук, не будучи включенным в список членов Национального института во время его формирования, был с тех пор принят в этот ученый орган, правда, не как химик, а как профессор минералогии — науки, которая обязана ему многим в своем совершенствовании.

Новая Горная школа теперь упразднена, и практические школы установлены в горах, как я уже упоминал. Пока я говорю о минералогии, я отведу вас посмотреть

КАБИНЕТ СОВЕТА ПО ГОРНЫМ ДЕЛАМ.

Этот кабинет минералогии, сформированный в Отеле горных дел, улица Университета, № 293, главным образом предназначен для представления полной коллекции всех богатств недр Французской Республики, расположенных в местном порядке. Череда застекленных шкафов, примыкающих друг к другу и подобных друг другу, то есть около шести с половиной футов в высоту и шестнадцати дюймов в глубину, дает всякую возможность наблюдать их с легкостью и удобством. На этих витринах названия департаментов начертаны в алфавитном порядке, а вакансии, которые еще существуют в этой географической коллекции, ежедневно заполняются образцами, присылаемыми горными инженерами, которые, будучи рассредоточены по различным округам, которые им поручено посещать, занимаются тщательным распознаванием минеральных веществ, свойственных каждой местности, чтобы представить правительству свои взгляды относительно средств сделать их полезными для торговли и искусств.

Ведомственная коллекция, будучи таким образом расположенной по сторонам галереи, оставляет свободным центр помещений, который обставлен столами, покрытыми большими застекленными витринами, предназначенными для размещения систематических коллекций и наиболее примечательных минеральных веществ из зарубежных стран, распределенных в географическом порядке.

Одно помещение специально отведено для систематического порядка, принятого АЮ в его новом трактате по минералогии; другое зарезервировано для метода ВЕРНЕРА.

В обеих этих ориктогностических коллекциях минералы всех стран допускаются без разбора. Они расположены по классам, отрядам, родам, видам и разновидностям с наименованиями, принятыми автором метода, и, следовательно, обозначены специфическими названиями на французском языке для метода АЮ и на немецком для метода ВЕРНЕРА. Близость двух помещений, где они выставлены, дает всякое преимущество для сравнения обоих методов и приобретения точного знания минералогической синонимики. Каждый из двух методов содержит также геологическую коллекцию горных пород и различных агрегатов, классифицированных и названных согласно принципам, которые их соответствующие авторы сочли нужным принять.

Другие помещения также обставлены столами, покрытыми застекленными витринами, где выставлены, очень выгодным для изучения образом, наиболее примечательные минералы всех описаний из зарубежных стран, среди которых:

Многочисленная серия минералов из России, таких как красный хромат свинца, белый карбонат свинца, зеленый фосфат свинца; самородная медь, зеленый и синий карбонат меди; золотоносная руда из Березова; железная руда, гранитные породы, ископаемые раковины в хорошей сохранности с берегов Москорики и другие в кремнистом состоянии, яшмы, кристаллы кварца, берилл и т. д.

Коллекция из железных и медных рудников Швеции, а также различные кристаллы и породы из той же страны.

Очень полная и разнообразная коллекция минералов из Зальцбургского края.

Другая — из веществ, добытых в Англии, таких как флюаты и карбонаты извести из Дербишира; пириты, медная и свинцовая руда, цинк и олово из Корнуолла.

Коллекция оловянной руды, кобальта, уранита и т. д. из Саксонии.

Серия минералов из Симплона, Сен-Готарда, Тироля, Трансильвании, а также из Египта и Америки. Все эти предметы, не будучи поразительными по своему размеру и другим побочным качествам, которые можно заметить в дорогостоящих экземплярах, бесспорно представляют богатый фонд знаний для лиц, желающих постичь науку, умножая точки зрения, под которыми можно наблюдать минеральные произведения.

Таково нынешнее состояние минералогической коллекции Совета по горным делам, которую смотрители, несомненно, со временем и вниманием доведут до высочайшей степени совершенства. Она открыта для публики каждый понедельник и четверг: но в другие дни недели любители и студенты имеют к ней доступ.

За несколько лет до революции Франция всё еще считалась лишенной бесконечного числа минеральных богатств, которые, как полагали, принадлежат исключительно нескольким окружающим странам. Германия приводилась как страна, особенно одаренная в этом отношении Природой. Однако Францию пересекают горы, подобные тем, что встречаются в Германии, и эти горы содержат породы тех же видов, что и породы той страны, которая так богата минералами. То, что произошло, следовательно, можно было предвидеть; а именно, что когда умные люди с опытным глазом исследуют почву различных департаментов Республики, они найдут в ней не только вещества, до сих пор считавшиеся редкими, но даже некоторые из тех, о существовании которых там еще не подозревали. После революции таковыми являются

Основные минеральные вещества, открытые во Франции.

Доломит в горах Вогезов и в Пиренеях.

Карбюрет железа, или плюмбаго, в южном пике Бигор. Та же разновидность была найдена близ Аржантьера и в долине Шамони, департамент Монблан.

Порода с видом порфира, с известковой основой, в той же долине Шамони.

Тремолит, или грамматит АЮ, в том же месте. Эти два вышеупомянутых вещества были в законченных кристаллах.

Красный оксид титана в том же месте.

Новый фиолетовый шерл, или сфен АЮ (лучистый в желобках СОСЮРА) в том же месте.

Кристаллизованный сульфат стронция в рудниках Вильфора в Лозере, в окрестностях Парижа, в Бартелемоне, близ соляных промыслов в департаменте Мёрт.

Волокнистый и кристаллизованный сульфат стронция в Бувроне, близ Туля.

Землистый сульфат стронция в окрестностях Парижа, близ леса Монморанси и к северо-востоку от него.

Оникс-агат-кварц в Шампиньи, в департаменте Сена.

Авантюрин-кварц в Дё-Севр.

Морские тела, внедренные в почву, немного выше Уль-де-Гаверни.

Антрацит, и его направление определено в нескольких департаментах.

Другие морские тела на высоте более 3400 метров, или 3683 ярдов, на вершине Мон-Пердю, в Верхних Пиренеях.

Вольфрам близ Сен-Ирье, в Верхней Вьенне.

Оксид сурьмы в Аллемоне, в департаменте Изер.

Хромат железа близ Гассена, в департаменте Вар, у бастиды каскада.

Оксид уранита в Сен-Сенфорьен-де-Мармань, в департаменте Кот-д'Ор.

Игольчатая мышьяковистая свинцовая руда в Сен-При, в департаменте Сона и Луара. Это вещество было найдено среди груд мусора, близ старых работ, сделанных для исследования жилы свинцовой руды, которая лежит у подножия горы к северо-востоку и в трех четвертях лье от коммуны Сен-При.

В этой стране также были найдены несколько разновидностей новых интересных форм, относящихся к уже известным веществам; были установлены несколько важных геологических фактов; и, наконец, здесь недавно был обнаружен изумруд. Франция уже обладает восемнадцатью из двадцати одного известного металлического вещества. Немногие страны наследуют от Природы подобные преимущества.

Что касается управления рудниками Франции, то нижеуказанные правила действуют в настоящее время.

Совет, состоящий из трех членов, уполномочен представлять Министру внутренних дел идеи, вместе с их обоснованиями, относительно всего, что касается рудников. Он переписывается, согласно условиям закона, со всеми концессионерами и со всеми лицами, которые разрабатывают рудники, соляные промыслы и карьеры. Он контролирует поиск и добычу всех веществ, извлекаемых из недр земли, и их различное управление. Он предлагает концессии, разрешения и авансы, которые должны быть сделаны, и поощрения, которые должны быть даны. Под его руководством находятся две практические школы и двадцать пять горных инженеров, девять из которых рассредоточены по различным частям французской территории. Общая информация, относящаяся к статистике, всё, что может способствовать формированию минералогической карты Франции и завершению коллекции ее минералов, а также все наблюдения и мемуары, относящиеся к горному искусству или различным отраслям металлургии, адресуются инженерами в Совет по горным делам в Париже.

ПИСЬМО LXX.

Paris, February 20, 1802.

Полностью описав вам все здешние театры первого и второго ранга, я ограничусь беглым очерком тех, которые могут быть отнесены к третьему разряду.

ТЕАТР МОНТАНСЬЕ.

Это здание стоит на северо-западном углу Дворца Трибуната. Оно овальной формы и содержит три яруса лож, не считая большого амфитеатра. До революции оно носило название Театр маленьких комедиантов графа де Божоле и славилось новизной представлений, которые здесь давались. Юные девушки и мальчики представляли маленькие комедии и комические оперы следующим образом. Одни жестикулировали на сцене, в то время как другие, помещенные в кулисах, говорили или пели свои партии, оставаясь невидимыми. Невозможно было удержаться от восхищения совершенной гармонией между движениями одних и речью и пением других. Короче говоря, эта двойная игра исполнялась с такой точностью, что немногие иностранцы замечали обман.

Этих актеров сменили взрослые исполнители, которые с тех пор продолжают играть интермедии почти всех описаний. Действительно, этот театр — вместилище всей мыслимой чепухи; ничто не является слишком абсурдным или слишком низким для его сцены. Здесь собраны все тривиальные выражения, которые можно встретить в этом великом городе, будь то на рынках, в игорных домах, тавернах или танцевальных залах.

КАРОЛИНА и БРЮНЕ, или БРЮНЕ и КАРОЛИНА. Они подобны двум планетам, вокруг которых движется большое число спутников, некоторые более незаметные, чем другие. Если к этому мы добавим ТЬЕРСЕЛЕНА, актера гротескного вида, то сказать больше нечего. Если бы не БРЮНЕ, который извлекает максимум из своего комического юмора, играя всевозможные низкие характеры, а иногда и в манере поистине оригинальной, и мадемуазель КАРОЛИНА, чей чистый, гибкий и звучный голос обеспечивает успех нескольких маленьких опер, Театр Монтансье не смог бы удержаться на своих позициях, несмотря на преимущества своего центрального расположения и привлекательность своего фойе, где распутницы из окрестностей выставляют себя в немалом преимуществе и буквально берут всё своё.

Теперь мы переходим к театрам на Бульваре, во главе которых следует поставить

АМБИГЮ КОМИК.

Этот маленький театр расположен на Бульваре дю Тампль и из всех театров третьего разряда наиболее постоянно пользовался благосклонностью публики. До революции ОДИНО привлекал сюда переполненные залы представлением комических опер и плохих драм гигантского характера, называемых здесь диалогизированными пантомимами. Эффекты декораций и зрелищности были доведены в этом маленьком театре дальше, чем в любом другом. Впоследствии были введены призраки, домовые и дьяволы. Весь Париж бежал смотреть на них, пока женщины не были напуганы, а мужчины не почувствовали отвращение.

КОРС, нынешний директор, в последнее время значительно добавил к привлекательности Амбигю Комик, не только восстановив его до того, чем он был в самые блестящие дни ОДИНО, но и собрав всех лучших актеров и танцоров Бульвара и улучшив план, принятый его предшественником. Он не пренебрег ничем, необходимым для выгодного исполнения новых пьес, которые он поставил. Самые привлекательные из них — «Виктор», «Белый пилигрим», «Человек с тремя лицами», «Суд Соломона» и т. д.

Лучшие исполнители в этом театре — КОРС, директор, ТАТЕН и мадемуазель ЛЕВЕК.

Что касается всех других второстепенных театров, перечисление которых я подробно изложил вам в предыдущем письме, я кратко замечу, что любопытство иностранца может быть удовлетворено одним посещением каждого из них. Некоторые из этих маленьких зрелищ открыты один день, закрыты на следующий и вскоре после этого вновь открываются с представлениями другого рода. Поэтому пытаться описать их привлекательность было бы, вероятно, излишним; и, действительно, стиль создаваемых пьес варьируется в зависимости от идей спекулянтов, вкуса директоров или способностей исполнителей, которые, если и не являются «лучшими актерами в мире», готовы играть «трагедию, комедию, историю, пастораль, пасторально-комическое, историко-пасторальное, сцену неделимую или поэму безграничную».

Сноска 1: Театр Порт-Сен-Мартен, не будучи открытым, когда писалось это письмо, здесь не замечен. Его можно считать театром второго ранга. Его представления включают почти все амплуа; но те, на которые затрачиваются наибольшие средства, — это мелодрамы и пьесы, связанные с пантомимой и парадом. Здание то же самое, в котором исполнялась большая французская опера до революции.

Сноска 2: См. том I, письмо XXI.

ПИСЬМО LXXI.

Париж, 22 февраля 1802 г.

Разнообразие материи, которая теснится в уме человека, пытающегося описать эту огромную столицу, образует такой хаос, что вы, я надеюсь, поверите мне на слово, когда я уверяю вас, что не из пренебрежения или невнимательности я иногда трачу больше времени, чем может показаться строго необходимым для выполнения ваших пожеланий. Учитывая, насколько глубоко это затрагивает мир и комфорт иностранцев, а также жителей, я нисколько не удивлен тревогой, которую вы выражаете, желая получить некоторое знание о

ПОЛИЦИИ ПАРИЖА.

В нынешних существующих обстоятельствах было бы неосмотрительно, если не опасно, обсуждать свободно и открыто столь деликатный вопрос. Я выберу средний путь. Молчание означало бы страх; в то время как смелость выражения могла бы дать повод к оскорблению; и хотя я, конечно, не боюсь упоминать эту тему, всё же оскорблять — отнюдь не моё желание или намерение. В этой стране почтовое отделение часто было каналом, через который собиралось мнение частных лиц. То, что было, может повториться снова; и в такие критические времена, кто знает, не сочтет ли правительство себя оправданным в том, чтобы не считать абсолютно священными письма, доверенные этому способу передачи? Принимая во внимание эти соображения, я позволю себе отослать вас к работе, которая прошла через руки каждого любознательного читателя; это «Картина Парижа», опубликованная в 1788 году: но, вспомнив, что это письмо, вероятно, застанет вас в деревне, где у вас может не быть немедленной возможности удовлетворить своё любопытство, и так как книга стала редкой, я выберу из неё для вашего удовлетворения несколько отрывков, касающихся Полиции.

Это учреждение необходимо и полезно для поддержания порядка и спокойствия в таком городе, как Париж, где сами крайности роскоши и нищеты постоянно сталкиваются. Я имею в виду полезно, когда не злоупотребляют его властью; и следует надеяться, что нынешнее правительство Франции слишком мудро и слишком справедливо, чтобы превратить учреждение общественной пользы в инструмент частного угнетения.

С тех пор как механизм полиции был впервые приведен в порядок г-ном Д'АРЖАНСОНОМ в 1697 году, его колеса и пружины постоянно умножались тринадцатью министрами, которые сменили его в этом ведомстве. Последним из них был знаменитый г-н ЛЕНУАР.

Нынешний Министр полиции, г-н ФУШЕ, по-видимому, в значительной мере принял средства, применявшиеся до революции. Его администрация, согласно общему мнению, больше всего напоминает администрацию г-на ЛЕНУАРА: говорят, однако, что он превзошел этого бдительного магистрата: но он превосходит его, как мне сказали, больше в увеличении расходов и агентов, чем в реальных изменениях.

Выбирая из вышеупомянутой работы следующие широко разбросанные отрывки и собирая их как мозаику, я стремился дать вам возможность составить беспристрастное суждение о полиции Парижа, показав её со всеми её совершенствами и несовершенствами. Заимствуя язык МЕРСЬЕ, я прослежу учреждение через все его разветвления и, указывая на его последствия, я «ничего не смягчу и не запишу ничего со злобой».

Если мы примем как должное, что полиция Парижа сейчас осуществляется по тому же плану, что и тот, который проводился к концу старого режима, этот очерк будет тем более интересен, что его сходство с оригиналом освободит меня от добавления хотя бы одного штриха от моего собственного карандаша.

«Д'АРЖАНСОН был суров, — говорит МЕРСЬЕ, — возможно, потому, что он чувствовал, впервые приводя машину в движение, сопротивление, которое его преемники испытывали в меньшей степени. Долгое время воображали, что Министр полиции должен быть жестким; он должен быть только твердым. Некоторые из этих магистратов наложили слишком тяжелую руку, потому что они не были знакомы с народом Парижа; народом быстро чувствующим, но не свирепым, чьи движения нужно угадывать и, следовательно, легко направлять. Тот, кто был бы лишен жалости на этом посту, был бы монстром».

МЕРСЬЕ затем приводит фрагмент ФОНТЕНЕЛЯ о полиции Парижа и о г-не Д'АРЖАНСОНЕ, из которого я выберу только то, что может быть необходимо для прояснения главного предмета.

«Жители хорошо управляемого города, — говорит ФОНТЕНЕЛЬ, — наслаждаются добрым порядком, который там установлен, не задумываясь о том, каких трудов это стоит тем, кто его устанавливает или сохраняет, точно так же, как всё человечество наслаждается регулярностью движений небесных тел, не имея о них никакого знания, и даже чем больше добрый порядок полиции напоминает своим единообразием порядок небесных тел, тем он более незаметен, и, следовательно, чем больше он неизвестен, тем больше его совершенство. Но тот, кто пожелал бы узнать его и постичь, был бы в ужасе. Постоянно поддерживать в таком городе, как Париж, огромное потребление, некоторые источники которого всегда могут быть иссушены множеством случайностей; подавлять тиранию лавочников по отношению к публике и в то же время оживлять их торговлю; предотвращать взаимные узурпации одних над другими, часто трудные для различения; различать в огромной толпе всех тех, кто может легко скрыть там вредную деятельность; очищать от них общество или терпеть их лишь постольку, поскольку они могут быть полезны ему занятиями, за которые никто другой, кроме них самих, не взялся бы или не выполнил бы так хорошо; удерживать необходимые злоупотребления в точных пределах необходимости, которые они всегда готовы переступить; окутывать их неясностью, к которой они должны быть приговорены, и даже не извлекать их из неё слишком известным наказанием; не знать того, чего лучше не знать, чем наказывать, и наказывать лишь редко и полезно; проникать подземными путями в лоно семей и хранить для них секреты, которые они не доверяли, до тех пор, пока не станет необходимо воспользоваться ими; присутствовать везде, не будучи видимым; короче говоря, двигать или останавливать по желанию огромную толпу и быть душой вечно действующей, и почти неизвестной, этого великого тела: таковы, в целом, функции главного магистрата полиции. Должно казаться, что один человек не мог бы быть равен им, либо из-за количества вещей, о которых он должен быть информирован, либо из-за того количества взглядов, которым он должен следовать, или из-за приложения, которое он должен проявлять, или из-за разнообразия поведения, которое он должен соблюдать, и характеров, которые он должен принимать: но общественный голос ответит, был ли г-н Д'АРЖАНСОН равен им».

«При нём чистота, спокойствие, изобилие и безопасность были доведены до высочайшей степени совершенства в этом городе. И, действительно, покойный король (Людовик XIV) полагался целиком на его заботу относительно Парижа. Он мог бы дать отчет о человеке неизвестном, который прокрался бы в него в темноте; этот человек, какую бы изобретательность он ни проявлял в сокрытии себя, всегда был под его оком; и если, наконец, кто-то ускользал от него, по крайней мере, что производило почти тот же эффект, никто не осмелился бы считать себя хорошо скрытым».

«Окруженный и перегруженный на своих аудиенциях толпой людей, главным образом низшего класса, мало информированных о том, что привело их, горячо взволнованных интересами весьма пустяковыми и часто весьма плохо понятыми, привыкших заменять дискурс бессмысленным шумом, он не выказывал ни невнимания, ни презрения, которые такие лица или такие предметы могли бы вызвать».

«ФОНТЕНЕЛЬ не говорил, — продолжает МЕРСЬЕ, — о суровости г-на Д'АРЖАНСОНА, о его склонности наказывать, которая была скорее признаком слабости, чем силы. Увы! человеческие законы, несовершенные и грубые, не могут нырнуть на дно человеческого сердца и там обнаружить причины правонарушений, которые они должны наказывать! Они судят только по поверхности: они оправдали бы, возможно, тех, кого они осуждают; они поразили бы того, кому они позволяют ускользнуть. Но они не могут, признаюсь, поступать иначе. Тем не менее, они должны не пренебрегать ничем, что служит раскрытию сердца человека. Они должны оценивать силу естественных и неразрушимых страстей не в их последствиях, а в их принципах; обращать внимание на возраст, пол, время, день; это тонкие правила, которые не могли быть найдены в мозгу законодателя, но которые должны быть встречены в мозгу Министра полиции».

«Существуют также эпидемические ошибки, в которых множество тех, кто сбивается с пути, кажется, уменьшает вину; в которых необходим своего рода осмотрительность, чтобы наказание не было в оппозиции к общественному интересу, потому что наказание тогда казалось бы абсурдным или варварским, и негодование могло бы отскочить на закон, так же как и на магистрата».

«Какая жизнь у Министра полиции! У него нет ни минуты, которую он мог бы назвать своей; он каждый день обязан наказывать; он боится поддаться снисходительности, потому что не знает, не придется ли ему однажды упрекать себя за неё. Он находится под необходимостью быть суровым и действовать вопреки склонности своего сердца; не совершается преступление, как он получает постыдный или жестокий отчет: он не слышит ни о чем, кроме порочных людей и пороков; каждый миг ему говорят: 'там убийство! самоубийство! изнасилование!' Ни один случай не происходит, как он должен предписать средство, и поспешно; у него есть лишь момент, чтобы обдумать и действовать, и он должен быть одинаково боязлив злоупотребить властью, доверенной ему, и не использовать её своевременно. Популярные слухи, легкомысленные разговоры, театральные фракции, ложные тревоги — всё касается его».

«Ушел ли он на покой? Пожар будит его с постели. Он должен быть в ответе за всё; он должен выследить грабителя и скрывающегося убийцу, который совершил преступление; ибо магистрат кажется виновным, если он не нашел средств выдать его быстро правосудию. Время, которое его агенты затратили на этот захват, будет рассчитано, и его честь требует, чтобы интервал между преступлением и заключением был кратчайшим возможным. Какие ужасные обязанности! Какая трудовая жизнь! И всё же это место вожделенно!»

«В некоторых случаях Министру полиции необходимо вести себя как истинный грек, как это было в следующем случае:

«Человек, будучи на грани совершения путешествия, имел в своем владении сумму в двадцать тысяч ливров, которая смущала его; у него был только один слуга, которому он не доверял, и сумма была заманчивой. Он соответственно попросил друга быть столь любезным, чтобы позаботиться о ней для него до его возвращения».

«Через две недели друг отрицал обстоятельство. Так как не было доказательств, гражданский закон не мог вынести решение в этом деле. Прибегли к Министру полиции, который поразмыслил момент и послал за получателем, заставив обвинителя удалиться в соседнюю комнату:

«Друг прибывает и утверждает, что он не получал двадцати тысяч ливров. 'Что ж, — сказал магистрат, — я верю вам; и так как вы невинны, вы не рискуете, написав своей жене записку, которую я собираюсь продиктовать. Пишите'.

«'Моя дорогая жена, всё обнаружено. Я буду наказан, если не верну ты знаешь что. Принеси сумму: твой приход быстро мне на помощь — единственный способ для меня выйти из беды и получить моё прощение'.

«'Эта записка, — добавил магистрат, — полностью оправдает вас. Ваша жена не может принести ничего, так как вы не получали ничего, и ваш обвинитель будет посрамлен'.

«Записка была отправлена; жена, напуганная, прибежала с двадцатью тысячами ливров».

«Таким образом, Министр полиции может ежедневно восполнять несовершенство и медлительность наших гражданских законов; но он должен использовать эту редкую и блестящую привилегию с крайней осмотрительностью».

«Главный магистрат полиции стал министром важности; он имеет секретное и поразительное влияние; он знает так много вещей, что может сделать много зла или много добра, потому что у него в руках множество нитей, которые он может запутать или распутать по своему желанию; он поражает или он спасает; он распространяет тьму или свет: его власть так же деликатна, как и обширна».

«Министр полиции осуществляет деспотическую власть над шпионами, которые оказываются непослушными или которые делают ложные отчеты: что касается этих парней, они из класса столь низкого и столь подлого, что власть, которой они продали себя, имеет необходимо абсолютное право над их лицами».

«Это не тот случай с теми, кто задержан от имени полиции; они могли совершить пустяковые ошибки: они могли иметь врагов в той толпе экзептов, шпионов и сателлитов, которым верят на слово. Око магистрата может быть непрестанно обмануто, и наказание этих преступлений должно быть представлено более обдуманному расследованию; но исправительный дом поглощает огромное число людей, которые там становятся еще более извращенными и которые, выходя, еще более порочны, чем когда они вошли. Будучи деградировавшими в своих собственных глазах, они впоследствии бросаются стремглав во все виды беспорядков».

«Эти различные заключения иногда делаются необходимыми повелительными обстоятельствами; всё же всегда было бы желательно, чтобы задержание гражданина не зависело от одного магистрата, но чтобы существовал своего рода трибунал для исследования, когда этот великий акт власти, изъятый из ока закона, перестает быть незаконным».

«Несколько реальных преимуществ компенсируют эти нерегулярные формы, и существуют, в действительности, бесконечное число нерегулярностей, которые медленный и серьезный процесс наших трибуналов не может ни принять к сведению, ни остановить, ни предвидеть, ни наказать. Дерзкий или тонкий правонарушитель торжествовал бы в извилистом лабиринте наших гражданских законов. Законы полиции, более прямые, следят за ним, давят на него и окружают его более тесно. Злоупотребление примыкает к выгоде, я признаю; но очень многие частные акты насилия, низкие и постыдные преступления подавляются этой бдительной и активной силой, которая должна, тем не менее, опубликовать свой кодекс и представить его на инспекцию просвещенных граждан».

Если бы министр полиции мог сообщить философу все, что он знает, все, что он узнает, все, что он видит, и точно так же поведать ему о некоторых тайных вещах, о которых осведомлен только он один, то не нашлось бы ничего более любопытного и поучительного из-под пера философа; ибо он изумил бы всех своих собратьев. Но этот магистрат подобен великому пенитенциарию: он слышит все, не рассказывает ничего и не удивляется определенным правонарушениям в той же степени, что и другой человек. Постоянно наблюдая за уловками мошенничества, преступлениями порока, тайным предательством и всей грязью человеческих поступков, он неизбежно испытывает некоторое затруднение, когда приходится верить в честность и добродетель порядочных людей. Он пребывает в состоянии постоянного недоверия; и, по сути, он должен обладать таким характером, ибо он не должен считать ничего невозможным после тех чрезвычайных уроков, которые он получает от людей и вещей. Одним словом, его должность требует постоянной и пристальной подозрительности.

22 февраля, продолжение.

Даже если бы парижанин не обладал той легкомысленностью, в которой его упрекают, разум оправдал бы его в ее принятии. Он ходит в окружении шпионов. Стоит двум гражданам перешепнуться друг с другом, как тут же появляется третий, который рыщет вокруг, чтобы подслушать, что они говорят. Полицейские шпионы — это полк любопытных малых; с той лишь разницей, что каждый индивид, принадлежащий к этому полку, имеет особый наряд, который он часто меняет каждый день; и нет ничего более быстрого или удивительного, чем эти виды метаморфоз.

Тот же самый шпион, который утром предстает в образе частного джентльмена, вечером изображает священника: в одно время он мирный служитель закона, в другое — заносчивый задира. На следующий день, с тростью с золотым набалдашником в руке, он примет вид денежного человека, погруженного в расчеты; самые необычные маскировки ему вполне привычны. В течение двадцати четырех часов он бывает офицером высокого ранга и подмастерьем парикмахера, остриженным апостолом и кухонным мужиком. Он посещает бал-маскарад и самую низкую клоаку порока. То с бриллиантовым кольцом на пальце, то с самым грязным париком на голове, он почти так же меняет свое лицо, как и одежду; и не один из этих mouchards мог бы научить французского Росция искусству перевоплощения; он весь — глаза, весь — уши, весь — ноги; ибо он рыщет, сам не знаю как, по мостовым каждого квартала города. Притаившись иногда в углу кофейни, вы приняли бы его за скучного, глупого, утомительного малого, храпящего до тех пор, пока не будет готов ужин: он видел и слышал все, что происходило. В другое время он оратор, первым произнесший смелую речь; он склоняет вас к откровенности; он истолковывает даже ваше молчание, и, говорите вы с ним или нет, он знает, что вы думаете о том или ином действии.

Таков универсальный инструмент, используемый в Париже для проникновения в тайны; и именно это определяет действия власть имущих охотнее, чем все, что можно было бы вообразить в рассуждениях или политике.

Использование шпионов разрушило узы доверия и дружбы. Обсуждаются только легкомысленные вопросы, и правительство, так сказать, диктует гражданам тему, о которой они должны говорить вечером в кофейнях, так же как и в частных кругах.

Люди абсолютно утратили всякое представление о гражданском или политическом управлении; и если бы что-то могло вызвать смех посреди столь прискорбного невежества, то это был бы разговор такого глупого малого, который постоянно воображает, что Париж должен диктовать закон и тон всей Европе, а оттуда — и всему миру.

Люди, принадлежащие к полиции, — это масса коррупции, которую министр этого ведомства делит на две части: из одной он делает шпионов или mouchards; из другой — сателлитов, экзептов, то есть офицеров, которых он затем натравливает на карманников, мошенников, воров и т. д., почти так же, как охотник натравливает гончих на волков и лисиц.

У шпионов есть другие шпионы по пятам, которые следят за ними и смотрят, чтобы они выполняли свой долг. Они все взаимно обвиняют друг друга и терзают один другого ради самой гнусной наживы.

Я не могу здесь не прервать свою обширную, но с трудом собранную подборку из МЕРСЬЕ, чтобы рассказать анекдот, который показывает, в каком отвратительном свете mouchards рассматриваются в Париже.

Человек, который, по-видимому, был в довольно хорошем положении, влюбился и женился на девушке, которую смерть родителей и накопившиеся бедствия толкнули на путь распутства. Через несколько месяцев она узнала, что ее муж — полицейский шпион. «Вероятно, — сказала она ему, — ты взялся за это ремесло лишь после того, как осознал, что, выбрав путь вора или убийцы, ты рисковал бы своей жизнью». Сказав это, она выбежала из дома и бросилась с Пон-Руаяль в Сену, где утонула. — Но вернемся к наблюдениям МЕРСЬЕ.

«Именно из этой отвратительной подонки, — продолжает наш автор, — возникает общественный порядок.

Когда mouchards полиции действуют вопреки своим инструкциям, их заключают в исправительный дом; но их отделяют от других заключенных, потому что они были бы разорваны на куски теми, кого они заставили посадить в тюрьму и кто узнал бы их. Они вызывают меньше жалости из-за гнусного ремесла, которым занимаются. С удивлением и еще с большей болью видишь, что эти малые очень молоды. Шпионы, доносчики в шестнадцать лет! — О! Какую шокирующую жизнь это предвещает! — восклицает МЕРСЬЕ. — Нет, ничто никогда не огорчало меня больше, чем видеть мальчиков, играющих такую роль... И те, кто формирует их в отряды, кто муштрует их, кто развращает такую неопытную молодежь!»

Таков восхитительный порядок, царящий в Париже, что за подозреваемым или описанным человеком следят так пристально, что известны малейшие его шаги, вплоть до самого момента, когда целесообразно его арестовать.

«Описание, составленное на человека, — это настоящий портрет, в котором невозможно ошибиться; и искусство описывать человека словами доведено до такой тонкости, что лучший писатель после долгих размышлений над этим вопросом не смог бы ничего к нему добавить или использовать другие выражения.

Тесеи полиции выходят на улицы каждую ночь, чтобы очистить город от грабителей, и можно сказать, что львы, медведи и тигры скованы политическим порядком.

«Существуют также придворные шпионы, городские шпионы, постельные шпионы, уличные шпионы, шпионы развратных и шпионы остроумцев: все они называются именем mouchards, фамилией первого шпиона, нанятого двором Франции.

«Модные люди в наши дни занимаются ремеслом mouchards; большинство из них называют себя месье барон, месье граф, месье маркиз. Было время, при Людовике XV, когда шпионов было так много, что друзья, собравшиеся вместе, не могли открыть друг другу сердца по делам, которые глубоко затрагивали их интересы. Министерская инквизиция расставила своих часовых у дверей каждой комнаты и слушателей в каждом шкафу. Искренние признания, сделанные друзьями друзьям и предназначенные умереть в самой груди, где они были доверены, наказывались как опасные заговоры.

«Эти отвратительные изыскания отравляли общественную жизнь, лишали людей самых невинных удовольствий и превращали граждан во врагов, которые дрожали, открываясь друг другу.

«Четверть слуг в Париже служат шпионами; и семейные тайны, которые считаются наиболее скрытыми, становятся известны тем, кто заинтересован в том, чтобы быть с ними знакомым.

«Независимо от полицейских шпионов, министры имеют своих собственных шпионов и держат их на жалованье: они самые опасные из всех, потому что их подозревают меньше, чем других, и их труднее распознать. Благодаря этим средствам министры знают, что о них говорят; однако они мало этим пользуются. Они больше стремятся погубить своих врагов и помешать своим противникам, чем извлечь разумную выгоду из свободных и искренних намеков, данных им толпой.

«Довольно забавно подумать, что в надлежащее время и в надлежащем месте шпионы следят за тем, кто по своему усмотрению нанимает шпионов следить за другими гражданами. Таким образом, связи, которые соединяют человечество в политическом порядке, действительно непостижимы. Тот, кто не восхищается тем, как существует общество и как оно поддерживается одновременной реакцией своих членов, и кто не видит хвост змеи, входящий в ее рот, не рожден для размышлений.

«Но тайны дворов не раскрываются через шпионов; они становятся известны благодаря определенным людям, которых нисколько не подозревают; точно так же самые лучшие корабли дают течь через незаметную щель, которую невозможно обнаружить.

«Что интересно в дворах, и особенно в нашем, — говорит МЕРСЬЕ, — это то, что на все его действия распространяется степень неясности. Мы хотим проникнуть в то, что скрыто, мы стремимся узнать, пока не узнаем; таким образом, самая искусная машина сохраняет свою наивысшую ценность только до тех пор, пока мы не увидели пружины, которые приводят ее в движение.

«Рассмотрев различные части, составляющие полицию столицы, мы все еще видим все радиусы, достигающие от центра к окружности. Сколько разветвлений исходит из одного и того же стебля! Как далеко простираются ветви! Какой импульс дает Париж другим соседним городам!

«Полиция Парижа имеет тесную переписку с полицией Лиона и других провинциальных городов: ибо очевидно, что она была бы несовершенной, если бы не могла следовать за нарушителем общественного порядка и если бы расстояние в несколько лье укрывало его от поисков.

«Переписка парижской полиции поэтому не ограничивается ее стенами; она простирается гораздо дальше; и именно в городах, где неосторожные или опрометчивые люди вообразили бы, что могут дать своему языку большую свободу, бдительный магистрат выведывает разговоры и держит под бдительным оком тех, кто хотел бы измерить свою дерзость степенью расстояния от столицы.

«Таким образом, полиция Парижа, охватив Францию, проникает также в Швейцарию, Италию, Голландию и Германию; и когда того требует случай, ее глаз открыт со всех сторон на то, что может интересовать правительство. Когда она хочет узнать какой-либо факт, она узнает его наверняка; когда она хочет нанести серьезный удар, она редко промахивается.

«Легко понять, что машина была бы неполной и что ее работа не достигла бы желаемого эффекта, если бы она не охватывала определенный масштаб. Стоит недорого придать рычагу необходимую длину. Будь то шпион на жалованье в Париже или за сто лье, расходы те же, а польза становится больше.

«Опыт показал, что эти наблюдения допускают существенные различия в отраслях полиции. Веса и меры должны меняться в зависимости от времени, места, лиц и обстоятельств. Нет фиксированных правил; они должны создаваться в одно мгновение, и самые изменчивые действия не лишены мудрости и разума.

«Этого не осознают оптовые законодатели: практикам суждено уловить эти оттенки различий. Должна существовать обычная, своего рода повседневная политика, чтобы принимать решения хорошо, без поспешности, без слабости и без строгости. То, что было бы серьезной ошибкой в Париже, было бы простой неосторожностью в Лионе, безразличной вещью в другом месте и так далее взаимно.

«Теперь эта наука имеет не только свои детали и тонкости, она имеет также свои вариации, а иногда даже свои противопоставления. Министры должны иметь твердый взгляд и большой местный опыт, чтобы быть в состоянии бить точно и бить своевременно, не поддаваясь воображаемым ужасам; что в делах полиции является величайшей ошибкой, которую можно совершить.

«ЛИКУРГ, СОЛОН, ЛОКК и ПЕНН! Вы создали очень прекрасные и величественные законы; но угадали бы вы эти? Хотя они секретны, они существуют; они имеют свою мудрость и даже свою глубину. Расстояние в несколько лье придает делам полиции два цвета, которые не имеют между собой никакого сходства; и нет ни одного главного города, который не был бы обязан, моделируя свою полицию по образцу парижской, вносить в нее величайшие модификации. Девизом каждого министра полиции должен быть такой: Буква закона убивает, дух его животворит.

«Безопасность Парижа в ночное время обязана страже и двум-трем сотням mouchards, которые рыщут по улицам, узнают и следят за подозрительными лицами. Именно ночью полиция совершает свои задержания».

То, каким образом совершаются эти задержания, юмористически, серьезно, прочувствованно и философски описано изобретательным МЕРСЬЕ. Как бы длинно ни было это письмо, я уверен, что вы не пожалеете, что оно еще удлинено еще одной или двумя выдержками, касающимися этого интересного пункта; таким образом, я закончу единственное разъяснение, которое вы, вероятно, получите по предмету, который так сильно возбудил ваше любопытство.

«Комическое, — говорит наш живой автор, — здесь смешано с серьезным. Громоподобный приказ, который собирается раздавить вас, находится в кармане экзепта, который испытывает некоторую степень удовольствия при исполнении своих ужасных функций. Он наслаждается тайной гордостью, будучи носителем грома; он воображает себя орлом Юпитера: но его движение подобно движению змеи. Он скользит, уклоняется от вас, приседает перед вами, приближается к вашему уху и с опущенными глазами и мягким голосом говорит вам, в то же время пожимая плечами: «Je suis au désespoir, Monsieur; mais j'ai un ordre, Monsieur, qui vous arrête, Monsieur; de la part de la police, Monsieur». — «Moi, Monsieur?» — «Vous-même, Monsieur». — Вы колеблетесь мгновение между гневом и негодованием, готовые извергнуть всякого рода проклятия. Вы видите только вежливого, уважительного, воспитанного человека, кланяющегося вам, мягкого в своей речи и учтивого в своих манерах. Будь вы самым яростным из людей, ваш гнев был бы мгновенно обезоружен. Если бы у вас были пистолеты, вы бы разрядили их в воздух, а не в любезного экзепта. Вскоре вы отвечаете ему поклонами: между вами возникает даже состязание в вежливости и хорошем воспитании. Это взаимность любезных слов и комплиментов до момента, когда грохочущие засовы отделяют вас от вежливого человека, который идет докладывать о своей миссии и чья работа, отнюдь не невыгодная, состоит в том, чтобы сажать людей в тюрьму со всей возможной мягкостью, учтивостью и грацией.

«Я спокойно иду по улице; передо мной молодой человек, прилично одетый. Вдруг четверо малых хватают его, берут за воротник, толкают к стене и утаскивают. Естественный инстинкт велит мне прийти ему на помощь; спокойный свидетель говорит мне хладнокровно: «Не вмешивайтесь; это ничего, сударь, кроме задержания, произведенного полицией». Молодого человека заковывают в наручники, и он исчезает.

«Я хочу войти в узкую улицу, человек из стражи стоит там часовым: я замечаю нескольких из простонародья, выглядывающих из окон. «В чем дело, сударь?» — говорю я. — «Ничего, — отвечает он; — они только забирают тридцать девиц города за один заброс сети». Вскоре девицы с верхушками всех цветов проходят мимо, ведомые солдатами стражи, которые галантно ведут их за руку, с ружьями наперевес.

«Одиннадцать часов ночи или пять утра, стук в вашу дверь; ваш слуга открывает ее; в мгновение ока ваша комната заполнена отрядом сателлитов. Приказ точен, сопротивление тщетно; все, что могло бы послужить оружием, убрано из вашей досягаемости; и экзепт, который не будет из-за этого меньше хвастаться своей храбростью, даже принимает вашу медную карманную чернильницу за пистолет.

«На следующий день сосед, который слышал шум в доме, спрашивает, что бы это могло быть: «Ничего, это только человек, задержанный полицией». — «Что он сделал?» — «Никто не может сказать; он, возможно, совершил убийство или продал подозрительный памфлет». — «Но, сударь, есть некоторая разница между этими двумя преступлениями». — «Может быть; но он унесен».

«Вы были арестованы; но вам не показали приказ; вас посадили в плотно закрытую карету; вы не знаете, куда вас собираются везти; но вы можете быть уверены, что посетите камеры или подземелья какой-нибудь тюрьмы.

«Откуда исходит декрет о проскрипции? Вы не можете правильно угадать.

«Нет необходимости писать толстый том против произвольных арестов. Когда кто-то сказал: это произвольный акт, можно без всякого труда вывести все возможные последствия. Но не все задержания одинаково несправедливы: существует множество тайных и опасных преступлений, о которых обычный ход закона не мог бы узнать, положить им конец и наказать. Когда министр не соблазнен и не обманут, когда он не поддается личной страсти, слепой предвзятости, неуместной строгости, его цель часто состоит в том, чтобы избавиться от нарушителя общественного спокойствия; и полиция, в том виде, в каком машина устроена, не могла бы действовать в наши дни без этой быстрой, активной и репрессивной власти.

«Хотелось бы только, чтобы впоследствии существовал особый трибунал, который взвешивал бы на точных весах мотивы каждого задержания, чтобы неосторожность и вина, перо и кинжал, книга и пасквиль не были смешаны.

«Инспекторы полиции определяют со своей стороны множество второстепенных задержаний; поскольку им обычно верят на слово и поскольку они поражают только низший класс людей, начальник охотно уступает им детали этой власти.

«Одни поддаются своей раздражительности; другие — своему капризу: но кто знает, не имеет ли алчность также доли в их действиях и не покровительствуют ли они часто тому, кто платит, за счет того, кто не платит? Таким образом, свобода обездоленных и низших граждан имела бы тариф; и этот странный налог тяжело лег бы на очень многочисленную часть проституток, профессиональных игроков, шарлатанов, разносчиков, мошенников и авантюристов, всех людей, которые причиняют вред и которых необходимо наказывать; но которые причиняют больше вреда, когда они обязаны платить и покупать в течение определенного времени привилегию своих беспорядков.

«Мы подражали англичанам в их Воксхолле, их Ренелаге, их висте, их пунше, их шляпах, их скачках, их жокеях, их ставках; но, — заключает МЕРСЬЕ, — когда мы скопируем у них что-то более важное, например, этот оплот свободы, закон habeas corpus?»

Сноска 1: Должность министра полиции с тех пор была упразднена. М. ФУШЕ теперь сенатор, а машина, которой, как говорили, он был столь искусным управляющим, вверена руководству префекта полиции, который выполняет свои функции под непосредственной властью министров и переписывается с ними по делам, относящимся к их соответствующим ведомствам. Высшие обязанности полиции в настоящее время возложены на Grand Juge, который также является министром юстиции. Прежняя должность является недавним созданием. Вернуться к тексту

Сноска 2: Вольтер думал иначе; и он не ошибался. Вернуться к тексту

Сноска 3: Я проиллюстрирую эту истину двумя замечательными фактами. Около 1775 года, когда М. ДЕ САРТИН был министром полиции, было совершено несколько подделок в Венском банке; графу ДЕ МЕРСИ, тогдашнему австрийскому послу в Париже, было поручено сделать официальное заявление о выдаче преступника правосудию. Каково же было его изумление, когда через несколько часов он получил записку от М. ДЕ САРТИНА, сообщающую ему, что автор указанных подделок никогда не был в Париже, а проживал в Вене, одновременно упоминая улицу, номер дома и другие интересные подробности!

Обстоятельство, которое произошло в 1796 году, доказывает, что после революции система парижской полиции продолжает распространяться на зарубежные страны. Английского комиссара по делам военнопленных друг попросил по прибытии в Париж навести справки, жива ли французская леди по фамилии БОФОР и в какой части Франции она проживает. Он сделал это; и на следующий день карточка, на которой он написал имя леди, была возвращена ему с таким дополнением: «Она живет по адресу: Ист-стрит, 47, Манчестер-сквер, Лондон». Вернуться к тексту

Сноска 4: Тот же принцип справедлив и в политике. Вернуться к тексту

Сноска 5: Муниципальная стража Парижа в настоящее время состоит из 2334 человек. Рядовые должны быть старше 30 и моложе 45 лет. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXII.

Париж, 26 февраля 1802 г.

Ссылаясь на выражение, использованное в моем письме от 16 декабря прошлого года, вы спрашиваете меня: «Что науки, или, скорее, savans, или люди науки, сделали для этого народа?» С помощью молодого профессора в Collège de France, который обещает затмить всех своих конкурентов, мне не составит труда ответить на ваш вопрос.

Позвольте мне, однако, оговориться, что savans, на которых я ссылаюсь, не должны смешиваться с философами, называемыми энциклопедистами, из-за того, что они были первыми, кто задумал и осуществил план Энциклопедии. Этими savans были ДИДРО, Д'АЛАМБЕР и ВОЛЬТЕР, все убежденные атеисты, которые распространением своего пагубного учения внедрили во Франции абсолютное презрение ко всей религии. Это неверие, растворяющее всякую социальную связь, всякий принцип между человеком и человеком, между управляющими и управляемыми, в конечном итоге породило анархию, грабеж и все сопутствующие им ужасы.

В начале революции, когда все умы были обращены к политике, науки были внезапно заброшены: они не могли иметь никакого веса в борьбе, которая тогда занимала все воображение. Вскоре об их существовании было полностью забыто. Свобода составляла предмет всякого писания и всякой речи: казалось, что только ораторы обладают силой служить ей; и эта ошибка была отчасти причиной бедствий, которые впоследствии обрушились на Францию. Большая часть savans оставались простыми зрителями событий, которые готовились: ни один из них открыто не выступил против революции. Некоторые вовлеклись в нее. Этими людьми двигали великие взгляды, и они надеялись найти в обновлении социальной организации средство применения и реализации своих теорий. Они думали овладеть революцией и были унесены ее потоком; но в то время предавались самым радужным надеждам. Если любовь к свободе — не более чем призрак мозга, если желание сделать людей лучше и счастливее — не более чем предмет сомнения, такие ошибки могут быть прощены тем, кто заплатил за них своей жизнью.

В памяти каждого сохранилось, что Национальный конвент состоял из двух партий, которые под одной и той же внешностью стремились к противоположным целям: одна, состоящая из невежественных и свирепых людей, правивших силой; другая, более просвещенная, удерживала свои позиции ловкостью. Первые, беспокойные обладатели абсолютной власти и решившие ухватиться за все ради ее сохранения, стремились уничтожить таланты и знания, которые заставляли их чувствовать свою унизительную неполноценность. Другие, говоря тот же язык, действовали в противоположном направлении. Но будучи обязанными, чтобы сохранить свое влияние, никогда не показывать себя открыто, они использовали свои средства с крайней сдержанностью, и это сходство сразу объясняет добро, которое они сделали, зло, которое они предотвратили, и бедствия, которые они не смогли отвратить.

В то время Франция была на самом краю гибели. Ландреси, Ле-Кенуа, Конде и Валансьен были во власти ее врагов. Тулон был сдан англичанам, чьи многочисленные флоты владели морями и время от времени осуществляли высадки. Эта страна была добычей голода и террора; Вандея, Лион и Марсель были в состоянии восстания. Ни оружия, ни пороха; ни одного союзника, который мог бы или хотел бы предоставить что-либо; и ее единственный ресурс заключался в анархическом правительстве без плана или средств защиты, искусном только в преследовании. Одним словом, все предвещало, что Республика погибнет, прежде чем сможет насладиться годом существования.

В этой крайности два новых члена были призваны в Комитет общественного спасения. Эти два человека организовали армии, разработали планы кампаний и подготовили снабжение.

Необходимо было вооружить девятьсот тысяч человек; и что было самым трудным, необходимо было убедить недоверчивый народ, всегда готовый кричать «измена!», в возможности такого чуда. Для этой цели старые мануфактуры были сравнительно ничем; некоторые из них, расположенные на границах, были захвачены врагом. Они были возрождены повсюду с активностью, до тех пор не имевшей примеров. Savans или люди науки были призваны описать и упростить необходимые процедуры. Переплавка церковных колоколов дала весь необходимый металл. Стали не хватало; ее нельзя было получить из-за границы, искусство ее изготовления было неизвестно. Savans попросили создать ее; они преуспели, и эта часть общественной обороны таким образом стала независимой от зарубежных стран.

Потребности войны сделали более очевидной неотложную необходимость иметь хорошие топографические карты, и недостаточность тех, что были в употреблении, становилась с каждым днем все более очевидной. Географические инженеры, корпус которых был распущен Учредительным собранием, были отозваны в армии, и хотя они не могли в эти первые моменты придать своим трудам необходимый объем и детализацию, они тем не менее проложили путь к великим результатам, полученным с тех пор в этой отрасли военного искусства. Нет ничего легче, чем разрушать; нет ничего столь трудного и, прежде всего, столь утомительного, как восстанавливать.

Лица, находившиеся тогда у власти, также имели благоразумие сохранить на своих должностях таких учеников и инженеров гражданского профиля, которые были в возрасте, подлежащем реквизиции. Какова бы ни была нехватка защитников, чувствовалось, что требуется десять лет обучения, чтобы сформировать инженера; в то время как здоровье и мужество достаточны для того, чтобы сделать солдата. Этот катастрофический период дает примеры дальновидности и мастерства, которые не всегда имитировались в более спокойные времена.

Науки только что оказали великие услуги стране. Они были оклеветаны; те, кто пользовался ими, были вынуждены защищать их и делали это с мужеством. Обстоятельство, столь же странное, сколь и непредвиденное, вызвало полную необходимость прибегнуть к их помощи.

Офицер прибыл в Комитет общественного спасения: он объявил, что республиканские армии находятся перед лицом врага; но что французские генералы не осмеливаются вести своих солдат в бой, потому что бренди отравлено и что больные в госпиталях, выпив его, умерли. Он попросил Комитет приказать их проверить, просил распоряжений по этому предмету и хотел немедленно отправиться обратно.

Самые искусные химики были мгновенно собраны: им было приказано проанализировать бренди и указать в течение дня яд и средство от него.

Эти savans работали без перерыва, доверяя только самим себе в самых мельчайших деталях. Едва им было позволено закончить свои операции, как их вызвали предстать перед Комитетом общественного спасения, над которым председательствовал РОБЕСПЬЕР.

Они объявили, что бренди не отравлено и что в него была добавлена только вода, в которой находился сланец во взвешенном состоянии, так что было достаточно отфильтровать его, чтобы лишить его вредного качества.

РОБЕСПЬЕР, который надеялся обнаружить измену, спросил комиссаров, совершенно ли они уверены в том, что только что заявили. В качестве удовлетворительного ответа на вопрос один из них взял сито, процедил через него жидкость и выпил ее без колебаний. Все остальные последовали его примеру. «Что! — сказал ему РОБЕСПЬЕР, — вы осмеливаетесь пить это отравленное бренди?» — «Я осмелился бы на гораздо большее, — ответил он, — когда поставил свое имя под отчетом».

Эта услуга, хотя сама по себе малозначительная, запечатлела в общественном сознании представление о полезности savans, большее число которых было призвано в Комитет общественного спасения. Там они были в безопасности от второстепенных доносчиков, которыми изобиловала Франция. Имея дело только с членами, отвечающими за военный департамент, которые пытались спасти их, они могли, храня молчание, избежать подозрительных взглядов тиранов того дня. Тогда был только один ресурс для людей достоинства и добродетели, а именно: скрыть свое существование и заставить забыть о себе.

Посреди этого кровавого преследования все средства защиты, используемые Францией, исходили из безвестного убежища, куда укрылся гений наук.

Порох был тем товаром, в котором была самая острая нужда. Солдаты были на грани того, чтобы остаться без него. Магазины были пусты. Администраторы пороховых заводов были собраны, чтобы узнать, что они могут сделать. Они заявили, что годовое производство составляет всего три миллиона фунтов, что основой его является селитра, доставляемая из Индии, что чрезвычайные поощрения могут поднять их до пяти миллионов; но что не следует питать надежд на превышение этого количества. Когда члены Комитета общественного спасения объявили администраторам, что они должны произвести семнадцать миллионов фунтов пороха в течение нескольких месяцев, последние остались ошеломленными. «Если вам удастся сделать это, — сказали они, — у вас должен быть метод изготовления пороха, о котором мы не знаем».

Это, однако, было единственным средством спасения страны. Поскольку французы были почти исключены из моря, невозможно было думать о получении селитры из Индии. Savans предложили извлекать все из почвы Республики. Общая реквизиция призвала к этому труду всю массу народа. Короткие и простые указания, распространенные с невообразимой активностью, сделали из трудного искусства обычный процесс. Все жилища людей и животных были исследованы. Селитру искали даже в руинах Лиона; а соду собирали среди пепла лесов Вандеи.

Результаты этого великого движения были бы бесполезны, если бы науки не были поддержаны новыми усилиями. Природная селитра не пригодна для изготовления пороха; она смешана с солями и землями, которые делают ее влажной и уменьшают ее активность. Процесс, используемый для ее очистки, требовал значительного времени. Одно только строительство пороховых заводов потребовало бы нескольких месяцев, и до этого периода Франция могла быть покорена. Химия изобрела новые методы для рафинирования и сушки селитры за несколько дней. В качестве замены мельницам измельченный древесный уголь, сера и селитра смешивались с медными шарами в бочках, которые вращались вручную. Благодаря этим средствам порох изготавливался за двенадцать часов; и таким образом было подтверждено то смелое утверждение члена Комитета общественного спасения: «Земля, пропитанная селитрой, будет произведена, — сказал он, — и через пять дней после этого ваши пушки будут заряжены».

Обстоятельства были благоприятны для закрепления во всем их совершенстве единственных искусств, которые занимали Францию. Лица из всех департаментов были отправлены в Париж, чтобы обучаться производству оружия и селитры. Были прочитаны быстрые курсы лекций по этому предмету. Они мало способствовали общему движению, которое спасло Республику, но они имели эффект не менее важный, а именно: выявление удивительной способности французов к приобретению искусств и наук; счастливый дар, который составляет одну из прекраснейших черт в характере нации.

Несмотря на столь многие услуги, оказанные науками, ученые не были менее преследуемы; самые знаменитые среди них были наиболее подвержены опасности. Почтенный ДОБАНТОН, соавтор трудов БЮФФОНА, избежал преследования только потому, что написал работу об улучшении овец и был принят за простого пастуха. КУЗЕНУ не так повезло; однако в своем заключении он имел стоицизм сочинять работы по геометрии и давать уроки физики своим товарищам по несчастью.

ЛАВУАЗЬЕ, этот бессмертный характер, чья щедрость в содействии прогрессу науки могла сравниться только с его собственным просвещенным примером в ее культивировании, был также арестован. Как один из комиссаров по установлению стандарта весов и мер, возлагались большие надежды на то, что он может быть возвращен к свободе. Были приняты меры с этим намерением; но они не соответствовали духу момента. Комиссия была распущена, а ЛАВУАЗЬЕ оставлен в тюрьме. Вскоре после этого этот вечно оплакиваемый savant был отведен на эшафот. Он был бы жив до сих пор, если бы его друзья действовали на алчность тиранов, которые тогда правили, вместо того чтобы взывать к их справедливости.

Примерно в этот период некоторые члены Конвента, начав дискуссию в пользу народного просвещения, встретили сильное сопротивление со стороны революционной партии, которая видела в науках не что иное, как яд, который обессиливал республики. По их словам, лучшими школами были народные общества. Делать добро было тогда невозможно, а проявление склонности делать его подвергало величайшей опасности то небольшое число просвещенных людей, которыми Франция еще обладала.

С этой точки зрения было сделано все, что позволяли обстоятельства. Была создана военная школа, где молодые люди из всех департаментов приучались к упражнениям с оружием и жизни лагеря. Она называлась L'École de Mars. Ее целью было сформировать не офицеров, а умных солдат, которые, распространившись в французских армиях, вскоре сделали бы их самыми просвещенными в Европе, какими они уже были самыми закаленными в тяготах войны.

Таким образом, небольшое число людей, чье поведение было слишком плохо оценено, в одиночку сдерживали постоянными усилиями прогресс варварства и боролись тысячами способов против угнетения, которое другие довольствовались тем, что поддерживали.

Наконец, кровавый трон, воздвигнутый РОБЕСПЬЕРОМ, был свергнут: надежда сменила террор, а победа — поражение. Тогда науки, выйдя из фокуса, в котором они были сконцентрированы и скрыты, вновь появились во всем своем блеске. Услуги, которые они оказали, опасности, которые угрожали им, были осознаны и признаны. План кампании, сформированный научными людьми, призванными в Комитет общественного спасения, полностью удался. Французские армии продвинулись в тыл армий союзников и, угрожая отрезать их отступление, не только заставили их оставить места, которые они заняли, но и маршировали от завоевания к завоеванию на их территории.

Средства для получения железа, стали, селитры, пороха и оружия были созданы во время царствования террора. Ниже приведены результаты этого великого движения в начале третьего года Республики.

Двенадцать миллионов фунтов селитры, извлеченной из почвы Франции в течение девяти месяцев. Раньше из нее извлекался едва один миллион.

Пятнадцать литейных заводов работают для отливки медных пушек. Их годовое производство увеличилось до 7000 штук. До революции во Франции существовало только два заведения такого рода.

Тридцать литейных заводов для железной артиллерии, дающих 13 000 штук в год. В начале войны их было всего четыре, которые давали ежегодно 900 пушек.

Здания для производства снарядов, ядер и всех инструментов артиллерии умножились в той же пропорции.

Двадцать новых мануфактур холодного оружия, направляемых новым процессом. До войны существовала только одна.

Огромная мануфактура огнестрельного оружия, основанная сразу в Париже и дающая 140 000 мушкетов в год, то есть больше, чем все старые мануфактуры вместе взятые. Несколько заведений такого рода сформированы по тому же плану в различных департаментах Республики.

Сто восемьдесят восемь мастерских для ремонта оружия всех видов. До войны существовало только шесть.

Основание мануфактуры карабинов, изготовление которых было до тех пор неизвестно во Франции.

Искусство обновления запального отверстия пушки открыто и немедленно доведено до совершенства, которое допускает его осуществление посреди лагерей.

Описание средств, с помощью которых деготь, необходимый для флота, может быть быстро извлечен из сосны.

Воздушные шары и телеграфы превращены в машины войны.

Все процессы искусств, относящихся к войне, упрощены и улучшены применением самых ученых теорий.

Секретное заведение, сформированное в Медоне для этой цели. Эксперименты, там проведенные по оксимуриату калия, по огненным шарам, по полым шарам, по кольцевым шарам и т. д.

Великие работы начаты для извлечения из почвы Франции всего, что служит для строительства, оснащения и снабжения военных кораблей.

Несколько изысканий для замены или воспроизводства основных материалов, которые поглотили потребности войны, и для увеличения нечистого поташа, который изготовление пороха отняло у других мануфактур.

Простые и ясные указания для закрепления искусства изготовления мыла и доведения его до уровня самых скромных способностей.

Изобретение состава, из которого карандаши теперь делаются во Франции, черный свинец для которых ранее доставлялся из Англии; и что было неоценимо в тех критических обстоятельствах, открытие метода дубления за несколько дней кожи, которая обычно требовала нескольких лет подготовки.

Одним словом, если мы говорим о территориальных приобретениях, которые были результатом побед, полученных с помощью чрезвычайных ресурсов, созданных людьми науки, Франция приобрела площадь в 1498 квадратных лье и население в 4 381 266 человек; а именно: Савойя, содержащая 411 700 жителей; графство Ницца, 93 166; Авиньон, Конта-Венессен и голландская Фландрия, 200 500; Маастрихт и Венло, 90 000; Бельгия, 1 880 000; левый берег Рейна, 1 658 500; Женева и ее территория, 40 000; и Мюлуз, 7 200.

P.S. Париж сейчас полон веселья и радости; вследствие возрожденных удовольствий Карнавала. Я не выскажу вам своего мнения о нем до его окончания.

Сноска 1: См. Том I. Письмо XXXIV. Вернуться к тексту

Сноска 2: Колокола дали 27 442 852 фунта металла. Этот товар, оцененный в 10 су за фунт, представляет 15 миллионов франков (около 625 000 фунтов стерлингов). Часть послужила для изготовления медной монеты, остальное предоставило артиллерийские орудия. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXIII

Париж, 28 февраля 1802 г.

Во всех больших городах можно естественно ожидать найти большие пороки; но в отношении азартных игр эта столица представляет сцену, которая, осмелюсь утверждать, не имеет себе равных ни в одной части мира. Нигде страсть, ярость к игре не столь распространена, столь универсальна: нигде она не причиняет столько опустошения и разорения. В каждом классе общества здесь изобилие игроков. От людей, купающихся в богатстве, до тех, кто едва выше нищеты, каждый летит к игорному столу; так что из этого следует, как само собой разумеющееся, что Париж должен содержать большое количество Maisons de jeu, или

ПУБЛИЧНЫЕ ИГОРНЫЕ ДОМА.

Их можно встретить во всех частях города, хотя штаб-квартира находится в Palais du Tribunat, или, как его чаще всего называют, в Пале-Рояль. Всякий раз, когда вы приедете в Париж и увидите на втором этаже анфиладу комнат, показным образом освещенных, и пылающий рефлектор у двери, вы можете быть уверены, что это дом такого рода.

До революции азартные игры не только допускались в Париже, но публичные игорные дома тогда лицензировались правительством под приятным названием Académies de jeu. Там любой мог разорить себя под непосредственным надзором полиции, офицер которой всегда присутствовал. Помимо этих академий, модным женщинам и развратным женщинам первого класса разрешалось держать игорный стол или tripot de jeu, как это называлось, в своем собственном доме. Это была привилегия, предоставленная им для того, чтобы они могли тем самым восстановить свое пошатнувшееся состояние. Когда все необходимые расходы были оплачены, эти дамы обычно делили прибыль со своими покровителями, то есть со своими друзьями во власти, под защитой которых санкционировался tripot. Каждый слышал о роковой склонности к азартным играм, которой предавалась несчастная Мария-Антуанетта. Французские знатные женщины следовали ее пагубному примеру, как молодые представители мужской знати следовали примеру графа д'Артуа и герцога Орлеанского; так что, какой бы решительной ни была личная неприязнь Людовика XVI к азартным играм, она никогда не была более модной при дворе Франции, чем во время его правления. Это факт, который может быть подтвержден генералом С---том и другими англичанами, которые играли по-крупному на вечеринках королевы.

В настоящее время, как я уже упоминал ранее, азартные игры часто используются многими бывшими представительницами парижской знати в качестве финансового источника. На их вечерах преобладает игра в буйот; и спекуляция приносит доход, если гости готовы сидеть и играть. Следовательно, чем дольше длится игра, тем выше прибыль. Та самая дама, которая по утрам морализирует и читает вам лекции о пагубных последствиях азартных игр, ничуть не колеблясь, будет настаивать, чтобы вы сели за ее стол для игры в буйот вечером, где, как она знает, вы почти наверняка проиграете. Я полагаю, что никакой защиты теперь не требуется даме, которая решает устроить небольшую частную игру в своей резиденции под благовидными названиями «общество», «бал», «чай» или «концерт». Но это не относится к игорным домам, где игорные столы являются публичными, или даже к частным домам, где цель спекуляции общеизвестна. Они приобретают лицензию следующим образом. Лицо, о котором говорят, что у него есть несколько тайных партнеров, обязуется выплачивать правительству сумму в 3 600 000 франков (около 150 000 фунтов стерлингов) в год за право лицензировать все игорные дома в этой столице, а также отчитываться за десятую часть прибыли, которая поступает в казну министра, возглавляющего департамент полиции. Этот взнос служит для покрытия части расходов на смазку колес этой сложной машины. Без такой лицензии ни один игорный дом в Париже не может быть открыт. Иногда за него платят долей от прибыли, иногда определенной суммой за каждый сеанс игры.

Эти игорные дома, где простаки противопоставляются мошенникам, с утра до ночи заполнены теми беспокойными существами, которые в своем жадном стремлении к богатству почти все сталкиваются с разочарованием, нищетой, крахом и всеми бедами, порождаемыми азартными играми. Этот порок, однако, несет в себе собственное наказание, но он непобедим в сердце, которое опустошает. Он повергает человека ниц перед теми фантастическими идолами, которых называют синонимичными именами: судьба, случай и рок. Он изгоняет из его ума мысль об обогащении или приобретении достатка медленными и трудолюбивыми средствами. Он питает, разжигает его алчность и обманывает его, чтобы впоследствии бросить на произвол раскаяния и отчаяния.

Из простого любопытства я был побужден посетить некоторые из главных игорных домов. Поэтому я опишу то, что увидел.

В просторной анфиладе комнат, где проводятся различные азартные игры, стоит стол почти неизмеримой длины, покрытый зеленым сукном, с красным полем на одном конце и черным на другом. Его окружает толпа людей обоих полов, сдавленных вместе, которые, пребывая в подвешенном состоянии между страхом и надеждой, с жадными глазами и открытыми ртами ждут благоприятного или неудачного исхода. Предположим, что банкомет или человек, который сдает карты, объявляет: «Красное проигрывает, цвет выигрывает». Оракул изрек. При этих роковых словах на одной стороне стола вы видите улыбающиеся лица, но это улыбка тревоги, а на другой — вытянутые лица, на которых запечатлен мертвенно-бледный оттенок. Однако проигравшие приходят в себя от оцепенения: они надеются, что следующий случай будет более удачным. Если это происходит и банкомет выкрикивает: «Красное выигрывает, цвет проигрывает», тогда сцена меняется, и те же люди, которых вы только что видели такими веселыми, совершают внезапный переход от радости к печали и наоборот. Этот контраст не может описать ни один язык, и вы должны увидеть его, чтобы понять, как самые упрямые игроки могут проводить час за часом в таком постоянном состоянии возбуждения, в котором они попеременно охвачены яростью, мукой и отчаянием. Некоторые вырывают волосы с корнем, царапают лицо и рвут одежду на куски, когда, проиграв значительные суммы, часто не имеют достаточно средств, чтобы заплатить за завтрак или обед. Какой поучительный урок для новичка! Какой предмет для размышления для философствующего зрителя! Именно на этих сценах безумия и алчности демон самоубийства торжествует победу, которую он вот-вот одержит над слабостью, скупостью и ложной гордостью смертных. Если несчастная жертва не прибегает к пистолету, он, вероятно, ищет могилу на дне реки.

Среди этих профессиональных игроков часто случается, что некоторые из них, чтобы создать то, что они называют «ресурсами», придумывают трюки и обманы, едва заслуживающие доверия. Я расскажу анекдот, который я услышал во время своих расспросов об игорных домах в Париже. Возможно, необходимо предварительно заметить, что фальшивые луидоры, которые находятся в обращении в этой стране и почти не отличаются по виду от настоящей монеты, используются этими мошенниками; они обычно пускают их в ход ночью, потому что тогда меньше риск быть пойманными при их сбыте; но эти средства очень распространены и почти устарели.

В больших игорных домах Парижа принято иметь на столе несколько рулонов луидоров. Один старый, опытный игрок пришел однажды в дом такого класса с карманами, полными свинцовых рулонов, точно соответствующих форме и размеру тех, что содержат пятьдесят луидоров. Он поставил на один из концов стола (черный или красный) один из своих свинцовых рулонов: он проиграл. Хозяин банка взял его рулон и, не открывая, положил его вместе с хорошими рулонами в середину стола, где хранится банк. Старый игрок, ничуть не смутившись, поставил еще один. Он выиграл и забрал выданный ему хороший рулон, оставив фальшивый на столе, при этом выкрикнув: «Ставлю десять луидоров из этого рулона». Карты были сданы; он выиграл: банкомет, чтобы выплатить ему десять луидоров, взял рулон из банка. Случай распорядился так, что он выбрал свинцовый рулон. Он попытался вскрыть его, ударив о стол: рулон выдержал его усилия. Игрок, не меняясь в лице, сказал банкомету: «Смотри, не сломай его». Банкомет, сбитый с толку, разорвал бумагу и, открыв ее, обнаружил, что в ней нет ничего, кроме свинца. Поскольку не было прямых доказательств против игрока, ему позволили уйти, и его единственным наказанием стало исключение из этого игорного дома в будущем. Но у него было утешение знать, что девяносто девять других будут открыты для него. Однако этот и другие обманы привели к введению правила, согласно которому во всех этих домах стоимость каждой ставки должна быть видна глазу и открыто выставлена на столе.

Из того, что я сказал, вы могли бы сделать вывод, что «тридцать один» (или «красное и черное») — самая модная игра здесь; но, хотя это так, это не единственная игра, пользующаяся большим спросом. Многие другие, столь же пагубные, практикуются в то же время, такие как рулетка, пасс-ди и бириби, где мошенники и шулеры могут более непринужденно совершать свои подвиги ловкости и схемы грабежа. Женщины посещают игорные столы так же, как и мужчины, и часто закладывают свою последнюю рубашку, чтобы сделать ставку. Шокирует созерцание молодой женщины-игрока, естественная красота лица которой искажается до безобразия чередой мучительных страстей. И все же такой прискорбный объект — не редкость в Париже.

Вам, возможно, любопытно узнать, что это за игры: «тридцать один», бириби, пасс-ди и рулетка. Никогда не играв ни в одну из них, описание, которое я мог бы попытаться дать, в лучшем случае было бы несовершенным. По этой причине я не буду браться за эту попытку.

С уверенностью утверждают, что в главных городах Франции, а именно в Бордо, Лионе, Марселе, Руане и т. д., страсть к игре не менее распространена, чем в столице, где игорные дома ежедневно увеличиваются в числе. Они теперь установлены в каждом квартале Парижа, даже в самых бедных, и есть такие, где самые низшие слои населения могут предаваться склонности к игре, так как ставка соразмерна их средствам. Это разорение для всех классов жителей и иностранцев; настолько, что самоубийства здесь увеличиваются в точном соответствии с увеличением числа игорных домов.

Разве не удивительно, что правительство должно терпеть, и даже более того — поощрять существование зла, столь пагубного во всех отношениях? Исходя из нынешнего состояния французских финансов, тем не менее, кажется, что любое соображение, каким бы веским оно ни было, должно уступить место нехватке денег, необходимых для покрытия расходов департамента полиции.

«Меньшее из зол» было оправданием старого правительства Франции для поощрения азартных игр. «Из толпы развратных персонажей всех мастей, скопившихся в больших городах, — говорили его сторонники, — правительства вынуждены терпеть определенные злоупотребления, чтобы избежать бедствий большего масштаба. Они вынуждены мириться со страстями, которые не в силах уничтожить; и лучше, чтобы люди были профессиональными игроками, чем ростовщиками, мошенниками и ворами». Таковы были доводы, приводимые в пользу создания игорных академий, существовавших до революции. Таковы доводы, воспроизводимые в наши дни в пользу игорных домов; но когда я размышляю обо всех ужасах, вызванных азартными играми, я горячо желаю, чтобы каждый аргумент в пользу столь разрушительного порока был опровергнут пером, подобным перу Руссо, которое, как говорит сэр Уильям Джонс, «обладало свойством распространять свет перед собой на самые темные предметы, как если бы он писал фосфором на стенах пещеры».

Примечание 1: Во время карнавала текущего года (1803) маскарады в Большой французской опере были совершенно пусты, вследствие того, что новый игорный дом, созданный исключительно для иностранцев, получив разрешение давать маскарады за уплату значительных сумм правительству, стал пользоваться огромным успехом. Эти балы были в большой моде. Они проходили каждый вторник, и занятием всей недели было достать пригласительные билеты; ибо вход осуществлялся только по приглашениям, деньги не принимались. Залы, хотя и просторные, были теплыми и уютными; общество — довольно приличное и чрезвычайно многочисленное, но состоящее главным образом из иностранцев. Играли в «тридцать один», бириби, фараон, крэпс и другие модные игры, так что спекулянты могли позволить себе бесплатно предлагать всевозможные угощения и элегантный ужин.

ПИСЬМО LXXIV.

Paris, March 1, 1802.

Из всех учреждений, существовавших здесь до революции, то, которое претерпело наибольшее расширение, — это

МУЗЕЙ ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ.

Это учреждение, ранее называвшееся Королевским садом, а ныне более известное под названием Сад растений, получило свое нынешнее наименование по декрету Национального конвента от 10 июня 1793 года. Он расположен на южном берегу Сены, почти напротив Арсенала, и состоит из ботанического сада, коллекции естественной истории, библиотеки трудов, относящихся к этой науке, амфитеатра для лекций и зверинца с живыми животными.

Первоначально это был не более чем сад лекарственных растений, созданный под этим названием в 1626 году Ги де ла Броссом, главным врачом Людовика XIII, который санкционировал создание учреждения королевскими патентами. Королевские врачи почти всегда были интендантами этого сада до 1739 года, когда он был передан под руководство Бюффона. До его времени кабинет был незначительным. Он состоял только из некоторых диковинок, собранных Жоффруа, и нескольких раковин, принадлежавших Турнефору; но благодаря рвению Бюффона и заботе его сотрудника Добантона он стал общим хранилищем естественной истории, и его богатства возросли еще больше, чем его полезность. С началом революции он был защищен благодаря тому уважению, которое даже самые грубые люди испытывают к произведениям природы, откуда они получают или ожидают облегчения своих страданий. Он даже постоянно защищался революционной администрацией, под контролем и в зависимости от которой он находился. Рассматривая его в некоторой степени как свою частную собственность, они были заинтересованы в его сохранении; и если бы была предпринята попытка нанести ему вред, они бы неизбежно вызвали восстание среди жителей окрестного предместья. Эти исключительные обстоятельства, в сочетании с хорошим взаимопониманием, царившим среди профессоров, поддерживали это прекрасное учреждение в состоянии, если не растущем, то, по крайней мере, стационарном. С восстановлением порядка возникли идеи придать ему расширение, которое уже было спроектировано и декретировано даже во время господства террора.

Ботанический сад был расширен; площадь земли, предназначенной для учреждения, была удвоена; был сформирован зверинец; были построены новые оранжереи и новые галереи; было подтверждено добавление новых профессоров, и все необходимые расходы были произведены с великолепием. Таким образом, в том же месте, где были собраны все произведения природы, естественная история впервые преподавалась в совокупности; и эти курсы лекций, ставшие знаменитыми благодаря блеску фактов, иллюстрируемых в них, количеству учеников, которые их посещают, и великим трудам, причиной или мотивом которых они стали, сделали МУЗЕЙ ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ одним из первых учебных заведений, существующих в Европе.

Раньше при этом учреждении было всего три профессора. В настоящее время их не менее тринадцати, каждый из которых читает курс из сорока лекций. Курсы зоологии и минералогии проходят в залах кабинета, содержащих коллекции, соответствующие каждой из этих наук. Курсы ботаники, анатомии и химии читаются в большом амфитеатре, а курс естественной иконографии — в библиотеке. Дни и часы лекций объявляются каждый год специальными объявлениями.

Учреждение управляется под властью министра внутренних дел профессорами, которые ежегодно выбирают из своей среды директора. В настоящее время эту должность занимает Фуркруа. Хотя этот знаменитый профессор в своих лекциях по химии должен главным образом сосредоточиваться на минералах, особом объекте химического исследования, он далеко не пренебрегает растительными и животными веществами, анализ которых со временем прольет большой свет на органические тела. Самые последние открытия о точном составе тел становятся известными в ходе этих лекций, и серия экспериментов, рассчитанных на разъяснение демонстраций, проходит на глазах у слушателей.

Никто не обладает в большей степени, чем Фуркруа, редким талантом хорошо классифицировать свои предметы, представлять факты в ярком свете и связывать их последовательностью идей, чрезвычайно быстрой и выраженной голосом, мелодия которого придает дополнительный шарм красноречию. Удовольствие слушать его особенно приятно; и, действительно, когда он читает лекцию, амфитеатр, каким бы просторным он ни был, слишком мал, чтобы вместить толпу слушателей. Тогда молодые ученики видны с глазами, пристально устремленными на своего учителя, ловящими его слово с жадностью и боящимися потерять хоть одно из них; таким образом, они своим вниманием отдают самую лестную дань удивительной легкости этого оратора науки, с губ которого естественно текут, как из источника, самые точные и самые отборные выражения. Часто также, увлеченные потоком его красноречия, они забывают то, что только что слышали, чтобы думать только о том, что он говорит. Фуркруа говорит таким образом более двух часов без какого-либо перерыва, и, что более того, не утомляя ни своих слушателей, ни себя. Он пишет с не меньшей легкостью, чем говорит. Это доказывается большим количеством трудов, которые он опубликовал. Но в его сочинениях его стиль более спокоен, более гладок, чем в его лекциях.

Каждый профессор курирует и организует часть коллекций, соответствующую науке, которую он обязан преподавать. Для этой цели существуют также помощники натуралистов, чья работа заключается в подготовке различных предметов естественной истории. Хранитель кабинета под властью директора принимает все меры, необходимые для сохранения коллекций. Основными из них являются:

Кабинет естественной истории, содержащий животное царство, разделенное на свои классы; минеральное царство; окаменелости, древесину, фрукты и другие растительные продукты, вместе с гербариями. Этот кабинет, который занимает здания справа при входе с улицы, открыт для студентов по понедельникам, средам и субботам с одиннадцати до двух часов, а для публики в целом — каждый вторник и пятницу во второй половине дня.

Библиотека, состоящая главным образом из трудов, относящихся к естественной истории, содержит, среди других ценных предметов, огромную коллекцию животных и растений, нарисованных на велене. Три художника обязаны продолжать эту коллекцию под руководством профессоров. Библиотека открыта для публики каждый день с одиннадцати до двух часов.

Кабинет анатомии, содержащий препараты, относящиеся к человеческому роду и животным. Он расположен в отдельном здании и в настоящее время открыт только для студентов.

Ботаническая школа, содержащая растения, растущие на открытом грунте, и многочисленные оранжереи, в которых культивируются растения, характерные для теплых стран.

Зверинец с иностранными животными. В настоящий момент они рассредоточены по различным частям сада; но вскоре они будут собраны в просторном и приятном месте.

Химическая лаборатория и коллекция химических продуктов.

К ним можно добавить лабораторию для подготовки объектов естественной истории и другую — для объектов анатомии.

Несмотря на улучшенное состояние, до которого Бюффон довел это учреждение, все же благодаря объединенным заботам нескольких ученых, которые с тех пор имели руководство им, постоянному вниманию, уделяемому ему правительством, и даже завоеваниям французских армий, его богатства были настолько увеличены, что его коллекцию естественной истории можно сегодня считать самой прекрасной из существующих. Отдел минералов и отдел четвероногих почти полны; отдел птиц — один из самых значительных и красивых из известных; а другие классы, хотя еще не отвечают той идее, которую натуралист мог бы составить о них, тем не менее превосходят то, что могут предложить другие страны.

Среди любопытных или редких предметов в этом музее особого внимания заслуживают следующие:

В классе четвероногих — взрослые особи, чучела, такие как жираф, бегемот, однорогий носорог, мадагаскарская белка, сенегальский лемур, две разновидности орангутана, носатая обезьяна, различные экземпляры индри, некоторые новые виды летучих мышей и опоссумов, батавийский кенгуру и несколько антилоп, муравьедов и т. д.

В классе птиц — большое количество новых или редких видов, а среди тех, что примечательны либо размером, либо красотой, — золотой гриф, большой американский орел, павлин Импи, фазан-аргус, бананоед и т. д.

Среди рептилий — крокодил Ганга, бахромчатая черепаха из Кайенны и т. д.

Среди раковин — стеклянная пателла и ряд ценных, редких или новых видов.

Коллекция насекомых была только что завершена благодаря усердию достопочтенного Ламарка, профессора, который отвечает за этот отдел.

В минеральном царстве, независимо от многочисленного и отборного выбора всех образцов, следует отметить как объекты особого любопытства окаменелости костей крокодилов, найденные на горе Сен-Пьер в Маастрихте, и коллекцию отпечатков рыб с горы Болька, близ Вероны.

В настоящий момент зверинец содержит только самку слона, так как самец умер после моего прибытия в Париж, трех дромедаров, двух верблюдов, пять львов, самца и самку, белого медведя, бурого медведя, мангусту, циветту, аллигатора, страуса и несколько других редких и любопытных животных, число и разнообразие которых часто пополняются. В других частях сада есть вольеры для сухопутных и морских птиц, а также пруды для рыб.

Название «Сад растений» очень подходит этому саду, так как он снабжает все ботанические учреждения по всей Франции семенами деревьев и растений, полезных для прогресса сельского хозяйства и искусств; и отсюда неимущие бедняки снабжаются такими лекарственными растениями, которые подходят для лечения или облегчения их недугов.

ПИСЬМО LXXV.

Париж, 3 марта 1802 г.

Неоднократно отмечалось, что цивилизованные нации придерживаются своих древних обычаев не по какой иной причине, кроме как потому, что они древние. Французы, прежде всего, имеют самую решительную приверженность к тем, которые дают им возможности для развлечений. Поэтому для них должно было быть предметом немалого сожаления, при ежегодном возвращении этих периодов, видеть, как правительство принимает все меры для подавления старых привычек. В течение нескольких лет после революции все переодевания и маскарады были строго запрещены; но, хотя исполнительная власть запретила картонные маски, ее власть не могла распространиться на те ментальные маски, которые время от времени носили многие ведущие политические деятели в этой стране. Как только запрет на маскарады был снят, парижане дали полный простор своим наклонностям; и в этом году во всей своей славе возродилось празднование

КАРНАВАЛА.

Вчера было завершение этого веселого периода, во время которого Безумие, казалось, овладело всеми жителями этого густонаселенного города. Все, что могли изобрести веселость, причуда, юмор и эксцентричность, было пущено в ход, чтобы превратить его в своего рода непрерывный юбилей. С утра до ночи стечение масок всех видов было огромным, как никогда раньше; но еще больше было стечение зрителей. Все главные улицы и общественные сады были переполнены необычными персонажами в соответствующих нарядах, передвигавшимися небольшими отдельными группами или многочисленными плотными толпами, пешком, верхом или в экипажах. Бульвары, улица Закона и улица Сент-Оноре демонстрировали длинные процессии масок и гротескных фигур, набитых как внутри, так и снаружи транспортных средств всех видов, от фиакра до немецкой повозки, запряженной двумя, четырьмя, шестью и восемью лошадьми; в то время как Пале-Рояль, Тюильри, площадь Согласия и Елисейские поля были заполнены пешими острословами, развлекавшими окружающую толпу живостью своих выходок и остротой своих реплик. Здесь Дзани, Скарамуши, Пульчинеллы, Пьеро, Арлекины и Коломбины, вместе с монахинями, монахами, аббатами, епископами и маркизами в карикатурном виде оживляли сцену: там султаны, султанши, янычары, мамлюки, турки, испанцы и индейцы с величественной гордостью привлекали внимание. С одной стороны, Марс и Венера, Аполлон и Дафна фигурировали под атрибутами языческой мифологии: с другой — не один Адам и Ева напоминали о происхождении творения.

Для глаза непутешествующего англичанина новизна этого зрелища должна была быть источником немалого развлечения. Если он был размышляющего ума, однако, это должно было вызвать множество наблюдений, и некоторые из них — довольно серьезного характера. Восхищаясь порядком и приличием, которые царили среди такого веселья и юмора, он, должно быть, стремился оценить влияние политических событий на характер этого народа. Одним словом, он, должно быть, стремился установить, насколько возвращение наших галльских соседей к их древним привычкам возвещает возвращение к их древним институтам.

Хорошо известно, что карнавал современных времен является подражанием Сатурналиям древних и что празднование этих фестивалей было примечательно свободой, которая повсеместно преобладала; рабам в тот период было позволено высмеивать своих господ и говорить свободно на любую тему. В последние годы французской монархии парижане не упускали возможности воспользоваться этой привилегией. Когда все классы смешивались во время карнавала, самые высокопоставленные становились подвержены бичу самых низших; и под маской сатиры злоупотребления, которые проникли в религиозные общества, и коррупция, которая преобладала во всех департаментах государства, не избегали их смелой цензуры. Из сознания, несомненно, своей собственной слабости, различные правительства, которые правили Францией после революции, боялись возобновления сцен, в которых их шаткая власть могла быть свергнута; но такое опасение не могло быть разделено нынешним правительством, как это явно видно из почти неограниченной лицензии, которая царила во время последнего карнавала. Несмотря на что, стоит отметить, что никаких сатирических маскировок не встречалось, никаких стрел насмешек не было направлено на установленные власти, никаких инвектив не было произнесено против того или иного мнения, никаких оскорблений не было направлено против той или иной партии. Цензура и злоба либо спали, либо не осмеливались показать себя, хотя свобода выражения, казалось, не была ничем ограничена.

Раньше, когда народ казался равнодушным к пестрым развлечениям карнавала и мало расположенным участвовать в них, будь то в качестве актеров или зрителей, правительство нередко платило за некоторые маскарады. Шпионы и приспешники полиции были одеты как гротескные персонажи, призванные возбудить любопытство и способствовать веселью. Затем они рассредоточивались в количестве двух или трех тысяч по разным частям города и придавали улицам Парижа ложную окраску радости и веселья; ибо чем больше было страдание народа, тем более считалось необходимым демонстрировать внешнее представление общественного счастья. Но эти политические обманы, будучи разоблаченными, в конце концов не достигли своего эффекта и были почти оставлены до революции. В то время ничто так не забавляло народ, как «аттрапы» или розыгрыши; и все, что порождало грубые и грязные идеи, обязательно нравилось. Монеты, специально нагретые, разбрасывались по мостовой, чтобы люди, которые пытались их подобрать, могли обжечь пальцы. Практиковались всякого рода розыгрыши; но самым большим развлечением и апогеем восторга состояли «шианли» — то есть люди в масках, ходящие, по-видимому, в одной рубашке, подол которой был вымазан горчицей.

В наши дни эти грубые и отвратительные шутки, очевидно, отброшены, так как демонстрируются некоторые более рационального рода; такие как монахиня, частично скрытая в охапке соломы и привязанная к спине монаха-снабженца; эффект гальванической жидкости; и многие другие, слишком многочисленные, чтобы их перечислять. Никакого искусственного веселья в этом году не проявлялось; оно было естественным; и если оно не добавило к небольшой сумме счастья обездоленной части парижского сообщества, оно должно было, по крайней мере на время, заставить их забыть о своей нищете. За редким исключением, каждый казался занятым смехом или вызыванием смеха. Многие из принятых персонажей были такими, которые давали возможность проявить особый вид остроумия или юмора; но наряды некоторых маскарадных групп, будучи отличной имитацией богатых костюмов Азии, должны были быть чрезвычайно дорогими.

В заключение, маскарадные балы в Опере в последние дни карнавала были многочисленны. Здесь было предпринято очень мало персонажей, и те были слабо поддержаны. Приключения — главная цель завсегдатаев этих балов, и у меня есть основания полагать, что люди, которые отправлялись на их поиски, не были разочарованы. Короче говоря, хотя я часто проводил карнавал в Париже, я никогда не видел такого, который прошел бы с большим блеском. Как замечает Турецкий шпион, небольшое количество пепла, брошенное на следующий день после его завершения на голову этих людей в масках, охлаждает их безумие. Из сумасшедших и глупых они становятся спокойными и рациональными.

ПИСЬМО LXXVI.

Париж, 5 марта 1802 г.

Поскольку я предвижу, что мои личные дела, вероятно, потребуют моего присутствия в Англии раньше, чем я ожидал, я спешу дать вам представление о главных общественных зданиях, которые я еще не заметил. Одно из них — Люксембургский дворец, ныне называемый

ДВОРЕЦ КОНСЕРВАТИВНОГО СЕНАТА.

Мария Медичи, вдова Генриха IV, купив у герцога Люксембургского его отель и его принадлежности, воздвигла на их месте этот дворец. Он был построен в 1616 году под руководством Жака де Бросса по плану дворца Питти во Флоренции.

После Лувра Люксембургский дворец — самый просторный дворец в Париже. Он особенно отличается своим смелым характером, регулярностью и красотой пропорций. Весь фасад украшен парными пилястрами: на первом этаже использован тосканский ордер, а выше — дорический с чередующимися рустами. В четырех павильонах, расположенных по углам основного здания, к двум другим ордерам был добавлен ионический, потому что они более возвышаются, чем остальные здания. Со стороны улицы Турнон два павильона сообщаются красивой террасой, в середине которой находится круглый салон, увенчанный куполом самых элегантных пропорций. Под этим куполом находится главный вход. Двор просторный, и по обеим сторонам его находятся крытые арки, которые образуют галереи на первом этаже и перед верхним этажом.

Двадцать четыре картины, которые Мария Медичи приказала написать знаменитому Рубенсу для галереи Люксембургского дворца, были удалены из него за несколько лет до революции. В то время они даже предназначались для обогащения музея Лувра. Четыре из них сейчас выставлены там в Большой галерее. Они аллегорические; вместе с остальными двадцатью они представляют процветающую часть истории этой королевы и образуют разительный контраст с невзгодами, которые она впоследствии испытала из-за преследований кардинала Ришелье.

Чтобы удовлетворить свою месть, он приказал продать всю мебель и т. д., принадлежавшую Марии Медичи, вместе со статуями, которые тогда украшали дворы и сад Люксембургского дворца, и преследовал с ожесточением несчастную королеву, которая воздвигла это великолепное здание. Будучи изгнанной из Франции в 1631 году, она долгое время скиталась во Фландрии, а также в Англии, пока непримиримый кардинал не убедил Карла I приказать ей покинуть королевство. В 1642 году она нашла убежище в Кельне и в возрасте 68 лет умерла там на чердаке, почти от голода и нужды.

До революции этот дворец принадлежал Месье, младшему брату Людовика XVI. С тех пор он был занят Директорией, каждый из членов которой имел здесь апартаменты. Никаких существенных изменений в нем еще не было сделано; и ничто не предвещает, что частичные изменения, задуманные как в его экстерьере, так и в интерьере, будут скоро завершены.

«---- Работы прерваны, и угрозы...»

В настоящее время Люксембургский дворец отведен под Консервативный сенат, чье имя он принял и который проводит здесь свои заседания в зале, обставленном в стиле великолепия, еще превосходящем стиль Законодательного корпуса. Но заседания первого не являются публичными, как заседания последнего; и так как я лишь мельком взглянул на их прекрасный зал, я не могу вдаваться в описание его красот.

Однако я осмотрел их сад, в котором я раньше проводил много приятных часов. Здесь рабочие заняты значительными улучшениями. Раньше он был очень нерегулярным, особенно к югу, где вид из дворца был частично скрыт зданиями монастыря картезианцев. Постепенно эти неровности исчезают, и этот сад вскоре будет разбит таким образом, чтобы лучше соответствовать величию дворца и показать его архитектуру с более выгодной стороны. Аллеи деревьев, которые пришли в упадок от старости, были срублены и заменены молодыми растениями процветающего роста. Перед южным фасадом будет со вкусом оформленный партер с продолговатым водоемом в центре. За садом находится большой участок земли, ранее принадлежавший картезианскому монастырю, который сейчас почти снесен; этот участок земли будет превращен в национальный питомник для всех видов ценных фруктовых деревьев. Будучи прилегающим к саду Сената, с которым он сообщается, он обеспечит очень обширную прогулку и, следовательно, добавит приятности этому месту.

Нынешний министр внутренних дел Шапталь, который культивирует искусства и науки с не меньшим рвением, чем успехом, намерен проводить здесь опыты по культуре виноградных лоз всех видов, чтобы получить сравнительные результаты, которые прольют новый свет на эту отрасль сельского хозяйства.

В саду Сената размещено большое количество ваз и статуй. Многие из этих работ выполнены посредственно, хотя некоторые из них в хорошем стиле. Конечно, следовало сделать более разумный и более пристойный выбор. Не было необходимости вызывать сожаление в уме моралиста, помещая на глазах у публики фигуры обоих полов, которые противны скромности. Если действительно намерены попытаться исправить распущенные нравы нации, почему нагота, которую можно считать закваской коррупции, выставляется таким образом в этом и других национальных садах Парижа?

5 марта, в продолжение.

Сен-Фуа в своих «Исторических очерках о Париже», говоря о Бастилии, говорит: «это замок, который, не будучи сильным, является одним из самых грозных в Европе». В своей трудной борьбе за свободу французы почти не оставили следа от этого страшного жилища, в котором были заточены так много жертв политической мести. Я не буду претендовать на утверждение, что таково описание заключенных, ныне содержащихся в

ТЕМПЛЕ.

Но когда свобода личности находится во власти произвола, каждый имеет право сделать свой собственный вывод.

Это здание берет свое название от тамплиеров, чьей главной резиденцией оно было до тех пор, пока они не были уничтожены в 1313 году. Филипп Красивый и Климент V ухитрились под различными абсурдными предлогами устроить резню и сжечь большую часть рыцарей этого ордена. Рыцари Святого Иоанна Иерусалимского были введены во владение всем имуществом тамплиеров, за исключением той части, которую король Франции и Папа сочли нужным разделить между собой. Темпль тогда стал провинциальным домом Великого приората Франции.

Великий приорат состоял из ограды внутри стен Темпля, где стояли дворец для Великого приора, церковь и несколько домов, населенных лавочниками и ремесленниками; но, вместе со значительными владениями, присоединенными к нему, этот пост до революции приносил старшему сыну графа д'Артуа, как Великому приору, ежегодный доход в 200 000 ливров. Ограда была в то время местом убежища для должников, где они пользовались привилегией свободы от ареста.

Дворец был воздвигнут Жаком Сувре, Великим приором Франции. Рядом с ним находится большая готическая башня квадратной формы, фланкированная четырьмя круглыми башенками большой высоты, построенная Юбером, казначеем тамплиеров, который умер в 1222 году.

Именно в этом здании, которое считалось одним из самых прочных во Франции, Людовик XVI был заключен с середины сентября 1792 года до дня своей казни. С 13 августа до этого периода королевская семья занимала ту часть дворца, которая была сохранена. Эта башня, когда она была полностью изолирована и окружена рвом, была обнесена высокой стеной, которая также включала часть сада. Окна были снабжены прочными железными решетками и замаскированы теми ставнями, которые называются, я полагаю, «транковыми фонарями». Что касается жизни, которую вел несчастный монарх в этой тюрьме, подробное повествование о ней было опубликовано в Англии Клери, его верным камердинером.

Я не был очень озабочен тем, чтобы приблизиться к Темплю, потому что я пришел к выводу, что, если молва не лжет, нет вероятности того, что у меня будет возможность увидеть какую-либо его часть, кроме внешней стены. Результат был подтверждением моего мнения. Кто его обитатели? Каково их число? Каковы их преступления? Это вопросы, которые естественно приходят на ум, когда осматриваешь башни этой новой Бастилии — ибо, называется ли место заключения для государственных преступников Бастилией или Темплем, тем не менее это государственная тюрьма, и она напоминает о рабстве, которое, как говорит Стерн, является в любом обличье горьким напитком; и хотя тысячи во все времена были вынуждены пить его, все же он от этого не становится менее горьким.

ПИСЬМО LXXVII

Paris, March 8, 1802.

Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем всегда иметь возможность отвечать на ваши вопросы без колебаний. Учитывая круговорот развлечений, в котором я живу, я льщу себя надеждой, что вы охотно признаете, что требуется немалая доля доброй воли и настойчивости, чтобы уделять так много времени писанине для вашего развлечения. Что касается информации, то по прибытии в Париж вы узнаете, сколько или как мало вы почерпнули из прочтения моих писем. Тогда вы сможете сравнить и судить. Имея перед собой оригиналы, вы не сможете не определить, насколько эскизы похожи на них.

На некоторые из ваших вопросов уже были даны ответы в моих предыдущих письмах. Среди них, однако, вы не найдете ответа на тему

НЫНЕШНЕГО СОСТОЯНИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ ПРЕССЫ.

Этот вопрос, будучи по своей природе не менее деликатным, чем тот, что касается полиции, вы не можете не похвалить мою осмотрительность в принятии аналогичного метода для удовлетворения вашего любопытства; то есть отослать вас к умному автору, которого я цитировал по предыдущему случаю. Если молва говорит правду — Sit mihi fas audita loqui? — пресса здесь сейчас находится в том же состоянии, в котором она была до революции. Поэтому я снова позаимствую язык Мерсье, который является знаменитым мечтателем, поскольку многие из его снов осуществились: однако, при всей его дальновидности и проницательности, я сомневаюсь, мечтал ли он когда-нибудь, что его картина французской прессы, нарисованная в интервале между 1781 и 1788 годами, все еще будет в некоторых отношениях верной в начале 1802 года. Но, как проницательно замечает Буало,

«Истина иногда может быть неправдоподобной».

«Враги книг, — говорит наш автор, — это враги знания, а следовательно, и человечества. Оковы, которыми нагружена пресса, являются стимулом для того, чтобы бросить им вызов. Если бы мы наслаждались приличной свободой, мы бы больше не прибегали к распущенности. Существуют политические зло, которые предотвращает свобода прессы, и это уже большое благо. Внутренняя полиция государств требует просвещения беспристрастными сочинениями. Нет никого, кроме философа, довольствующегося одним лишь уважением своих сограждан, кто может возвыситься над облаками, образованными личным интересом, и изложить злоупотребления коварного обычая. Короче говоря, свобода прессы всегда будет мерилом гражданской свободы; и это своего рода термометр, который показывает с одного взгляда, что народ потерял или приобрел.

«Если мы примем эту максиму, мы каждый день теряем; ибо с каждым днем пресса становится все более ограниченной.

«Позвольте людям думать и говорить; публика рассудит: они даже найдут средства исправить авторов. Самый верный метод очистить прессу — это сделать ее свободной: препятствия раздражают ее: запреты и трудности порождают памфлеты, на которые жалуются.

«Если бы деспотизм мог убить мысль в ее святилище и помешать нам передать сущность наших идей разуму наших ближних, он бы это сделал. Но, не будучи в состоянии совсем вырвать язык философа и отрезать ему руки, он устанавливает инквизицию, заселяет границы ищейками, распространяет сателлитов и вскрывает каждую посылку, чтобы прервать непогрешимый прогресс морали и истины. Бесполезное и пустяковое усилие! Тщетная атака на естественное право общего общества и на патриотические права частного! Разум день ото дня поражает нации с большим блеском и в конце концов будет сиять безоблачно. Нет смысла бояться или преследовать гений: ничто не погасит в его руках факел истины: декрет, который произносят его уста, будет повторен всем потомством против несправедливого человека. Он хотел вырвать у своих ближних самую благородную из всех привилегий — привилегию мыслить, которая неотделима от привилегии существовать: он проявит свою слабость и глупость; и он заслужит двойной упрек тирании и бессилия.

«Когда под полой у парня появляется очень плоский, очень чудовищный и очень клеветнический пасквиль, идет спор, кто получит его первым. Люди платят за него непомерную цену; разносчик, который не умеет читать и который хочет только добыть хлеб для своей бедной семьи, схвачен и отправлен в тюрьму, где он выкручивается как может.

«Чем больше пасквиль запрещен, тем больше мы жаждем его. Когда мы прочитали его и видим, что ничто не компенсирует его подлую дерзость, нам стыдно, что мы искали его. Мы едва осмеливаемся сказать: мы читали его: это пена низкой литературы, а что есть без своей пены?»

Презрение было бы самым верным оружием против тех жалких произведений, которые в равной степени лишены как правды, так и таланта.

Когда же люди, облеченные властью, научатся с одинаковым пренебрежением относиться как к корыстным восхвалениям интригующих льстецов, так и к сатирам, порожденным голодом?

К тому же те, кто сидит в первых рядах, должны всегда ожидать стрел, пущенных в них теми, кто находится в партере; это почти неизбежно. Они должны платить за свое более удобное место: по крайней мере, мы приписываем тем, кто нами правит, больше удовольствий: у них есть такие, которые они признают, исключительно с целью возвыситься над толпой. Человеческое сердце по природе завистливо. Пусть же люди, облеченные властью, прощают или вовремя притворяются: сатира падет сама собой; именно показывая свою невозмутимость, они обезоружат ярую злобу.

Тем не менее, существует своего рода гнусная клевета, которая, обладая всеми признаками пасквиля, должна быть пресечена. Обычно это не что иное, как плод анонимной и ядовитой мести: ибо какое дело любому литератору до тайных интриг двора? Он узнает в свое время то, что будет достойно пера истории.

Пасквилянт должен быть наказан, как и все, что носит насильственный характер. Но заинтересованные стороны должны воздерживаться от вынесения приговора; ибо где тогда будет соразмерность между наказанием и преступлением?

Я не применяю название «пасквиль» к тем чудовищным и беспочвенным обвинениям против частной жизни лиц, облеченных властью, или лиц, не связанных с правительством. Такие оскорбительные и бессмысленные стрелы являются посягательством на честь: их авторы должны быть наказаны.

Полиция обнаружила и арестовала одного из своих инспекторов, который, будучи уполномоченным выявлять подобные пасквили, предлагал сочинять их некоторым полуголодным авторам. Расставив для них эту адскую ловушку ради небольшой наживы, он донес на них и продал их правительству.

Эти негодяи, ослепленные жаждой легкой наживы, развлекаются беспокойством правительства, и чем больше они видят его в состоянии тревоги, тем больше они упиваются тем, что преувеличивают опасность и удваивают его опасения.

Свобода сделала английское правительство нечувствительным к пасквилям. Презрение гарантировано еще до того, как работа начата. Если сатира остроумна, люди смеются над ней, не веря ей; если она плоская, они презирают ее.

Почему французское правительство не может частично перенять это безразличие? Более явное презрение к тем низким и неизвестным перьям, которые пытаются уязвить чувствительность гордости, отвратило бы читателей от плоских и лживых сатир, к которым они так стремятся только потому, что воображают, будто правительство действительно ими оскорблено.

Следует заметить, что произведения, которые в той или иной степени льстят общественной злобе, распространяют в виде мимолетных искр центральный огонь, который, будучи сжат, возможно, вызвал бы взрыв.

Магистраты еще не научились презирать эти темные стрелы, делая себя неуязвимыми благодаря открытости своих действий и понимая, что похвала будет безмолвна до тех пор, пока критика не сможет свободно возвысить свой голос.

Пусть же они наказывают лесть, которой их осыпают, раз уж они так боятся пасквиля, который всегда содержит некоторые добрые истины: к тому же публика существует для того, чтобы судить клеветника; и ни одна несправедливая сатира не просуществовала и двух недель, не будучи заклейменной презрением.

Министры взаимно обманывают друг друга, когда их атакуют подобным образом; один смеется над бурей, которая только что разразилась над другим, и тайно поощряет то, что он, по-видимому, преследует открыто и с рвением. Было бы любопытно, если бы можно было выявить те добрые трюки, которые приверженцы амбиций разыгрывают друг против друга на пути к власти и богатству.

В Париже сейчас не печатается ничего в области политики и истории, кроме сатир и лжи. Иностранцы с жалостью смотрят на все, что исходит из столицы по этим вопросам. Другие темы начинают ощущать последствия этого, поскольку ограничение, наложенное на разум, проявляется даже в книгах для простого развлечения. Парижские типографии больше не служат ни для чего, кроме афиш и приглашений на похороны и свадьбы. Альманахи уже являются слишком возвышенной темой, и инквизиция изучает и подвергает их цензуре.

«Когда я вижу книгу, — говорит МЕРСЬЕ, — одобренную правительством, я готов поспорить, не открывая ее, что эта книга содержит политическую ложь». Главный магистрат может сколько угодно говорить: «Этот листок бумаги будет стоить тысячу франков»; но он не может сказать: «Пусть эта ошибка станет истиной» или «пусть эта истина больше не будет ничем, кроме ошибки». Он может это сказать, но он никогда не сможет заставить умы людей принять это.

Что восхищает в книгопечатании, так это то, что эти прекрасные произведения, которые делают честь человеческому гению, не могут быть заказаны или оплачены; напротив, это естественная свобода щедрого ума, который раскрывается вопреки опасностям и делает подарок человеческой природе вопреки тиранам. Вот что делает литератора столь достойным похвалы и обеспечивает ему благодарность будущих веков.

О! Достойные англичане! Великодушный народ, чуждый нашему постыдному рабству, бережно храните среди вас свободу печати: это залог вашей свободы. В наши дни вы одни являетесь представителями почти всего человечества; вы поддерживаете достоинство имени человека. Перуны, поражающие гордость и наглость произвольной власти, исходят с вашего счастливого острова. Человеческий разум нашел у вас убежище, откуда он может наставлять мир. Ваши книги не подлежат инквизиции; и потребовался бы длинный комментарий, чтобы объяснить вам, каким образом наконец получается разрешение на то, чтобы тонкая брошюра, которую никто не будет читать, была выставлена на продажу и осталась нераспроданной на набережной Жевр.

«Мы настолько абсурдны и ничтожны по сравнению с вами, — добавляет МЕРСЬЕ, — что вы были бы в недоумении, осознав степень нашей слабости и унижения».

ПИСЬМО LXXVIII

Париж, 9 марта 1802 г.

Среди национальных учреждений в этой метрополии я не знаю ни одного, которое претерпело бы столь значительное улучшение со времен революции, как

БОЛЬНИЦЫ И ДРУГИЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ;

Гражданские больницы в Париже сейчас образуют два различных класса. Один включает больницы для больных: другой — для неимущих. Первые посвящены облегчению страданий человеческой природы; вторые служат приютом для детей, немощных и престарелых неимущих. Все лица, которые недостаточно больны, чтобы быть в обязательном порядке принятыми в больницу, ближайшую к их месту жительства, обязаны явиться в Центральное бюро приема. Здесь их осматривают, и, если есть необходимость, они получают билет на прием в больницу, где лечат их конкретное заболевание. Во главе больниц для больных стоит та, что так долго была известна под названием

ОТЕЛЬ-ДЬЁ.

Раньше нельзя было представить ничего более ужасного, чем зрелище, которое представлял этот приют для страждущих. Это был скорее склеп, чем больница; и имя Творца над воротами, которое напоминало о принципе всего сущего, служило лишь для украшения входа в гробницу живых.

Отель-Дьё, расположенный на площади Нотр-Дам, на острове Сите, был основан еще в 660 году святым Ландри для приема больных и увечных обоих полов, без какого-либо исключения лиц. Евреи, турки, неверные, язычники, протестанты и католики принимались одинаково, без формальностей и рекомендаций. И все же, хотя в нем было всего 1200 коек, а число пациентов очень часто превышало 5000 и в среднем никогда не было менее 2500, до 1786 года не предпринималось никаких шагов для расширения больницы или предоставления другого места тем, кого нельзя было удобно разместить в ней. Умерших выносили из палат только во время визитов, совершаемых в установленное время; так что нередко случалось, что бедный беспомощный пациент был вынужден часами оставаться зажатым между двумя трупами. Воздух в окрестностях был отравлен зловонными испарениями, постоянно исходящими из этого обиталища чумы, а тот, что вдыхался внутри стен больницы, был настолько заразным, что превращал пустяковое недомогание в опасную болезнь, а простую рану — в гангрену.

В 1785 году, когда внимание правительства было привлечено к этому серьезному злу различными мемуарами, Академии наук было поручено расследовать правдивость смелых утверждений, сделанных в этих публикациях. Была назначена комиссия; но поскольку доходы Отель-Дьё были огромны, долгое время невозможно было получить от управляющих какой-либо отчет об их использовании. Однако комиссары, сосредоточив свое внимание на главной цели, доложили следующее: «Мы сначала сравнили Отель-Дьё и больницу Шарите относительно их смертности. За 52 года Отель-Дьё из 1 108 741 пациента потерял 244 720, что составляет один из четырех с половиной. Шарите, где умирает лишь один из семи с половиной, потеряла бы только 168 700, откуда следует ужасающая картина: Отель-Дьё за 52 года вырвал у Франции 99 044 человека, чьи жизни были бы спасены, если бы Отель-Дьё был таким же просторным в пропорции, как Шарите. Потери за эти 52 года соответствуют 1906 смертям в год, а это почти десятая часть общих и ежегодных потерь Парижа. Сохранение этой больницы на том месте, которое она сейчас занимает, и по ее нынешнему плану, следовательно, производит тот же эффект, что и своего рода чума, которая постоянно опустошает столицу».

Вследствие этого отчета больница была расширена так, чтобы вмещать около 2000 коек. Со времен революции улучшения, внесенные во внутреннее управление Отель-Дьё, были значительными и быстрыми. Теперь у каждого пациента отдельная койка. Те, кто поражен заразными болезнями, переводятся в хоспис Сен-Луи. Душевнобольные больше не принимаются; мужчины, страдающие этим недугом, отправляются в специальную больницу, основанную в Шарантоне; а женщины — в Сальпетриер. Также в Отель-Дьё больше не принимают женщин для родов; была основана больница для приема беременных женщин. В Отель-Дьё был применен каждый метод для содействия циркуляции воздуха и изгнания нездоровых миазмов. Один из них, я думаю, вполне заслуживает того, чтобы быть принятым в Англии.

Во французских больницах одна палата, по крайней мере, теперь всегда содержится пустой. Как только она становится таковой из-за перевода пациентов в другую, стены белятся, а воздух очищается окуриванием муриевой кислотой, согласно плану, впервые предложенному ГИТОНОМ-МОРВО. Эта операция попеременно выполняется в каждой палате по очереди; та, что была занята дольше всех, очищается первой и остается пустой до тех пор, пока снова не понадобится.

Число больниц в Париже значительно увеличилось. Все они содержатся правительством, а не частными пожертвованиями, как в Англии. Больные дети обоих полов, с грудного возраста до шестнадцати лет, больше не принимаются в различные больницы; но принимаются в специальную больницу, чрезвычайно хорошо устроенную и расположенную в прекрасном, воздушном месте за заставой Севр. Были созданы два учреждения для престарелых, немощных и неимущих, которые при поступлении платят умеренную сумму. Одна из этих благотворительных организаций находится за заставой Анфер; другая — в предместье Сен-Мартен. В том же предместье основан Дом здоровья, где больных лечат за плату в тридцать су в день.

Больница для бесплатной вакцинации, основанная префектом департамента Сена, теперь открыта для постоянного лечения коровьей оспой и распространения материала во все части Франции.

В целом, благотворительные учреждения в Париже также претерпели весьма значительные улучшения со времен революции; например, мальчики-сироты, принятые в количестве двух тысяч человек в приют, ранее называвшийся Питье, в предместье Сен-Виктор, раньше оставались без дела. Их использовали только для сопровождения похоронных процессий. В настоящее время они заняты работой и обучаются какому-либо полезному ремеслу.

Новое учреждение для девочек-сирот было основано в предместье Сент-Антуан; ибо здесь два пола в настоящее время не принимаются в один и тот же дом, будь то больница или другое благотворительное учреждение. Вследствие чего Париж теперь содержит два приюта для неизлечимых, вместо одного, который существовал ранее.

Место больницы для подкидышей также заменено учреждением в широком масштабе, называемым

ХОСПИС МАТЕРИНСТВА.

Он разделен на два отделения, каждое из которых занимает отдельный дом. Одно для подкидышей, на улице де ла Бурб, предназначено для приема детей, брошенных родителями. Здесь их воспитывают, если не отправляют в деревню на вскармливание. Другое, на улице д'Анфер, которое можно считать главной родильной больницей Парижа, предназначено для приема беременных женщин. Ежегодно здесь рожают более 1500 человек.

Как и раньше, сейчас не требуется никаких формальностей для приема новорожденных детей. В старой больнице для подкидышей число ежегодно принимаемых превышало 8000. Сейчас оно далеко не так велико. Тем, кто размышляет о разрушениях, причиненных человеческому роду войной, во время которой болезни уносят гораздо больше жизней, чем погибает в бою, очень интересно видеть пятьдесят или шестьдесят маленьких подкидышей, собранных в одной палате, где их заботливо кормят, пока им не найдут кормилиц.

Я должен здесь исправить ошибку, в которую я был введен в своем письме от 26 декабря относительно нынешнего назначения

САЛЬПЕТРИЕР.

Он больше не используется как исправительный дом для распутных женщин. Проститутки, задержанные полицией, теперь доставляются в Сен-Лазар, на улице Сен-Дени. Те, кто нуждается в медицинской помощи при заболеваниях, свойственных их образу жизни, отправляются не в Бисетр, а в бывший монастырь капуцинов на улице Комартен.

В настоящее время Сальпетриер представляет собой хоспис для приема неимущих или немощных старух, а молодые девушки, воспитанные в больнице для подкидышей, помещаются сюда для обучения рукоделию и плетению кружев. Женщины-идиотки и сумасшедшие также находятся под присмотром в особой части этого весьма обширного здания.

Сальпетриер был воздвигнут Людовиком XIII и основан как больница Людовиком XIV в 1656 году. Фасад имеет величественный вид. До революции говорили, что это здание вмещает 6000 душ, и даже сейчас оно не может содержать менее 4000. По плану Парижа вы увидите его расположение к юго-востоку от Сада растений.

Я также воспользуюсь возможностью исправить другую ошибку относительно

БИСЕТРА.

Это место теперь имеет то же назначение для мужчин, что и Сальпетриер для женщин. Существует особая больница, недавно основанная для мужчин, больных венерическими заболеваниями, на улице Фобур Сен-Жак.

9 марта, продолжение.

До декрета от 19 августа 1792 года, который упразднил университеты и другие научные учреждения, во Франции существовали факультеты и коллегии врачей, а также коллегии и сообщества хирургов. По одному из тех необъяснимых противоречий, которых революция дает так много примеров, они были также упразднены в то время, когда становились наиболее необходимыми для снабжения французских армий медицинскими кадрами. Но как только ярость революционной бури начала утихать, восстановление медицинских школ стало одним из первых объектов, привлекших внимание.

До недавнего времени медицина и хирургия, отделенные друг от друга, взаимно боролись за превосходство. У каждой были свои формы и особые школы. Они, казалось, разделили между собой страдающую человеческую природу, вместо того чтобы объединиться для ее облегчения. С обеих сторон достойные люди презирали такие бесполезные различия; они чувствовали, что целительное искусство должно охватывать все знания и все средства, которые могут способствовать его успеху; но эти возвышенные идеи оспаривались узкими умами, которые, не будучи способными охватить общие соображения, всегда придают деталям большое значение. Революция положила конец этим спорам, вовлекши обе стороны в одни и те же несчастья.

Во время восстановления народного просвещения Школы здоровья, основанные в Париже, Монпелье и Страсбурге по планам, разработанным самыми просвещенными людьми, представили полный свод инструкций, относящихся к каждой отрасли целительного искусства. Физика и химия, которые составляют основу этого искусства, были естественно включены, и ничто, что могло бы способствовать его совершенствованию в нынешнем состоянии наук, не было забыто. План обучения фундаментально одинаков во всех этих школах; но он более обширен в главной из них, то есть в

МЕДИЦИНСКОЙ ШКОЛЕ ПАРИЖА.

Этот весьма поразительный памятник современной архитектуры, расположенный в предместье Сен-Жермен, обязан своим возведением пристрастию, которое Людовик XV питал к искусству хирургии. Этот монарх предпочитал его любой науке; он любил беседовать о нем и проявлял к нему такой интерес, что для содействия его совершенствованию он построил это красивое здание для бывшей Академии и школ хирургии. Архитектором был ГОНДУЭН.

Фасад, простирающийся почти на двести футов, представляет перистиль ионического ордера. Внутреннее распределение этого здания соответствует элегантности его экстерьера. Оно содержит ценную библиотеку, кабинет анатомических препаратов (среди которых есть скелет, представляющий редкий случай общего анкилоза) и имитации из воска, химическую лабораторию, обширную коллекцию хирургических и философских инструментов и великолепный амфитеатр, первый камень которого был заложен Людовиком XVI в декабре 1774 года. Этот лекционный зал удобно вмещает двенадцать сотен человек, и его форма и расположение таковы, что ученик, сидящий дальше всех от объекта при вскрытии, может видеть все демонстрации профессора так же хорошо, как если бы он находился рядом с мраморным столом.

В одном крыле здания находится Хоспис усовершенствования, ранее учрежденный только для приема редких хирургических случаев; но в который теперь также принимаются другие пациенты, страдающие внутренними расстройствами необычного характера.

К этой школе прикреплено от двадцати до тридцати профессоров, которые читают лекции по анатомии и физиологии; медицинской химии и фармации; медицинской физике; патологии, внутренней и внешней; естественной истории, связанной с медициной, и ботанике; оперативной медицине; внешним и внутренним клиническим случаям и современным улучшениям в их лечении; акушерству и всем расстройствам, свойственным женщинам; физическому воспитанию детей; истории медицины и ее законной практике; учению Гиппократа и истории редких случаев; медицинской библиографии и демонстрации использования лекарств и хирургических инструментов. Есть также главный анатом, художник и модельер по воску. Лекции открыты для публики, а также для студентов, число которых, как говорят, превышает тысячу. Помимо этой части обучения, ученики практикуют анатомические, хирургические и химические операции. В количестве ста двадцати человек они образуют практическую школу, разделенную на три класса, и последовательно распределяются в три клинические больницы Парижа. На ежегодном конкурсе призы присуждаются самым преуспевающим.

Хотя эту школу посещает так много людей и она выпустила несколько искусных профессоров, знаменитых анатомов и множество выдающихся учеников, однако кажется, что с тех пор, как не было регулярного приема врачей и хирургов, в медицинской сфере царит полная анархия. Города и деревни Франции наводнены шарлатанами, которые раздают яд и смерть с дерзостью, которую существующие законы не в силах сдержать. Под названием «офицеры здоровья» они самым опасным образом злоупотребляют доверчивостью публики, распространяя панацеи от всех болезней. Чтобы положить конец этому тревожному злу, предполагается издать закон, постановляющий, что никто в будущем не будет практиковать во Франции в качестве врача или хирурга, не пройдя экзамен и не будучи принятым в одну из шести специальных медицинских школ, или в качестве офицера здоровья, не проучившись определенное количество лет, не посетив больницы, а также не сдав регулярный экзамен.[1]
В медицинской школе Парижа проводятся собрания

ОБЩЕСТВА МЕДИЦИНЫ.

Оно было учреждено с целью продолжения трудов бывшей Королевской медицинской академии и старой Академии хирургии. С этой целью оно обязано поддерживать переписку не только с медицинскими работниками, проживающими в пределах Республики, но и с таковыми из зарубежных стран, относительно каждого объекта, который может способствовать прогрессу целительного искусства.

Еще в 1777 году в Париже существовал колледж фармации. Аптекари, составлявшие этот колледж, сформировали за свой собственный счет учреждение для обучения, относящегося к целительному искусству, в своей лаборатории и саду на улице Арбалет. Со времен революции признанная полезность этого учреждения привела к тому, что оно было сохранено под названием

БЕСПЛАТНОЙ ШКОЛЫ ФАРМАЦИИ.

Здесь бесплатно, двумя профессорами по каждому отделению, читаются публичные лекции по фармацевтической химии, фармацевтической естественной истории и ботанике. Когда курсы заканчиваются, ежегодно распределяются призы ученикам, которые больше всего выделяются своими талантами и знаниями.

В 1796 году аптекари Парижа, движимые желанием сделать это учреждение еще более полезным, объединились в общество под названием

СВОБОДНОГО ОБЩЕСТВА АПТЕКАРЕЙ.

Его цель — способствовать прогрессу искусств и наук, особенно фармации, химии, ботаники и естественной истории. Это общество принимает в качестве свободных и соответствующих членов ученых из всех других департаментов Франции и зарубежных стран, которые культивируют эти науки и другие, аналогичные им. Среди его членов можно найти некоторых из самых просвещенных людей Франции.

Выгодные изменения, внесенные в преподавание медицины со времен революции, по-видимому, заключаются главным образом в установлении клинических лекций. Преподавание наук, вспомогательных для медицины, более или менее выгодно участвует в великом прогрессе, достигнутом в преподавании химии. Кажется, что в целом студенты-медики оказывают лишь очень ограниченное доверие аккредитованным мнениям и что они прибегают к наблюдению и опыту гораздо больше, чем это делали раньше. Что касается изменений, которые произошли в практике медицины, я думаю, было бы нелегко оценить их с какой-либо степенью точности. К тому же прошло еще недостаточно времени с момента установления нового метода обучения, чтобы они приобрели выраженный характер. Однако следует заметить, что со смертью знаменитого ДЕЗО хирургия понесла потерю, которая еще не восполнена, и, возможно, не будет восполнена еще века.

Сноска 1: Закон по этому вопросу уже принят. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXIX.

Париж, 12 марта 1802 г.

Из отчета, который я вам дал о государственных школах здесь, вы поняли, что со времен революции не было упущено ничего, что могло бы способствовать умственному развитию мужской части подрастающего поколения. Но поскольку некоторые родители не желают отправлять своих детей в эти национальные школы, в Париже сейчас основано большое количество

ЧАСТНЫХ СЕМИНАРИЙ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ ОБОИХ ПОЛОВ.

Некоторые из них намного превосходят любые, которые существовали ранее во Франции, и действительно таковы, что вызывают восхищение, если принять во внимание жестокие разногласия, которые раздирали эту страну. Но кажется, что если на какое-то время обучение, как государственное, так и частное, было приостановлено, то как только французам позволили вздохнуть, внезапное и благотворное соревнование возникло среди тех, кто посвятил себя важной задаче руководства этими частными школами. Большое преимущество, которое они, как мне кажется, имеют перед учреждениями подобного рода в Англии, заключается в том, что ученики основательно усваивают все, чему их учат; отсутствие этого среди нас заставляет многих юношей забывать большую часть того, чему он научился, задолго до того, как он достиг зрелого возраста.

Если несколько школ для мальчиков здесь ведутся чрезвычайно хорошо, некоторые из школ для девочек, по-видимому, управляются с не меньшей заботой и рассудительностью. Чтобы иметь возможность сформировать мнение о нынешнем способе воспитания молодых девушек во Франции, я поставил себе целью исследовать этот предмет. Вследствие этого я постараюсь показать вам контраст, который, как мне кажется, произошел здесь в

ЖЕНСКОМ ОБРАЗОВАНИИ.

Во Франции монастыри во все времена, до революции, пользовались исключительной привилегией воспитания молодых женщин; и некоторые семьи в течение столетия сохраняли привычку отправлять всех своих дочерей в святые Урсулы, чтобы впоследствии войти в мир в качестве добродетельных жен и нежных матерей. Естественным результатом было то, что если принципы чрезмерного благочестия, которые были им переданы, оставались глубоко запечатленными в их сердце, они проводили весь день в обязанностях, требуемых католической религией; и духовник, который диктовал все эти привычные практики, нередко становился директором светских дел семьи, а также духовных. Если молодые девушки, выходя из келий монастыря, были склонны отбросить свои религиозные практики, чтобы принять обычаи и удовольствия мира, этот внезапный переход из одной крайности в другую заставлял их сразу же оставить не только детские мелочи, но и священные принципы религии. Среднего пути не было. Они либо становились ярыми набожницами и, пренебрегая уважаемыми обязанностями домохозяек и хозяек семьи, кутались в большой капюшон и непрестанно стояли на коленях перед алтарями церквей, либо, с другой стороны, бросались в экстравагантность и распутство и, также покинув семью, которая требовала их заботы, бесчестили себя распущенностью своих манер.

В настоящее время многие женщины с хорошими способностями и характером, лишенные своего имущества из-за превратностей революции, основали в Париже и его окрестностях семинарии, где молодые девушки получают такие советы, которые наиболее полезны для женщин, предназначенных жить в мире, и приобретают навыки, которые, приятно занимая их несколько часов в день, способствуют внутреннему счастью их семьи и заставляют их находить прелесть в семейной жизни. Короче говоря, превосходство женского образования во Франции решительно в пользу нынешней системы, будь то с точки зрения умственного развития, здоровья или красоты. Что касается морали, внушаемой в этих современных французских пансионах, то лучший ответ на все предрассудки, которые могут быть против них, заключается в том, что мужчины, женившиеся на женщинах, получивших там образование, находят, что они оказываются отличными женами, и что их достижения служат лишь для украшения их добродетелей.

ПИСЬМО LXXX.

Paris, March 14, 1802.

Я признаю свою вину перед вашим порицанием в том, что еще не предоставил вам никаких замечаний о происхождении этой столицы; но вы вспомните, что я обязался дать вам лишь простой набросок; действительно, потребовалось бы больше времени и таланта, чем я могу распоряжаться, чтобы представить вам законченную картину. Я говорю о вещах так, как они приходят мне на ум; и при условии, что мои письма познакомят вас с такими объектами здесь, которые наиболее заслуживают внимания, моя цель будет полностью достигнута. Однако, в соответствии с вашей настоятельной просьбой, я теперь кратко прослежу

ПОСТЕПЕННОЕ РАСШИРЕНИЕ ПАРИЖА.

Не рискуя никакими расплывчатыми предположениями, я могу, я думаю, с уверенностью утверждать, что Цезарь — первый историк, который упоминает этот город. В седьмой книге своих «Комментариев» этот завоеватель рассказывает, что он отправил своего лейтенанта Лабиена к Лютеции; это было имя, данное галлами столице паризиев. Тогда она полностью помещалась на том острове на Сене, который в наши дни называется островом Сите.

По сравнению со столицами других провинций Галлии Лютеция была лишь жалкой деревней; ее дома были маленькими, круглой формы, построенными из дерева и земли и покрытыми соломой и тростником.

После завоевания Лютеции римляне украсили ее дворцом, окружили стенами и воздвигли у начала каждого из двух мостов, ведущих к ней, крепость, одна из которых стояла на месте тюрьмы, называемой Гран-Шатле; а другая — на месте Пти-Шатле. Йонна, Марна и Уаза, будучи реками, которые впадают в Сену, подсказали идею создания торговой компании на воде, чтобы облегчить по этим каналам циркуляцию военных припасов и провизии. Эти купцы назывались парижскими мореходами. Римляне также воздвигли недалеко от левого берега Сены великолепный дворец и акведук. Этот дворец назывался Термы из-за его теплых ванн.

Юлиан, будучи уполномоченным защищать Галлию от нашествий варваров, обосновался в этих Термах в 360 году, за два года до того, как он был провозглашен императором на площади, которая находилась перед этим дворцом. «Я был на зимних квартирах в моей дорогой Лютеции, — говорит он в своем «Мисопогоне». — Так называется в Галлии маленькая столица паризиев». — «Она занимает, — замечает Аббон, — небольшой остров, окруженный стенами, подножие которых омывается рекой. Вход в нее с каждой стороны осуществляется по деревянному мосту».

К середине пятого века этот город перешел от владычества римлян к владычеству франков. Он был осажден Хильдериком I. В 508 году Хлодвиг объявил его столицей своего королевства. Долгое пребывание, которое этот принц сделал в нем, способствовало его украшению. Карл Великий основал в нем знаменитую школу. Немного времени спустя другая была основана в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. В течение девятого века он был осажден и разграблен три раза норманнами.

Филипп Август окружил Париж стенами и включил в это ограждение большое количество маленьких городов и деревушек в его окрестностях. Это предприятие заняло двадцать лет, будучи начатым в 1190 году и законченным в 1211 году. Тот же король был также первым, кто приказал вымостить улицы этого города. Войны англичан потребовали новых укреплений; и при короле Иоанне вокруг города были вырыты рвы и воздвигнута Бастилия. Эти работы продолжались во время правления Карла V и Карла VI.

Франциск I, восстановитель литературы и искусств, не пренебрегал ничем, что могло бы способствовать дальнейшему украшению этой столицы. Он приказал сделать несколько новых улиц, снести многие готические здания и был первым во Франции, кто возродил греческую архитектуру, остатки которой, погребенные рукой времени или изуродованные рукой варваров, будучи собранными и сравненными в Риме, начали улучшать гений знаменитых художников и впоследствии привели к созданию шедевров.

Короли, его преемники, выполнили часть проектов этого принца, и этот обширный город незаметно потерял свой нерегулярный и готический вид. Удаление домов, которые еще недавно загромождали мосты и перехватывали поток воздуха, распространило жизнерадостность и здоровье.

Вы простите меня, я надеюсь, если я здесь сделаю ретроградное движение, не для того, чтобы подвести итог расширению Парижа, а чтобы быстро проследить постепенное улучшение нравов его жителей. Последнее проложило путь к первому.

При первых королях Франции третьей расы правосудие отправлялось в суммарном порядке; король, граф и виконт выслушивали стороны и выносили быстрый приговор или же оставляли спор на решение в ходе генерального сражения, если он был слишком запутанного характера. Никаких колледжей тогда здесь не существовало; духовенство держало школы только рядом с собором Нотр-Дам для тех, кто предназначался для духовного сана. Дворяне кичились крайним невежеством, и поскольку многие из них не могли даже подписать свое собственное имя, они макали перчатку в чернила и ставили ее на пергамент в качестве своей подписи. Они жили в своих поместьях, и если они были вынуждены провести три или четыре дня в городе, они делали вид, что всегда появляются в сапогах, чтобы их не приняли за вассалов. Десяти человек было достаточно для сбора всех налогов. В городе было не более двух ворот; и при Людовике, прозванном Толстым из-за его полноты, пошлины у северных ворот приносили не более двенадцати франков в год.

Филипп Август, будучи любителем литературы, приветствовал и защищал людей науки. Казалось, она возродилась при Карле Великом; но опустошения норманнов заставили ее снова погрузиться в забвение до правления Людовика Юного, отца Филиппа Августа. При последнем школы Парижа стали знаменитыми; к ним прибегали не только из отдаленных провинций, но и из зарубежных стран. Квартал, до недавнего времени называвшийся Университетом, стал заселяться; и в тринадцатом и четырнадцатом веках был покрыт колледжами и монастырями. Филипп Красивый сделал Парламент оседлым. Он запретил дуэли в гражданских спорах; и человек мог прибегнуть к суду, не будучи вынужденным сражаться. Анна Бретонская, великая и величественная во всем, желала иметь двор. Дамы, которые до тех пор рождались в одном замке только для того, чтобы выйти замуж и умереть в другом, приехали в Париж. Они не хотели покидать его, и мужчины последовали за ними туда. Все эти обстоятельства увеличили число его жителей на тридцатую часть сверх их прежнего количества.

Религиозные войны при Карле IX и Генрихе III сделали золото и серебро немного более обычными из-за осквернений кальвинистов, которые грабили церкви и превращали в монету священные сосуды, а также раки и статуи святых. Огромные суммы денег, которые двор Испании расточал в Париже для поддержки Лиги, также распространили определенную степень достатка среди немалого числа граждан; и следует заметить, что при Генрихе IV несколько красивых улиц были закончены менее чем за год.

Генрих IV был первым из королей Франции, кто украсил Париж регулярными площадями или открытыми пространствами, украшенными различными ордерами архитектуры. Почти закончив Пон-Нёф, он построил Королевскую площадь, ныне называемую площадью Федератов, а также площадь Дофина.

К концу правления кардинала Ришелье во Франции не существовало более одного хозяина; и мелких тиранов в провинциях, которые так долго укреплялись в своих замках против королевской власти, видели приходящими ко двору, чтобы выпрашивать самое жалкое жилье со всей раболепностью придворных, и в то же время возводить особняки в городе со всем великолепием людей, надутых гордостью и властью. Наконец наступило правление Людовика XIV, и вскоре Париж не знал границ. Его ворота были превращены в триумфальные арки, а его рвы, будучи засыпанными и засаженными деревьями, стали общественными прогулками. Когда рассматриваешь характер этого монарха, кажется, что Париж должен был быть более украшен при его правлении. В самом деле, если бы Людовик XIV потратил на Париж четвертую часть денег, которые он расточил на Версаль,[1] он стал бы самым поразительным городом в Европе.

Однако его огромный размер и население, великолепные здания, знаменитые национальные учреждения образования и науки, богатые библиотеки, любопытные кабинеты, где уроки знаний и гения представляются тем, кто имеет к ним вкус, вместе с его театрами и другими местами общественных развлечений, давно сделали Париж заслуживающим восхищения просвещенных наций.

До революции Париж содержал 46 приходских церквей и 20 других, отвечающих той же цели, 11 аббатств и 133 монастыря или обители мужчин и женщин, 13 колледжей, 15 государственных семинарий и 26 больниц. К ним следует добавить три королевские резиденции, Лувр, Тюильри и Люксембург, также Дом инвалидов, Пале-Рояль, Бурбонский дворец и большое количество великолепных отелей, населенных титулованными или богатыми лицами.

Со времен революции некоторые из этих зданий были разрушены; почти все монастыри и обители, вместе с принадлежащими им церквями, были проданы как национальная собственность и либо снесены ради материалов, либо превращены в другие цели. Пятнадцать главных церквей, помимо Пантеона, Инвалидов, Валь-де-Грас, Сорбонны и нескольких других, были сохранены как национальные храмы, предназначенные для празднования декадных праздников и на время сделанные общими для всякого рода богослужений. Большинство старых церквей были готической архитектуры и не заслуживали особой похвалы в отношении искусства; но некоторые из них были моделями смелости благодаря легкости их конструкции.

Колледжи, как я уже отмечал ранее, заменены государственными школами и частными семинариями всякого рода. Число домов в Париже, многие из которых имеют от пяти до восьми этажей в высоту, оценивается более чем в 80 000. Число его жителей, по-видимому, было преувеличено. Согласно официальному заявлению, в которое не включены иностранцы, он содержит не более 630 000 душ.

В течение последнего года республиканской эры число мужчин, родившихся в Париже, составило 9296; а число женщин — 9177; что составляет общий итог рождений 18 473, из которых мужчины, рожденные вне брака, составили 1792; а женщины — 1852. Число лиц, умерших за тот же период, составило 10 446 мужчин и 10 301 женщина; всего 20 747. Ежегодное уменьшение населения составило, следовательно, 2274 души. Число браков составило 3826; а число разводов — 720; что составляет почти 2 из 11.

Древнее деление Парижа состояло из трех частей; а именно: Сите, Университет и Город. Сите включал весь остров Сите. Это родительский фонд столицы, откуда распространились, как многие ветви, многочисленные кварталы, которыми он окружен. Университет граничил с Сеной, предместьями Сен-Бернар, Сен-Виктор, Сен-Марсель, Сен-Жак и предместьем Сен-Жермен. Число колледжей в этом квартале дало ему название Латинского квартала. Город включал всю остальную часть столицы, не включенную в пригороды.

В настоящее время Париж разделен на двенадцать мэрий (как вы увидите по плану), каждая из которых возглавляется центральным управлением муниципальной полиции. Предместья сохраняют свои древние названия; но названия многих улиц были изменены в ходе революции. Шоссе д'Антен, которое включает новые улицы к северу от Итальянского бульвара, сейчас является самой модной частью города. Дома здесь в основном населены банкирами и лицами, живущими в достатке; и квартиры в этом районе значительно дороже, чем в предместье Сен-Жермен, которое, сравнительно говоря, пустынно.

Я уже описал ворота Сен-Дени и ворота Сен-Мартен, которые являются не чем иным, как триумфальными арками. По мере того как границы столицы расширялись, настоящие ворота были удалены, но вновь появились под названием застав. Эти дорогостоящие здания были построены во время министерства КАЛОННА, под руководством ЛЕДУ, архитектора, который находил удовольствие в варьировании их формы и характера. Одно представляет обсерваторию; другое — часовню; некоторые имеют вид рустованных зданий; другие — вид храмов. При старом режиме также откупщики окружили Париж высокой стеной, протяженность которой оценивается более чем в 10 000 туазов. Эта стена не нравилась глазу парижан и, когда они были не в духе, побуждала их громко роптать. Откуда и произошла следующая игра слов:

«Стена, окружающая Париж, заставляет Париж роптать».

Во время революции было совсем не редкостью закрывать заставы, чтобы служить целям партии и способствовать аресту определенных лиц. Всего их насчитывается шестьдесят, они расположены у главных выездов из пригородов и заняты таможенными чиновниками, чья задача — собирать пошлины и следить за тем, чтобы в город не попадали контрабандные товары. Раньше, когда каждый экипаж, въезжающий в Париж, останавливали и досматривали (чего в настоящее время не происходит), с важностью этих таможенных чиновников могла сравниться только их невежественность.

Путешественник, прибывший из Египта, привез с собой мумию. Поскольку саркофаг был длинным, он решил не прикреплять его к своей почтовой карете, а отправил в Париж по воде. Когда его выгрузили на заставе, таможенники вскрыли его и, обнаружив внутри черное на вид тело, решили, что это человек, запеченный в печи. Они приняли льняные бинты за его обгоревшую рубашку и, составив протокол в надлежащей форме, отправили мумию в Морг, где выставляют трупы для опознания. Когда владелец прибыл в Париж, он отправился на заставу, чтобы потребовать свою мумию. Чиновник выслушал его и уставился на него с изумлением. Он рассердился и, наконец, впал в неистовую ярость; тогда один из досмотрщиков шепотом посоветовал ему убираться, если он хочет избежать виселицы. Ошеломленный путешественник был вынужден обратиться к министру полиции и с некоторым трудом забрал из Морга своего египетского принца или принцессу, которые, пролежав 2000 лет, были на грани того, чтобы быть похороненными на католическом кладбище, вместо того чтобы красоваться в кабинете редкостей.

Сноска 1: Только свинец для водопроводных труб стоил тридцать два миллиона ливров, или 1 333 333 фунта стерлингов; но

«Богатый добычей своего плачущего края, Версаль! Может похвастаться тысячью фонтанов, что могут вознести истерзанные воды к далеким небесам» —

Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXXI.

Париж, 17 марта 1802 г.

Предмет, который неизбежно бросится в глаза внимательному наблюдателю, не посещавшему эту столицу в течение последних десяти лет, — это изменение в стиле

ФРАНЦУЗСКОЙ МЕБЕЛИ.

Это замечание может на первый взгляд показаться тривиальным, но более глубокий взгляд на предмет вызовет размышления о легкомыслии этого народа даже посреди его внутренних потрясений и в то же время покажет, что они в немалой степени обязаны влиянием тех событий тому вкусу, который отличает новые произведения их промышленности, и, в целом, прогрессу, которого они достигли не только в механических искусствах, но и в науках любого рода. Это покажется тем более необычным, что было бы естественно предположить, будто преследования, которым подвергались покровители искусств и наук в ходе революции, должны были привести к совершенно противоположному эффекту. Но ученый и художник, каждый предоставленный самому себе, приобрели в этом безвыходном положении знания и вкус, которые очень часто являются результатом лишь долгого обучения, подкрепленного поощрением со стороны богатых.

Апартаменты светских дам, богачей, банкиров и купцов в Париже, и, говоря в общем, всех тех, кто по роду своих занятий и связей имеет наибольшее общение с публикой и иностранцами, обставлены на современный манер, то есть в античном вкусе. Многие французские художники, лишившись работы, были вынуждены по необходимости искать ее; некоторые поступали на склады обойщиков, чтобы направлять форму и расположение их драпировок; некоторые — на мануфактуры бумажников, чтобы снабжать их новыми узорами; а другие — в мастерские краснодеревщиков, чтобы продавать им эскизы античных форм. Если бы мольберты этих художников были заняты картинами, за которые платили сразу по завершении, греческая кровать не вытеснила бы кровать «а-ля полонез», бывшую здесь в моде до революции; этрусские рисунки не сменили бы китайские обои; а занавеси с персидскими каймами не были бы заменены той элегантной драпировкой, которая воспроизводит чистый и простой вкус жителей Аттики.

Элегантные формы современных французских секретеров, комодов, стульев и т. д. также были скопированы с греческих и римских. Их украшения либо бронзированные, либо позолоченные и необычайно хорошо отделаны. В основном они изображают головы мужчин, женщин и животных, выполненные по античным образцам. Иногда вводятся кариатиды, а также египетские атрибуты; подлокотники стульев часто украшены сфинксами. Короче говоря, входя в жилище нувориша, вы вообразили бы, что внезапно перенеслись в дом богатого афинянина; и эти новые любимцы Фортуны могут, не переступая порога собственного дома, изучать целомудренную античность и впитывать вкус к другим знаниям, связанным с ней, в которых они мало сведущи.

Красное дерево — это древесина, используемая для изготовления этих современных предметов мебели, формы которых не менее разнообразны, чем элегантны; преимущества, которые заставляют предпочитать их древним. Но последние, хотя и тяжеловесны по своей конструкции, тем не менее считаются некоторыми лицами превосходящими первые с точки зрения прочности и удобства. Старомодные кровати и стулья обычно сделаны из дуба, окрашены или позолочены и обиты шелком или гобеленами с различными узорами. Бывшие дворяне, по-видимому, очень привязаны к ним и хранят их как памятники, которые заменяют титулы и грамоты, которые они были вынуждены сжечь в кровавые периоды революции. Но этот вкус не является исключительным; многие парижские буржуа, либо из экономии, либо из желания казаться принадлежавшими к этому классу, проявляют не меньшее рвение обладать этими трофеями дворянства в качестве мебели для своих апартаментов.

Пока я говорю о мебели, мне естественным образом приходит на ум, что я еще не водил вас посетить

ГОБЕЛЕНЫ.

Эта национальная мануфактура, расположенная в предместье Сен-Марсель, берет свое название от двух знаменитых фламандских красильщиков, поселившихся в Париже при Франциске I. В 1662 году Кольбер приобрел часть старых помещений, где Гобелены вели свое дело, и открыл там заведение под руководством Лебрена. Оно не ограничивалось производством только гобеленов, но состояло из живописцев, скульпторов, граверов, ювелиров, часовщиков, гранильщиков и других художников и мастеров почти всех специальностей, чьи ученики и подмастерья здесь получали свободу.

После революции здесь производятся только гобелены на двух типах станков, различающихся по наименованиям «от-лис» (высокий) и «бас-лис» (низкий), которые полностью разъяснены в интересном «Уведомлении», опубликованном проницательным директором Гийомо, который, по-видимому, внедрил в каждую из этих отраслей несколько недавних улучшений.

Искусство изготовления гобеленов зародилось в Англии и Фландрии, где картоны Рафаэля и Джулио Романо грубо копировались. Оно постепенно совершенствовалось во Франции и теперь доведено здесь до величайшего совершенства. Действительно, гобелен Гобеленов можно назвать картиной, написанной шерстью и шелком; но его восхитительное исполнение создает иллюзию настолько полную, что искусные живописцы, как видели, клали руки на этот гобелен, чтобы убедиться, что это не настоящая живопись.

Гобелены сейчас полностью вышли из моды; и, за исключением нескольких небольших фантазийных изделий, продукция этой мануфактуры предназначена исключительно для украшения национальных дворцов и других общественных зданий. В 1790 году кровожадный Марат изо всех сил старался уничтожить это заведение, преувеличивая расходы на его содержание. В 1789 году их реальная сумма составляла 144 000 франков; тогда было занято 116 подмастерьев и 18 учеников, которым платили пропорционально их заслугам и количеству выполненной работы. В 1791 году их разделили на классы и стали платить поденно. Это регулирование дает меньше работы, но ее исполнение более совершенно, поскольку никакой корыстный мотив не побуждает рабочего пренебрегать своим делом. В настоящее время расходы не могут быть столь велики, так как число занятых лиц менее 100. Если скудость финансов не позволит найти средства для восстановления ученичества, эта мануфактура погаснет, как лампа из-за недостатка масла. Двадцать лет необходимы, чтобы сделать хорошего мастера гобеленов; те, кто обладает первыми способностями, сейчас почти 70-летнего возраста, и поэтому кажется, самое время подготовить для них компетентных преемников.

В Шайо мы найдем другую национальную мануфактуру, несколько аналогичную предыдущей, которая также требует внимания любознательного наблюдателя. Из-за того, что она была размещена в месте, первоначально занятом мыловарней, она называется

САВОННЕРИ.

Она была основана еще в 1615 году по инициативе Пьера Дюпона, который, будучи вынужден покинуть родную землю из-за гражданских смут, вызванных Лигой, отправился в Левант. Увидев в той стране ковры, сделанные без вкуса и рисунка, он задумал идею внедрить мануфактуру такого рода во Францию, где она была бы восприимчива к значительному улучшению благодаря применению искусств, неизвестных в Турции. Проект был одобрен Генрихом IV, который сначала предоставил Дюпону помещение в Лувре, которое впоследствии было переведено на нынешнее место.

Подобно Гобеленам, национальная мануфактура Савоннери постоянно поддерживается правительством и, подобно ей, способствует украшению национальных дворцов и т. д. Ничто в виде ковров не может отвечать этой цели лучше, чем те, что производятся здесь, цвета которых чрезвычайно ярки. Плотная, бархатистая текстура изделия придает особое выражение объектам, которые скопированы с натуры, таким как шерсть животных, пушок фруктов и блеск цветов.

С момента своего основания до 1789 года эта мануфактура продолжала находиться под управлением подрядчика, который поставлял ковры правительству по цене 220 франков за квадратный локоть. Во время революции были установлены новые правила; рабочим стали платить поденно и классифицировать их по заслугам. В результате, хотя выполняется меньше работы, она исполняется с большим совершенством.

Нынешнее правительство недавно приказало упразднить старые узоры, которые были перегружены орнаментами и цветами, и заменить их композициями более простыми, более элегантными и бесконечно более вкусными. Я понимаю, что рабочие должны быть переведены на сдельную работу под надзором уважаемого администратора Дювивье, который сообщает мне, что нынешняя цена этого коврового покрытия составляет 300 франков за квадратный метр (около 3 футов 3 дюймов английской меры). В 1789 году здесь было занято тридцать человек с оплатой от 30 до 50 су в день. В настоящее время их не более двадцати, которые ежедневно зарабатывают в среднем 3 франка и проживают в зданиях мануфактуры.

Прежде чем отложить перо, я отмечу национальное заведение, одинаково связанное с темой этого письма; я имею в виду

МАНУФАКТУРУ ЗЕРКАЛЬНОГО СТЕКЛА.

Как и все другие французские мануфактуры, эта пострадала от революции и войны; но теперь она почти возобновила свою прежнюю деятельность благодаря последствиям мира и похвальным усилиям правительства по возрождению торговли. В настоящее время она дает работу около 600 лицам.

До того как Кольбер основал нынешнее заведение, расположенное на улице Рёйи в предместье Сент-Антуан, французы получали зеркальное стекло из Венеции; но они оставили своих учителей в этой отрасли далеко позади и теперь делают зеркала таких размеров, о которых венецианцы не имели представления. Эти листы отливаются в Сен-Гобене, близ Ла-Фер, в департаменте Эна, и отправляются в Париж для полировки и серебрения. Здесь вы можете стать свидетелем процесса, применяемого в каждой из этих различных операций.

Метод соединения двух небольших листов стекла таким образом, что не остается никакого следа, был, как я информирован, недавно открыт в Париже. Говорят, однако, что он не применим к листам больших размеров. После операции этого вида пайки листы серебрят.

ПИСЬМО LXXXII.

Париж, 19 марта 1802 г.

Поскольку срок моего пребывания здесь быстро приближается к завершению, я нахожу гораздо меньше досуга для писания; иначе я бы в своем последнем письме познакомил вас с заведением, не лишенным отношения к главной теме его, и которое, будучи завершенным, не может не привлечь всеобщего внимания и восхищения.

Все слышали о Пиранези. В 1800 году Пьетро и Франческо, выжившие сыновья знаменитого Джованни-Баттисты, перевезли во Францию свою огромную коллекцию рисунков со всеми их досками и гравюрами. Они были встречены, защищены и поощрены французским правительством. Стремясь предоставить этим изобретательным художникам все возможности для успеха предприятия, которое они задумали, оно предоставило им просторные и красивые помещения бывшего Наваррского коллежа на улице Монтань-Сент-Женевьев, которые Пиранези вскоре откроют как

АКАДЕМИЮ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ.

Этот древний коллеж чрезвычайно хорошо подходит для такого назначения благодаря обширности своих зданий, удаленности от шума и воздушности своего расположения. Этим либеральным поведением по отношению к Пиранези французское правительство показало теплый интерес, который оно проявляет к прогрессу этих искусств. Заведение этих римлян должно быть разделено на три ветви. Первая размещена в Наваррском коллеже; вторая будет во Дворце Трибуната; а третья — в Морфонтене.

Триста художников разных наций, некоторые из которых известны шедеврами, в то время как другие объявляют о гении, необходимом для их создания, должны быть распределены по семи классам этой академии, которые включают изящные искусства любого рода. Поскольку каждый художник волен следовать той ветви, к которой он наиболее расположен, легко представить, какое благородное соревнование будет вызвано таким собранием талантов. Многие сейчас заняты здесь в мастерских живописи, скульптуры, мозаики и гравировки. Давайте посмотрим, каким образом.

Первый этаж отведен под скульптуру. Здесь изготавливаются из гипса и терракоты модели самых прекрасных памятников Греции и Италии, которые исполняются из камня богатейших пород, таких как порфир, гранит, красный античный, паросский и каррарский мрамор. Из рук двух Карделли и других выдающихся художников выходят копии самых великолепных барельефов древнего Рима и самых красивых фризов Рафаэля, Микеланджело, Джулио Романо и других великих мастеров итальянской школы; треножники, обелиски, античные вазы, предметы мебели в египетском и китайском вкусе, вместе с объектами, взятыми из природы, такими как самые любопытные животные в национальном зверинце, также занимают их таланты. Все эти предметы исполняются в разных размерах и образуют, вместе или по отдельности, украшения для апартаментов или столов, в частности пилястры и плато, в которых богатство материалов превосходится богатством мастерства.

На том же этаже находится мастерская мозаики. Она находится под руководством Беллони, который изобрел методы, с помощью которых он внедрил мозаику в предметы мебели и для мощения богатых апартаментов по ценам, гораздо более низким, чем можно было бы представить. Основные предметы, выставленные здесь в качестве образцов, таковы: 1. Великолепные мраморные столы и подставки, в которые вставлены орнаменты и картины из мозаики или инкрустированные во флорентийской манере; 2. Большой тротуар, где красота и разнообразие мрамора оттеняются украшенными инкрустациями; 3. Небольшие картины, в которых живопись, выполненная в очень тонкой мозаике, приподнята на ровном фоне из одного куска черного мрамора; 4. Большие столы, составленные из образцов мелкозернистых камней, таких как яшма, агат, сердолик, лазурит и т. д., а также из ценных сортов мрамора, распределенных по отделениям и по рисунку, имитирующему античный, и обогащенных несколькими инкрустированными картинами, изображающими животных и цветы. Помимо этого, здесь можно увидеть другие опыты совершенно нового рода. Это мрамор, предназначенный для мебели, окрашенный несмываемым способом. Иногда фигуры и орнаменты в них окрашены в самом фоне; иногда они цветные, но приподняты на фоне из белого мрамора.

На втором этаже находится мастерская гравировки. Здесь художники заняты гравированием семи холмов Рима, древних цирков этого знаменитого города, планов форума, обелисков Рима и Египта, руин Помпеи, нарисованных на месте покойным Дж. Б. Пиранези, вместе с современными сюжетами, такими как великолепные здания Парижа, красивые виды окрестностей, национальные празднества и все, что может заслуженно интересовать художников и людей со вкусом. На том же этаже находятся доски калькографии Пиранези, место, где их печатают, и склад, где они хранятся. Гравюры, которые сейчас почти закончены, составят свыше двадцати томов; а те, что начаты, будут равны этому числу.

Третий этаж занят живописцами масляными красками; четвертый — акварелистами; пятый — рисовальщиками тушью и бистром; а шестой служит для проживания художников, особенно самых искусных среди них, которые руководят различными ветвями этого заведения. Главный корпус здания увенчан бельведером, который открывает обширный вид на Париж и, кажется, предназначен для содействия вдохновению гения. Здесь копируются маслом, акварелью, тушью и бистром фрески Рафаэля, Микеланджело и Джулио Романо; Ватикан, Фарнезский дворец, вилла Альтовити и вилла Ланте попеременно предоставляют модели, не менее удачно выбранные, чем тщательно исполненные. Древности Геркуланума, столь интересные благодаря знаниям, которые они дают нам о нравах древних римлян, и благодаря элегантным украшениям, модели которых они нам предоставили, руины Пальмиры и Баальбека, руины Греции и Сицилии, вместе с видами Константинополя и страны, в которой он расположен, здесь переданы с самой точной правдой, соединенной с самым гармоничным колоритом. Здесь также представлены в трех вышеупомянутых манерах виды и местности Египта, Греции, Италии, Франции и всех других стран; каскады, такие как Терни, Нарни и Тиволи; морские виды; пейзажи, парки и сады; арабески в стиле Рафаэля; новые и живописные растения; одним словом, декорации, образованные из собрания всего самого совершенного в искусстве и природе.

На втором и третьем этажах также есть два выставочных зала для картин и скульптурных работ, которые закончены, где глаз приятно блуждает среди множества объектов оживленного или серьезного характера. Именно здесь любитель, увидев художников за работой в классах этой академии, делает свой выбор в пользу того вида продукции, который больше всего привлекает его воображение. Эти два зала содержат различные предметы, которые впоследствии будут выставлены в двух портиках Дворца Трибуната.

Те элегантные и просторные портики, расположенные в самой центральной части Парижа, выходящие на улицу Сент-Оноре, были также предоставлены Пиранези по особой милости правительства. Там будут выставлены не только все произведения их заведения, но и главные шедевры живописи, скульптуры и архитектуры, созданные художниками всех наций; так что эти портики будут представлять собой, так сказать, Энциклопедию Изящных Искусств.
Сноска 1: Главным покровителем предприятия Пиранези является Жозеф Бонапарт, который не ограничился помощью им в столице. Желая внедрить искусства в той стране, где он проводит лучшее время года, и способствовать открытию Пиранези, касающемуся свойств глины, найденной в Морфонтене, он предоставил им на несколько лет пользование большим зданием и очень обширным участком земли, украшенным беседками, где все предметы, смоделированные в Наваррском коллеже из терракоты или фарфора Морфонтена, проходят процесс обжига. В последнем месте Пиранези намерены основать литейный завод для скульптуры из бронзы и других металлов. Правительство ежедневно оказывает им поощрение и ресурсы, которые обеспечивают успех их заведения. К другим его преимуществам добавлены библиотека и типография. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXXIII.

Париж, 22 марта 1802 г.

Что касается механических искусств, если вы желаете увидеть некоторые из современных улучшений и изобретений в этой области, вы должны сопровождать меня на улицу Сен-Мартен, где в бывшем монастыре находится заведение недавней даты, именуемое

КОНСЕРВАТОРИЕЙ ИСКУССТВ И РЕМЕСЕЛ.

Здесь находится многочисленная коллекция машин любого рода, используемых в механических искусствах. Среди них — гидравлический таран, недавно изобретенный Монгольфье, с помощью которого поток воды, имеющий несколько футов уклона, может быть поднят на вершину дома с помощью единственного клапана или поршня, расположенного так, чтобы открываться для впуска воды и закрываться, когда она должна быть поднята сжатием. Увеличивая сжатие, ее можно поднять на 1000 футов и можно довести до гораздо большей высоты. Комиссары, назначенные Институтом для осмотра этой машины, доложили, что она нова, очень проста, очень остроумна и может быть чрезвычайно полезна для использования небольших потоков воды для целей сельского хозяйства, мануфактур и т. д.

Это напоминает мне другую необычную гидравлическую машину, о которой я был информирован лицом, присутствовавшим на испытании, проведенном не так давно в Париже.

Бассейн, помещенный на высоте двадцати футов, был наполнен водой, падение которой приводило в движение несколько колес и насосов, которые снова поднимали воду в бассейн. Машина была закреплена в месте, застекленном со всех сторон и запертом на три разных ключа. Она работала тридцать два дня без малейшего перерыва; но воздух, тепло и дерево машины, несомненно, уменьшили количество воды, и она больше не поднималась в бассейн. До тридцать второго дня многие люди воображали, что был открыт вечный двигатель. Однако эта машина была чрезвычайно легкой, хорошо скомбинированной и очень простой по своей конструкции. Я должен заметить, что она действовала ни пружинами, ни противовесом; все ее силы происходили от падения воды.

Консерватория также содержит несколько моделей любопытных зданий, слишком многочисленных, чтобы их перечислять.

Механические искусства во Франции, по-видимому, испытали в большей или меньшей степени импульс, данный наукам к концу восемнадцатого века. В то время как бедствия угнетали эту страну и торговля была приостановлена, изобретательный и плодотворный гений французов не дремал.

Суконщики внедрили шерстяные изделия, изготовленные по новому плану; и их тонкие сукна и казинеты достигли большого совершенства. Внедрение испанских мериносов во Францию уже произвело в ее шерсти значительное улучшение.

Подобно фениксу, Лион возрождается из пепла, и его шелка теперь превосходят, если возможно, свое прежнее великолепие. Парчовый шелк в настоящее время производится на станке, приводимом в действие только одним человеком, вместо двух, которые до сих пор требовало производство этого изделия. Другое новое изобретение — вязальный станок, с помощью которого 400 нитей переплетаются с величайшей точностью простым поворотом рукоятки.

Хлопчатобумажные мануфактуры значительно улучшены, и мануфактуры в этой области ежедневно увеличиваются в числе и совершенстве. Новая прядильная машина произвела здесь, как мне сказали, 160 000 локтей в длину из фунта хлопка. Летучий челнок теперь внедрен в большинство мануфактур в этой стране, и 25 кусков узких товаров таким образом делаются сразу одним рабочим. Приняв систему Аркрайта, французы применили ее к небольшим машинам, которые занимают не больше места, чем обычная прялка.

Среди других отраслей, в которых французские механики особенно отличились после революции, — изготовление астрономических и философских инструментов.

Все машины, используемые здесь при чеканке монет, также были модифицированы и улучшены. С помощью одной из них монета чеканится одновременно по ребру и по плоской стороне настолько совершенным образом, что деньги, таким образом отчеканенные, не могут быть подделаны.

Я уже упоминал об изобретении состава, который заменяет черный свинец для карандашей, и об открытии нового и очень быстрого метода дубления кожи.

Были изобретены новые виды глиняной посуды, а уже известные получили значительное улучшение.

Химики предоставили мануфактурам новые средства разложения и воссоединения веществ. Муриат олова теперь производится здесь с такой экономией, что он снижен до одной восьмой своей прежней цены. Эта соль ежедневно используется в крашении и в производстве набивных ситцев. Карбонаты стронция и барита, полученные новым процессом, вскоре будут продаваться в Париже по 3 франка за килограмм. Ожидается, что это открытие окажет большое влияние на несколько важных искусств, таких как производство стекла, мыла и т. д.

Предметы мебели, ювелирные изделия и каждая отрасль, зависящая от дизайна, теперь примечательны более чистым вкусом, чем тот, который они демонстрировали ранее.

Действительно, характерное различие нынешнего состояния французской промышленности и того, в котором она была до революции, заключается в том, что большинство владельцев мануфактур получили научное образование. В то время многие из них были чужды принципам, применимым к процессам их искусства; и в этом отношении они находились во власти рутины, невежества и капризов своих рабочих. В настоящее время счастливые эффекты образования, более широко распространенного, начинают ощущаться, и по мере того, как оно расширяется, оно возбуждает дух соревнования, который обещает немалую выгоду французской торговле.

ПИСЬМО LXXXIV.

Париж, 23 марта 1802 г.

В богатстве своей территории, изобилии своего населения, активности своих жителей и знаниях, заключенных в ее лоне, Франция обладает большими естественными преимуществами; но эффект, который они могли бы произвести на ее промышленность, был сведен на нет ошибками ее старого правительства и бедствиями, сопровождавшими революцию. Некоторые общественно мыслящие люди, посчитав момент благоприятным для возвращения им всего их влияния, недавно встретились; и из этого союза возникло

ОБЩЕСТВО ПООЩРЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ.

Оно сформировано в масштабе, еще более обширном, чем Общество поощрения искусств, мануфактур и торговли, учрежденное в Лондоне. Его заседания проводятся в Лувре; но, хотя оно закреплено в метрополии, оно охватывает весь объем Республики, и каждый департамент будет участвовать в выгодах, которые оно предлагает.

Главные цели этого общества: собирать со всех сторон открытия и изобретения, полезные для прогресса искусств; ежегодно жаловать премии и безвозмездные поощрения; распространять образование путем распространения руководств по различным объектам, относящимся к искусствам, путем сочетания света теории с результатами практики и путем конструирования за свой счет и распространения среди публики в целом, и особенно на мануфактурах, таких машин, инструментов и аппаратов, которые заслуживают того, чтобы быть более широко известными и введенными в употребление; проводить опыты и эксперименты для установления полезности, которую можно ожидать от новых открытий; делать авансы художникам, которые могут находиться в бедственном положении или испытывать недостаток в средствах для применения на практике процессов своих изобретений; объединять новыми узами всех таких лиц, которые по своему положению в жизни, своему вкусу или своим талантам чувствуют интерес к прогрессу искусств; стать центром подобных учреждений, которые требуются во всех главных промышленных городах Республики; одним словом, возбуждать соревнование, распространять знания и помогать талантам.

Для достижения этих целей уже назначены различные комитеты, состоящие из людей, наиболее сведущих в знаниях, относящихся к искусствам, и они безвозмездно делят между собой весь труд.

Это общество, основанное на принципах столь чисто патриотических, несомненно, существенно поддержит энергичные усилия правительства по реанимации различных отраслей национальной промышленности. Свободное и спонтанное согласие людей, из которых оно состоит, может объединить силу мнения с силой других средств; а общественное мнение производит естественно то, что сила и власть получают лишь медленным и трудным прогрессом.

Но, в то время как те отрасли промышленности, более непосредственно связанные с искусствами, стимулируются этими одновременными поощрениями, та наука, от практики которой зависит благосостояние государств, не забыта. Независимо от Совета сельского хозяйства, торговли и искусств, учрежденного под председательством министра внутренних дел, здесь есть

СВОБОДНОЕ ОБЩЕСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА.

Его цель — улучшить сельское хозяйство не только в департаменте Сены, но и по всей Франции. Для этой цели оно поддерживает регулярную переписку со всеми сельскохозяйственными обществами других департаментов. Оно публикует мемуары, в которые вставляются результаты его трудов, а также уведомления и наблюдения, прочитанные на заседаниях кем-либо из его членов, и решение, которое последовало.

Каждый год оно предлагает призы за решение какого-либо вопроса, важного для улучшения сельского хозяйства.

То, что на первый взгляд кажется необычным, не является от этого менее основанным на истине. Посреди бурь революции сельское хозяйство во Франции было улучшено. В период счастья и спокойствия почва не была так хорошо возделана, как во времена террора и траура; потому что во время последних земли пользовались франшизами, так долго недостававшими. Рук никогда не не хватало; ибо, когда мужчины маршировали в армии, женщины заменяли их место; и никто не стыдился взяться за лопату или плуг.

Однако, если в 1789 году сельское хозяйство во Франции было далеко от состояния процветания, оно начинало получать новый свет от трудов сельскохозяйственных обществ. Общество Парижа дало большой импульс культуре искусственных лугов, картофеля, конопли, льна и фруктовых деревьев. Практические указания, распространенные с изобилием в стране, отвлекли жителей от рутины, которой они следовали слепо из поколения в поколение.

До революции французы начали подражать нам в золочении своих лошадей и придании своим лакеям, своим кучерам и своим экипажам английского вида; вместо того чтобы копировать нас в культивации нашей земли и принятии принципов нашей сельской экономики. Эту нехватку предвидения они теперь стремятся исправить, увеличивая свои пастбища и обогащая их обширным разнообразием растений, увеличивая число своего скота, предназначенного ли для пропитания или воспроизводства, и улучшая породу смесью рас, хорошо подобранных, добывая большее количество навоза, варьируя свою культуру так, чтобы не обеднять почву, и отделяя свои земли изгородями, которые устраняют необходимость постоянно нанимать пастухов для присмотра за своим скотом.

Сельское хозяйство, несомненно, сильно пострадало и все еще страдает в западных департаментах. Несмотря на помощь, оказанную правительством для восстановления и ремонта заброшенных коттеджей и амбаров, для снабжения их людьми и скотом, для приведения плугов в работу и возрождения промышленности, все еще очевидно, что недостаток доверия, который поддерживает стоимость денег на непомерном уровне, любовь к биржевой игре, невозможность открытия небольших займов, чрезмерная цена ручного труда, взносы, взимаемые авансом, и бедственное положение большинства землевладельцев, которые не в состоянии оказать милость своим арендаторам, являются бичами, которые все еще подавляют страну. Но я достоверно информирован, что в целом сельские жители теперь прислушиваются к обучению более внимательно и что предрассудки имеют меньше власти над их разумом. Крупные землевладельцы, которых террор побудил бежать из своей страны, по возвращении владения своим наследством превратили свои парки в пахотную землю. Другие, которые не любят жить в городе, ежедневно отправляются в свои поместья, чтобы руководить их культивацией. Никто не пренебрегает простым титулом фермера. Старые публикации, относящиеся к сельскому хозяйству, перепечатываются в форме, более доступной для способностей людей; хотя трактаты о домашних животных все еще очень нужны.

В Рамбуйе, бывшей загородной резиденции герцога Пентьевра, находится экспериментальная национальная ферма. Прекрасный скот теперь высоко ценится. Стада овец испанской породы ежедневно увеличиваются; и число тех, что чистой расы, уже импортированных или с тех пор выведенных во Франции, превышает 8000. Широкие дороги, которые вели только к одному уединенному замку, были вспаханы и засеяны. Мода на декоративные сады и места для прогулок угасает. Разведение лошадей, отрасль промышленности, которую война и реквизиция заставили забросить, находится на грани возобновления с повышенной активностью. В планах — создание конных заводов по планам, лучше скомбинированным и гораздо более благоприятным для цели, чем те, что существовали ранее. Короче говоря, горячее желание мыслящей части нации, кажется, состоит в том, чтобы порядок, который правительство пытается ввести в каждую ветвь своей администрации, мог определить рабочего соразмерять свою плату с текущей ценой на зерно; но все эти истины, собранные вместе, не образуют такого эскиза, какого вы, возможно, ожидаете. Состояние французского сельского хозяйства еще никогда не было описано в широком масштабе, за исключением Артура Юнга. Вы должны убедить его повторить свой тур, если хотите получить идеальную картину.

22 марта, в продолжение.

Большинство людей знакомы со стереотипными изданиями классиков Дидо и т. д., которые продаются здесь по 15 су за экземпляр. Нет ничего проще плана этого способа печати. Страница сначала набирается подвижными шрифтами; затем с нее снимается форма или оттиск с помощью любого подходящего пластического вещества, и из него отливается твердая страница. Расход на твердую страницу не превышает такового на перенабор ее подвижными шрифтами; так что благодаря этому изобретению цена книг будет значительно снижена, и стандартные работы никогда не будут распроданы. Не являются эти преимущества единственными, сопровождающими использование стереотипа; я должен упомянуть другое, еще более важное.

При обычном методе печати невозможно когда-либо иметь правильные книги. Они на рынке до того, как все их ошибки обнаружены; и последнее издание работы, которое должно быть самым правильным, неизбежно является самым ошибочным; ибо оно представляет не только ошибки того, с которого оно было скопировано, но также те, что присущи ему самому. Стереотипные книги печатаются только для удовлетворения объема спроса; и ошибки, когда обнаружены, будучи исправленными в металле, они должны, со временем и вниманием, стать безупречными; обстоятельство бесконечной важности в астрономических и математических таблицах любого рода.

По элегантности печати Дидо — это Бенсли Парижа; но чтобы увидеть грандиозное заведение в этой линии, вы должны отправиться на улицу Врильер, недалеко от площади Побед, и посетить

ТИПОГРАФИЮ РЕСПУБЛИКИ.

Под названием Королевской типографии это заведение было ранее размещено в галереях Лувра. Учрежденное Франциском I в 1531 году, оно было значительно расширено и улучшено при Людовике XIII и Людовике XIV. Оно также было значительно увеличено после своего переезда в 1791 году в отель, принадлежавший покойному герцогу Пентьевру, который оно сейчас занимает.

В своем нынешнем состоянии оно может рассматриваться как самое обширное и самое полное типографское заведение из существующих. Каждая ветвь, относящаяся к типографии, от отливки шрифта до статьи переплета, здесь объединена. Депо пуансонов содержит свыше 30 000 знаков всех языков. Среди прочих здесь следует отметить, во всей их первозданной чистоте, красивые греческие знаки Гарамона, выгравированные по приказу Франциска I, которые служили для изданий Стефана, Византийских и т. д., восточные знаки Полиглота Витре и коллекцию экзотических знаков из типографии Пропаганды. Правительственные дела только постоянно занимают сто прессов. Гораздо большее число может быть пущено в работу, если потребуется.

Независимо от работ, касающихся администрации и наук, которые исполняются здесь за общественный счет, правительство позволяет авторам печатать в этом офисе за свой частный счет такие работы, которые в силу своей важности, трудности исполнения и особых шрифтов, которые они требуют, имеют право на эту милость.

При обращении к директору любители типографии мгновенно допускаются к осмотру этого заведения и им показывают все интересное в нем с тем духом либеральности, который распространен на каждое общественное учреждение здесь и который отражает высочайшую честь на французскую нацию.

Сноска 1: На последней ежегодной распродаже в Рамбуйе средняя цена хорошего испанского барана была не более 412 франков, или 17 фунтов стерлингов. Самый дорогой был продан за 620 франков. Вернуться к тексту

Сноска 2: Статистические отчеты различных департаментов, которые должны быть составлены по приказу министра внутренних дел, укажут все сельскохозяйственные улучшения. Те немногие, что уже опубликованы, показывают, что если население Франции несколько уменьшилось в больших городах, оно значительно увеличилось в сельских местностях. Вернуться к тексту

Сноска 3: Следует, однако, заметить, что заслуга этого бесценного изобретения принадлежит не Франции, а Британии. Еще в 1725 году некий мистер Гед из Эдинбурга обратил свои мысли к формированию литых печатных пластин и в 1736 году напечатал стереотипное издание Саллюстия. Будучи встреченным оппозицией со стороны комбинации печатников и книготорговцев, чье невежество и предрассудки он был не в силах преодолеть, он отказался от преследования своего открытия; и таким образом стереотипное искусство было потеряно для мира, пока не было переоткрыто в 1780 году мистером Александром Тиллоком. В 1783 году мистер Тиллок взял патент на него совместно с мистером Фулисом, тогдашним печатником Университета Глазго. Они напечатали несколько книг таким образом; но кажется, что они также испытали оппозицию со стороны книготорговцев и, из-за различных обстоятельств, с тех пор не воспользовались своим патентом. Несмотря на это свидетельство приоритета, французы оспаривают изобретение; и ученый Камю в своем «Историческом очерке политипажа и стереотипажа» утверждает со слов Лоттена, что к концу семнадцатого века стереотипный процесс был применен на практике во Франции для печати календарей, предваряющих миссалы. Отсюда видно, что претензия англичан поддерживается положительным доказательством, в то время как претензия французов покоится на голом утверждении. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXXV.

Париж, 26 марта 1802 г.

Посещая чужую страну, и особенно ее столицу, путешественник, чья цель — обучение, вдается в самые мельчайшие детали, чтобы получить полное знание о различных классах ее жителей. Как справедливо замечает Сенека в своих письмах, какую пользу может извлечь человек из своих путешествий, который проводит все свое время в изучении красоты и великолепия общественных зданий? Сделает ли их созерцание его более мудрым, более умеренным, более либеральным в своих идеях? Устранит ли оно его предрассудки и ошибки? Это может забавлять его некоторое время, как ребенка, новизной и разнообразием объектов, которые возбуждают бессмысленное восхищение. Поступать так, добавляет ученый стоик, — это не путешествовать, это блуждать и терять как свое время, так и труд.

«Non est hoc peregrinari, sed errare».

Посему Гораций, подражая Гомеру, в похвалу Улиссу говорит:

«Qui mores hominum multorum vidit, et urbes».

Надеюсь, я дал вам достаточно зрелищ и представлений; давайте же, мой добрый друг, последуем мудрому примеру древних и обратим взор на людей и нравы.

Отчасти благодаря легкомыслию французского характера и свободе, которая ныне достаточно широко распространена во всем здешнем обществе, подобного рода изучение, порой столь утомительное, значительно облегчается. В парижских собраниях наших дней, в результате почти непрерывных столкновений, самолюбие обнаруживает слабые стороны индивида, чье единственное достоинство заключается в пустой болтовне и череде тех «jolis petits riens» (милых пустяков), которые, будучи подкреплены приятной наружностью и любезными манерами, создали ему в свете репутацию милого человека; в то же время у другого мы видим тысячу существенных качеств, скрытых под грубой внешностью, которые пробиваются наружу и которые его скромность, или, чаще, робость, не позволяли ему проявить.

Из предшествующего вступления вы естественным образом заключите, что я намерен посвятить это письмо нескольким замечаниям о

НЫНЕШНЕМ СОСТОЯНИИ ОБЩЕСТВА В ПАРИЖЕ.

В этом городе существуют три весьма различных типа общества. Но порядок, который я приму при описании каждого из них, ни в коем случае не должен побуждать вас предвзято судить о моем мнении относительно того места, которое они занимают среди самих французов. В этом отношении я воздержусь от всякого рода размышлений и, ограничиваясь простой ролью верного рассказчика, предоставлю вашей проницательности решить этот вопрос.

Я начну с общества, состоящего главным образом из бывшей знати, многие из представителей которой, никогда не покидавшие Францию, сохранили часть своего имущества, а также из эмигрантов, недавно вернувшихся на родину, у которых осталось достаточно средств, чтобы позволить себе вести домашнее хозяйство, хотя и в весьма скромном стиле по сравнению с тем, который их положение и состояние позволяли им поддерживать до революции.

Вы представляетесь в резиденции мадам маркизы де С----. В передней вы называете свое имя и титул камердинеру. Затем открытие одной или двух двустворчатых дверей возвещает хозяйке дома и обществу о «quantum» (мере) церемоний, которые должны быть оказаны новоприбывшему. Не сводите глаз с маркизы: ее поведение будет определять ваше в отношении лиц, составляющих ее окружение. В ходе разговора будьте особенно внимательны, чтобы не упустить титул того, к кому вы обращаетесь. Подобная забывчивость выдает человека нового режима. Никогда не произносите новые названия, касающиеся деления французской территории, месяцев, весов, мер и т. д. Эти слова вызовут у вас неблагоприятную интерпретацию. Если вы склонны выслушать дискуссию об искусствах и науках или о каком-либо новом открытии, вы редко найдете в этих кругах людей, способных удовлетворить ваш вкус; хотя вы можете встретить многих, кто, как говорит Локк, «знает немного, воображает о себе много и потому делает поспешные выводы».

От плебеев, чье присутствие бывшая знать снисходит терпеть, требуется большая угодливость и подобострастие; ожидается, что дистанция в рангах никогда не будет забыта. Но ученый или просвещенный французский революционер, который не признает иной дистанции, кроме как между знанием и невежеством, не желая подчиняться таким условиям, редко появляется в доме мадам маркизы де С----. Однако вы услышите, как ее гости говорят о французском дворе, о влиянии, которое каждый из них там имел, а также несколько небезынтересных анекдотов, которые дадут вам некоторое представление о блестящих собраниях, там проводившихся. После этого обсуждения один будет рассказывать вам о своем полке, другой — о своем охотничьем хозяйстве, о своих замках, о своих поместьях и т. д. У мадам маркизы де С---- вы найдете немалую предубежденность против всего, что не относится к старому порядку вещей, и даже некоторые исключительные претензии на манеры, присущие только тем, кто является настоящими джентльменами. И все же, сквозь все эти нелепости, вы всегда увидите, что в этом обществе преобладает воспитанность, и та склонность, которая отличает француза от других просвещенных наций, здесь проявится и предстанет перед вами в поразительной манере.

Говоря о бывшей знати, я не могу не упомянуть о потере, которую понесли те, кто имел счастье быть с ней знакомым, в связи с недавней кончиной мадам де Шуазель, вдовы герцога того же имени, министра Людовика XV. Ее добродетели излучали такой свет, что он достигал даже самого монарха, который, отправляя ее мужа в ссылку в Шантелу, писал ему: «Я отправил бы вас гораздо дальше, если бы не особое уважение, которое я питаю к мадам де Шуазель, к чьему здоровью я проявляю немалый интерес». Эту необычайно достойную женщину будут долго цитировать и заслуженно оплакивать, ибо она была скромна в величии, благотворна в процветании, мужественна в несчастье, чиста в вихре коррупции, тверда посреди легкомыслия, столь же проста в языке, сколь блестяща в своем понимании, и столь же снисходительна к другим, сколь превосходила их в грации и добродетели.

Далее я приведу вас в дом парвеню, то есть одного из тех, кто, совершив несколько удачных спекуляций и обладая совестью, не слишком разборчивой в средствах удержания Фортуны, получил возможность жить в дорогом стиле бывших придворных вельмож и генеральных откупщиков. Буква, измененная в имени человека, нередко добавление «де» или «Сен-» (иногда и то, и другое) озадачивает любопытных, которые пытаются выяснить, кем был прежде господин де Сен-А------, ныне наслаждающийся годовым доходом в сто тысяч франков, или 4000 фунтов стерлингов.

В его доме, более чем где-либо еще, этикет соблюдается с необычайной тщательностью; и злые языки скажут вам, что для господина де Сен-А------ естественно помнить и пользоваться теми наблюдениями, которые он имел возможность сделать на месте, которое занимал прежде. Под его крышей вы найдете мало той непринужденности и любезности, которые заметны в других парижских обществах. Каждый человек настороже и боится выдать себя определенными выражениями, которые сила привычки еще не позволила ему забыть. Но если вы любите хорошую музыку, если вы находите удовольствие в балах и в компании «femmes galantes» (дам легкого поведения) или «demireps» (женщин сомнительной репутации); и даже если первоклассные фокусники, чревовещатели и мимические актеры развлекают вас своим искусным исполнением, посещайте дом господина де Сен-А------, и каждый день, или, по крайней мере, каждый день, когда он дома, вас ждет новое развлечение.

В антрактах гости делают свои замечания, каждый на свой лад, о том, что они только что видели или слышали. Впоследствии разговор переходит на государственные фонды. Однако мало говорят о государственных делах, о банкротствах дня и о прибыли, которую могла бы принести та или иная спекуляция. Дамы, исчерпав тему туалета, заканчивают тем, что в качестве оправдания собственного поведения дают благотворительное перечисление прегрешений, которые, как им кажется, они заметили у других женщин.

Я настолько не расположен к азартным играм, что забыл упомянуть буйот, кенз, а также вист и реверси, которые представлены на всех этих вечеринках. Но две последние игры зарезервированы только для тех, кто ищет в картах не более чем отдых от дневных занятий. В остальных выигрыш — единственная цель игрока; и многие люди сидят за игорным столом всю ночь и даже в разгар зимы не покидают его, пока «яркое солнце» не предупредит их, что пора расходиться.

Теперь мне остается только представить вас господину Б------, государственному советнику. Здесь вы найдете дополнение к двум другим обществам и весьма многочисленную компанию, которая предоставляет каждому разговор, соответствующий его вкусу или средствам. Воздержитесь, однако, от политики; французское правительство, все еще находящееся в младенческом возрасте, напоминает молодое растение, подверженное суровости климата, чей рост направляется умелыми руками. Это правительство должно устранять и даже иногда уничтожать каждое препятствие, которое оно встречает и которое может быть вредным для формы и направления, которые оно считает нужным придать своим ветвям и различным ответвлениям. Остерегайтесь, прежде всего, говорить о революции. Эта струна слишком тонка, чтобы ее касаться в отношении определенных лиц из окружения господина Б------, возможно, также и в отношении его самого: ибо периоды бедствий, которые пережили французы, все еще слишком свежи, а роли, которые многие из этих лиц могли играть, вызывают воспоминания слишком болезненные, которые ради их спокойствия должны быть навсегда преданы забвению. И, в самом деле, вы всегда заметите в собраниях этого класса гармонию, пусть и кажущуюся, но которая удивляет иностранца тем больше, что из всех обществ в Париже оно представляет ему наибольшую смесь с точки зрения лиц, которые его составляют.

В этом обществе вы услышите весьма поучительные диссертации о науках, изящной словесности, изобразительных искусствах, механике и способах сделать полезными новые открытия, применяя их с экономией на французских мануфактурах, как государственных, так и частных: ибо господин Б------ считает своим долгом принимать с отличием всех ученых и вообще всех тех, кого называют людьми таланта. В этой линии поведения он следует примеру, заданному ему правительством; и каждый стремится казаться Меценатом в глазах Августа. В остальном дом господина Б------ предложит вам приятные времяпрепровождения, которые вы нашли у господина де Сен-А------.

В Париже, однако, есть несколько других обществ, которые, если рассматривать их правильно, являются не более чем уменьшенной копией тех, которые вы только что покинули; но которые, тем не менее, имеют характер, достаточно отличный по своему составу, чтобы оправдать их претензии на то, чтобы быть классифицированными так же, как и другие. Поскольку это различие проистекает главным образом из одних лишь политических мнений, знакомство с большими обществами здесь позволит вам выбрать те из среднего класса, которые вы сочтете нужным посещать, в соответствии с вашим вкусом или вашей манерой видеть и судить о событиях французской революции. И все же вы не должны делать из этого вывод, что разговор в этом конкретном классе парижских обществ вращается главным образом вокруг этой темы. Они заботятся об этом, возможно, меньше, чем другие, будь то из-за той небольшой доли, которую они в ней принимали, или потому, что они имеют лишь очень косвенные связи с правительством, или, наконец, и эта последняя причина, я полагаю, самая убедительная, потому что француз, в силу природы своего характера, в конце концов забывает о своих несчастьях и потерях, мало заботится о будущем и, кажется, желает наслаждаться только настоящим; следуя в этом отношении предписанию Лафонтена:

«Jouis dès aujourd'hui, tu n'as pas tant à vivre; Je te rebàts ce mot—car il vaut tout un livre».

По правде говоря, хотя среди этого народа огорчения и наслаждения почти всегда являются результатом воображения, они сохранили память о своих несчастьях лишь для того, чтобы извлечь пользу из тех ужасных уроков, которые они из них получили, приняв в отношении настоящего и будущего ту счастливую философию, которая умеет уступать обстоятельствам момента. Именно это (вы можете положиться на этот факт), что способствовало, более чем любая другая причина, восстановлению в столь короткий срок порядка и спокойствия, которые Франция представляет взорам удивленных иностранцев. Именно это также, что в значительной степени предотвратило фатальные последствия, которых их прошлые беды должны были заставить их опасаться еще долгое время, и для которых можно было ожидать мало средств, особенно когда мы размышляем о разногласиях, которые революция посеяла почти в каждой семье в этой стране.

P. S. Звук пушек, который поражает мой слух в этот момент, возвещает о подписании окончательного договора. Вечером состоится грандиозная иллюминация, чтобы отпраздновать возвращение самого желанного из всех благ.

«------------О прекрасный Мир! Сладкий союз Государства! Что еще, кроме тебя, дает безопасность, силу и славу народу?»

ПИСЬМО LXXXVI.

Париж, 28 марта 1802 г.

Какие бы изменения ни были внесены революцией, по крайней мере в одном отношении парижане все еще сохраняют по отношению к иностранцам ту любезность, которой они славились полвека назад, когда Стерн нанес им визит. Если вы спросите здесь лавочника, любого пола, дорогу к какому-либо месту, возможно, находящемуся на некотором расстоянии, он или она отложит занятие текущего момента, чтобы направить вас с такой заботой и вниманием, как будто значительное преимущество должно было стать результатом предоставленной информации. Именно маленькие приятные любезности жизни, как отмечает тот сентиментальный путешественник, делают ее путь менее тернистым.

Иногда, правда, иностранец дорого платит за любезность, оказанную ему в Париже; но, тратя свои деньги, он должен всегда помнить, что лавочники без колебаний завышают цены на свои товары даже для своих соотечественников, и некоторые не покраснеют, взяв даже с них на треть меньше требуемой цены.

Вскоре после моего прибытия сюда, я думаю, я упоминал вам о чрезмерной дороговизне

МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТ.

После революции их цена почти удвоилась и является чрезвычайно высокой в самых модных частях города, таких как Шоссе-д'Антен, улица де ла Луа, улица де ла Конкорд и т. д. Для иностранцев, которые не знают в Париже ни одного друга, который взял бы на себя труд поискать для них подходящие апартаменты, единственный способ получить хорошее жилье — это остановиться в меблированном отеле и там нанять комнаты посуточно, пока они не смогут осмотреться и выбрать то, что им нравится.

Что касается меня, то я предпочитаю тишину частного жилья суете общественного отеля, и, как я уже упоминал, моим постоянным ресурсом в таких случаях были «Petites Affiches». Если вы отправитесь в офис, где публикуется этот ежедневный рекламный листок, и просмотрите подшивку, десять против одного, что вы немедленно найдете апартаменты по своему желанию.

Одинокий мужчина может теперь с комфортом разместиться здесь, в частном доме с porte-cochère (воротами для экипажей), за 5–8 луидоров в месяц; а небольшая семья может быть хорошо устроена в этом отношении за 12–16 луидоров. Более многочисленная компания, требующая больше места, может получить отличные апартаменты от 20 луидоров в месяц и выше, в зависимости от расположения, удобств, вкуса и состояния мебели и других обстоятельств. Чтобы предотвратить последующее недопонимание, я всегда рекомендовал бы письменное соглашение.

Англичане до сих пор платили дороже, чем другие иностранцы, за все, что им нужно в Париже, потому что они обычно полагаются на своих слуг и считают ниже своего достоинства вникать в те вопросы, которые связаны с их собственным комфортом. Но «Milords Anglais» (английские милорды) теперь полностью затмеваются русскими графами, которые дают два луидора там, где англичане предлагают один. Расходы человека здесь, как и везде, существенно зависят от хорошего управления, без которого легкомысленный человек тратит вдвое больше, чем более рассудительный; и в то время как первый получает не более чем обычные удобства жизни, второй наслаждается всеми ее излишествами.

Что касается удовольствий стола, мне мало что можно добавить к тому, что я уже сказал на эту тему, говоря о рестораторах. Если вы решите стать пансионером, вы можете подписаться в «Hôtel du Cirque» на улице де ла Луа и каждый день сидеть в хорошей компании примерно за семь луидоров в месяц; и есть весьма респектабельные частные дома, где вы можете, будучи однажды представленным, очень хорошо пообедать за пять ливров; но во всех этих местах вы обязательно встретите англичан или американцев; и следствием этого является то, что вы вечно говорите на своем родном языке, что является существенным возражением для тех, кто стремится совершенствоваться во французском языке. Для человека, который привозит свою семью в Париж и проживает в частных апартаментах, возможно, было бы более целесообразно нанять повара и жить «à l'Anglaise» (по-английски) или «à la Française» (по-французски), в зависимости от его прихоти.

Никакие удобства не были так улучшены в Париже после революции, как

НАЕМНЫЕ И ИЗВОЗЧИЧЬИ ЭКИПАЖИ.

Раньше «remises», или наемные экипажи, были значительно хуже тех, что используются в наши дни; а старые «fiacres», или извозчичьи кареты, были позорными. Сами экипажи были грязными; лошади — жалкие; а кучера в лохмотьях больше походили на нищих, чем на водителей.

Теперь не только хорошие извозчичьи кареты, но и колесницы, и кабриолеты также фигурируют здесь на стоянках; и многие из них имеют вид настолько достойный, что их можно было бы даже принять за частные французские экипажи. Регулярная установленная плата за все эти транспортные средства составляет в настоящее время 30 су за поездку и столько же за каждый час после первого, который установлен в 40 су. В 1789 году она составляла не более 24. За 30 су вы можете проехать из одного конца Парижа в другой, при условии, что вы не останавливаетесь по пути; ибо каждая добровольная остановка считается за поездку. Однако, если вам далеко ехать, лучше договориться платить 40 су в час, и тогда вы не встретите никаких возражений. С полуночи до шести часов утра плата удваивается.

Нынешняя стоимость наемного экипажа с хорошей парой лошадей (включая кучера, которому всегда платит владелец экипажа) варьируется от 22 до 24 луидоров в месяц, в зависимости от цены на фураж. Если вы используете свой собственный экипаж, наем лошадей и кучера обойдется вам от 12 до 15 луидоров, что в 1789 году было ценой наемного экипажа, включая все расходы.

При старом режиме не было стоянок кабриолетов. Эти экипажи очень удобны для людей, спешащих по делам; но надо признаться, что они доставляют немалое беспокойство пешеходам. В этом Людовик XV был настолько убежден, что заявил: если бы он был министром полиции, он не допустил бы никаких кабриолетов в Париже. Он считал этот запрет ниже своего собственного величия. Чтобы в некоторой степени предотвратить опасность, возникающую как из-за отсутствия тротуаров, так и из-за безрассудной быстроты, с которой эти экипажи нередко управляются, теперь законом установлено, что шея каждой лошади в кабриолете должна быть снабжена колокольчиками, а экипаж — двумя фонарями, зажженными после наступления темноты; однако, несмотря на эти меры предосторожности и строгость, которую полиция проявляет к тем, кто нарушает указ, серьезные несчастные случаи иногда случаются.

До революции «gare! gare!» (берегись! берегись!) было единственным предупреждением, даваемым здесь пешеходам. Хозяин в своем кабриолете сначала переезжал человека, слуга позади кричал «gare!», а искалеченный пешеход оставался подниматься снова, как мог. Такая грубая халатность теперь встречает должное наказание.

На судебном процессе, который состоялся здесь на днях, кучер кабриолета был приговорен к трем месяцам тюремного заключения в исправительном доме и к штрафу в 100 франков за нанесение увечий возчику. У лошади не было колокольчиков, как предписано законом; и владелец кабриолета был, кроме того, приговорен совместно с кучером к выплате компенсации в размере 3000 франков раненому возчику, как граждански ответственный за поведение своего слуги.

Несмотря на опасность ходьбы по улицам Парижа, такие французские женщины, которые привыкли ходить пешком, пересекают самые оживленные магистрали в самую грязную погоду, демонстрируя при этом удивленному взору забрызганных грязью иностранцев хорошо очерченную ножку, грациозную походку и безупречные чулки.

Если вы прибываете в Париж без слуги или (что почти одно и то же) если вы привозите с собой человека, не знающего французского языка, вы можете быть мгновенно обеспечены одним или несколькими домашними слугами под названием

VALETS-DE-PLACE (ГИДЫ-ПЕРЕВОДЧИКИ).

Как и все остальное здесь, заработная плата этих наемных слуг увеличилась. Раньше их жалованье составляло 30 или 40 су в день: теперь они просят 4 франка; но если вы намерены провести здесь несколько недель, они будут рады служить вам за 3. Некоторые из них очень умны; другие — очень глупы. Большинство из них — шпионы полиции; но, поскольку англичанину в Париже нечего скрывать, какое значение имеет, следят ли за его шагами его собственный «valet-de-place» или какой-либо другой шпион? Обычно они облагают данью всех торговцев, которыми вы пользуетесь; и таким образом трактирщик, владелец экипажа и т. д. способствуют увеличению их прибыли. Однако, если они немного обворовывают вас сами, они заботятся о том, чтобы вы не подвергались слишком большому обману со стороны других. — Перейдем к нескольким

ОБЩИМ ЗАМЕЧАНИЯМ.

Посещая французскую столицу, многие англичане впадают в ошибку. Они воображают, что несколько рекомендательных писем станут средством получения доступа в другие дома, помимо тех, кому эти письма адресованы. Но по прибытии в Париж они обнаружат, что ошибались. Дома великих людей труднодоступны, а дома вторичного класса открываются едва ли легче, чем до революции. Если должное внимание уделяется всем письмам, которые приносит иностранец, он может быть удовлетворен; хотя лица, которым он рекомендован, редко думают о том, чтобы взять его в резиденцию кого-либо из своих друзей. Поэтому английский путешественник, который желает много общаться во французском обществе, должен запастись как можно большим количеством рекомендательных писем; если, конечно, у него нет знаменитого имени, которое во всех странах является лучшим представлением; ибо любопытство побуждает высшие классы видеть и изучать человека, который его носит. Двери каждого дома будут открыты для него, когда они закрыты для других иностранцев, и он может вскоре установить близость в первых кругах. Тем, кто не обладает этим преимуществом, француз может быть склонен предложить обед или два, возможно, и нанести несколько формальных визитов. Он будет обещать больше, чем выполнит. Одним словом, он будет вежлив, но не близок и дружелюбен.

Англичанин, находящийся в таком положении, обнаружив, что он не продвигается вперед и к нему относятся с некоторой церемонностью, вероятно, будет искать другую компанию, обедать у рестораторов, посещать зрелища и навещать куртизанок: ибо такова была жизнь, которую наши соотечественники в целом вели в Париже до революции. Общественные развлечения могут, возможно, восполнить ему недостаток частного общества. Поскольку из-за их поразительного количества их можно варьировать без конца, он может ухитриться проводить свои вечера. Его утра будут, конечно, поначалу заняты посещением общественных достопримечательностей; но после того, как он неоднократно осмотрит эти места притяжения, он потерпит неудачу в том, что должно быть главной целью заграничного путешествия, и вернется домой, не приобретя компетентного знания нравов страны. Поэтому он должен беречь надлежащие французские знакомства и поддерживать постоянное общение с ними, иначе он рискует оказаться изолированным. Если недомогание прикует его к дому на несколько дней, каждый, кому он был рекомендован, будет полагать, что он уехал, о нем больше не будут думать; скука овладеет им, и, проклиная Францию, он пожелает благополучно оказаться на берегу Старой Англии.

Если это так с англичанином, который привозит письма в Париж, каково должно быть положение того, кто посещает эту столицу, будучи совершенно не обеспеченным в этом отношении? Банкир, на которого у него есть аккредитив, может пригласить его на обед, на котором собраны двадцать человек, для всех из которых он совершенно чужой. Без друзей, без знакомых он окажется как человек, упавший с небес, среди шести или семисот тысяч человек, едущих или идущих по своим делам или удовольствиям. Из-за отсутствия надлежащей нити, чтобы направить его, он постоянно находится в опасности попасть в самую отвратительную компанию; и искушения к удовольствиям настолько многочисленны и так заманчивы в этом веселом городе, что требуется больше стойкости, чем выпадает на долю многих, чтобы противостоять им. Следовательно, непутешествовавший иностранец не может быть слишком осторожен в Париже; ибо потребуется все напряжение его благоразумия и проницательности, чтобы избежать того, чтобы быть обманутым и одураченным. Прежде всего, он должен избегать тех вкрадчивых и тонких персонажей, которые, будучи искусными в применении той восхитительной эссенции, которая так сладко смешивается с кровью, всегда готовы показать ему достопримечательности и ввести его в кружки, которые они представят как респектабельные и в которых хозяйка дома и ее дочери, вероятно, сговорятся облегчить его карман, а впоследствии посмеяться над его доверчивостью.

Что касается приема, который англичане могут ожидать здесь после ратификации окончательного договора (если мне позволено судить по личному опыту и наблюдению), я думаю, что он в значительной степени будет зависеть от них самих. Поэтому, если кто-либо из наших соотечественников пожалуется на то, что с ним здесь обращаются с меньшим вниманием, чем до революции, это при беспристрастном расследовании окажется их собственной виной. Существенная разница будет заключаться в уважении, оказываемом человеку, не, как прежде, пропорционально его деньгам, а его социальной ценности. Французы теперь, кажется, делают различие только между индивидами, а не между нациями. Откуда следует, что «cæteris paribus» (при прочих равных условиях) иностранец, который обладает наибольшим талантом быть приятным в обществе, будет здесь наиболее желанным. Не то чтобы, в общем, они будут проявлять большее снисхождение к англичанину и будут склонны не замечать в нем то, что они сочли бы крайне непростительным в иностранце любой другой страны.

В таких случаях их самое обычное восклицание: «Les Anglais sont des gens bien extraordinaires! Ma foi! ils sont inconcevables!» (Англичане — люди весьма необыкновенные! Ей-богу! они непостижимы!). И, действительно, многие англичане, кажется, гордятся тем, что оправдывают эту идею, и удивляют местных жителей эксцентричностью своего поведения. Но эти оригиналы должны помнить, что то, что может быть терпимо в человеке с выдающимся талантом, смешно, если не презренно, в том, кто не отличается такой претензией; и что, выставляя таким образом свои нелепости на глаза иностранной нации, они оставляют после себя впечатление, которое действует как реальный вред в отношении их более рациональных соотечественников. Еще одно обстоятельство заслуживает не меньшего порицания.

В своей первой попытке заграничного путешествия наши британские юноши обычно привозят с собой слишком большую долю национального предубеждения и самомнения. Привыкнув дома подавлять все вокруг весом своего кошелька, они слишком склонны воображать, что с помощью обильного запаса золота они могут господствовать на континенте, от Неаполя до Петербурга; и что расточительная трата денег заменяет необходимость соблюдения установленных форм и правил. Вместо того чтобы подавать свои заявления и запросы надлежащим образом, чтобы требовать должного внимания, они чаще требуют как право то, что они должны были бы скорее получить как одолжение. Обнаружив себя разочарованными в своих тщетных выводах, они ожесточаются; и, будучи слишком гордыми, чтобы отказаться от своей ошибки или даже соблюдать благоразумное молчание, они раздают свою дерзость и оскорбления пропорционально количеству гиней, которые они могут растратить. Конечно, они не могут не смотреть на специфические привычки и обычаи всех иностранных наций предвзятым взглядом, никогда не размышляя о том, что в большинстве стран можно найти, в моральном или физическом смысле, преимущества и недостатки, в которых другие испытывают недостаток. «Le POUR et le CONTRE» (за и против), как отмечает известный путешественник, «se trouvent en chaque nation» (находятся в каждой нации). Главное, чего не хватает, — это приобрести в путешествии знание этого «POUR et CONTRE», которое, освобождая нас от наших предрассудков, учит нас взаимной терпимости — ибо из всех видов тирании та, которая осуществляется над вещами, безразличными сами по себе, является самой невыносимой. Отсюда менее трудно лишить нацию ее законов, чем изменить ее привычки.

Сноска 1: Когда ассигнаты были в обращении, одна поездка на фиакре иногда стоила 600 ливров, что составляло 10 ливров в минуту. Но это не покажется необычным, если знать, что обесценивание этой бумажной валюты было таково, что в одно время 18 000 ливров в ассигнатах можно было получить за один золотой луидор. Вернуться к тексту

Сноска 2: Кабриолет — это своего рода одноконная коляска с жестким верхом, закрытая спереди деревянным щитком вместо кожаного. Позади есть место для лакея. Вернуться к тексту

ПИСЬМО LXXXVII

Париж, 31 марта 1802 г.

Если я не ошибаюсь, я ответил на большинство вопросов, содержащихся в ваших письмах; теперь я отвечу вам по поводу

РАЗВОДА.

Количество разведенных женщин, которых можно встретить здесь, особенно среди более обеспеченных классов, превышает любые умеренные расчеты. Ничто не может более ясно продемонстрировать необходимость возведения некоторой дамбы против потока безнравственности, который почти затопил эту столицу и грозит распространиться на все департаменты.

До революции предполагалось, что нерасторжимость брака во Франции в очень большой степени способствует прелюбодеянию: обет нарушался, потому что узел нельзя было развязать. В настоящее время разводы получить так легко, что мужчине или женщине, уставшим друг от друга, достаточно сослаться на «несовместимость характеров», чтобы вынуть шею из брачной петли. Короче говоря, некоторые люди здесь меняют супруга с таким же равнодушием, как и свое белье. Таким образом, две крайности соприкасаются; и каждая из них оказалась одинаково пагубной для морали.

Прежде, если француз следил за своей женой, его считали ревнивцем и осуждали. Если же он вел себя иначе, а она оказывалась неверной, его высмеивали. Нередко молодая девица, вышедшая из монастырских стен, где ее, возможно, держали взаперти, чтобы ее свежесть не затмила увядающую красоту матери, и которая казалась робкой, застенчивой и неуверенной в себе, едва выйдя замуж за человека определенного круга, тут же превращалась в метеор расточительности и распутства. Такая жена не думала ни о чем, кроме удовлетворения собственных желаний, ибо считала само собой разумеющимся, что все семейные заботы должны по праву ложиться на плечи мужа. Лишь бы она могла найти средства для удовлетворения своего вкуса к нарядам и блистать в высшем свете, никакие другие дела не тревожили ее воображение. Если поначалу у нее хватало решимости противостоять заразительному примеру и не заводить сердечного друга, чтобы облегчить бремя супружеских уз, она редко в конечном итоге не следовала моде дня и не начинала посещать игорный стол, где ее добродетель приносилась в жертву ради уплаты карточных долгов.

Но что могут привести в свое оправдание эти мнимые республиканцы? У них нет монастырей, чтобы приобщать юных девушек к искусству притворства; нет развратного двора, чтобы своим примером развращать колеблющиеся принципы слабой части пола или подтачивать более твердые убеждения тех, чей ум более стоек; нет у них и дружелюбных, сочувствующих духовников, чтобы, так сказать, стереть губкой прегрешения, скрытые в укромном уголке сердца. Нет: каждый предоставлен самому себе, чтобы сводить счеты с небесами. И все же распущенность, царящая ныне в Париже, способна произвести глубокое впечатление даже на людей, наименее склонных к размышлениям.

Il matrimonio, гласит итальянская пословица, è un paradiso o un inferno. В самом деле, ничто не может сравниться со счастьем супружеской пары, объединенной симпатией. Для них брак — это поистине земной рай. Но что может быть ужаснее обратного, то есть двух существ, проклинающих роковой час, который соединил их узами брака? Это сущий ад на земле; ибо, конечно, никакое наказание не может превзойти участь быть осужденным проводить свои дни с объектом своей ненависти.

Если нерасторжимость брака во Франции прежде приводила к столь дурным последствиям, то теперь, когда брачные узы можно расторгнуть с такой легкостью, не может больше существовать прежнего оправдания для прелюбодеяния. Является ли тогда это накопление порока в меньшей степени следствием самого института развода, чем следствием непродуманного закона, посредством которого он был впервые введен?

Закон о разводе, как я выяснил, был спроектирован в 1790 году под эгидой последнего герцога Орлеанского, который, совершенно не заботясь о благе государства, желал революционизировать все исключительно ради своего личного интереса. Его целью было избавиться от жены, женщины строгой добродетели. Этот закон был принят 20 сентября 1792 года без какого-либо обсуждения. 8 нивоза и 4 флореаля II года (29 декабря 1794 года и 24 апреля 1795 года) Конвент принял дополнительные законы, все из которых были направлены на поощрение необузданности страстей. Таким образом, дверь для распущенности и разврата была открыта еще шире. Согласно этим законам, шестимесячного отсутствия достаточно для получения развода, и после соблюдения определенных формальностей любая из сторон может заключить новый брак.

Нетрудно представить, сколько горячих, распутных, беспринципных людей обоего пола воспользовались такими законами, чтобы удовлетворить свои необузданные страсти, свою обиду, свою алчность или свое честолюбие. Клятвами, людьми или собственностью в этих случаях мало дорожат. Если распутник обнаруживает, что не может обладать объектом своих желаний на иных условиях, он, подобно сэру Джону Бруту в пьесе, женится на ней, чтобы лечь с ней в постель, а через несколько дней подает на развод. Мне здесь показывали одного такого Ловеласа, который за короткий промежуток времени был женат не менее чем на шести разных женщинах.

«Развод, — говорит один рассудительный французский писатель, — это разлучение, необходимость которого должна быть подкреплена неоспоримыми доказательствами; в противном случае это не что иное, как узаконенный скандал».

Французы часто желают уподобиться римлянам, а римские законы санкционировали развод. Давайте же рассмотрим, насколько сравнение может быть оправдано в этом отношении.

«Среди римлян, — продолжает он, — первым, кто воспользовался этой привилегией, был Спурий Карвилий, потому что его жена была бесплодна. Вторым разводом был развод К. Сульпиция, потому что его жена вышла на улицу с непокрытыми волосами и без вуали на голове. К. Антистий развелся из-за того, что увидел, как его жена разговаривает с особой своего пола, которая считалась распущенной в своем поведении; а Семпроний — потому что его жена ходила смотреть на публичные зрелища, не поставив его в известность. Эти различные разводы произошли примерно через сто лет после основания Рима. После этого римляне более пятисот лет не давали ни одного примера развода. Тогда они были нравственны и добродетельны. Но, наконец, роскошь, этот бич обществ, развратила их сердца; и разводы стали настолько частыми, что многие женщины считали свой возраст по количеству своих мужей». К этому он мог бы добавить, что несколько римских дам знатного происхождения настолько утратили всякое чувство стыда, что публично вносили свои имена в списки лицензированных проституток.

«Брак, — заключает он, — вскоре стал не чем иным, как объектом торговли и спекуляции; а развод — молчаливым разрешением на распутство. Можно ли считать развод среди французов чем-то иным, если вспомнить, что этот институт, который, казалось, должен был укрепить супружеские узы, вернув их к состоянию естественной свободы, из-за злоупотребления им теперь является лишь средством постыдной торговли, в которой более хитрый из двоих разоряет другого, короче говоря, еще одним барьером меньше против вторжения безнравственности?»

Вот и все мнение уважаемого французского писателя о последствиях этих законов: давайте теперь попытаемся проиллюстрировать это несколькими примерами.

Молодая леди, соблазненная женатым мужчиной, забеременела. Она была из почтенной семьи: он был богат и ощущал последствия этого события. Что было делать? Он идет к одному из своих друзей, о котором знал, что тот не обременен излишней деликатностью, и предлагает ему жениться на этой молодой особе за определенную сумму денег. Друг соглашается, и остается только уладить условия. Они торгуются некоторое время: наконец, договариваются на 10 000 франков (около 410 фунтов стерлингов). Брак заключен, дама разрешается от бремени, ребенок умирает, и джентльмен подает на развод. Все это было совершено за шесть месяцев. Поскольку такие возможности отнюдь не редки, он, вероятно, может в течение года встретить еще одну подобную: таким образом, должность жениха превращается в прибыльное занятие. Ниже приводится еще один пример этой печальной истины, но иного рода.

Мужчина лет тридцати двух, статный и с весьма приятным лицом, был три месяца женат на молодой женщине необычайной красоты. Она любила его, даже почти боготворила. Каждый мог бы сделать вывод, что они самая счастливая пара в Париже; и, по правде говоря, до сих пор ни одно облако не омрачало безмятежности их союза. Однажды, когда молодая жена сидела за столом с мужем, предаваясь выражению счастья, которым она наслаждалась, вошел судебный пристав и вручил ей бумагу. Она прочитала ее. Что бы это могло быть, как не повестка на развод? Сначала она приняла это за шутку: но муж вскоре убедил ее, что нет ничего серьезнее. Он заверил ее, что этот шаг обеспечит ее состояние, да и его тоже, если она согласится на предложение, которое он хочет ей сделать. «Ты знаешь, — сказал он, — богатую и уродливую мадам С----: у нее 30 000 франков годового дохода (около 1250 фунтов стерлингов); она обеспечит мне половину своего имущества, при условии, что я женюсь на ней. Я предлагаю тебе треть, если, охотно согласившись на наш развод, ты позволишь мне видеться с тобой как с подругой». Такое предложение шокировало ее в тот момент; но неделя размышлений привела к перемене в ее чувствах; и дело было завершено. O tempora! O mores!

Но хотя многие состоящие в браке лица все еще продолжают разрывать свои цепи, кажется, что число разводов постепенно уменьшается; и если правительству удастся внести в закон по этому вопросу необходимые изменения, конечно, они станут гораздо менее частыми.

Каждый законодатель должен осознавать, до какой степени пьесы способны влиять на мнение нации и каким мощным пружинным механизмом они являются для воздействия на чувства. Почему же тогда театральные представления здесь не регулируются таким образом, чтобы сцена могла способствовать улучшению нравов? Вместо этого в большинстве французских комедий муж обычно выставляется посмешищем, и весь сюжет часто заключается в том, что его перехитрил какой-нибудь самодовольный щеголь. Брак, короче говоря, постоянно высмеивается в такой живой, сатирической манере, что это приводит в восторг девять десятых аудитории.

Этот обычай был также введен на нашей сцене во времена правления Карла II; и, как мне рассказывали, еще несколько лет назад было так же принято играть «Лондонских рогоносцев» в день лорд-мэра, как сейчас принято давать представление «Джорджа Барнвелла» во время пасхальных праздников. И все же, что представляет собой эта практика изображения рогоносца в смешном свете, как не оправдание прелюбодеяния, словно это призвано научить женщин тому, что их прелести созданы не для обладания одним мужчиной? Увы! Слишком верно, что некоторым французским красавицам не нужно поощрение к неверности: слишком скоро всякие угрызения совести подавляются в их груди; и тогда они бросают вызов не только скромности, но и приличиям. Ce n'est que le premier pas qui coute; или, как та же мысль полнее выражена нашим великим поэтом-моралистом:

«Порок — чудовище с таким ужасным видом, что, чтобы его возненавидеть, достаточно лишь увидеть его; но, видя его слишком часто, мы привыкаем к его лицу, сначала терпим, затем жалеем, а потом принимаем».

Однако в обоих приведенных мною случаях вина была полностью на стороне мужчин; и, в общем, я полагаю, так будет всегда. В самом деле, наш пол в Париже громко прибегает к взаимным обвинениям; они винят женщин, чтобы оправдать свои собственные беспорядочные связи, которые почти не знают границ.

По поводу законопроекта о разводе, внесенного не так давно в Палату общин, вы, возможно, помните, что над одним членом парламента посмеялись за его утверждение, что если мужчины ожидают, что женщины исправятся, они должны начать с исправления самих себя. Что касается меня, то я считаю эту мысль совершенно справедливой. Неверность со стороны женщины, несомненно, более вредна для общества, чем подобный проступок со стороны мужчины; однако разумно ли полагать, что женщины настолько свободны от человеческих слабостей, чтобы хранить свое целомудрие нетронутым, когда мужчины подают им столь дурной пример?

ПИСЬМО LXXXVIII.

Paris, April 3, 1802.

Обстоятельства наконец сложились так, что меня отзывают в Англию, и, поскольку это, вероятно, будет последнее письмо, которое вы получите от меня, прежде чем я буду иметь удовольствие пожать вам руку, я посвящу его разным темам и, не придерживаясь какого-либо особого порядка, буду говорить о них наугад, как только они придут мне на ум.

Человек, чье измученное лицо и истощенное тело требовали гроша от любого, у кого был грош, чтобы подать, стоял у ворот как раз в тот момент, когда я входил. Воспоминание о его печальной истории свежо в моей памяти, поэтому я начну с

НИЩИХ.

Несмотря на бедствия, которые неизбежно порождают все великие политические потрясения, улицы Парижа в наши дни не представляют собой той огромной толпы нищих, покрытых лохмотьями и паразитами, которыми они были наводнены прежде. Это следует приписать частичному принятию мер по трудоустройству бедных; и, несомненно, когда здесь будут созданы приюты согласно спасительным планам, введенным в Баварии графом Румфордом, нищенство будет постепенно искоренено.

Но если число нищих в Париже уменьшилось, то этого нельзя сказать о

ЛОМБАРДАХ.

Они, кажется, размножились пропорционально увеличению числа возможностей для азартных игр в лотерею, то есть в соотношении 21 к 2.[1]

Прежде, помимо государственного учреждения под названием Mont de Piété, в разных частях города были назначены комиссары для приема залогов и выдачи авансов под них до того, как они будут помещены в это грандиозное хранилище. Там деньги выдавались под 10 процентов годовых; и если заложенная вещь не выкупалась к определенному сроку, она продавалась с публичного аукциона, и после вычета основной суммы и процентов излишек выплачивался владельцу квитанции. Таким образом, нечестивые проекты ростовщичества были сорваны; и богатые, так же как и бедные, ходили занимать деньги в Mont de Piété. Чтобы получить сумму для уплаты карточного долга, герцогиня закладывала здесь свои бриллиантовые серьги; в то время как прачка снимала с себя нижнюю юбку и закладывала ее, чтобы утолить голод.

В настоящий момент Mont de Piété все еще существует; но, несомненно, по другому плану; ибо Париж изобилует Maisons de prêt. Накануне определенных дней каждого месяца, когда наступают сроки оплаты векселей лавочников, они закладывают здесь вещи, чтобы получить средства для выполнения своих платежей. Но толпа заемщиков наиболее велика в дни, непосредственно предшествующие тем, когда проводится парижская лотерея; торговцы, рыночные торговки, носильщики, продавцы фруктов и несчастные женщины тогда закладывают свою одежду в этих логовах алчности, чтобы приобрести долю билета, цена которого установлена настолько низкой, что доступна беднейшим слоям населения.

Лотерея заканчивается, и до следующего тиража эти люди больше не думают о своих вещах, если только они не угадали два или три выигрышных номера; и таким образом они проигрывают почти все, что им принадлежит, вплоть до одежды на их спине. Это настолько верно, что, насколько я понимаю, в Париже совсем не редкость, когда кипридская нимфа отправляет свое последнее платье в ближайший ломбард, чтобы иметь шанс на выигрыш в лотерее, и лежит в постели, пока не получит средства на покупку другого. И это далеко не самая худшая часть истории.

Слишком доверчивые последователи Фортуны, обнаружив, что все их надежды на успех рухнули, часто ищут прекращения своих страданий в самоубийстве: и человек, заслуживающий доверия, который взял за правило посещать морг почти ежедневно, заверил меня, что всегда узнавал, когда только что проводилась лотерея, по увеличенному числу выставленных там трупов людей, покончивших с собой.

Это факты, шокирующие для рассказа; но если законодатели будут поощрять азартные игры, будь то лотереи или любым другим образом, таковы последствия, которых следует ожидать.

Еще один предмет, который чудовищно размножился в Париже после революции, состоит из

ГАЗЕТ.

В 1789 году единственными ежедневными газетами, находившимися здесь в обращении, были Journal de Paris и Petites Affiches; ибо Gazette de France выходила только дважды в неделю. С того периода эти эфемерные произведения увеличивались так быстро, что под общим названием Journaux во Франции появилось более шести тысяч изданий с разными названиями, пятьсот из которых публиковались в Париже.

В настоящее время здесь большое разнообразие ежедневных газет. Наиболее выдающиеся из них хорошо известны в Англии; такие как Moniteur, единственная официальная газета, тираж которой, как говорят, составляет 20 000 экземпляров в день; Journal de Paris — 16 000; Publiciste — 14 000; Journal des Débats — 12 000; Journal des Défenseurs de la Patrie — 10 000; и Clé du Cabinet — 6 000. Продажи остальных сравнительно ничтожны, за исключением Petites Affiches, число которых ежедневно продается свыше 30 000.

В дополнение к журналам, которые я упоминал в своем письме от 16 декабря прошлого года, наиболее уважаемыми являются Magazin Encyclopédique, редактируемый Милленом, Annales de Chimie, Journal des Arts, Journal Polytechnique, Journal des Mines, Journal général des Inventions et des Découvertes и т. д. Я останавливаюсь здесь, потому что было бы бесполезно пытаться отправить вам полный список всех французских периодических изданий, так как в приливах и отливах этого литературного океана нельзя ожидать, что такой список долго сохранит свою точность.

Среди удобств, которыми этот город обладает в завидной степени и в большом изобилии, есть

БАНИ.

Парижские бани всех видов по-прежнему сохраняют свое прежнее превосходство. Самые элегантные — это Bains Chinois на северных бульварах, где за три франка вы можете насладиться удовольствием купания почти с такой же роскошью, как азиатский монарх. Рядом с Темплом и в Vauxhall d'Été, также на старых бульварах, есть бани, где у вас есть преимущество прогуляться по саду после купания.

На Сене есть несколько плавучих бань, наиболее примечательными из которых являются Bains Vigier у подножия Пон-Насьональ. Судно, в котором они находятся, имеет более 200 футов в длину и около 60 в ширину и представляет собой два яруса бань, составляющих на обеих палубах 140 штук. Оно разделено посередине большой прозрачной стеклянной пластиной, которая позволяет глазу охватить всю его протяженность; одна половина предназначена для мужчин, другая — для женщин. На каждой палубе есть галереи шириной девять футов, украшенные с большим архитектурным вкусом. На внешней части судна находится променад, украшенный вечнозелеными растениями, апельсиновыми и розовыми деревьями, жасминами и другими ароматными растениями. С помощью гидравлической машины, приводимой в действие двумя лошадьми на соседней барже, резервуары можно опорожнить и снова наполнить менее чем за час.

Bains Vigier очень посещаемы, как вы можете предположить по их ежедневному потреблению двух кордов дров в качестве топлива. Теплые ванны, температуры крови, в настоящее время повсеместно используются французскими дамами, и, по-видимому, с немалой пользой. Цена одной такой ванны составляет не более 30 су, включая белье и т. д.

Если вы хотите научиться плавать, вы можете получить уроки здесь, в этом необходимом искусстве, или просто взглянуть на тех, кто его осваивает, в

ШКОЛЕ ПЛАВАНИЯ.

Сена — это школа, где даются уроки, и полиция следит за тем, чтобы ученики не нарушали законы приличия.

Несомненно, что еще в 1684 году в Лондоне предлагались способы передачи сигналов на большое расстояние за очень короткий промежуток времени, и что к концу семнадцатого века член Академии наук провел под Парижем несколько тщательных экспериментов на ту же тему. Доклад, зачитанный в Королевском обществе Лондона, и детали экспериментов, проведенных во Франции, по-видимому, предполагают почти те же средства, что и те, которые сейчас применяются обеими нациями в отношении

ТЕЛЕГРАФОВ.

Конструкция тех, что во Франции, отличается от наших тем, что состоит из одного главного столба и двух рычагов, подвижных на концах. В Париже их четыре; один на Лувре, который соответствует Лиллю; другой на площади Согласия — с Брестом; третий на одной из башен церкви Сен-Сюльпис — со Страсбургом; и четвертый на другой башне той же церкви, который должен был доходить до Ниццы, но пока доведен только до Дижона. В Лилль, который находится в 120 лье от Парижа, и обратно информация передается и получается за шесть минут: три на вопрос и три на ответ.

И все же, как бы быстро ни казалось это общение, несомненно, что телеграфный язык можно сократить, сохранив эти машины в их нынешнем состоянии, но в то же время придав каждому из знаков большую долю идеи, не внося ничего расплывчатого в значение.

Независимо от общественных достопримечательностей, которые я описал, Париж содержит несколько

ЧАСТНЫХ КОЛЛЕКЦИЙ.

Среди них наиболее заслуживающими внимания являются:

Кабинет естественной истории Адансона, улица Виктуар.

Кабинет моделей и рисунков Касаса, улица Сены, предместье Сен-Жермен.

Кабинет физики Шарля, Национальный дворец наук и искусств.

Кабинет рисунков и т. д. Денона, отель Буйон, улица Ж. Ж. Руссо.

Кабинет моделей античных памятников Фуке, улица Лилль, предместье Сен-Жермен.

Кабинет механики Опуа.

Кабинет анатомии Сюэ, улица Люксембург.

Кабинет древностей Терсана, монастырь Сент-Оноре.

Кабинет птиц и т. д. Вальяна, улица Сепулькр, предместье Сен-Жермен.

Кабинет редкостей Ван-Оррена, улица Сен-Доминик, предместье Сен-Жермен.

Я должен заметить, что для посещения этих ученых мужей, не доставляя им неудобств, целесообразно либо получить рекомендацию, либо отправить им записку с просьбой о разрешении осмотреть их кабинет. Это замечание справедливо в отношении всего, что не является публичным.

Если вы любите осматривать любопытное огнестрельное оружие, вам следует осмотреть склад оружия г-на Буте на улице Луа, чья мануфактура находится в Версале, а также нанести визит г-ну Ренье в Центральном артиллерийском депо на улице Университет, который является очень изобретательным механиком и покажет вам несколько любопытных предметов собственного изобретения, таких как динамометр, с помощью которого вы можете определить и сравнить относительную силу людей, а также лошадей и тяглового скота, а также судить о сопротивлении машин и оценить движущую силу, которую вы хотите к ним приложить; потамометр, с помощью которого вы можете определить силу бегущих потоков и измерить течение рек. Г-н Ренье также изобрел различные виды замков и навесных замков, которые невозможно вскрыть; а также несколько любопытных пистолетов и т. д.

Я, как вы заметите, строго ограничил себя пределами столицы, потому что ожидаю, что мое отсутствие из нее будет недолгим; и в своей следующей поездке во Францию я намерен не только указать на те объекты, которые, возможно, сейчас упустил, но и описать те, что наиболее достойны внимания в окрестностях Парижа.

Если я не рассказал вам обо всех метаморфозах, вызванных здесь революцией, то это потому, что многие из них не несут на себе печати новизны. Если биржа в Париже теперь находится в бывшей церкви Пети-Пер, разве мы в Бостоне, в Новой Англии, не превращали молитвенные дома и церкви в школы верховой езды и казармы?

Поскольку кладбище Невинных, которое существовало в центре Парижа более восьми столетий и приняло останки по меньшей мере десяти миллионов человеческих существ, было еще до революции превращено в рыночную площадь; так и знаменитое место, где стоял монастырь якобинцев на улице Сент-Оноре и откуда исходили законы более кровавые, чем законы Драконта, теперь вот-вот будет приспособлено для подобного назначения. Кладбище Сен-Сюльпис превращено в Ренелаг. Над входом написано большими буквами, окруженными розами, «BAL DES ZÉPHYRS», а внизу вы читаете:

«Has ultra metas requiescunt Beatam spem expectantes».

А на самой двери:

«Expectances misericordiam Dei».

Я как раз собирался закончить словами «Прощайте, до встречи», когда был приятно удивлен получением вашего письма. Я рад узнать, что благодаря любезному вниманию г-на Мантелла из Дувра, чьи добрые услуги по этому и другим подобным случаям заслуживают моей самой искренней благодарности, вы получили все пакеты и книги, которые я адресовал вам во время моего нынешнего визита в Париж. Для меня также немалое удовольствие узнать, что моя переписка дала вам несколько тем для глубоких размышлений.

Как я говорил вам в то время, задача, которую вы передо мной поставили, была больше, чем я мог выполнить; и теперь вы должны быть слишком хорошо убеждены, что опасения по поводу моей неспособности были не беспочвенны. Возможно, человеку со здравым суждением нетрудно уловить и обрисовать общее развитие человеческого разума в течение определенного периода; но следовать последовательно, во всех их деталях, за разветвлениями искусств и наук — это труд, требующий гораздо больше знаний и опыта, чем я могу претендовать: и самолюбие никогда не ослепляло меня настолько, чтобы заставить предположить хоть на мгновение, что успех увенчает мои усилия.

Однако я думаю, что сказал достаточно, чтобы показать, что одним из поразительных эффектов революции стало то, что она сделала искусства и науки популярными во Франции. Она сделала общедоступными те доктрины, которые до тех пор были зарезервированы для первоклассных ученых и гениев. Арсеналы наук (если можно так выразиться) были заполнены; но не хватало солдат. Революция произвела их в значительном количестве; и, несмотря на все бедствия и зло, которые она вызвала, нельзя отрицать, что умы французов, восприимчивые к малейшей энергии, получили здесь мощный импульс, который подтолкнул их к великим и полезным идеям. Этот импульс поддерживался и продолжался благодаря грандиозным учреждениям народного просвещения, основанным в течение того памятного периода. Таким образом, в нескольких словах, вы одновременно владеете и причинами, и результатом прогресса человеческого разума в этой стране.

Вы, вероятно, удивлены, что я мог написать так много за столь короткий промежуток времени среди всех соблазнов французской столицы и разнообразия занятий, которые неизбежно должны были отвлекать мое внимание. Возможно также, вы думаете, что я мог бы меньше останавливаться на некоторых из моих наименее интересных деталей. Должен признаться, что я в некоторой степени подверг себя такому мнению; но, зная ваше желание приобрести всякого рода информацию, я приложил усилия, чтобы получить ее отовсюду. Собрать этот багаж было нелегкой задачей; сжать его было бы еще труднее, и, увы! передать его в эпистолярной форме было бы совершенно не в моих силах, если бы не помощь двух очень изобретательных художников, которые немало способствовали облегчению моего труда. Представившись мне вскоре после моего прибытия, один снабдил меня вечным пером, а другой — неисчерпаемой чернильницей.

Прощайте, мой добрый друг. Я получил паспорт в Англию. Мой багаж уже упакован. Завтра я посвящу церемонии визитов p. p. c., то есть pour prendre congé, моим парижским друзьям; а послезавтра (Deo volente) я скажу прощай «раю для женщин, чистилищу для мужчин и аду для лошадей».

Сноска 1: После революции парижская лотерея проводится три раза в месяц вместо двух; лотереи также были учреждены в главных городах Республики, а именно: Бордо, Лионе, Марселе, Руане, Страсбурге и Брюсселе. Офисы в столице предоставляют возможность играть во всех этих различных лотереях так же часто каждый месяц, как и в парижской. Вернуться к тексту

КОНЕЦ.

Новая организация Национального института, упомянутая в письме XLV этого тома, будет найдена среди вступительных материалов в томе I, непосредственно перед введением.