Примечание корректора:

Очевидные опечатки были исправлены. Непоследовательность в написании и расстановке дефисов в оригинальном документе сохранена.

Страница 266: Ocklawaha, возможно, следует читать как Okalewaha.

ПАЛЬМЕТТО-ЛИСТЬЯ

АВТОР:

ГАРРИЕТ БИЧЕР-СТОУ.

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ.

БОСТОН: ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖЕЙМСА Р. ОСГУДА И КОМПАНИИ (БЫВШИЕ TICKNOR & FIELDS И FIELDS, OSGOOD & CO.) 1873.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1873 году компанией JAMES R. OSGOOD & CO. в Бюро библиотекаря Конгресса в Вашингтоне.

Бостон: Стереотипное издание, отпечатано Rand, Avery & Co.

СОДЕРЖАНИЕ.

 PAGE.
Nobody's Dog1
A Flowery January in Florida16
The Wrong Side of the Tapestry26
A Letter To the Girls40
A Water-coach, and a Ride in It53
Picnicking up Julington69
Magnolia87
Yellow Jessamines97
"Florida for Invalids"116
Swamps and Orange-Trees137
Letter-Writing148
Magnolia Week161
Buying Land in Florida175
Our Experience in Crops185
May in Florida196
St. Augustine206
Our Neighbor Over the Way225
The Grand Tour up River247
Old Cudjo and the Angel267
The Laborers of the South279

КАРТА РЕКИ СЕНТ-ДЖОНС, ФЛОРИДА.

НИЧЕЙНАЯ СОБАКА.

О, вот он снова! Посмотрите на него! Чья это собака? Мы сидим вокруг небольшой палубной надстройки парохода, идущего из Саванны, в том вялом состоянии изнеможения, которое охватывает путешественников, когда, несмотря на ясное небо, синие небеса и спокойное, как зеркало, море, ощущается та мягкая, коварная, плавная зыбь, которую называют донной волной.

Читатель, вы помните ее? Из всех обманчивых демонов морских глубин эта гладкая, скользкая, плутовская донная волна — самая дьявольская. Потому что, видите ли, это подлый бесенок, коварный, нечестный, мошеннический плут, который лишает вас всей славы стойкости. Приятная на вид, максимально правдоподобная, она говорит вам: «В чем дело? О чем еще можно просить, когда небо такое ясное, море такое гладкое, а эти волны такие блестящие и спокойные? Как вам повезло, что у вас такое исключительно спокойное плавание!»

И все же посмотрите на круг бледных лиц, застывших в гримасе стойкости, на руки, решительно сжимающие лимоны, — на эти взгляды, полные невыразимого, подавленного отвращения и терпения. Эти люди страдают от морской болезни? О нет, конечно, нет! «Конечно, — говорит скользкий, правдоподобный демон, — эти люди не могут болеть в такую восхитительную погоду и при таком восхитительном, гладком море!»

Но вот подходит собака, медленно переходя от одного к другому, — самая несчастная и удрученная из всех возможных собак. Впрочем, не такая уж плохая на вид; не без признаков хорошей собачьей породы.

Мы говорим друг другу, вяло оценивая его стати: «Шерсть у него тонкая и кудрявая: у него мог бы быть прекрасный хвост, если бы он не висел в таком жалком унынии и отчаянии. Очевидно, это собака, которая видела лучшие дни, — собака, которая принадлежала кому-то и привыкла к ласке». Его длинный нос и большие, влажные, почти человеческие глаза напоминают о крови пастушьей собаки.

Он подходит, садится напротив и смотрит на вас жалким, тоскливым, пристальным взглядом, словно говоря: «О! Вы знаете, где ОН? И как я здесь оказался? — бедный, несчастный пес, каким я стал!» Он слабыми, неуверенными шагами подходит к рулевой рубке, нюхает брызги соленой воды, делает один лиз, останавливается, а затем снова тихо садится: ничего не выходит.

«Бедняга! Он хочет пить», — говорит кто-то; и профессор, хотя и не самый проворный из людей, осторожно спускается по трапу в каюту за стаканом воды, приносит его и ставит перед собакой. Она жадно выпивает все до капли, а затем, с доверчивым взглядом собаки, не отвыкшей от доброты, смотрит так, будто хотела бы еще. Кто-то другой из нашей компании наполняет стакан, и она выпивает и его.

«Надо же, бедняга, посмотрите, как он хотел пить!» «Интересно, чья это собака?» «Кто-нибудь должен позаботиться об этой собаке!» — такие комментарии звучат среди дам, которые начинают бросать ей кусочки печенья, и она жадно их хватает.

«Он еще и голоден. Только посмотрите, как он голоден! Никто не кормит эту собаку. Чья она?»

Один из стюардов, проходя мимо, замечает: «Эта собака страдает от морской болезни: вот в чем дело. Нельзя ее кормить, нельзя: будет ужасный результат».

Очевидно, какая-то бродячая собака, случайно попавшая на пароход — возможно, искала потерянного хозяина; и вот теперь она здесь, одна и покинутая. Ничья собака!

Одна из пассажирок, нежная светловолосая девушка, начинает гладить его жесткую, пыльную шерсть, которая, хотя и тонкая и могла бы блестеть при должном уходе, сейчас полна веток и соломинок. Некрасивое пятно смолы портит его шерсть с одного бока, что, по-видимому, беспокоит его: он время от времени бесцельно кусает его, а затем поднимает глаза с безнадежным, умоляющим взглядом, словно говоря: «Я знаю, что выгляжу ужасно, но я ничего не могу с этим поделать. Где ОН? И где я? И что все это значит?»

Но ласка светловолосой леди внушает ему новую идею. Он больше не будет «ничьей собакой»: он выберет себе хозяйку.

С этого момента он становится тенью светловолосой леди: он следует за ней повсюду, печальный, терпеливый, с опущенным хвостом и поникшей головой, как собака, не уверенная в своем положении, но смиренно решившая обрести хозяйку, если только собачья верность и настойчивость могут этого добиться. Она идет по палубе, а за ней — цок-цок, топ-топ — четыре маленькие лапки. Она останавливается — он останавливается и смотрит с тоской. Где бы и когда бы она ни села, он подходит и садится у ее ног, глядя на нее с невыразимой мольбой.

Стюарды, проходя через палубную надстройку, время от времени отвешивают ему профессиональный пинок; и он выскальзывает в одну дверь только для того, чтобы тихо обогнуть угол, войти в другую и снова улечься у ее ног. Ее спутники смеются и подшучивают над ней из-за ее привлекательности для животных. Она время от времени гладит, ласкает и жалеет его, угощая кусочками печенья из своих запасов. Очевидно, она принадлежит к числу любителей собак. В утомительной скуке трехдневного путешествия собака становится темой для разговоров, а ее преданность светловолосой леди — предметом всеобщего внимания.

Мы спрашиваем, как его зовут. Стюарды называют его «Джек», но он, кажется, одинаково хорошо откликается на любое имя; и предлагается назвать его «Барнс» в честь судна, на котором мы плывем. Предложение повисает в воздухе из-за отсутствия энергии у нашей совершенно деморализованной компании. Не то чтобы мы страдали от морской болезни, нет, что вы! Мрачно выпрямившись, всегда за столом, съедая по три раза в день, кто посмеет намекнуть, что мы больны? Отбросьте эту мысль! Это лишь головокружительная, головная тупость с полным отвращением ко всему на свете, которая овладевает нами; и печальная морда Джека слишком верно отражает наши собственные внутренние невзгоды.

Но наконец мы в Саванне, в отеле Scriven House; и услужливые официанты бросаются к нам, принимают нас и окружают исчерпывающим вниманием. Здесь позвольте заметить разницу между отелями. В некоторых вас обслуживают с кислой миной, в некоторых — неохотно, в некоторых — небрежно, а в некоторых — с наглой халатностью. В Scriven House вас встречают как давно ожидаемых друзей. Все у вас под рукой, и старший официант устраивает все так благожелательно, словно он действительно счастлив сделать ваше пребывание комфортным. Так что мы провели золотое время в Scriven House, где есть все, чтобы путник мог насладиться отдыхом.

Бедный Джек был забыт в суматохе на пароходе и в последних муках высадки. Мы полагали, что потеряли его из виду навсегда. Но вот чудо! Когда светловолосая леди проходила по холлу к своей комнате, собака, отчаянная и пыльная, пробилась сквозь ряды официантов, чтобы добраться до нее.

«Это не наша собака; выведите его осторожно; не бейте его», — сказал отец молодой леди.

Но Джек был в отчаянии, он сражался за свою хозяйку, укусил официанта, который его выпроваживал, и, конечно же, был с силой вышвырнут на улицу.

На следующее утро один из нашей компании, выглянув в окно, увидел Джека, который украдкой наблюдал снаружи отеля. Очевидно, он ждал возможности броситься к ногам своей избранной защитницы.

«Если я только увижу ее, все снова будет хорошо», — говорит он сам себе.

Мы уехали из Саванны на поезде в тот же день; и последнее, что мы слышали о Джеке, — его видели бегущим за экипажем его избранной хозяйки, которая отправилась на прогулку в Бонавентуру.

Чем закончился роман бедной собаки, мы так и не узнали. Благословлен ли он теперь тем, что стал чьей-то собакой — обласканной, опекаемой, любимой, — или же он скитается по миру с опустошенным сердцем как «ничья собака», не имеющая прав на жизнь, свободу или стремление к счастью, нам узнать не дано.

Но безмерная глубина немого горя, нужды, страдания и мольбы, которая есть в глазах бродячей собаки, — это то, что всегда говорит нам о многом, особенно в собаках, которые, кажется, покидают свой собственный вид, чтобы примкнуть к человеку, и чувствуют, что их существование полно лишь тогда, когда они обретают человеческую дружбу. Это похоже на древние легенды о тех неполных натурах, стоящих чуть ниже человечества, которым требовалась близость с человеком для развития. Как много собаки страдают ментально — это то, для чего у них нет слов; но нет горя глубже, чем в глазах бездомной, одинокой, бесхозной собаки. Поэтому мы радуемся, узнав, что часть из двадцати тысяч долларов, которые бостонские дамы собрали для общества «Наши бессловесные друзья», будет использована на содержание приюта для бродячих собак.

Пусть никто не насмехается над этим. Если из «пяти малых птиц, продаваемых за два асса», ни одна не забыта нашим Отцом, то, безусловно, нам не подобает забывать бедных бессловесных спутников нашего земного пути, способных, как и мы, на любовь и ее печали, на верность и преданность. Нам рассказывают, что есть собака, которая бродит по станции в Ривере, ежедневно ожидая возвращения хозяина, которого она в последний раз видела там и который, увы, никогда не вернется. Есть много, очень много собак, отбившихся от семей, привыкших к доброте и ласке, которые потеряли всех, кого любили, и некому о них позаботиться. Дать им приют, пока они не найдут старых или новых хозяев, кажется лишь частью христианской цивилизации.

Чем больше торжествует дух Христа, тем больше мы сочувствуем всему, что может чувствовать и страдать. Бедное животное борется и страдает вместе с нами, спутник нашего таинственного странствия в этом дольнем мире; и кто сказал нам, что оно не может сделать шаг вверх в ином мире? Что касается нас, нам нравится та часть веры бедного индейца,

«Что верит: допущенный в те равные небеса,

Его верный пес составит ему компанию».

Столько о бедном Джеке. Теперь о Саванне. Это самый красивый из южных городов, распланированный квадратами, засаженный прекрасными деревьями, с рядом маленьких парков, пересекающих каждую улицу, так что можно гулять по прекрасным дорожкам под деревьями через весь город, вплоть до большого парка в самом конце. Здесь есть фонтан, чья очаровательная скульптура напоминает те, что на юге Франции. Пояс из вечноцветущих фиалок окружает его, а ухоженный сад цветов, закрытый вечнозеленой изгородью, окружает все это. Это похоже на кусочек Парижа и освежающе действует на того, кто два дня назад покинул Нью-Йорк в разгар снежной бури.

То, что каждый приезжий в Саванне идет посмотреть как нечто само собой разумеющееся, — это Бонавентура.

Это древнее и живописное поместье в нескольких милях от города, которое годами использовалось как кладбище.

Как дать человеку, который никогда не видел виргинских дубов или серого мха, представление об этом?

Торжественные аллеи этих гигантских деревьев с их узкими вечнозелеными листьями, узловатыми, искривленными ветвями, покрытыми папоротниками и паразитическими растениями, и задрапированными длинными колышущимися гирляндами этого серого, сказочного мха, производят необычное впечатление. Эффект торжественный и неземной; а далекие гробницы, урны и обелиски, мерцающие кое-где в тенях, делают его еще более впечатляющим.

Под деревьями большие заросли пальметто с их колышущимися зелеными веерами придают сцене тропический оттенок; в то время как желтый жасмин вьется и карабкается с дерева на дерево или сплетает ковры из желтых цветов вдоль земли. Это кажется лабиринтом сказочных гротов, и по своему общему впечатлению это нечто настолько уникальное, что никто ни при каких обстоятельствах не должен упустить возможность увидеть это.

Саванна — такой приятный город, и отели там так хорошо содержатся, что многие находят его достаточно южным для всех своих целей и проводят там зиму. Но мы направляемся дальше к экватору, и поэтому здесь мы обдумываем вопрос нашего дальнейшего пути.

Железная дорога со спальными вагонами Пулмана доставляет за одну ночь из Саванны в Джексонвилл, штат Флорида; затем есть пароход, который везет вас по открытому морю и вверх через устье реки Сент-Джонс в Джексонвилл. Любой, кто приехал посмотреть на пейзажи, должен выбрать этот маршрут. Вход в Сент-Джонс со стороны океана — один из самых необычных и впечатляющих пейзажей, через которые нам когда-либо приходилось проходить: в хорошую погоду вид великолепен.

Помимо этого, небольшое судно доставляет пассажиров в Джексонвилл так называемым внутренним путем — извилистым курсом через сеть островов, окаймляющих берег. Этот путь также представляет большой любопытный интерес для тех, кто впервые видит южные пейзажи, и привлекает тех, кто боится моря. Любым из этих путей до Флориды можно добраться за несколько часов или дней из Саванны.

ЦВЕТУЩИЙ ЯНВАРЬ ВО ФЛОРИДЕ.

Мандарин, Флорида, 24 января 1872 г.

Да, это свершилось. Зима прошла, и «время пения птиц настало». Они трудятся клювом и когтями — красные кардиналы, кошачьи пересмешники, болтливые сойки и щебечущие воробьи, занятые, забавные и яркие. Внизу, в болотистой местности перед нашим коттеджем, только что раскрываются четыре бутона калл; а в маленьком садике с одной стороны стоят розовые герани и камелии, белые и розовые, только что распускающиеся. Прямо напротив окна, через которое льется утреннее солнце, стоит величественное апельсиновое дерево высотой в тридцать футов, с раскидистой, изящной кроной и лакированными зелеными листьями, полное золотых плодов. Это те самые золотые яблоки Гесперид — яблоки, которые Аталанта бросила в знаменитом забеге; и они достаточно хороши, чтобы за ними бежать. То, что заполняет рынки Нью-Йорка и вежливо называется «апельсинами» — рыхлые, увядшие и кислые, — даже отдаленно не напоминает те золотые шары, которые отягощают большие глянцевые зеленые ветви вон того дерева. У подножия дерева тетушка Кэти всю зиму стирает белье под открытым небом. Мы измерили его рулеткой и обнаружили, что в обхвате оно сорок три дюйма; и по своей статной красоте ему нет равных. Это вызывает своего рода сердечный трепет обладания, когда говоришь о такой красоте: «Оно мое». Неудивительно, что в Писании сказано: «Бедный, не имеющий приношения, выбирает дерево, которое не гниет». Апельсиновое дерево, на наш взгляд, лучше всего достойно представлять древо жизни из всех, что растут на нашей земле. Оно самое прекрасное, самое благородное, самое щедрое, самое быстрорастущее и обильное из всех деревьев, которые Господь Бог насадил на востоке в Эдеме. Его древесина белая, твердая и прочная, способная выдержать огромный вес плодов. Настоящие хорошие спелые апельсины очень тяжелые; и щедрость дерева склоняет его плодоносить гроздьями. На днях мы насчитали гроздь из восемнадцати штук, низко свисающую и отягощающую ветку.

Но это большое апельсиновое дерево, и многие другие, еще больше этого, которые являются частью одного сада, — сравнительно недавние посадки. В 1835 году каждое из них было уничтожено до самого основания. Затем они начали расти с подлинной стойкостью истинного апельсинового дерева, которое никогда не сдается, и начали расти снова. Никто их не обрезал, не помогал им и вообще не заботился о них; и вы можете увидеть деревья, которые выросли в четыре, пять и шесть стволов — точно так же, как побеги выросли от корней. Затем, когда они сделали некоторый прогресс, появилось апельсиновое насекомое и почти снова их погубило. Владельцы земли, разочарованные, сломали заборы и уехали; и некоторое время земля оставалась открытым пастбищем, где бродил дикий скот и терся о деревья. Но все же, вопреки всему, они продолжали свой путь, радуясь, пока теперь не стали теми прекрасными созданиями, которыми являются. Поистине, мы можем назвать их деревьями Господними, полными сока и зелени; полными уроков стойкости для нас, которые замерзают и срезаются снова и снова в нашей жизни. Будем надеяться на Господа и снова возьмемся за дело.

Безусловно, совершенно необходимо иметь перед глазами такой пример, пытаясь основать здесь колонию. Как трудно нам было получить церковь и школу! — ведь в этих примитивных краях одно здание должно служить и тем, и другим. Потребовались бесконечные переговоры и дела, прежде чем можно было купить участок с чистым правом собственности; и Бюро по делам вольноотпущенников могло бы построить нам здание, где в будние дни можно было бы учить детей, а по воскресеньям проводить богослужения: но в конце концов это было сделано; и это было аккуратное, приятное местечко.

У нас был маленький миссионерский орган Mason and Hamlin, который мы обычно приносили по воскресеньям, и ткань, которая превращала учительский стол в будние дни в проповедническую кафедру; и поскольку у нас были священник, органист и хор — все из нашей собственной семьи, мы были уверены в них во всяком случае; и, наконец, собирался хороший приход. В будние дни велось обучение для белых и черных, пока из-за плохого управления школьным фондом не была израсходована сумма, выделенная на народные школы, и мы не остались без учителя на год. Но этой осенью наш друг мистер Д., который принял должность окружного инспектора школ, только что завершил приготовления к открытию школ как для белых, так и для черных, когда, о чудо! в одну ночь наша бедная маленькая школа сгорела дотла вместе с нашим органом Mason and Hamlin. В последнее время было неудобно носить его туда-сюда, поэтому его оставили запертым в шкафу, и он встретил огненную гибель. Мы не предполагаем никакого злонамеренного поджога. По-видимому, есть свидетельства того, что какие-то бродяги забрались туда переночевать и, вероятно, неосторожно обошлись с огнем. Южная сосна так же легко воспламеняется, как смола, и почти загорается от чирканья спички. Что ж, все, что нам оставалось сделать, — это подражать стойкости апельсиновых деревьев, что мы немедленно и сделали. Наш район пополнился тремя или четырьмя семьями; было немедленно проведено собрание, и каждый обязался собрать определенную сумму. Мы чувствуем нехватку школы даже больше, чем церкви. Мы продолжаем наши воскресные службы в домах друг у друга; но увы, бедным детям, черным и белым, которые так быстро растут, которые уже год не ходят в школу и теряют лучшие месяцы для учебы! Видеть людей, которые хотят и стремятся учиться, но растут в невежестве, — самое печальное зрелище, которое может огорчить человека; и мы считаем дни, когда у нас снова будут церковь и школа. Но тем временем Мандарин предстает перед нашими глазами в удивительно улучшенном виде. Два или три больших, красивых дома построены в нашем непосредственном соседстве. Ваш старый соавтор «The Christian Union» имеет самое очаровательное место недалеко от нас, откуда открывается великолепный вид вверх и вниз по реке. Справа от нас двое джентльменов из Ньюарка взяли по участку; и фронтоны дома одного из них смело возвышаются над апельсиновыми деревьями со стороны реки.

Эта южная сосна, неокрашенная, придает дому богатый, мягкий цвет. Будучи просто пропитанной маслом, она приобретает мягкий золотисто-коричневый оттенок, который очаровательно гармонирует с ландшафтом.

Насколько здесь холодно? Мы спрашиваем себя по дюжине раз в день: «Какой сейчас сезон?» Мы говорим: «Сейчас весна», «Сейчас лето», и вспоминаем нашу северную жизнь как «прошлую зиму». Бывают холодные ночи и, изредка, белые заморозки: но о степени холода можно судить по тому факту, что Calla Ethiopica продолжает выпускать бутоны и цвести на открытом воздухе; что розы La Marque не потеряли своих листьев и имеют длинные молодые побеги; и что наша служанка, хорошенькая молодая мулатка, время от времени приносит нам целое блюдо роз и бутонов, которые ее возлюбленный принес ей из какого-то дальнего коттеджа в сосновом лесу. Мы также съели последние свежие помидоры со старых лоз с тех пор, как приехали; но довольно сильный мороз прихватил их, а также погубил многообещающую партию молодого горошка, который только начинал завязываться. Но гороховые лозы будут расти дальше, и скоро у нас будут другие.

Мы едим редис прямо с грядки и салат, время от времени слегка прихваченный морозом; и мы получаем длинные веточки желтого жасмина, который только начинает цвести в лесу.

Да, сейчас весна; хотя все еще достаточно холодно, чтобы наш хороший яркий огонь стал местом сбора семьи. Хорошо поддерживать огонь в стране, где считается большим делом избавиться от дров. Складываешь и наваливаешь их с радостным настроением, когда думаешь: «Чем больше сожжешь, тем лучше». Это стоит только того, что платишь за рубку и перевозку. Мы начинаем получать обычное количество писем с вопросами обо всем этом, о том и о другом, касающемся Флориды. Всему свое время, друзья. Приезжайте сюда однажды, используйте свои собственные глаза, и вы узнаете больше, чем мы можем вас научить. А пока — прощайте.

ИЗНАНКА ГОБЕЛЕНА.

Нельзя отрицать, что добрая половина туристов и путешественников, приезжающих во Флориду, возвращаются глубоко разочарованными и даже испытывающими отвращение. Почему? Очевидно, потому что Флорида, как кусок вышивки, имеет две стороны — одну сторону, всю в лохмотьях и обрывках ниток, без порядка и расположения; и другую сторону, демонстрирующую цветы, арабески и блестящую расцветку. Обе эти стороны существуют. Оба являются неоспоримыми, бесспорными фактами не только в случае с Флоридой, но и с каждым местом и вещью под солнцем. У всего есть лицевая и изнаночная сторона.

Теперь, туристы и путешественники обычно приезжают с головами, полными определенных романтических идей о колышущихся пальмах, апельсиновых рощах, цветах и фруктах, все это в тропическом изобилии; и, как следствие, они проходят через Флориду с разочарованием на каждом шагу. Если бы берега Сент-Джонса были покрыты апельсиновыми рощами, если бы они цвели каждый месяц в году, если бы они всегда были нагружены фруктами, если бы ананасы и бананы росли дикими, если бы цветы висели гирляндами с дерева на дерево, если бы земля была усыпана ими всю зиму, так что вы ничего другого не видели, тогда они были бы удовлетворены.

Но, по правде говоря, приближаясь к Флориде, они находят мертвую песчаную равнину с участками грубой травы, высокими соснами, чьи верхушки так высоко в воздухе, что, кажется, не дают тени, и немного кустарника. Немногие дома, которые можно увидеть вдоль железной дороги, — самые заброшенные хижины. Скот, который бродит вокруг, худой и нищий, и выглядит так, будто находится на последних шатких стадиях голодания.

Затем, опять же, зима в субтропическом регионе имеет своеобразную пустынную неопрятность из-за того, что нет той очистки от деревьев и кустарников, которую вызывают сильные морозы северных регионов. Здесь листья, многие из них, хотя и потеряли свою красоту, исчерпали свои силы и завершили свой путь, не опадают полностью и чисто, а висят лохмотьями, ожидая, когда их сбросят набухающие почки следующего года. В Новой Англии природа — это решительная, умная, строгая мать, у которой есть свои времена и сезоны, и которая завершает свои дела с положительным рывком. Она не потерпит нерешительности. Когда приходит ее время, она тщательно и раз и навсегда очищает сады и леса, и они становятся чистыми. Затем она замораживает землю твердой, как железо; а затем она покрывает все чистым, белым саваном снега и запечатывает дела, как хорошая хозяйка свои банки с желе под бумажными крышками. Там вы в безопасности и чистоте. Если вы не подготовились к этому, тем хуже для вас! Если ваши нежные корни не выкопаны, ваш погреб не утеплен, ваши двери не обиты, она не может помочь: это ваша забота, а не ее.

Но природа здесь — это легкая, деморализованная, снисходительная старая бабушка, у которой нет определенного времени ни на что, и которая делает все, когда ей заблагорассудится. «Зима сейчас или нет?» — это вопрос, который часто возникает в декабре, когда все на Севере убрали летнюю одежду и перевели все свои дела на зимний режим.

Следовательно, по прибытии в середине зимы первое, что бросается в глаза, — это лохматый, неопрятный вид листвы и кустарника. Около трети деревьев — лиственные и стоят совершенно без листьев. Остальные — вечнозеленые, которые к этому времени, пережив яростную летнюю жару, приобрели опаленный и тусклый оттенок, отличный от яркой свежести ранней весны. В саду вы видите все половинчатые процессы, которые отмечают неопределенные границы сезона. Розовые кусты потеряли около половины своих зеленых листьев. Некоторые сорта, однако, в этом климате кажутся частично вечнозелеными. Розы La Marque и малиновые розы, иногда называемые Louis Philippe, кажется, сохраняют свою прошлогоднюю листву, пока весна не вытеснит ее новыми листьями.

Иногда, однако, природа, как бабушка в раздражении, обрушивается на вас с самым неожиданным щелчком. У вас случается холодная волна — настоящий мороз. За пять лет, в течение которых мы сделали это место нашей зимней резиденцией, дважды были заморозки, достаточно сильные, чтобы испортить урожай апельсинов, хотя и не причинившие существенного вреда деревьям.

Эта нынешняя зима была в целом холоднее обычной; но вредных заморозков не было. Но одна из главных причин отвращения и раздражения туристов во Флориде — это возникновение этих «холодных волн». Поистине забавно видеть, как люди, привыкшие к сильным морозам, дрейфующим снежным сугробам, колючему дождю, граду и снегу северной зимы, начинают возмущаться, когда термометр опускается до 30° или 32° по Фаренгейту (около 0°C) и на улице виден белый иней. Они совершенно возмущены. «Такая погода! Если это ваша флоридская зима, избавьте меня от нее!» В то же время они могли бы в любой день выйти в лес, как мы это делали, и собрать восемь или десять видов цветов, цветущих на открытом воздухе, и есть редис, салат и горох, выращенные в саду.

Что ж, надо признаться, что холод в теплых странах всегда оказывает особенно раздражающее воздействие на ум. Теплый регион похож на некоторых людей, которые приобретают такую репутацию за хороший нрав, что никогда не могут позволить себе даже искреннего опровержения без того, чтобы все не закричали на них: «Что привело вас в такую ярость?» и т. д. Так и природа, если она обычно претендует на дружелюбие в зимние месяцы, не может позволить себе маленькую ссору время от времени, белый иней, холодный дождливый шторм, не будучи сочтенной монстром.

Надо признаться, что холод в теплых странах, когда они холодны, своеобразен; и путешественникам следует подготовиться к нему не только морально, но и гардеробом, взяв с собой много теплой одежды и, прежде всего, бесценную резиновую грелку, которую они могут наполнить горячей водой, чтобы разогнать холод ночью. Опыт четырех зим заставляет нас носить обычную зимнюю одежду до марта или апреля. В первый день после нашего приезда, конечно, мы убрали все наши меха как вещи прошлого; но мы держим в изобилии теплые шали и, прежде всего, носим обычную фланель до поздней весны.

Больным, ищущим здесь дом, следует быть особенно осторожными, чтобы обеспечить себе комнаты, в которых можно развести огонь. Это так же необходимо, как и на Севере; и с этим комфортом холодные волны, какими бы редкими они ни были, можно легко пережить.

Наша главная особенность северного пейзажа, которую никогда не перестаешь упускать и о которой жалеешь здесь, — это трава. «Нагота земли» — это выражение, которое часто приходит на ум. Специфическую песчаную почву очень трудно привести в какой-либо опрятный вид. Вы не можете сделать из нее клумбы или аллеи: все это смешивается, как место, где куры рылись; и, следовательно, это самая трудная вещь в мире — иметь декоративные участки.

На Севере процесс придания новому месту опрятного и привлекательного вида очень быстр. Один сезон с семенами травы, и дело сделано. Здесь, однако, это самая трудная вещь в мире — заставить расти хоть какую-то дернину. Трава бермуда и некая грубая широколистная дернина — единственные виды, которые могут выдержать летнюю жару; и они никогда не имеют красоты хорошо ухоженной северной травы.

Мы потратили тревожные часы и много труда на маленький участок на нашем заднем дворе, который мы засеяли белым клевером и который одно время был зеленым и прекрасным для созерцания; но, увы, Писание подтвердилось слишком поразительно: «Когда солнце светит на него палящим зноем, трава засыхает, и красота вида ее исчезает».

Дело в том, что люди не могут искренне полюбить Флориду, пока не примут определенные недостатки как необходимую тень определенных достоинств. Если вы хотите жить в апельсиновой роще, вы должны отказаться от желания жить в окружении зеленой травы. Когда мы попадем на новое небо и новую землю, тогда у нас все будет правильно. Там у нас будет климат одновременно прохладный и бодрящий, но достаточно жаркий, чтобы созревали апельсины и ананасы. Наши деревья жизни будут приносить двенадцать видов плодов и давать новый каждый месяц. Из сочных лугов, зеленых, как изумруд, усыпанных всякими цветами, будут расти наши золотые апельсиновые деревья, цветущие и плодоносящие вместе, как сейчас. Не будет комаров, мошек, черных мух или змей; и, самое главное, не будет раздражительных людей. Все будут как хорошо настроенный инструмент, все звучат в согласии, и ни одного полутона не будет не на месте.

Тем временем мы предостерегаем всех, кто едет во Флориду: не надейтесь на слишком многое. Потому что вы слышите, что розы и каллы цветут на открытом воздухе всю зиму, а цветы изобилуют в лесах, не ожидайте найти вечное лето. Приготовьтесь увидеть многое, что выглядит грубо, пустынно и необработанно; приготовьтесь к нескольким холодным дням и ночам; и, что бы вы ни забыли взять с собой, возьмите решимость, твердую и прочную, всегда извлекать лучшее из вещей.

Что касается нас, мы примиряемся с своего рода разваливающейся, дикой, пикниковой жизнью — этой общей беспечностью, которую прививает Флорида. Если бы мы рисовали ее, мы бы не изобразили ее как опрятную, аккуратную девицу с накрахмаленными льняными манжетами и воротничком: она была бы брюнеткой, смуглой, но красивой, с великолепными тканями, общим беспорядком и блеском, и с своего рода веселой неопрятностью, свободной, легкой и радостной.

Великое очарование этой жизни, в конце концов, — это ее открытость. Возможность проводить зиму на открытом воздухе, даже если некоторые дни холодные; возможность сидеть с открытыми окнами; ежедневно слышать птиц; есть фрукты с деревьев и собирать цветы с живых изгородей всю зиму — вот и вся история. Это вы можете делать; и именно поэтому Флорида — это жизнь и здоровье для больного.

Мы каждый год получаем массу писем от людей с небольшим достатком, спрашивающих нашего совета, стоит ли им переезжать во Флориду. Со своей стороны, мы никогда не советуем людям переезжать куда-либо. Как правило, именно человек, который чувствует неудобства нынешнего положения настолько, что хочет переехать, будет чувствовать неудобства будущего. Во Флориде прекрасная зима; но есть и три грозных летних месяца — июль, август и сентябрь, когда жара чрезмерна, а вероятность болезней для новых поселенцев настолько велика, что мы никогда не хотели бы брать на себя ответственность привозить кого-либо сюда. Правда, довольно комфортное количество людей переживает их; но все же это отнюдь не шутка — переезжать в новую страну. Первая колония в Новой Англии потеряла ровно половину своих членов в первые шесть месяцев. Богатые низины вокруг Цинциннати стали могилами для многих семей, прежде чем их удалось возделать.

Но Флорида особенно приспособлена к нуждам людей, которые могут позволить себе два дома и хотят убежища от истощения, которое зима наносит здоровью. Как люди сейчас имеют летние дома в Наханте или Рае, так они могли бы за небольшую плату иметь зимние дома во Флориде и приезжать сюда, чувствуя себя как дома. Это великое очарование — быть дома. Дом здесь может быть простым и недорогим, но очень очаровательным. Уже вокруг нас поднимается красивая группа зимних домов: и мы с нетерпением ждем времени, когда их будет гораздо больше; когда вдоль всего берега Сент-Джонса коттеджи и виллы будут выглядывать из зеленых деревьев.

ПИСЬМО ДЕВУШКАМ.

Мандарин, Флорида, 13 февраля 1872 г.

Да, девушки! Позвольте посмотреть: кто они? Я имею в виду вас, Нелли, Мэри, Эмили, Шарлотту, Грейси, Сьюзи, Кэрри, Китти, и вас, с каждым красивым именем, мои очаровательные маленькие подружки «Pussy Willow»! Дорогие души, я благословляю ваши яркие глаза и представляю вас вокруг себя как своего рода вдохновение для моего письма. Я хотела бы, чтобы каждая из вас была здесь. Разве вы не хотите, чтобы «Тысяча и одна ночь» была правдой? И чтобы действительно существовали маленькие квадратные кусочки заколдованного ковра, на которых нужно только сесть и произнести два магических слова, и — прочь, летишь по воздуху, отправляясь в гости? Тогда, девушки, разве у нас не было бы хорошего широкого куска ковра? И разве не прилетела бы вся ваша яркая стайка, порхая вместе, чтобы поиграть с нами в крокет под апельсиновыми деревьями сегодня днем? И пока вы ждали своей очереди, вы бы протягивали руки, срывали ветку и угощались апельсинами; или вы бы присоединились к группе, которая сейчас отправляется в сосновый лес собирать желтый жасмин. Сегодня почтовый день; и, поскольку желтый жасмин в самом расцвете, девушки здесь отправляют маленькие коробочки с ним на Север своим друзьям по почте. Они только что принесли длинные гирлянды и гроздья, чтобы я посмотрела, и советуются, как их упаковать. Затем сегодня днем, когда мы закончим с крокетом, предлагается сформировать группу, чтобы навестить тетушку Кэти, которая живет примерно в двух милях отсюда в сосновом лесу, «за Джулингтоном», как говорят здесь люди. «За Джулингтоном» означает на притоке Сент-Джонса под названием Джулингтон-Крик, хотя он такой же широкий, как река Коннектикут в Хартфорде. Мы запрягаем старого мула в старую повозку и идем пешком и едем по очереди; некоторые из нас едут в одну сторону, а некоторые — в другую.

Старый мул по кличке Флай — изношенный, древний патриарх, который, проработав все свои дни, не видя в этом никакой особой пользы, теперь становится довольно мизантропичным в своей старости и упрямо решил не ставить одну ногу перед другой ни на йоту быстрее, чем его действительно заставляют. Только самое энергичное подгоняние может заставить его выйти из шага, хотя нам говорят, что у этого плута в запасе есть вполне приличная рысь. Если кто-то из темнокожих племен позади него, он никогда не думает ни о чем, кроме как навострить уши и рысить приличным темпом; но когда впереди только девушки и женщины, его уши опускаются, голова опускается, и он упрямо ползет вышеупомянутым созерцательным образом, выглядя, как самый грубый, обветшалый старый сундук в состоянии передвижения.

Что ж, я не виню его, бедное животное! Жизнь, я полагаю, для него такая же загадка, как и для философов; и он так и не смог понять, в чем дело, эта суета с периодическим запряганием в дерзкие тележки и вождением туда-сюда без какой-либо ценной цели, которую он мог бы увидеть.

Такой, какой он есть, Флай — абсолютная собственность девушек и женщин, будучи уже неспособным к фермерской работе; и хотя он никогда добровольно не делает ничего, кроме как идет шагом, все же его шаг значительно быстрее, чем у самой проворной из нас, и он во много раз лучше, чем ничего. Все признают, что он безопасный зверь, и он, конечно, никогда никого из нас не унесет.

Что касается выбора экскурсий, их несколько — одна к нашему соседу Боуэну, чтобы посмотреть на производство сахара, где мы можем наблюдать весь процесс, от измельчения тростника через различные чаны и котлы, пока, наконец, не увидим готовый сахар в виде мелких, ярких, соломенного цвета кристаллов в сахарном домике. Нас гостеприимно угощают блюдцами прекрасного янтарного сиропа, который находится как раз на стадии кристаллизации — жидким леденцом, от которого мы, конечно, не отказываемся. Затем, опять же, мы можем спуститься по берегу реки туда, где наш сосед Дункан расчистил небольшой участок в том, что раньше было девственным лесом, и где теперь уютный маленький коттедж начинает выглядывать своими многочисленными окнами на вид реки. Здесь яркий маленький ребенок — настоящий маленький флоридский цветок — недавно открыл пару прекрасных глаз и растет с каждым днем в грации и благодати. Перед этим коттеджем, спасенные от леса, стоят три больших величественных магнолии, таких деревьев вы никогда не видели. Их листья напоминают листья каучукового дерева — большие, глянцевые, лакированно-зеленые. Они вечнозеленые, и в мае покрыты большими белыми цветами, чем-то похожими на кувшинки, и с очень похожим ароматом. Деревья на Севере, называемые магнолиями, не дают никакого представления о том, что это такое. Это гиганты среди цветов; они кажутся достойными быть деревьями небес.

Затем есть всякие вещи, которые можно достать в лесу. Есть листья пальметто, которые можно прессовать, сушить и делать из них веера; есть длинная проволочная трава, которую можно сшивать в коврики, корзины и различные маленькие модные вещицы умелыми пальцами. Каждый день приносит что-то, чтобы исследовать лес: ни один зимний день не проходит без того, чтобы вы не могли принести домой разумный маленький букетик цветов. Многие цветы здесь не имеют своих сезонов, а, кажется, цветут круглый год: так что все время вы уверены, что найдете что-то. Леса сейчас полны ярких, нежных папоротников, которых не коснулись морозы и которые растут круглый год. Книга природы здесь никогда не закрывается и не застегивается на лед и снег, как на Севере; и, конечно, мы проводим около половины нашего времени на открытом воздухе.

Последняя сенсация нашего круга — наш красный кардинал. Мы не одобряем содержание свободных птиц в клетках; но тетушка Кэти принесла одному из нашей компании такого красивого парня, такого блестящего красного, с таким щегольским черным хохолком на голове и таким длинным, сверкающим красным хвостом, что мы не смогли устоять перед желанием подержать его немного, просто чтобы полюбоваться им. Тетушка Кэти настаивала, что он не примет это близко к сердцу; что он станет ручным через несколько дней и будет есть из наших рук: короче говоря, она настаивала, что он будет считать себя счастливой птицей, принадлежащей нам.

Тетушка Кэти, вы должны знать, — милая старая леди. Мы используем этот термин со смыслом; ибо, хотя она «черна, как шатры Кидарские», она — совершенная леди в своих манерах: она родилась, выросла и всегда жила в этом районе и знает каждую птицу в лесу так же хорошо, как если бы они были ее собственными цыплятами; и она обладает большим мастерством в том, чтобы заставить их приходить к ней, чтобы быть пойманными.

Что ж, нашего красного кардинала назвали Фебом, из того вида, который Одюбон называет кардиналом-дубоносом; и для него достали большую, просторную клетку, в которой раньше жила очень веселая и шумная птица-пересмешник; и тут возник вопрос: «Что нам с ним делать?» Ибо видите ли, девушки, имея мягкое место в сердце для всех питомцев, вместо того чтобы утопить некоторых наших котят осенью, как должны делать разумные люди, мы были соблазнены их играми и миловидностью, чтобы позволить им всем вырасти вместе; и результат таков, что теперь у нас в нашей домашней свите четыре взрослых кота самых внушительных размеров. «Вот поколения» наших котов: во-первых, Лиз, мать; во-вторых, Питер, ее старший сын; в-третьих, Анна и Люсинда, ее дочери. Питер — особенно воинственный, драчливый, неприятный зверь, очень пушистый и суетливый, с большими, полными, как луна, желтыми глазами и самым звучным, гулким голосом. В Питере огромное количество кошачьего. Он — концентрированная кошачесть, самородок чистого кота; и на самом деле мы все немного его побаиваемся. Он правит своей матерью и сестрами так, как будто никогда не слышал о Сьюзен Энтони и миссис Стэнтон. Лиз, Анна и Люсинда — тоже удивительно хорошо развитые кошки с отличным аппетитом. Теперь возникает проблема: как только красного кардинала впустили в его клетку, последовало мгновенное дерганье хвостов, сверкание больших желтых глаз и обнажение клыков, что обозначило ситуацию. Писание говорит нам, что придет время, когда лев будет лежать с ягненком; но это время во Флориде еще не пришло. Питер — настоящий язычник и не имеет ни малейшего представления о тысячелетнем царстве. В нем много львиного; но он никогда не смог бы мирно лежать с ягненком, если только, конечно, ягненок не был бы внутри него, когда он спал бы на нем без угрызений совести. Мы безошибочно видели в его глазах, что он считал Феба пойманным на завтрак; и он сидел, облизываясь в ожидании, как будто спрашивая: «Когда будет накрыт стол и все будет готово?»

А та особа, которой подарили красную птичку, также является святой покровительницей, «наставником, философом и другом» кошек. Именно она проверяет тарелки после каждого приема пищи и бережно собирает остатки, которые затем с похвальной регулярностью нарезает и готовит для их трапезы. Именно она председательствует и поддерживает порядок во время кошачьих обедов; и поскольку Питер в силу своей мужской силы и прожорливости склонен объедать мать и сестер, она подхватывает его и уносит рычащего от стола, когда он уже покончил со своей порцией и принимается за их еду.

Только представьте себе заботы женщины, у которой на уме четыре кошки и птица! В первую же ночь Феба пришлось тщательно укутать в одеяло, а затем клетку подвесили на прочных веревках к крыше веранды. На следующее утро Питер обнаружился сидящим на самой клетке и свирепо глядящим вниз. Клетку перевесили в другое место, но Питер взобрался на столб и устроился сбоку. Конечно, добраться до птицы он не мог, так как прутья были слишком частыми, чтобы просунуть лапу, но бедный Феб, казалось, обезумел от ужаса. Неужели ради этого он покинул родные края — чтобы быть выставленным в тюрьме на потеху диким, сверкающим глазами гиенам и тиграм?

Кошек увещевали, наказывали, прогоняли окриками «брысь» во всех наклонениях и временах, хотя их покровительница по-прежнему исправно подает им еду, решив, что у них не должно быть оправдания в виде пустых желудков. Феб, очевидно, философ — птица с большим здравым смыслом. Обнаружив после двух-трех дней испытаний, что кошки не могут до него добраться, имея под рукой гроздья вкуснейшего риса, свисающие с крыши клетки, и свежий хрустящий салат, маняще зеленеющий за прутьями, он, кажется, смирился с ситуацией; и когда на веранде никого нет, он возвышает голос в песне. «Что за радость! Что за радость!» — поет он, добавляя множество мелких трелей и булькающих звуков, для которых у нас нет нотных знаков. Тетя Кэти обещает вскоре принести ему жену; и если это случится, что помешает ему быть счастливым? С приходом апреля они совьют гнездо в клетке и подарят нам выводок маленьких красных птичек.

Ну что ж, девочки, письмо получается длинным, и на этой неделе этого будет достаточно.

ВОДНЫЙ ЭКИПАЖ И ПРОГУЛКА НА НЕМ.

Понедельник, 26 февраля 1872 г.

ДОРОГИЕ девочки, не хотели бы вы сесть на ту маленькую белую яхту, которая танцует и кланяется на голубых водах Сент-Джонса этим погожим понедельничным утром?

Это день из дней. Весна спустилась со всеми своими улыбками и розами за один час. Огромная синяя гладь воды мерцает и переливается, как жидкий лазурит; и вот приходит весть от нашего соседа, владельца прогулочной яхты: «Не хотите ли отправиться под парусом?»

Конечно, хотим! Это именно то, чего мы хотим. И тут же начинается беготня, сбор кланов, хлопанье широких шляп из пальметто; компании из всех трех домов выстраиваются в очередь, заявляя о своем желании развлечься. Огромная корзина апельсинов погружена на борт, белые паруса расправлены; и с «Юностью на носу и Удовольствием у руля» мы отправляемся в путь, а ветер вовсю дует в наши паруса. Река здесь около пяти миль в ширину от берега до берега, и мы давно знаем ее как весьма заманчивую и капризную особу. Она мягко ухаживает и соблазняет вас; она отправляет вас в путь при всяческих легких бризах, пока вы не окажетесь в самом центре, в двух милях от земли с обеих сторон, когда ваш парус вдруг обвисает, бриз улетает по своим делам, и вы остаетесь наедине со своими размышлениями. Впрочем, с нами этого не случилось сразу; хотя, когда мы оказались на середине реки, наш ход был достаточно медленным, чтобы дать нам массу возможностей обсудить корзину апельсинов. Мы решаем, что переправимся к Докторскому озеру. Это название носит широкий залив, который образует река, уходя в лес примерно на девять миль. Это знаменитый край для рыбалки и охоты, излюбленное и избранное место обитания аллигаторов. Говорят, в его дальнем конце есть болота, где они устраивают свои логова, откладывают яйца и выводят очаровательных маленьких аллигаторов. Прямо у входа, где река впадает в это озеро, стоят сети рыбаков, промышляющих шэдом, которые снабжают рынок Джексонвилла этим вкуснейшим продуктом. Мы намерены переправиться туда и наполнить наши корзины провизией, прежде чем они уйдут.

Теперь мы приближаемся к противоположному берегу реки. Мы видим огромную рощу испанских дубов, которая отмечает место дома старой плантации Макинтошей, когда-то самой процветающей во Флориде. Это поместье занимало девять тысяч акров земли, включая Докторское озеро и острова на нем, со всеми запасами болот, лесов, гнезд аллигаторов, рощами диких апельсинов и джунглями из пальметто. Именно своего рода территориальная гордость воодушевляла этих старых плантаторов-аборигенов; ибо из всех девяти тысяч акров, составлявших поместье, лишь около пятисот были когда-нибудь расчищены и возделаны. На днях мы планируем провести день на пикнике в этой старой, ныне заброшенной и приходящей в упадок плантации; и тогда мы сможем рассказать вам много любопытных вещей из ее истории. Но сейчас мы подходим вплотную к сетям для ловли шэда. Мы не находим рыбаков, с которыми можно было бы договориться. Заметив грубую хижину на противоположной стороне залива, мы направляемся туда, ожидая найти их там. Мы окликаем мальчика, который лениво лежит в лодке у берега.

«Эй, любезный! Не скажешь ли, где люди, которые присматривают за этой сетью?»

«Не знаю», — доносится ответ через воду.

«Можешь продать нам рыбы?»

«Есть пара форелей».

«Неси сюда». И мы устремляемся вперед, разрезая воду под легким бризом, в то время как мальчик с грациозной неторопливостью, характерной для движений местного населения, готовится последовать за нами.

«Не думаю, что он понял», — сказала одна из нас.

«О, да! Он просто не торопится, как и все здесь. Он догонит нас в течение утра».

Наконец он подходит к нам и показывает пару крупных, черных на вид, пучеглазых рыб, которые больше похожи на недоразвитую треску или пикшу, чем на форель. Тем не менее, какими бы они ни были, мы заключаем сделку, и наш мальчик уплывает с пятьюдесятью центами в кармане. Зачем ему пятьдесят центов в хижине на другой стороне Докторского озера — вопрос. Может ли он торговать с аллигаторами? Но у него есть лодка; и мы предвидим, что эта лодка совершит путешествие к бакалейной лавке на противоположном мысе, где продают виски, свинину и муку. Тем временем мы снова посмотрели на маленькую грубую хижину. Было утро понедельника; на веревке полоскалось белье, среди которого было немало детских вещей. Значит, там есть мать и семья растущих детей. Мы заметили блеск трех или четырех апельсиновых деревьев, вероятно, диких, вокруг дома. Теперь мы плывем по заливу, вплотную к берегу. Земля болотистая, и леса сверкают блестящими, лакированными листьями магнолий; и далеко внутри мы видели колышущиеся зеленые веера болотного пальметто. Деревья камеди и водяные дубы только начинали распускаться с той ослепительной зеленью ранней весны, которая почти металлическая по яркости. Клены выбрасывали кроваво-красные крылатки — крупнее и ярче, чем клены на Севере. Слышен шум крыльев; и вдоль противоположного берега залива дикие утки выстраиваются длинными эшелонами. Время от времени водяная индейка со своей длинной шеей и ногами разнообразит сцену. Пикирует скопа, и мы видим, как она несет в когтях серебристую рыбу, извивающуюся и бьющуюся в ее хватке. Мы были поражены сходством наших вкусов. Она любила шэд: и мы тоже. У нее в когтях была извивающаяся рыба, а у нас в корзине была пара бьющихся и прыгающих, которыми мы любовались. Было лишь одно различие. Она, несомненно, съест свою рыбу сырой, тогда как мы планировали нарезать нашу ломтиками и поджарить со свиным салом. В остальном скопа и мы были на одном и том же деле, с теми же результатами.

И все же, на первый взгляд, должен признаться, когда мы увидели, как она поднимается с извивающейся рыбой в когтях, она показалась нам чудовищем. Это казалось диким поступком, и мы жалели бьющуюся рыбу, в то время как наша еще хлопала в корзине. На этот процесс поедания неприятно смотреть. Кажется, все только этим и заняты. Это «хватай, кто может» во всем животном мире, пока дело не доходит до человека; и он съедает все, выбирая или отказываясь, как ему нравится. Удивляешься, почему не было создано высшего порядка существ, чтобы поедать нас. Комары и мошки время от времени кусают, конечно; но никто не предназначен для того, чтобы сытно пообедать нами, как мы, например, дикой индейкой. Но разговор о еде, о жареной рыбе и свином сале вызвал в нашей компании мучительные размышления. Мы обнаружили, что в час дня находимся посреди Докторского озера, а берег, где нас ждет обед, как минимум в пяти милях; и было решено единогласно, что пора поворачивать назад. Скопа навела нас на мысли об обеденном времени.

А теперь наступила самая прелесть этого мероприятия. Мы весело выехали из Докторского озера в прекрасную синюю середину Сент-Джонса: и там легкие бризы весело прошептали: «До свидания, друзья; и когда доберетесь до берега, дайте знать». Река была как расплавленное зеркало, солнце пристально смотрело вниз. Ничего не оставалось, как достать весла и грести сильно и ровно; что мы и сделали. Это старый трюк Сент-Джонса, благодаря которому укрепляется мускулатура. Сначала гребут двое джентльменов; затем дама берет одно весло, и мы пробираемся к берегу; но до него еще добрых четыре часа.

Приближаясь, мы проезжаем мимо бойкой девятилетней Дейзи, которая одна в своей лодке с коляской и куклой. Она плавала с утренним визитом к Бесси и теперь возвращается. На конце пристани мы видим всю семью, наблюдающую за нашим возвращением. Белая борода профессора и красная феска делают его яркой точкой в этой картине. Наш маленький друг Боб, и даже малыш с мамой, на наблюдательном пункте. Уже за четыре часа, обед давно прошел; и они все гадали, что с нами случилось. Мы идем прямо к дому с одной мыслью — обед. Мы перестаем винить скопу, будучи в состоянии полностью понять ее чувства: еще немного, и мы могли бы есть рыбу, как она — без жарки. Несомненно, она, миссис Скопа и маленькие скопы, возможно, обсуждали нас за своей вкусной трапезой; но мы находим мало что сказать, пока обед не съеден.

Последний час на борту лодки был посвящен размышлениям о нашей глупости, отправиться без ланча, и планированию более продуманной экскурсии вверх по Джулингтон-Крик со всей надлежащей атрибутикой; а именно: керосиновой плиткой для приготовления кофе, запасом сэндвичей с ветчиной, разнообразными пирожными, крекерами и сыром. Это, как предполагается, должно состояться завтра утром.

Вторник, 27 февраля. — Такова была моя программа; но увы! Сегодня утром, хотя день выдался ярким и ясным, не было ни дуновения ветра. Река весь день выглядела как зеркало. Над всем царит сонный, туманный покой. Все наши окна и двери открыты; и каждый звук кажется звонко отчетливым. Болтовня и смех детей (да благословит их Бог!), которые весь день резвятся на конце пристани или плавают в лодках; неспешный стук топоров людей, занятых ремонтом пароходной пристани; молоток плотников на еще не законченной части дома нашего соседа; крик соек в апельсиновых деревьях — все сливается в своего рода мечтательную неясность.

Сегодня один из двух знаменательных дней нашей недели — день прибытия почты. Вы, кто получает письма понемногу два-три раза в день, не можете представить себе интерес, который окружает эти два еженедельных прибытия. Все утро занято этим. Мы сидим на веранде и наблюдаем за почтовым катером далеко внизу по реке — крошечное белое пятнышко, когда он проходит через лесистый проем выше Джексонвилла. Он становится все больше и больше, плывя вверх, как большой белый величественный лебедь, сначала по дальней стороне реки, пока не доходит до Ридс-Лэндинг; а затем, повернув свою белую грудь прямо к пристани Мандарин, он плывет через реку, груженный всеми нашими надеждами и страхами. Затем следует спешка за почтой; затем распределение: после чего все расходятся по своим комнатам с письмами. Затем следуют чтения друг другу, общие новости и приветствия; и когда письма прочитаны дважды и тщательно обсуждены, приходят газеты. Вторник — день «Христианского союза», а также день еще дюжины других газет; и профессор с этого момента виден с раздувающимися карманами, как очень большая гвоздика, разрывающая свою чашечку. Он — ходячая груда бумаг.

Вторая половина дня была посвящена размышлениям, сплетням и различным экспедициям. Б. и Г. отправились кататься на лодке с мистером ——; и вернулись под вечер с волнующей новостью, что видели двух первых аллигаторов в этом сезоне. Это показывает, что следует ожидать теплой погоды; ибо ваш аллигатор — нежное животное и никогда не выходит, когда есть хоть малейшая опасность простудиться. Другая компания ездила на «Флай» через лес к Джулингтон-Крик и вернулась с сообщением, что видела сову. Профессор сообщает, что видел двух настоящих диких индеек и синего журавля — новость, которая всех нас нежно трогает; ибо у нас еще не было индейки к нашему праздничному столу. Мы сами играли в спокойную игру в крокет под апельсиновыми деревьями, играя до тех пор, пока не перестали видеть воротца. Так проходит наш день — ветреный, открытый и полный разнообразия. Ваш мир, мистер Юнион, виден в перспективе, далеко и туманно, как противоположные берега реки. Тем не менее, это место для чтения газет и книг; ибо все, что залетает в эту тихую бухту, долго и спокойно обдумывается. Мы скоро скажем кое-что о том, как вы все выглядите в синей перспективе расстояния.

Тем временем мы должны сказать девочкам, что Феб полностью приспособился к своей ситуации и будит нас по утрам своим пением. «Что за радость! Что за радость!» — говорит он. Намекает ли он на четырех кошек, или на свою большую клетку, или на свою собственную внутреннюю решимость, подобно Марку Тэпли, быть веселым, неясно.

На прошлой неделе тетя Кэти принесла ему подругу, которую окрестили Луной. Она была хорошеньким созданием, меньше, менее яркой, но грациозно сложенной, с милым хохолком на голове. С сожалением сообщаем, что она прожила всего несколько часов и была найдена мертвой в клетке утром. День или два назад было выражено большое сочувствие Фебу ввиду супружеского счастья пары красных птичек, которые прилетели осмотреть наш желтый жасмин с намерением устроить там хозяйство. Не подавило ли бы его дух зрелище свободы и супружеских радостей? Ничуть. Он, очевидно, создан для веселого холостяка; и пока у него есть прекрасные покои и много неочищенного риса, что ему до семейной жизни? Бессердечный малый запел: «Что за радость! Что за радость!» в тот самый день, когда клетка осталась в его распоряжении. Странно ли это? Одна дама за нашим столом заявила как всеобщий факт, что, как только умирает жена, мужчина немедленно заводит новый костюм. Ну, а почему бы и нет? Ничто так не способствует бодрости. В целом, мы считаем Феба образцовой птицей.

P. S. — Спросите автора «Моего лета в саду», не может ли он сократить свой рассказ о добродетелях «Кельвина» в брошюру, чтобы раздать ее нашим кошкам. Питер — такой закоренелый грешник, что немного кальвинизма могло бы подействовать на него благотворно.

ПИКНИК ВВЕРХ ПО ДЖУЛИНГТОНУ.

Мандарин, Флорида, 29 февраля 1872 г.

ЭТОТ двадцать девятый день февраля — день, созданный специально для рыболовной компании. День, который бывает только раз в четыре года, безусловно, должен быть на что-то годен; и это такой же хороший день для пикника вверх по Джулингтону, как если бы он был заказан за четыре года вперед. Яркое солнце, синее небо, свежий, сильный ветер на воде — это вклад Природы. Искусство вносит две изящные маленькие белые яхты, «Нелли» и «Бесси», и три гребные лодки. Мы все спускаемся к пристани с нашими корзинами для ланча, керосиновой плиткой, чайником и кофейником, корзинами апельсинов и рыболовными катушками.

Разворачиваются паруса, и мы отправляемся в путь. Сегодня нет опасности остаться в беде посреди реки. Ветра сколько угодно, и даже немного больше, чем любят пугливые; и мы весело мчимся по воде. Брызги летят так, что нам нужны наши непромокаемые плащи и одеяла; но чем больше, тем веселее. Мы лихо проносимся мимо коттеджа вашего бывшего редактора в «Юнион» и получаем дружеский салют; затем пролетаем мимо коттеджа Д——, машем платками и получаем салюты в ответ. Теперь мы огибаем мыс, и Джулингтон открывает свои широкие синие объятия, чтобы принять нас. Мы проезжаем мимо дома соседа Х—— и снова машем платками, получая ответные салюты. Мы подходим к пристани, чтобы забрать еще одну лодку и гребца в лице соседа П——, и улетаем вверх по Джулингтону. Это называется ручьем, но он такой же широкий, как Коннектикут в Хартфорде, и по обе стороны покрыт лесом этими великолепными флоридскими лесами.

Это поздняя, запоздалая весна для Флориды; и поэтому эти леса отстают в листве: однако они настолько в значительной степени состоят из ярко отполированных вечнозеленых деревьев, что глаз едва ли чувствует потребность в лиственных деревьях, на которых яркая туманная зелень весны лежит как неопределенный пар. В картине есть большая примесь прохладных оттенков серого мха, который драпирует каждое дерево и свисает длинными висячими лентами, развевающимися на ветру. Берега ручья теперь начинают выстраиваться с обеих сторон участками водяной лилии, которую местные жители называют «чепчиками». Цветок похож на нашу желтую кувшинку; но листья очень широкие и красивые, когда они плавают, как зеленые острова, на синих водах. Кое-где, даже в центре ручья, есть их участки, перемешанные с большим количеством водяного салата — плавающего растения, которое изобилует в этих местах. Вдоль краев этих участков водяных лилий находятся излюбленные места обитания рыбы, которая любит находить укрытие среди зеленых листьев. Итак, яхты бросают якорь; и компания делится на три гребные лодки и готовится приступить к делу.

У нас небольшая суматоха при распределении нашей плитки, чайника и корзин с ланчем по разным лодкам, так как мы должны грести далеко вверх по течению, а когда поймаем наш обед, причалить и приготовить его. Я сижу на носу и, будучи ни на что не годной в рыболовном деле, приношу пользу, держа французский кофейник на коленях. Чайник у моих ног с одной стороны, плитка с другой, а корзина с ланчем на виду впереди, я считаю себя, в некотором смысле, ведущей хозяйство. Тем временем рыболовные катушки пущены в ход, лески заброшены; и профессиональные рыбаки и рыбачки полностью поглощены своим делом. Мы медленно гребем вдоль колышущегося, волнистого поля широких зеленых листьев-чепчиков, и я предаюсь размышлениям о Природе. Корни этих водяных лилий, размером с руку человека, часто лежат, плавая на поверхности на многие ярды, и своими чешуйчатыми суставами похожи на черных змей. Ребристые и блестящие листья, когда они плавают по воде, очень изящны. Поражает общее сходство в растительных и животных организмах в этих регионах: элемент гротеска, кажется, в значительной степени входит в него. Корни растений становятся чешуйчатыми, искривленными и лежат в изгибах, как кольца змеи. Таковы кустарники пальметто, чьи корни лежат чешуйчатыми складками вдоль земли, цепляясь за почву сильными корешками, а затем поднимаясь кое-где в высокие, колышущиеся зеленые веера, чьей грациозной красотой в глубине этих лесов никогда не устаешь любоваться. Среди этих змееподобных и извилистых джунглей чешуйчатых корней как естественно найти чешуйчатого аллигатора, выглядящего как ожившая форма гротескного растительного мира вокруг! Вялый, неуклюжий, он кажется полуразвитым животным, выходящим из растения — возможно, звеном от растения к животному. В память, возможно, о прежней лесной жизни он наполняет свой желудок сосновыми сучками и кусочками досок, где бы ни нашел их пожевать. Это его способ употребления табака. Я была с охотником, который препарировал одно из этих существ, и видела, как он достал из его желудка массу смешанных сосновых сучков с кусочками кирпича, стертыми до гладкости, как будто пищеварительные соки несколько разъели их. Передняя нога и лапа аллигатора имеет жалкое и довольно шокирующее сходство с черной человеческой рукой; и мышечная сила настолько велика, что в случае с конкретным аллигатором, о котором я говорю, даже после того, как его голова была отсечена, когда был сделан разрез в грудной мышце с целью снятия шкуры, эта черная рука и лапа поднялись и дали оператору довольно внушительный толчок в грудь.

Мы надеемся увидеть кого-то из этих существ, но никто не появляется. Редкость их появления отмечает поздний и запоздалый характер нашей весны. Вот! — крик победы слышен из передней лодки; и мадемуазель Нелли энергично работает локтями: происходит возня, и пленник получает бесплатное место в лодке, без оплаты за билет. Мы кричим, как люди, которые проголодались, как, впрочем, и есть на самом деле. И вот Элси начинает в нашей лодке; и все в смятении, пока не вытаскивают прекрасного синего леща, пятнистого с черным. Затем крупная черная форель с широким желтым ртом неохотно поднимается из хрустального потока. Мы жалеем их; но что нам делать? Это вопрос между обедом и обедом. Эти рыбы, отправившись на рынок по своим делам, бросились на наш крючок, ожидая поймать другую рыбу. Мы ловим их; и вместо того, чтобы есть, их съедают.

В конце концов, инстинкт охоты и поимки чего-либо так же силен в человеческой груди, как и у кошки или тигра; и мы все разделяем ликование, которое посылает крик от лодки к лодке, когда новое приобретение добавляется к нашему будущему обеденному запасу.

А теперь прямо перед нами из глубины группы сосен и магнолий вырисовывается белый скелет дерева с узловатыми ветвями, отбеленными годами ветра и солнца, окутанный длинными колышущимися складками серого мха. На самой верхушке этого, гордо выше всякой возможности захвата, построено гнездо скопы. Полных восемьдесят футов в воздухе, размером с бочку из-под муки; построенное как крепость старого мародерствующего барона в средние века, в недоступных твердынях; выстланное внутри и окутанное снаружи серым мхом — это великолепный наблюдательный пункт. Мы видим белую голову и плечи птицы, сидящей на своем гнезде; и они уже замечают нас. Пара поднимается и хлопает крыльями, и беседует друг с другом громкими, пронзительными криками, возможно, негодования, что мы, у которых есть дома, чтобы жить, и говядина и цыплята, чтобы есть, должны прийти и вторгнуться в их рыболовные угодья.

Скопа — прошу прощения, рыболовный орел; ибо я вижу, что это птица немалого размера и пропорций — имеет такое же право думать, что река и рыба были созданы для него, как и мы; и даже лучше, потому что Творец наделил его чудесным зрением, которое позволяет ему с вершины дерева высотой восемьдесят футов обыскивать глубины реки, отмечать свою добычу и нырять вниз с безошибочной уверенностью. У него есть своя хартия в глазах, клюве, когтях; и, несомненно, он имеет право протестовать, когда мы, у которых нет ни глаз, ни клювов, ни когтей, приспособленных для этой цели, умудряемся украсть его обед. Мы благодарны, что на борту нет могучего охотника, и что зверство стрельбы в птицу на гнезде не будет совершено здесь. Мы безобидная компания, и так хорошо к ним относимся, что они действительно могли бы позволить нам один обед из своей кладовой.

Мы проплыли вверх по Джулингтону настолько, насколько это целесообразно, учитывая, что нам нужно плыть обратно; и поэтому мы причаливаем в непосредственной близости от крепости нашего рыболовного орла, к его большому недовольству. Дикие, пронзительные крики доносятся до нас время от времени с высоты гнезда; но мы, невозмутимые, продолжаем приготовления к обеду.

Хотите узнать лучший способ приготовления рыбы в мире? Тогда слушайте.

Рыбу относят к реке, и просто моют от лишних внутренностей, хотя ни в коем случае не чистят чешую. Мгновение — и она готова к огню. Тем временем в гладком белом песке вырыта широкая яма; и огонь из сухой смолистой сосны весело потрескивает в ней. Керосиновая плитка приведена в действие; чайник наполнен и поставлен кипятиться; а мы расходимся, чтобы осмотреть джунгли пальметто. Одна или две компании садятся в лодки и проплывают небольшое расстояние вверх по течению, где была роща молодых деревьев пальметто. Кустарник пальметто — это по существу другая разновидность, чем дерево. На влажной, богатой земле кустарник поднимает высокую голову и выглядит так, будто пытается стать деревом; но он никогда этого не делает. Лист также существенно отличается. Полностью выросший лист пальмы имеет длину три или четыре ярда, причудливо сплетенный и сложенный. В центре как пальметто, так и пальмы находится почка, из которой вырастают все будущие листья, поднимаясь как зеленый шип. Эта почка пользуется большим спросом для шляп из пальметто и всякого рода пальмовых работ; и именно за этими почками отправилась наша лодочная компания. Предприимчивый мальчик, взобравшись на соседнее дерево и прыгнув в пальму, может преуспеть в получении этого приза, хотя и с некоторым риском для жизни и конечностей. Наша компания вернулась с двумя пальмовыми почками длиной около двух ярдов и одним или двумя длинными, грациозными листьями.

Но теперь огонь прогорел, и песчаная яма тщательно прогрелась. «Принесите мне, — говорит председательствующий повар, — любое количество тех больших широких листьев-чепчиков». И вперед стремительно бросается молодежь; и листья-чепчики, прохладные и капающие, готовы, которыми мы выстилаем яму в песке в два слоя. Затем головы и хвосты, компактно сложенные, идут в ряд рыбы, и покрываются сверху зеленым и удобным двойным одеялом из капающих листьев-чепчиков. Затем, с плоской доской вместо лопаты, мы сгребаем обратно сначала горячий песок, а затем угли и головни, еще оставшиеся от огня. Смотрим на часы; и старыми руками, опытными в приготовлении моллюсков, решено, что полчаса будет достаточно для завершения нашего обеда.

Тем временем дымящийся чайник требует кофе, и французский кофейник получает свой ароматный запас; в то время как скопа со своей высокой башни наблюдения вставляет жалобные ноты протеста. Я представляю его каким-то хриплым старым моралистом, одаренным неприятной проницательностью, вечно выкрикивающим протесты против путей бездумных детей человеческих.

Что мы делаем с той хорошей рыбой, которую он мог бы приготовить к столу в гораздо более короткие сроки? Старый охотник, который иногда исследовал землю под гнездом скопы, говорит, что там можно найти бушели рыбьих костей, аккуратно обглоданных, свидетельствующих об отличном аппетите, который царит в тех облачных регионах, и об эффективности плана поедания рыбы в натуральном виде.

Мы бродим вокруг и находим большие синие и белые фиалки и болотные азалии вдоль берега реки; и мы пользуемся не очень густой тенью длиннохвойной сосны, чтобы выложить содержимое наших корзин для ланча. Сэндвичи с ветчиной, яйца вкрутую, пирожные в заманчивом разнообразии, желе и фрукты появляются в беспорядочном виде. И вот наступает великая операция по извлечению нашей рыбы. Без лопаты, кроме кусочка горючей сосновой доски, дело представляет очевидные трудности: но это должно быть сделано; и это сделано.

Блюдо импровизируется из двух больших листьев пальметто. Огонь сгребается, и рыба выходит из своего места запекания, несколько хуже на вид; но мы несем ее к пиру. В процессе пробы мы обнаруживаем, что вся внешняя часть рыбы — чешуя, кожа и плавники — отходит, оставляя мясо белым, чистым и восхитительно сочным. Кусочек, хорошо посоленный и поперченный, немедленно переносится на каждую тарелку; и все соглашаются, что лучше и слаще рыбы не было. Затем подается кофе; и мы пируем и веселимся. Когда трапеза закончена, мы устраиваем наш стол в пользу скоп. Остатки рыбы, кусочки хлеба, пирожных и сыра — все систематически раскладывается для него, чтобы он мог пообедать после нашего ухода. Сам мистер Берг не мог бы просить более примерного поведения.

Ибо теперь заходящее солнце предупреждает нас, что пора расправлять паруса домой; и, все очень довольные, мы расходимся по своим лодкам, чтобы снова ловить рыбу, проплывая мимо кувшинок на берегу. Спорт занимает всех на борту, кроме меня, которая, сидя в конце лодки, имею досуг наблюдать чудесную красоту неба, тени лесных поясов в воде и великолепные деревья.

Одну магнолию я видела, которая заслуживала того, чтобы называться архангелом среди сынов леса. Полных сто футов высотой она стояла, со стволом, поднимающимся прямо, кругло, и без ветвей на полных пятьдесят футов, и увенчанная великолепной головой богатых, темных, блестящих листьев. Когда ее лилейные цветы проснутся, какой славой она станет, совсем одна там, в тихом лесу, и только Бог видит!

Нет: давайте верить, вместе с Мильтоном, что

«Миллионы духовных существ ходят по земле

Невидимые, как когда мы бодрствуем, так и когда мы спим;»

и великие деревья магнолии могут расти и цвести для них.

Рыболовная удача все еще продолжается; и перспективы на завтрак завтра утром радужные. Один большой малый, однако, уходит с крючком, блесной и всем остальным; и мы видим, как он барахтается среди кувшинок с ним во рту, крайне недовольный своим приобретением. Как и многие бедняги в мировой рыбалке, он клюнул на прекрасную наживку и получил острый крючок за свои старания.

Теперь мы возвращаемся к яхтам, и рыбалка окончена. Солнце как раз садится, когда мы поднимаем наши белые паруса и направляемся к широкому сияющему простору Сент-Джонса. В одно мгновение певцы нашей компании разражаются песней и весельем; и кэтчи катятся по воде с одной яхты на другую, пока мы мчимся бок о бок.

Вечерний ветер поднимается свежий и попутный, и мы проносимся вдоль прекрасного побережья. Большие полосы опалового и розового цвета лежат поперек западного неба: синие волны становятся розовыми, рябят и сверкают в вечернем свете, пока мы летим. На дальней пристани мы видим всех оставшихся дома, наблюдающих за нами, когда мы причаливаем после самого успешного пикника, который только могло вообразить сердце. У каждой рыбачки есть своя рыба, чтобы показать, и свои подвиги, чтобы рассказать; и в каждом из домов есть обильный рыбный завтрак.

Так проходит 29 февраля на Сент-Джонсе.

МАГНОЛИЯ.

Мандарин, Флорида, 6 марта 1872 г.

МАГНОЛИЯ — это название, вызывающее мысли о красоте; и, на этот раз, название не противоречит факту. Пансионат там — едва ли не самое приятное зимнее место отдыха во Флориде. Мы провели там день и ночь в качестве гостей некоторых друзей и обнаружили компанию из около семидесяти человек, наслаждающихся собой по обычным правилам летних курортов. Дом расположен на небольшом возвышении и открывает прекрасный вид как вверх, так и вниз по реке. По обычному обычаю южной жизни, он окружен широкими верандами, где гости проводят большую часть своего времени — дамы болтают и занимаются вышивкой; джентльмены читают газеты и курят.

Развлечения — это лодочные и рыболовные прогулки более или менее продолжительные, поездки и прогулки вдоль берега или крокет на прекрасной, тенистой крокетной площадке в роще виргинских дубов позади дома.

Мы попробовали все. Сначала мы отправились в гребной лодке примерно на пару миль вверх по небольшому ручью. Берег с обеих сторон был взъерошен зелеными листьями-чепчиками, кое-где с золотым цветком. Лесные деревья, которые были большими и высокими, были почти полностью лиственного вида, который только начинал распускаться; и эффект был очень любопытным и своеобразным. Часто замечали, какой туманный эффект имеют первые почки листвы. Здесь был туман многих цветов — розовый, розовый, малиновый, желтый и ярко-зеленый, оттенки молодых листьев или различных сережек и крылаток разных видов деревьев. Кое-где дикая слива, укрытая блестящим белым цветом, разнообразила картину. Мы подплыли к берегу, притянули ветку и наполнили подолы дам брызгами белых цветов. Солнце палило нас с силой августа; и если бы не свежий бриз, который дул с ручья, мы нашли бы это очень гнетущим. Мы вернулись как раз вовремя, чтобы отдохнуть к обеду. Обеденный зал просторный и веселый; и компания рассажена за маленькими столиками, образуя социальные группы и компании. Еда была примерно такой же, как в первоклассном пансионате на Севере. Дом обставлен во всем очень приятном стиле; и инвалид нигде во Флориде не мог бы иметь больше комфорта. Он более чем полон и постоянно вынужден отказывать заявителям; и мы понимаем, что семьи сейчас ждут в Грин-Коув, чтобы места освободились здесь. Нам говорят, что есть намерение, в другой сезон, построить несколько коттеджей, которые будут сдаваться в аренду семьям, которые будут питаться в отеле. В настоящее время с заведением связан один дом и коттедж, где некоторые гости имеют свои комнаты; и, поскольку погода так в целом мягкая, даже инвалиды не находят возражений против прогулки к своим обедам.

Дом — это респектабельное, хорошего размера, старомодное строение; и, будучи вдали от главного здания, он предпочтителен некоторыми, кто чувствует потребность в более полном покое. Сидя на передних ступеньках в теплом послеобеденном солнечном свете и глядя через далекие, туманные берега, за мили, можно вообразить себя в Италии — иллюзия, которую поддерживают большие кусты алоэ, высокие зеленые юкки и золотисто-фруктовые апельсиновые деревья. Группы дам сидели здесь и там под деревьями, читая, работая и болтая. Мы были отвлечены составлением крокетной партии.

Крокетная площадка находится в тени прекрасной рощи виргинских дубов, которые, со своей колышущейся драпировкой из белого мха, образуют грациозную тень и укрытие. Мы разделили честь одержать победу или две под знаменем доктора богословия, привыкшего, как мы полагаем, завоевывать лавры на совсем других полях в добром городе Нью-Йорке. Однако наш общий опыт показывает, что человек, годный на что-то другое, обычно является хорошим игроком в крокет. Мы уведомили бы вашего главного редактора, что если он когда-нибудь сыграет партию против доктора С——, он найдет противника, достойного его стали.

Вечером вся компания собралась в гостиных, сделанных веселыми пылающими дровяными каминами. Были пение песен и игра на пианино, шарады и игры, чтобы скоротать время; и все свидетельствовали об очень общительном и приятном образе жизни в их кругу.

Магнолия находится примерно в трех четвертях мили от Грин-Коув-Спрингс, где есть два или три больших, хорошо содержащихся пансионата. Есть очень приятная, тенистая прогулка через лес из одного места в другое; и почта приходит каждый день в Грин-Коув, и ее посылают из дома Магнолия в ежедневной утренней карете. Одно из развлечений гостей — ездить туда по этим случаям для небольших утренних сплетен и покупок, так как Магнолия, будучи довольно уединенной, не предоставляет возможности торговаться даже за леденец. Конечно, красавицы, привыкшие к периодическому возбуждению шоппинг-тура, впали бы в атрофию без возможности потратить что-то. Что они могут купить в Грин-Коув — дело безразличное. Именно сжигание денег в праздных кошельках вредит нервной системе.

На этой стороне реки нет апельсиновых рощ. Апельсиновые деревья вокруг дома полностью дикого вида; и для чисто декоративных целей нельзя было бы придумать более красивого дерева. Его яркая зелень, глубокий золотой цвет его гроздьев фруктов и изобилие, с которым он цветет, — все это рекомендует его. Раньше на этой стороне реки были обширные апельсиновые рощи с тысячами плодоносящих деревьев. Мороз 1835 года убил деревья, и они никогда не были пересажены. Апельсины, поэтому, не являются ни дешевыми, ни обильными в Магнолии или Грин-Коув. Ничто не показывает более поразительно отсутствие предприимчивости, которая характеризовала эту страну, чем это. Сеянцы апельсинов, посаженные на следующий же день после великого мороза, плодоносили бы через десять лет и уже давно дали бы бочки и бочки фруктов; и деревья выросли бы и позаботились о себе сами. Можно было бы подумать, что такая очень простая и легкая мера была бы принята.

В одиннадцать часов следующего утра мы сели на пароход до Мандарина и поплыли вдоль берегов, наблюдая за белоснежными цветущими сливами среди зелени леса. Мы остановились в Хибернии, приятном пансионате на острове под названием Флемингс, названном в честь богатого полковника Флеминга, который раньше имел там красивую плантацию. Там есть прекрасный, привлекательный на вид загородный дом, утопающий в деревьях и с тенистыми верандами, где ежегодно размещается около сорока постояльцев. Мы слышали, что этот курорт очень хвалили как тихое место, где условия проживания домашние и комфортные. Он содержится вдовой бывшего владельца; и нам говорят, что гости, которые однажды побывали там, возвращаются из года в год. Есть что-то, безусловно, очень мирное и привлекательное в его окружении.

Но теперь наша лодка снова подходит к пристани в Мандарине; и мы должны отложить многое, что должны сказать, до следующей недели. Феб, мы рады сообщить нашим корреспонденткам, бодр и счастлив, и в отличном голосе. Весь день, с перерывами, мы можем слышать его с задней веранды, кричащего: «Что за радость! Что за радость!» или иногда сокращающего это как «Радость, радость, радость!»

С тех пор как мы писали, произошли одни из тех характерных изменений, которым подвержена эта широта. Солнце светило, река была синей, окна открыты, и семья читала, писала и работала на веранде, когда внезапно приходит хмурость Природы — черная гримаса на горизонте. Взлетает ветер; волны все в белых барашках; ставни хлопают; окна дребезжат; все бегут закрывать все; и на несколько мгновений дует так, как будто он унесет дом и все остальное. Падают апельсины золотым дождем; здесь, там и везде вспыхивает молния; гром трещит, грохочет и катится; и большие потоки дождя льются вниз: но на заднем крыльце Феб между каждым ударом настаивает на крике: «Что за радость! Что за радость!» Подобно женщине в страсти, Природа заканчивает все это вспышкой слез; и сейчас идет дождь, нежно и жалобно, как будто оплакивая себя.

Ну, мы бы не пропустили это зрелище, если бы нас спросили; и мы подобрали бушель апельсинов, за которыми иначе кому-то пришлось бы лезть на деревья.

Тем временем почта закрывается. До свидания!

ЖЕЛТЫЕ ЖАСМИНЫ.

Мандарин, Флорида, 14 марта 1872 г.

«ОНИ говорят о Флориде как о стране цветов: я уверена, что я не вижу, где эти цветы».

Говорящей была стройная молодая леди, в красивых ботинках на высоком каблуке, одетая во все те очаровательные тайны сзади и спереди, и вверх и вниз, которые делают дочь Евы похожей на какую-то яркую, странную, тропическую птицу. Она приехала посмотреть Флориду; то есть, поселиться в пансионе Сент-Джеймс. Она запаслась полудюжиной разных шляп из пальметто, тростью из апельсинового дерева с наконечником из зуба аллигатора, вместе с ассортиментом крыльев журавлей и перьев розовых кроншнепов, и говорила о Флориде с уверенным видом знатока. Она была на лодке до Энтерпрайза; она переправилась в Текой в Сент-Огастин и вернулась в Сент-Джеймс; и теперь была готова говорить как человек, имеющий авторитет: и она была уверена, что не понимает, почему ее называют страной цветов. Она не видела никаких.

«Но, дорогая моя, вы когда-нибудь бывали там, где они растут? Вы гуляли в лесу?»

«Гуляла в лесу? Боже упаси! Конечно, нет! Кто же сможет ходить по песку, когда он доходит чуть ли не до щиколоток? Я однажды попробовала; песок набился в ботинки, испачкал чулки: к тому же я боюсь змей».

«Тогда, дорогая, вы никогда не сможете судить о том, является ли Флорида краем цветов или нет. Тот, кто хочет судить об этом, должен решиться на долгие прогулки по лесу; должен носить прочные ботинки с галошами, а еще лучше — высокие резиновые сапоги. С такой экипировкой, да еще и с открытыми глазами, чтобы видеть то, что должно быть увидено, вы будете готовы исследовать те дикие прогалины и таинственные тени, где создаются красоты, чудеса и тайны природы. Венера этих лесов открывается лишь в их глубочайшем уединении».

Что касается нас, то мы претендуем на опыт в этом цветочном вопросе, поскольку всегда наблюдали за ними во всех краях. Цветы Италии произвели на нас большее впечатление, чем что-либо другое в этой стране; да, больше, чем картинные галереи, статуи, древние руины. Вид зеленых лужаек виллы Памфили-Дориа, усеянных маленькими анемонами с радужным отливом; прохладные лощины, где мы собирали огромные сине-белые фиалки; влажные, поросшие мхом тени в садах Квиринала, где цикламены растут малиновыми облаками среди нагромождения драгоценных античных мраморов; прекрасные цветы, не имеющие ботанического названия, но которые мы назвали бы своего рода прославленными сине-белыми маргаритками, собранные нами в тенистых лощинах близ Кастель-Гандольфо, — все они сохранили в нашей памяти свежесть, которая останется, когда воспоминания обо всех «каменных изваяниях» Ватикана сотрутся.

Мысленным взором мы часто сравнивали Флориду с Италией и задавались вопросом, может ли она сравниться с ней. Цветы здесь, правда, другие. Синие фиалки не имеют запаха. Мы не находим здесь разноцветных анемонов или цикламенов. И те, и другие можно посадить здесь, и они будут легко расти; но это не дикие цветы, не местные.

«Ну, а есть ли другие, чтобы компенсировать это?» Мы бы сказали, что есть.

Сама желтая жасминная лиана в своей дикой грации, со своим фиалковым ароматом и обильным цветением — это нечто большее, чем просто замена итальянским анемонам.

Если вы рискнете пройти немного по песку за нашими задними воротами, мы покажем вам сегодня утром такую цветочную выставку, с которой не сравнятся ни Чизик, ни Хрустальный дворец.

Мы проходим около четверти мили и сворачиваем в то, что здесь называют «хаммок» — в переводе это означает рощу виргинских дубов с подлеском из кедра, падуба и различных цветущих кустарников. Была предпринята попытка расчистить этот хаммок. Некоторые из крупных деревьев были срублены, но не вывезены. Работы по расчистке были заброшены, и, предоставленная самой себе, природа принялась улучшать и украшать это место на свой лад. Желтый жасмин, который раньше рос в тени деревьев, теперь, ликуя в лучах солнца, пробившихся к нему, разросся с таким триумфом и изобилием, какого мы не видели нигде больше. Это настоящий Ариэль среди цветов — шаловливый дух, полный жизни, грации и сладости; и он, кажется, с капризным удовольствием вьется повсюду, маскируясь в листве любого дерева. Вот его желтые колокольчики мерцают, как звезды, среди колючей листвы падуба, который он полностью захватил, превратив торжественное старое вечнозеленое дерево в цветущую гирлянду. А вот, если посмотреть вверх, на добрых шестьдесят футов в крону вон того дуба, мы видим, как он заглядывает к нам длинными гирляндами, смешиваясь с колышущимися, похожими на креп лентами седого мха. Вон то маленькое деревце виргинского дуба оказалось настолько полностью захваченным и усыпанным цветами, что его крона выглядит такой же круглой, как яблоня в мае. Посмотрите вниз: жасмин стелется по всей земле, переплетаясь и образуя ковер, а его золотые бутоны и раскрытые колокольчики выглядывают на вас из кустов черники и осоки.

Вот поваленное дерево, поднимающее свои сухие, узловатые ветви в воздух, окутанное мягкой моховой драпировкой. Жасмин использует его как шпалеру: он вьется поверх, под ним и вокруг; он выбрасывает длинные побеги и ленты с двумя золотыми бутонами в пазухе каждого зеленого листа, трепещущими на фоне синего неба. Его многообразные побеги скручиваются, завязываются в узлы и запутываются в удивительные переплетения; и все же там, где появляется каждый зеленый лист, есть желтый цветочный бутон. Красота этих бутонов своеобразна. У них есть маленькие резные бороздки, и все это выглядит так, будто было вырезано из сказочного хризолита для дамской серьги. Наша маленькая смуглая горничная носит их, подвесив к ушам, и выглядит с ними очень мило. Черный как уголь Фрэнк с восхищением смотрит ей вслед, когда она пробегает мимо, а они покачиваются и мерцают, приводя его в замешательство: он на мгновение забывает пилить дрова и с тоской смотрит ей вслед. Бесполезно, Фрэнк. «Не верь ей: она дурачит тебя». Ее улыбки предназначены только для более светлокожих кавалеров. Но она все равно носит желтый жасмин в своих курчавых волосах и велит Фрэнку приносить ей венки и веточки, когда ей захочется, и Фрэнк подчиняется. Таков женский суверенитет во всем мире!

В этом же хаммоке растут высокие, изящные кустарники, относящиеся, как нам кажется, к семейству черники, но которые флоридцы называют «искрящейся ягодой» (sparkleberry). Это самый красивый белый декоративный кустарник, который мы когда-либо видели. Представьте себе кустарник с ярко-зеленой листвой, обильно увешанный гирляндами ландышей, — и вы получите максимально близкое представление об этом растении. Сейчас оно только в бутонах, так как зацветает немного позже жасмина и входит в свою полную силу, когда жасмин уже отцветает.

Теперь наше постоянное занятие каждый день после обеда — отправляться в лес на тележке, запряженной мулом по кличке Флай, на цветочную охоту.

Это такое чудесное послеобеденное занятие, о котором только можно мечтать; небо такое синее, воздух такой благоуханный, и на каждом шагу есть что-то новое, чем можно полюбоваться. Появление первых листьев, сережек и семян-крылаток на лиственных деревьях обладает яркостью и блеском, свойственными этим краям. Дубовый хаммок, который мы описали как место обитания желтого жасмина, — это такой живописный и прекрасный этюд деревьев, о котором только может мечтать художник. Здесь есть высокие темные кедры, на которых серые пленки длинного мха выглядят особенно легкими и воздушными. Есть величественный купол длиннохвойной южной сосны, возвышающийся высоко над всеми другими деревьями, как в Италии — пиния. Ее хвоинки достигают от двенадцати до восемнадцати дюймов в длину, и колыхание таких сосен создает шорох, который стоит послушать. Дуб водяной выбрасывает свои яркие молодые листья золотисто-зеленого цвета, а виргинский дуб, чьи листья сейчас опадают, покрывается маленькими бархатистыми сережками, предвещающими новую листву. Мы насчитали четыре вида дубов. Виргинский дуб, водяной дуб и вид кустарника, который здесь называют оливковолистным дубом, — все они вечнозеленые и имеют узкие гладкие листья. Затем есть то, что здесь называют «блэк-джеками» — листопадный дуб, который несет крупный, остроконечный, зазубренный лист, похожий на наши северные виды. Кроме того, колючий ясень с его причудливо узловатыми и заостренными ветвями и изящными перистыми листьями является характерной чертой этого пейзажа. Внизу большие заросли опунции выбрасывают свои странные бутоны, за которыми последуют ярко-желтые цветы.

Неискушенному глазу сосновые леса, по которым мы ездим, кажутся плоским, однообразным пейзажем. Сосны поднимаются на семьдесят, восемьдесят и сто футов в воздух, так что их верхушки находятся далеко вверху и не дают тени. Однако для зимней прогулки это ценное обстоятельство, ибо можно наслаждаться спокойным солнечным светом. Даже в дни, когда вдоль берега реки дуют сильные ветры, в глубине этих сосновых лесов царит спокойствие, солнце и тишина, и там всегда можно приятно прогуляться. Когда наступают более жаркие месяцы, виргинские и водяные дубы покрываются густой новой листвой, а блэк-джеки, гикори и ликвидамбары дают тень, укрывающую путника. Каждые милю или две наш путь пересекает ручей, направляющийся к реке Сент-Джонс. Местные жители называют ручей «веткой» (branch), и эта «ветка» — не пустяк, поскольку все самые прекрасные деревья и кустарники растут по ее берегам. Можно смотреть сквозь высокие, открытые колонны сосен и следить за течением ручья в полумиле от себя по великолепной растительности деревьев, окаймляющих его берега.

Мы не спеша едем в нашей мульей тележке, любуясь всем по пути. Мы постоянно восклицаем от восторга и испытываем искушение выйти, чтобы собрать цветы. То тут, то там среди длинной проволочной травы встречаются целые россыпи синих и белых фиалок. Синие фиалки крупные, и им поневоле приходится выпускать очень длинные стебли, чтобы подняться над грубой, спутанной травой. Белые очень ароматны и в некоторых влажных местах буквально белят землю. Есть крупный, ароматный вид, очень редкий, но мы раздобыли несколько корней. Сегодня после обеда мы отправляемся к «второй ветке» за азалиями. Мы останавливаемся на небольшом расстоянии, когда перед нами встает ее стена блестящей зелени. Нет такого умения у мула, в котором Флай разбирался бы лучше, чем в том, чтобы остановиться и стоять неподвижно. Нам кажется, что мы слышим, как в глубине души он ставит это себе в заслугу, как мы все делаем со своими любимыми добродетелями. Он не из тех резвых парней, которые вечно хотят куда-то бежать и подвергают опасности всех, кто хочет сесть или выйти, гарцуя и брыкаясь — нет, не он! Это животное, которому можно доверить стоять сколько угодно без малейшей попытки к движению. Попробуй заставь его бежать! Итак, мы оставляем Флая и решаем исследовать ручей.

Низкорослые пальметто здесь достигают высоты пятнадцати футов. Их корни похожи на огромных чешуйчатых змей, которые, немного поизвивавшись и попетляв, внезапно поднимают свои гребни высоко в воздух и расцветают изящным веером колышущейся зелени. Эти колышущиеся пучки веерообразных листьев — первая и характерная черта местной флоры. Здесь вдоль берега высоко поднимаются кусты бледно-розовых азалий, наполняя воздух сладостью. Именно за азалиями мы и пришли, поэтому ступаем осторожно — осторожно, потому что слышали рассказы о змее-моккасине, этом страшном гноме, который, как говорят, кишит во влажных местах и по берегам рек. За все наши флоридские прогулки мы еще ни разу не видели этого существа, хотя исследовали все влажные места и поросшие осокой болотистые лощины, где растут азалии, синие ирисы и белые лилии. Но предание о том, что такие твари существуют, внушает здоровое опасение никогда не ставить ногу, не посмотрев, куда именно она ступает. Мы обнаруживаем, что «ветка» во многих местах освещена белыми, эффектными цветами кизила, которых мы также собираем в большом количестве. Мы нагружаем цветы — азалии и кизил — до тех пор, пока наша повозка не оказывается полной, а затем беремся за совок, чтобы выкопать еще много безымянных красавиц.

Есть один цветок, который растет на высоком тонком стебле, напоминая по форме примулу, и обладает самым чистым и интенсивным желтым цветом, который мы когда-либо видели у цветов. В тех же местах растет пурпурная разновидность того же вида. Мы устроили клумбу из этих лесных красавиц у корней нашего большого дуба, чтобы они могли завершить свой рост и дать семена, если получится, на наших глазах.

Кстати, пользуясь случаем, сообщаем даме, которая пишет нам с просьбой прислать ей семена или корни флоридских растений или цветов, что мы подшили ее письмо в папку и, возможно, когда-нибудь найдем, что ей отправить. Любой, кто любит цветы, затрагивает родственную струну в нашем сердце. Трудность со всеми этими цветами и корнями, отправляемыми на Север, заключается в том, что им нужно тепло этого климата, чтобы достичь совершенства. И все же нельзя сказать наверняка, чего может добиться настоящий любитель растений, выхаживая экзоты. В ручье, который мы исследовали, как нам сказали, в сезон цветения растет прекрасная синяя глициния, перебирающаяся с ветки на ветку. Она появляется только после того, как отцветает желтый жасмин. Здесь также растут коралловая жимолость и вид текомы, которые через некоторое время будут в полном цвету. Один из нашей компании позвал нас в ручей и попросил полюбоваться прекрасным кустарником высотой около пятнадцати футов, чьи причудливые, остроконечные, темно-зеленые листья сияли тем глянцевым блеском, который придает такую яркость. Его листья были восковой толщины, а манера роста — необычайно изящной; и наша цветная служанка, которая знает повадки каждого растения в нашей округе, говорит нам, что через несколько недель он дает белый, сладкий цветок. Мы мысленно решаем прибрать к рукам эту прекрасную лесную Дафну при первой же возможности, когда освободятся руки, чтобы выкопать и перевезти ее.

Но вот солнце клонится к западу, и мы плетемся домой. Если хотите увидеть новую и своеобразную красоту, посмотрите на золотой закат сквозь рощу, задрапированную серым мхом. Колышущиеся, пленочные ленты становятся золотыми и розовыми, а длинные качающиеся аллеи похожи на сцену из сказки. Мы приходим домой и выгружаем наши сокровища. Наш дом похож на настоящую цветочную выставку. Каждая доступная ваза и кувшин полны — кизил, азалии, синие ирисы, венки из желтого жасмина, синие и белые фиалки и золотистый незнакомец, которого мы окрестили примулой. Ежедневная сортировка ваз — немалая забота, но в этом отделе есть рука, которая никогда не ленится, и поэтому мы дышим их воздухом и ежедневно освежаем свои глаза их красотой.

Ваши холодные северные снежные бури сдерживают нашу весну. Апельсиновые бутоны появляются, но медлят. Они на три недели позже обычного. Наши письма рассказывают нам ужасные истории о термометрах, которые бесконечно долго показывают температуру ниже нуля. Когда у вас снежная буря, у нас идет холодный дождь: так что вам нужно внимательно следить за своими дорогами там, наверху, иначе мы не дождемся апельсиновых цветов.

Мы получили несколько писем с вопросами о Флориде. Мы намерены посвятить нашу следующую статью ответам на них. Мы совершенно готовы ответить на любое количество вопросов, если сможем объединить их все вместе и ответить через «The Christian Union».

Однако есть один класс писем, который мы не можем не вспомнить с благодарностью. Те, кто читал наши статьи с таким сочувствием, что присылал пожертвования на нашу церковь здесь, оказали нам огромную помощь. У нас теперь есть собранная сумма, с помощью которой мы надеемся вскоре возместить наш ущерб. А теперь, поскольку почта закрывается, мы должны заканчивать.

P. S. — Мы хотели бы, чтобы вы увидели гигантский букет, который мистер С. только что принес из хаммока. Небольшой дубовый кустарник высотой около пяти футов, чья раскидистая верхушка представляет собой сплошную золотую массу цветов желтого жасмина, он срубил и принес домой с триумфом.

Каким украшением это было бы для одной из гигантских японских ваз, которые красуются в нью-йоркских гостиных! За сколько можно было бы продать такой букет?

«ФЛОРИДА ДЛЯ БОЛЬНЫХ».

Мы обнаружили чувство обиды в умах флоридской общественности в связи с письмом в «The Independent» доктора ——, озаглавленным так, как указано выше; и нас настоятельно просили высказаться по другой стороне этого вопроса.

Мы и не подозревали, когда встретили нашего доброго друга в Магнолии, казавшегося полным сил, душой компании и главным зачинщиком всякого рода веселья, что под всей этой восхитительной жизнерадостностью он борется с такими унылыми переживаниями, как можно предположить из его статьи в «The Independent». В самом деле, любой, кто узнал бы доктора только по этой статье, мог бы принять его за жалкого ипохондрика; тогда как мы видели его и слышали о нем по всеобщей молве в Магнолии как об одном из самых веселых и жизнерадостных постояльцев, который ко всему относится с самой легкой стороны и не только сам смотрит на светлую сторону жизни, но и заставляет всех остальных делать то же самое. Представьте себе поэтому наше полное изумление, когда мы обнаружили, что наш жизнерадостный доктор подытоживает свой флоридский опыт такими абзацами:

«Из того, что я наблюдал, я бы сказал, что Флорида на девять десятых состоит из воды, а на оставшуюся десятую — из болот. Многие обманываются более мягким климатом здесь; и они приезжают — чтобы умереть. Мягкость тоже преувеличена. Вчера утром термометр был на отметке тридцать шесть градусов. Снаружи нам были необходимы зимние пальто; а внутри ревели огромные дровяные камины. Время от времени термометр достигает восьмидесяти градусов в полдень; но в ту же ночь у вас могут быть заморозки».

«Еще один факт о Флориде — это малярия. Как могло быть иначе? Залейте остров Манхэттен на два фута свежей водой, и разве цена на хинин не подскочила бы?»

«Я не возражаю против термина «солнечный Юг»; это красивая аллитерация: но я возражаю против его применения к Джорджии и Флориде в феврале. Я хотел бы, чтобы вы видели меня в прошлую пятницу вечером. Мы ехали двести шестьдесят миль через болото — Окефеноки из географических карт. Я был одет в полный зимний костюм, с тяжелым русским пальто».

Но тщательное сравнение инцидентов в его письме решает загадку. Письмо было написано в раннюю дату флоридского опыта доктора, до того, как у него появилась возможность испытать пользу, которую он впоследствии извлек из него.

Мы понимаем по упоминанию прошлой пятницы вечером и поездке через болото Окефеноки, что доктор тогда только что прибыл с Севера и проходил через тот процесс разочарования, который испытывают многие северные путешественники, особенно те, кто приезжает по железной дороге. Самые ярые друзья Флориды должны признать, что эта железная дорога отнюдь не является привлекательным подходом к земле обетованной; и полуночный холод на ней — это то, что запоминается надолго. Когда мы пересекали ее, однако, у нас была печка, которая была маленькой имитацией печи Навуходоносора, чтобы поддерживать наш дух. В остальном в утверждениях нашего друга есть большая доля правды. Как мы уже отмечали в другом месте, каждое место, подобно куску гобелена, имеет свою правую и изнаночную сторону; и обе они истинны и реальны — изнаночная сторона с ее лоскутками и тряпками, швами и узлами, и обрывками шерсти, и правая сторона с ее красивой картиной.

Это правда, как говорит доктор, что некоторые больные действительно приезжают сюда, неосторожно подвергают себя опасности и умирают. Люди умирают во Флориде, если они используют средства так же успешно, как в Нью-Йорке. Это правда, что иногда термометр показывает семьдесят в полдень, а ночи гораздо прохладнее; это правда, что у нас иногда бывают сильные заморозки во Флориде; это правда, что у нас есть малярия; это правда, что во Флориде есть болота; и вполне вероятно, что если человек едет сто миль через болото ночью, он будет чувствовать себя довольно зябко.

Все это неоспоримые истины. Мы никогда не претендовали на то, что Флорида — это царство небесное или земля, где больше не скажут: «Я болен». Совсем наоборот. Люди этой зимой в нашей округе имели тяжелые приступы пневмонии; и, несомненно, многие приезжали во Флориду в поисках здоровья, но не находили его.

Тем не менее, с другой стороны, во Флориде сейчас живут многие старые, давно обосновавшиеся граждане и землевладельцы, которые приехали сюда десять, двадцать и тридцать лет назад, будучи безнадежными чахоточными, и которые здесь годами наслаждались счастливой и энергичной жизнью, несмотря на болото Окефеноки и малярию.

Несомненно, в стране было бы гораздо лучше жить, если бы не было болот и малярии; и так же в Новой Англии было бы лучше жить, если бы там не было шести месяцев зимы и еще трех месяцев холодной погоды. Что касается малярии, то не обязательно заливать остров Манхэттен водой, чтобы получить ее в Нью-Йорке и его окрестностях. Новые земли в Нью-Йорке вызовут у вас озноб и лихорадку не хуже, чем Флорида. Вы можете найти малярийные лихорадки почти везде в городах между Нью-Йорком и Нью-Хейвеном; и общеизвестно, что многие поместья в окрестностях Нью-Йорка и Филадельфии продаются дешево именно по этой причине, потому что они почти так же малярийны, как некоторые итальянские виллы.

Флорида пока не так плоха, хотя и имеет свою долю той малярии, которая сопровождает освоение земли в новой стране. Но малярийные лихорадки здесь мягкого типа и легко поддаются лечению; и они обычно ограничиваются осенними месяцами. Расположение Флориды, окруженной морем, и свободный поток ветров через нее смягчают воздух и выдувают малярийные газы.

Что касается чахоточных и всех других больных, влияние флоридского климата очень сильно зависит от характера случая и конституции человека.

Если люди конституционально страдают от холода; если они бодры и здоровы только в жаркую погоду; если зимние холода сковывают и оцепеневают их, пока весной они не оказываются в состоянии обмороженного тепличного растения — живого, конечно, но с опавшими листьями, — тогда эти люди могут быть совершенно уверены, что зима во Флориде пойдет им на пользу, а еще лучше, если они смогут там поселиться.

Но если, напротив, люди изнурены и несчастны в жаркую погоду, а прохладная погода бодрит их и придает им энергию и жизнь, то таким, очевидно, нет нужды во Флориде, и им следует бронировать билеты в Миннесоту или какой-нибудь другой сухой, холодный климат. Есть чахоточные, принадлежащие к обоим этим типам конституции; и приезд одного из них не того типа во Флориду бесполезен для него самого и обязательно принесет дурную славу стране. Немного здравого смысла и размышлений решат этот вопрос.

Опять же: существует форма того, что принимают за чахотку, которая, в конце концов, является некоторой модификацией болезни печени; и, насколько мы слышали или наблюдали, Флорида — не место для таких случаев. Болезни здесь желчного типа; и те, у кого болезнь печени, склонны скорее ухудшаться, чем улучшаться. Но есть классы людей, на которых климат Флориды действует как заклинание.

Есть определенные нервно-организованные диспептики, которым требуется много открытой, внедомашней жизни. Они чувствуют себя комфортно в те месяцы, когда могут проводить половину своего времени на открытом воздухе. У них нет какой-то конкретной болезни; но у них нет большого запаса сил, и они не могут бороться с суровой погодой. Они не могут выходить на улицу в снег или ветер, или в холодные, штормовые дни, не рискуя получить больше вреда, чем пользы. Такие в нашем северном климате остаются узниками на шесть месяцев. С декабря по май они заперты в домах, отапливаемых печами, или с герметичными плитами. Зима — это одна долгая борьба за то, чтобы продержаться. Из-за отсутствия упражнений на открытом воздухе, которые поддерживают их летом, аппетит и сон подводят их. У них беспокойные ночи и плохое пищеварение, и они с тревогой ждут конца зимы как единственного облегчения. Для таких как медленно она тянется! Они следят за календарем. Солнце пересекает линию; дни становятся на минуту длиннее: весна придет со временем. Но по какой жестокой иронии месяц март когда-либо называли весной? — Март, который нагромождает снежные бури и ветры на спины, почти сломленные выносливостью. Долгая агония марта и апреля — это точка слома для многих деликатных людей, которые довольно хорошо перенесли обычную зиму.

Один из тех, кто много работал, сказал: «Я довольно хорошо переношу декабрь. Январь меня не так сильно беспокоит. Февраль немного утомляет; но я встречаю его храбро. Но к марту я начинаю говорить: «Ну, если это не прекратится довольно скоро, я — всё: я не смогу продержаться намного дольше». Но наши самые сильные снежные бури и самые свирепые холода часто приберегаются для марта; и многим больным он нанес последний удар: это последняя капля, которая ломает спину верблюда. Но после марта в Новой Англии наступает апрель, совершенно ненадежный и без гарантированной жизни на открытом воздухе для деликатного человека. Что касается месяца мая, то поэт Купер написал живое стихотворение, высмеивающее поэтов, которые сделали прелести мая предметом своих песен. Матушка-природа представлена так, что обращается к ним:

«Раз вы решили так объединиться»,

«Мою любимую нимфу презирать»,

«Украсив май, эту сварливую девицу»,

«Тем, что по праву принадлежит июню»,

«Эта девчонка, проклятая из-за вашей глупости»,

«Покажет себя мегерой»;

«Заставит ваши строчащие пальцы болеть»,

«И искусает ваши носы до синевы».

Что она обычно и делает.

Так что на самом деле только к июню люди деликатной конституции или люди с ослабленным здоровьем действительно чувствуют себя вышедшими из тюрьмы. У них тогда есть около пяти месяцев максимум, в течение которых они могут жить жизнью на открытом воздухе, прежде чем тюремные двери снова закроются на них.

Теперь, люди, которым больше всего помог бы приезд во Флориду, — это не безнадежно больные, не подтвержденные чахоточные, а те, чья физическая энергия настолько ослаблена, что они находятся в опасности стать таковыми. Унция профилактики здесь стоит многих фунтов лечения. Слишком часто бывает так, что забота и расходы, которые могли бы предотвратить закрепление болезни, тратятся впустую после того, как она уже укоренилась. Печально видеть бледные и изможденные лица и слышать глухой предсмертный кашель тех, кого привезли сюда слишком поздно. И все же в сотнях случаев, да, в тысячах, когда еще одна суровая северная зима закрепила бы болезнь в жизненно важных органах, зима в южном климате разрушала чары. Климат Флориды также имеет особое преимущество при всех заболеваниях, сопровождающихся нервной возбудимостью. Воздух здесь особенно успокаивающий и умиротворяющий: это настоящий рай для «едоков лотоса», полный тишины и покоя. Мы знали случаи, когда бессонница многих лет уступала под этим бальзамическим влиянием самой детской привычке к сну.

Для слабости и жалоб, возникающих из-за слабости, Флорида, возможно, не такое хорошее убежище, как какой-нибудь более северный пункт, например, Эйкен. Воздух здесь успокаивающий, но не особенно бодрящий. Он укрепляет и усиливает не столько каким-то тонизирующим эффектом сам по себе, сколько возможностью для постоянной жизни на открытом воздухе и упражнений, которые он предоставляет.

Для детей климат нельзя перехвалить. В нашей маленькой округе есть семеро таких же живых мальчишек, каких можно часто встретить; и зима была одной длинной игрой на открытом воздухе. Не было ни кашля, ни простуды, ни недуга любого рода, и едва ли была хоть какая-то тревога. Весь день мы слышим их беготню и гонки — вниз к лодочным причалам; в лодках, которыми они управляют так же ловко, как маленькие жители Сандвичевых островов; рыбалку; ловлю крабов или погоню за цветами в лесу, без всяких проблем с градом, слякотью или мокрыми ногами. Поистине, это детский Эдем; и они растут и процветают соответственно.

Теперь о малярии. Это слово требует рассмотрения для тех, кто ожидает сделать Флориду постоянным домом, но не имеет никаких ужасов для тех, кто приезжает просто провести зиму. Зимой нет малярии; и доктор С. может утешиться, размышляя, что мороз всегда уничтожает ее: так что, когда термометр, как он говорит, на отметке тридцать два градуса, нет никакой опасности, даже если вы находитесь в том же штате с сорока болотами. На самом деле, мы сами предпочитаем прохладную зиму, какой она была в этом году. Зима, похожая на октябрь, когда тепло в середине дня и можно наслаждаться ярким огнем в очаге утром и вечером, наиболее благоприятна для упражнений на открытом воздухе и для здоровья.

Но просто приехать во Флориду и бездельничать в отеле «Сент-Джеймс» или «Сент-Огастин», не занимаясь регулярными упражнениями и не имея занятий для ума или тела, — это не способ улучшить здоровье, находясь здесь. Именно потому, что климат дает возможность для упражнений на открытом воздухе, он так благоприятен; но если человек пренебрегает всеми этими возможностями, он может получить очень мало.

Нельзя слишком часто внушать приезжающим сюда незнакомцам, что холод здесь будет ощущаться острее, чем в северном климате. Людям следует тщательно варьировать одежду в зависимости от меняющейся температуры и быть столь же осторожными, чтобы одеваться тепло, как и в более холодных штатах. В наших домах, отапливаемых печами на Севере, мы обычно носим толстые шерстяные платья и нижнее белье, и поддерживаем температуру от семидесяти до восьмидесяти градусов. На Юге мы движемся в гораздо более низкой температуре и имеем только открытый огонь в очаге. Поэтому важно одеваться тепло, и особенно продолжать носить фланель, пока теплая погода апреля не станет установившейся вещью.

Что касается здоровья Флориды, некоторые вещи следует иметь в виду. В штате, который имеет репутацию убежища для инвалидов, многие безнадежные случаи неизбежно ищут спасения, и, конечно, многие умирают. Тем не менее, несмотря на потери по этим причинам, перепись 1860 года показала, что число смертей от легочных заболеваний меньше по отношению к населению, чем в любом другом штате Союза. В Массачусетсе этот показатель составляет один на двести пятьдесят четыре; в Калифорнии — один на семьсот двадцать семь; во Флориде — один на тысячу четыреста сорок семь. Генерал-хирург Лоусон из армии Соединенных Штатов в своем отчете утверждает, что «соотношение смертей к числу случаев перемежающихся лихорадок было намного меньше среди войск, служащих во Флориде, чем в других частях Соединенных Штатов. В среднем дивизионе пропорция составляет одна смерть на тридцать шесть случаев лихорадки; в северном — одна на пятьдесят два; в Техасе — одна на семьдесят восемь; в Калифорнии — одна на сто двадцать два; в то время как во Флориде — одна на двести восемьдесят семь».

Такая статистика более надежна, чем ограниченное наблюдение любого отдельного человека. Что касается резких изменений климата, Флорида, безусловно, не во всех частях идеально совершенна. Там бывают времена великих и внезапных изменений, но отнюдь не в такой степени, как в большинстве других штатов Союза.

Внезапные изменения от жары к холоду — это главный грех этого падшего мира. Это основная тема для ворчания среди больных, посещающих Италию; и, по сути, это, вероятно, одно из последствий грехопадения Адама, от которого мы не избавимся, пока не попадем в страну чистого восторга. Однако посетителей Флориды может утешить знание того, что если климат здесь в этом отношении не совсем такой, каким бы они хотели его видеть, то это лучшее из того, что есть.

Все это станет совершенно ясно любому, кто изучит таблицы наблюдений за температурой, содержащиеся в «Путеводителе по Флориде», где они могут увидеть точный отчет о диапазоне термометра за пять последовательных лет по сравнению с таковым в других штатах.

Одну вещь нельзя слишком часто повторять людям, которые приезжают во Флориду; и это то, что они не должны ожидать сразу оставить позади себя все болезни, печали, боль, неудобства любого рода и сразу войти в покой рая.

Счастье, в конце концов, должно быть относительным; а неудобства следует переносить, размышляя о том, каких гораздо больших неудобств удается избежать. Например, когда у нас здесь трехдневный влажный, моросящий дождь, мы должны размышлять, что на Севере это снежная буря. Когда здесь бодрая, холодная погода, там — невыносимый мороз. Тень и отражение всех важных изменений на Севере со временем доходят до нас. Исключительно холодная зима на Севере отодвинула наш сезон здесь на месяц назад от его обычного весеннего времени. Штормы движутся вниз, доходя до нас, как правило, немного позже и в измененном виде.

Мы не можем лучше проиллюстрировать это, чем двумя случаями в этом году. В пасхальное утро нас разбудило пение птиц; и это было самое небесное утро. Мы вышли в спокойную, росистую свежесть, чтобы собрать цветы для украшения нашего дома — единственной церкви, которая у нас сейчас есть для проведения служб. На низменной болотистой земле рядом с нашим домом — целое поле синих ирисов, чьи склоненные листья были все в капельках росы; и мы ходили среди них, любуясь удивительной яркостью их окраски и собирая самые лучшие, чтобы наполнить большую вазу. Затем мы срезали вербены, белые, алые и малиновые, розовую герань и мирт, каллы и розы; в то время как на наших столах уже стояли вазы с желтым жасмином, собранным накануне. Синяя река Сент-Джонс лежала в туманных полосах света и тени вдалеке; а пересмешники и красные кардиналы пели громкий Te Deum.

Теперь о Севере. Друг из Хартфорда пишет: «Меня разбудил стук снега и слякоти по оконному стеклу. Ни одно существо не могло выйти в церковь, шторм был настолько сильным: даже ирландцы были вынуждены сидеть дома. Со всем, что мы могли сделать с печью и печкой «утренняя слава», мы не могли поднять температуру нашего дома выше пятидесяти пяти градусов».

Во второй половине дня у нас в Мандарине были грубые, леденящие ветры, которые были остатками северного пасхального шторма; но мы были достаточно мудры, чтобы радоваться тому хорошему, что у нас было, вместо того чтобы раздражаться из-за тени зла.

БОЛОТА И АПЕЛЬСИНОВЫЕ ДЕРЕВЬЯ.

25 марта 1872 г.

После холодной, влажной, дождливой недели на нас внезапно свалился бальзамический, теплый, летний день — термометр на восьмидесяти; и все на улице растет так быстро, что вы можете видеть и слышать, как оно растет.

Болотистая полоса земли перед домом сейчас взрывается облаками синих ирисов всех оттенков, от самого бледного и слабого до самого яркого цвета ляпис-лазури. Кусты диких роз там покрыты бутонами; а кипарисы прекрасны своими яркими маленькими перьями зелени. Это болото — один из тех изъянов в нашем участке, который вызывает непрекращающийся конфликт духа. Это славное, сбивающее с толку неприличие. Деревья и кустарники в нем растут так, будто они одержимы; и едва ли найдется месяц в году, когда оно не вспыхивает каким-то новым цветением. Это вечный цветник, где ползучие растения бегут и запутываются; где природа испытывает восторги и приступы роста и ведет себя как сумасшедшая, пьяная, но прекрасная вакханка. Но что с ним делать — неясно. Река поднимается и опускается в нем; и под всем этим клубком листвы лежит грязная сточная канава из чернейшей грязи. Говорят и верят, что черные, неприятные змеи-моккасины имеют свое логово в этих джунглях, куда нога человека не хочет ступать. Гигантские камыши растут вверх; заросли высокой водяной травы, ивы, вязы, клены, кипарисы, магнолия сизая (сладкий залив) делают храбрую демонстрацию листвы. Внизу синяя сорняковая трава, лилия Сент-Джонс, синий ирис, дикие розы, цветущие пучки бузины, вместе со странными цветами с непроизносимыми именами, составляют хорошее содружество. Птицы собираются там стаями; красные кардиналы мелькают, как драгоценные камни, сквозь ветви; пересмешники, воробьи и сойки болтают и щебечут там в зеленых лабиринтах, созданных запутанными лозами. Мы размышляем над этим, тем временем наслаждаясь видимым наступлением весны в ее листве. У кленов большие красные листья, скручивающиеся от их собственного быстрого роста; вязы оперяются в изящные перья; а кипарис, как мы сказали ранее, самый блестящий из всех весенних зеленых, выпускает свою сказочную листву. Поистине, это самое великолепное из неприличий, это болото; и мы оставим его в покое и в этом году, и посмотрим, что из этого выйдет. Есть предложения по рытью канав и осушению, и тому подобному, что превратит дикую вакханку в устойчивого, упорядоченного члена общества. Посмотрим.

Весна — это слава где угодно; но по мере приближения к тропикам появляется яркий блеск, жгучий тон в окраске, который является своеобразным. Мы поражены красотой кошачьего шиповника. Мы полагаем, что они принадлежат к семейству смилаксовых; и виды, которые преобладают здесь, вечнозеленые и имеют причудливо отмеченные листья. В течение дня или двух эти глянцевые, черно-зеленые лозы выбросили дрожащие красные побеги, сияющие новизной, с длинными усиками, развевающимися в воздухе. Энергия красного молодого побега, который, кажется, вырастает за час, имеет в себе что-то восхитительное.

Желтый жасмин, увы! увядает. Земля усыпана бледно-желтыми трубами, как будто эльфы устроили концерт, бросили свои инструменты и убежали. Теперь лозы выбрасывают молодые побеги длиной в пол-ярда и бесконечные в количестве; и жасмин продолжает захватывать и одевать новые регионы, которые в следующем феврале будут желтыми от цветов.

Прощай на этот год, милая Медея лесов, с твоим золотым руном цветов! Почему ты не могла остаться с нами на весь год? Эмерсон причудливо говорит: «Семьдесят салатов измеряют жизнь человека». Вещи, будь то цветок или фрукт, которые мы можем иметь только раз в год, отмечают наши жизни. Влюбленный мог бы таким образом сказать возраст своей возлюбленной: «Семнадцать раз цвел жасмин с тех пор, как она пришла в мир». Время цветения жасмина — около двух месяцев. В середине января, когда мы приехали, он был едва в бутонах: 25 марта, и он прошел.

Но, чтобы не тратить все наше время на цветы, мы должны теперь выполнить наше обещание ответить на письма и дать практическую информацию.

Один джентльмен задает нам следующий вопрос: «Помимо опасности от заморозков, какова перспектива уверенности в урожае апельсинов? Является ли он стабильным?»

Мы навели тщательные справки у старых, опытных садоводов и у тех, кто собирал традиции выращивания апельсинов; и результат, по-видимому, заключается в том, что, помимо опасности заморозков, урожай апельсинов является самым стабильным и верным из всех известных фруктов.

Что касается нашей собственной рощи, состоящей из ста пятнадцати деревьев на полутора акрах земли, мы обнаружили, что в среднем созревало шестьдесят тысяч в год за каждые из пяти лет, что мы ею владеем. Два года урожай был потерян из-за внезапного заморозка, наступившего после того, как он был полностью завершен; но эти два года — единственные с 1835 года, когда урожай был потерян или поврежден из-за заморозков.

Наш друг спрашивает об апельсиновом насекомом. Это была эпидемия, которая преобладала лет пятнадцать или двадцать назад, уничтожая апельсиновые деревья, как гусеницы-пяденицы уничтожали яблони. Это была разновидность щитовки; но ничего подобного в эпидемической форме не наблюдалось уже много лет, и садоводы теперь не имеют опасений из этого источника.

Удивительной жизненной и продуктивной силе апельсинового дерева нельзя было бы удивляться, если бы можно было осмотреть его корни. Земля по всей нашей роще представляет собой плотный мат или губку из тонких желтых корней, которые выглядят как сеть при малейшем смещении песка. Каждое разветвление имеет свой питатель и с жадностью всасывает пищу для дерева. Следствие этого в том, что люди, у которых есть апельсиновая роща, должны довольствоваться этим и не пытаться выращивать цветы; но, тем не менее, мы пытаемся, потому что не можем удержаться. Но каждое удобрение, которое мы кладем на наши розы и клумбы, немедленно преследуется этими голодными желтыми апельсиновыми корнями. У корня нашего большого виргинского дуба мы хотели сделать маленькую колонию цветов и поместили туда навоз и перегной, чтобы подготовить их. Копая там недавно, мы обнаружили каждую частицу навоза и перегноя, оплетенную тонкими, охватывающими волокнами от апельсинового дерева в десяти футах оттуда. Следствие этого в том, что наши розы растут медленно, а наш цветник не является успехом.

Олеандры, капский жасмин, гранаты и лагерстремия, однако, умудряются стоять на своем. Любое сильное, древесно-волокнистое растение делает лучше, чем более деликатные цветы; как люди, которые настаивают на своих правах и борются за них, лучше всего делают в великой схватке жизни.

Но какой букет сладостей — апельсиновое дерево! Просто как цветущее дерево его стоит иметь, если ни для чего другого. Мы называем время их бутонизации неделей жемчуга. Как красиво, как почти чудесно, выпрыгивание этих жемчужин, чтобы украсить зеленые листья! Аромат оказывает стимулирующее действие на наши нервы — своего рода мечтательное опьянение. Воздух сейчас полон им. Под деревьями дрейфуют белые лепестки-ракушки, несущие аромат.

Но, чтобы не потерять наш путь в поэтических восторгах, мы возвращаемся к статистике, полученной из недавнего разговора с нашим практичным соседом. У него есть три дерева на его участке, которые в этом году принесли по пять тысяч апельсинов каждое. Он говорит, что никогда не терпел неудачу в стабильном урожае по какой-либо причине, кроме первого из двух названных лет; и в этом случае следует помнить, что фрукты были завершены и потеряны только из-за того, что не были собраны.

Он заявил, что у него были отчеты от двух человек, которых он назвал, каждый из которых собрал десять тысяч с одного дерева. Он, казалось, считал это достоверной историей, хотя и очень замечательным урожаем.

Апельсиновые деревья можно вырастить из семян. Деревья наших соседей, самые крупные и лучшие в Мандарине, — это сеянцы. Как и наши, они подмерзли в 1835 году, а впоследствии были почти уничтожены апельсиновой тлей, но сейчас это статные, величественные деревья удивительной красоты. Апельсин сохраняет качества семени и не нуждается в прививке; в нашем регионе такой способ получения деревьев является общепринятым. При хорошем уходе плодов от сеянца можно ожидать через шесть лет. Один садовод в наших краях видел дюжину деревьев, на каждом из которых было в среднем по триста апельсинов, спустя семь лет после посадки семян. Молодые трехлетние сеянцы можно купить в питомниках на реке Сент-Джонс.

Сегодня днем наши молодые люди пришли в состояние великого возбуждения из-за того, что им принесли двух живых аллигаторов. Наш друг, мистер П., ходил за ними к логову старого аллигатора, которое он описывает как нору в берегу, где откладываются яйца. Сотни маленьких аллигаторов ползали туда-сюда, а родители позволяли им самим заботиться о себе. Они питаются мелкой рыбой. Наш юный подопечный очень выразительно щелкнул челюстями по предложенной ему палке и издал энергичный писк. Мы указали детям, что если бы на месте палки оказался их палец или палец ноги, последствия могли бы быть серьезными. В конце концов, мы не испытываем особого сочувствия к поимке этих бедных чудовищ. Вскоре у нас будут интересные истории о них. А пока наша заметка должна на этом закончиться.

ПЕРЕПИСКА.

14 апреля.

Наша корреспонденция по поводу «Пальметто» растет с каждым днем. Почта приходит к нам только дважды в неделю, и в результате двух последних доставок мы обнаружили пятнадцать писем с различными вопросами о Флориде. Конечно, было бы очень приятно поддерживать дружеские отношения со всем миром, и мы были бы рады ответить на каждое из этих писем. Многие из них живые и забавные, все написаны искренне и содержат вполне естественные и разумные вопросы. Но пусть кто-нибудь попробует написать пятнадцать писем на одну тему, и он вскоре поймет, что это задача, которую вряд ли под силу выполнить тому, кто рассчитывает заниматься еще чем-то другим.

Впрочем, на некоторые вопросы мы можем ответить в самом начале этого письма.

И прежде всего — о маленьком мальчике, который потерял свою кошку и хочет знать, не можем ли мы уступить ему Питера на замену. Увы! Нам предстоит поведать печальную историю. Когда мы начали наши «Листья пальметто», мы были смущенными обладателями четырех здоровых кошек: теперь каждая из них отправилась в страну теней, и мы остались совершенно без кошек. Питер, с сожалением сообщаем, был убит в одну лунную ночь предприимчивым юным охотником, принявшим его за кролика; Энни, к несчастью, утонула; а Синди стала жертвой подобной же галлюцинации юного сорванца, погубившего Питера. Словом, осталась только наша старая семейная кошка-мать, но, поскольку у нее был прекрасный помет котят, оставалась надежда, что род продолжится. Мы роскошно устроили ее в ящике в заднем сарае вместе с котятами, но, как назло, прибежал бродячий пес, почуял их, и завязалась драка, в которой передняя лапа кошки была сломана или, говоря буквально, разгрызена.

Раненная и истекающая кровью, но храбрая до конца, она отогнала собаку с «предначертанно исцарапанной мордой» и, беря котят по одному в зубы, пересекла длинную веранду, прыгнула в окно спальни одной из своих хозяек и спрятала малышей под кроватью.

Все согласились, что кошка с таким духом и отвагой доказала, что должна иметь право голоса благодаря своей способности сражаться, и что она по меньшей мере достойна особого внимания. Поэтому на следующий день вся семья собралась на совет по этому делу. Был применен хлороформ, и, пока кошка была без сознания, многообещающий молодой натуралист вправил и забинтовал лапу; но, увы, безрезультатно. Стояла жара, и страдания бедного существа вскоре стали такими, что мы были благодарны за то, что у нас есть возможность быстрой и безболезненной смертью положить им конец. Так пистолетная пуля отправила кошку в страну, куда уходят хорошие кошки, а осиротевшие котята нашли покой под синими водами Сент-Джонса. Водяные нимфы, несомненно, «подняли свои жемчужные запястья и приняли их», и, вне всякого сомнения, сделали их своими блаженными питомцами. Вот и конец всем нашим кошкам.

Феб теперь радуется, ибо некому его обидеть или запугать. Его песни с каждым днем становятся все разнообразнее. Он насвистывает и выводит трели; иногда разражается литанией, которая звучит как «Умоляю, сделай, умоляю, сделай, умоляю, сделай!», затем, внезапно сменив тон, выкрикивает: «Дьявол! Дьявол! Дьявол!», но, поскольку в остальном это птица с самыми правильными повадками, нельзя предположить, что подразумевается какое-либо сквернословие. Сегодня утром, в воскресенье, он очень бойко выкрикивал: «Бичер, Бичер, Бичер!». Он явно прогрессивная птица и, насколько нам известно, еще может высказаться по некоторым вопросам дня.

В следующем письме из нашей папки спрашивают о ценах на проживание в Грин-Коув-Спрингс, Магнолии и Хибернии. Цены в этих местах варьируются от двенадцати до тридцати пяти долларов в неделю, в зависимости от условий проживания. Более высокие цены — в крупных отелях, а более низкие — в частных пансионах. «Путеводитель по Флориде» гласит, что в Джексонвилле можно снять жилье в частных семьях по цене от восьми до десяти долларов в неделю.

Есть еще три письма с вопросами о выращивании апельсинов; ответы на них, насколько мы можем их дать, авторы найдут, когда мы будем говорить об апельсиновых садах вверх по реке.

Одна дама пишет с вопросом, знаем ли мы какой-нибудь способ консервирования инжира.

Практически мы ничего не знаем об урожае инжира, так как никогда не были здесь, когда он созревал. Наши друзья говорят, что им не удается консервировать его в банках. Они делают вкусное, хотя и довольно приторное варенье обычным способом, как из персиков. Но мы поделимся с нашей любознательной подругой информацией, полученной от старого коренного жителя Флориды, который утверждал, что выращивал и готовил инжир такой же прекрасный, как в Турции. Его рецепт был таков: «Приготовьте щелок из золы виноградной лозы; держите котел с ним кипящим на огне; бросьте туда инжир и оставьте на две минуты; выловите шумовкой, обсушите на сите, а затем высушите на солнце». Таков был его рецепт, который мы никогда не пробовали. Вероятно, любой другой крепкий щелок подойдет не хуже, чем из виноградной лозы.

Что касается тех, кто просил прислать цветы из Флориды, мы хотели бы, чтобы в наших силах было исполнить их просьбы, но эти хрупкие красавицы не подлежат пересылке. Мы в нашей колонии использовали все ресурсы нашей почтовой службы, чтобы отправить друзьям небольшие образцы, но без особо обнадеживающих результатов.

Мы только что совершили большой круг, или путешествие вверх по Сент-Джонсу до Энтерпрайза, через Сент-Огастин и обратно, что необходимо для того, чтобы считаться искушенным флоридским туристом; и мы намеревались посвятить это письмо той поездке, но так много нужно сказать, так много чудес и диковин описать, что мы должны посвятить этому отдельное письмо. Никакая сказочная страна на земле не может быть более неземной в своей красоте и великолепии, чем Сент-Джонс в апреле. Туристы, по большей части, видят его только зимой, когда половина его великолепных лесов стоит без листьев, и возвращаются домой, даже не подозревая, как он выглядит в своих воскресающих одеждах. Так и мы, в своей тьме, судим о берегах реки этой бренной жизни, по которой плывем, зачастую разочарованные и жалующиеся. Мы видим все вещи зимой, а не такими, какими они будут, когда Бог отрет всякую слезу и создаст новое небо и новую землю, символом и пророчеством которых является каждая весна. Цветы и листья прошлого года исчезают на время, но возвращаются более свежими и прекрасными, чем когда-либо.

Этим ярким утром мы смотрели с крыши нашей веранды, и олеандры нашего соседа сияли, словно огромное малиновое облако, и мы сказали: «Вот! Олеандры вернулись!». Никакие северные представления не могут передать великолепие этих деревьев, когда они поднимают свои головы на этой, их родной земле и кажутся покрытыми огромными малиновыми розами. Жалкие чахлые кустики северных оранжерей похожи на них так же, как наши скудные добродетели и бедные, прихваченные морозом радости будут похожи на цветение и сияние Божьего рая в будущем. В апреле они начинают цвести и цветут до ноября. Язык не может воздать должное сиянию, яркости, небесному спокойствию и славе этих весенних дней. В них есть уверенность в вечности. Вы не скажете, как на Севере, что погожий день — это «предвестник бури», и не будете ждать неделю штормов в качестве расплаты за него. День за днем проходит в сиянии. Утро за утром вы просыпаетесь, чтобы увидеть то же солнце, золотящее верхушки апельсиновых деревьев, и услышать тот же концерт птиц. Все лесные деревья стоят в совершенном великолепии, а листья пробились с такой быстротой и упругой силой, что листва приобрела удивительную яркость. Блэк-джек дубы — деревья, которые по той или иной причине принято считать малоценными, — теперь выпустили свои крупные, остроконечные, дубовидные листья. Мы говорим это потому, что это единственный вид дуба здесь, который хоть сколько-нибудь напоминает дубы, которые мы привыкли видеть. Кусты папайи все распустились белыми бахромчатыми цветами, а серебряные колокольчики искристой ягоды сейчас в самом расцвете. Под ногами целое племя новых цветов пришло на смену увядшим фиалкам. Северная гаультерия, или «скво-берри», растет в лесах плотными коврами и сейчас белеет своими маленькими звездчатыми цветами. Какие-то безымянные маленькие золотистые шарики цветов мерцают в траве и листьях, словно маленькие созвездия. Мы называем их, за неимением ботанического термина, «солнечными поцелуями». Наша компания на днях совершила экспедицию ко «второму рукаву» и принесла домой длинные лозы пурпурной глицинии, красного кампсиса и несколько веточек белых цветов, нам неизвестных: так что наш дом по-прежнему представляет собой выставку цветов. Весна здесь — такое же торжество и слава, как и в северных штатах; ибо, хотя зима здесь гораздо более терпима и сохраняет гораздо больше красоты, все же всплеск яркости и силы, когда солнце начинает набирать мощь, здесь даже больше и заметнее, чем на Севере. Розы сейчас в самом расцвете. Наши не процветали так, как могли бы, если бы не всепожирающие апельсиновые деревья, но все же каждое утро они дают нам к завтраку утешительный ассортимент. «Ла Марк», «Гигант битв», «Эрмоза», маленькая кластерная роза и еще дюжина других украсили нашу трапезу. Впрочем, это земля для выращивания роз, и мы все же намерены завести розарий на безопасном расстоянии от любых апельсиновых деревьев и посмотреть, что из этого выйдет. Здесь нет слизней, розовых жуков или гусениц, которые делают выращивание роз бременем и досадой. Наконец, поскольку мы получили так много писем с просьбами о информации, мы хотели бы, чтобы кто-нибудь достаточно мудрый написал нам и дал совет по определенному вопросу. Одно из наших апельсиновых деревьев заболело. Случай можно описать так: в начале сезона мистер Ф., осматривая рощу, обнаружил это дерево, тогда еще нагруженное плодами, сбрасывающим листья; листья скручивались, или, как здесь говорят, «сворачивались», что свойственно апельсиновым деревьям, страдающим от засухи. Он немедленно снял все плоды с дерева, обрезал его, окопал корни и осмотрел их, чтобы найти причину. Некоторое время, благодаря тщательному уходу, дерево, казалось, приходило в себя, но когда пришло время цветения, половина его листьев опала, и оно самым неестественным образом покрылось цветами на каждой веточке и прутике. Это напомнило нам некоторых бедных милых женщин, которые, теряя здоровье, решают погубить себя избытком добрых дел. Оно буквально цвело до смерти. Теперь мы спрашиваем всех мудрых садоводов: что это за болезнь? И как ее лечить? Мы лечили его, обрезая все цветы, укорачивая ветки, поливая водой, в которой были растворены гуано и известь; и пациент выглядит немного лучше. Один чернокожий рабочий засвидетельствовал, что дерево в подобном состоянии удалось спасти этими средствами. Может ли кто-нибудь из садоводов пролить свет на этот вопрос?

НЕДЕЛЯ МАГНОЛИЙ.

20 апреля.

Тщетно предлагать и объявлять темы из недели в неделю. Нужно писать о том, о чем думаешь. Когда ум полон одного, зачем пытаться писать о другом?

Прошедшую неделю мы были поглощены магнолиями. В понедельник наш друг Д., вооруженный и оснащенный приставными лестницами, взошел на блестящие зубчатые стены великих лесных дворцов, возвышающихся перед его коттеджем, и принес оттуда белых принцесс, только начинающих распускаться, и доставил их нам. Сразу же все остальное было отложено: ибо тот, кто хочет написать портрет белой леди, должен поторопиться; ведь, как и у многих земных королев, существует лишь один шаг между совершенной красотой и увяданием — мгновение между красотой и пеплом.

Мы отнесли их в нашу комнату, и к утру вся комната наполнилась опьяняющим, мечтательным ароматом; и вот! пока мы спали, жемчужные петли бесшумно повернулись, и бутон, который мы оставили накануне вечером, превратился в огромный и великолепный цветок. Переходя к деталям, представьте себе толстый, восковой, чашевидный пион самого большого размера, только что открывающий в своем центре оранжевый конус размером с грецкий орех. Вокруг него, словно кольцо изумрудов, были новые зеленые листья, контрастирующие своей яркой свежестью с плотным, темно-зеленым блеском старой листвы. Листья магнолии сами по себе достаточно красивы и без цветка. Мы собирали их в своего рода восторге еще до того, как увидели цветок, но все, что мы можем сказать о цветке, — это то, что он достоин их.

Мы сели перед этой королевой цветов и усердно работали над ее портретом. У нас, помимо распустившегося цветка, был один бутон размером и формой с крупное яйцо, который, как мы отчаялись увидеть раскрывшимся, мы собирались нарисовать таким, какой он есть. На второе утро наше зеленое яйцо начало показывать серебристую подкладку, и, пока мы работали, мы могли видеть, как оно медленно раскрывается перед нами. Серебристыми и жемчужными были чистые кончики, в то время как снаружи оно было кремово-желтым, переходящим в зеленый. Два дня мы несли верную вахту у святыни, но, увы! на утро третьего дня наша прекрасная фея за ночь превратилась в уродливого брауни. Лепестки, такие восковые и прекрасные накануне вечером, стали цвета красного дерева, и пролетавший мимо ветерок смахнул их, обесчещенных, дождем на пол. История этой магнолии была закончена. Мы видели, как она расцвела и умерла. Наш жемчужный бутон, однако, продолжал расти и раскрываться, пока не пришло его время для полного совершенства.

На третий день наш друг снова принес великолепный букет. Никакая обычная ваза для цветов не могла бы его удержать. Потребовался тяжелый каменный кувшин и галлон воды, но мы заполнили нишу нашей старомодной печи Франклина этими красавицами, и весь дом наполнился их ароматом.

Тогда мы подумали о великих одиноких болотах и Эверглейдс, где тысячи этих красавиц сейчас распускаются, и ни один земной глаз не видит их.

Нам вспомнились старые немецкие легенды о женских духах, обитающих в деревьях. Наша магнолия могла бы стать прекрасной Либушей. Цветок обычно считается эмблемой женщины, а женщина обычно представляется как нечто милое, цепляющееся, нежное и скоропортящееся. Но есть женщины-цветы, которые соответствуют лесной магнолии — высокие и сильные, с глубокими корнями и широким размахом ветвей, чьи пульсации сердца и эмоций исходят подобно этим серебряным лилиям, освещающим зеленые тени магнолиевых лесов.

Вчера наш друг, преподобный мистер М., зашел и пригласил нас поехать с ним посетить его поместье, расположенное в устье Джулингтона, как раз там, где он впадает в Сент-Джонс. Наш любезный сосед немедленно предложил отвезти всю компанию на своей парусной яхте.

По всему дому был объявлен импровизированный пикник. Каждый бросил начатое дело и бросился делать бутерброды. Нарвали апельсинов, упаковали корзины для ланча, и процессия двинулась из двух домов. Ветерок был свежим и попутным, и мы полетели прочь. Здесь, на Сент-Джонсе, водный экипаж при нынешнем состоянии наших лесных дорог гораздо полезнее, чем любой сухопутный, а удовольствие от плавания бесконечно выше любого другого способа передвижения. На этой великой, прекрасной реке вы дрейфуете, словно перышко или облако, в то время как зеленые, ароматные берега образуют постоянно меняющуюся картину, мимо которой вы проплываете. Вчера, во время плавания, мы встретили маленький зеленый плавучий островок, который, казалось, начал самостоятельную жизнь и отправился искать счастья. Сначала мы увидели его вдалеке — маленькое волнистое пятно ярко-зеленого цвета. Наше суденышко направили прямо к нему, чтобы мы могли рассмотреть его в деталях. Это было несколько квадратных ярдов понтедерии, кувшинок, водяного салата и других водных растений, которые, по-видимому, решили колонизироваться и отправиться посмотреть мир в компании. Мы наблюдали, как они, кивая и покачиваясь, уплывали прочь по синим водам, и гадали, где они причалят.

Но вот мы уже в устье Джулингтона и переправляемся к мысу на другой стороне. Наша лодка бросает якорь под рощей магнолий, склонившихся над водой. Они еще не полностью расцвели. Один лилейно-белый бутон и один распустившийся цветок видны на низкой ветке, нависающей над рекой, и мы помечаем их, чтобы сорвать на обратном пути. Мы выходим на берег и начинаем прогулку вдоль кромки воды. Магнолиевая роща тянется вдоль края воды на полмили. Очень немногие цветы еще раскрылись, но сами деревья, в ярком контрасте новых листьев со старыми, достаточно красивы. Из центра прошлогоднего строгого зеленого побега выходит самый яркий, лакированный пучок свежих молодых листьев, а из центра этого блестящего пучка появляется цветочный бутон. Магнолия, будучи вечнозеленым растением, подчиняется в своем способе роста закону, который управляет всеми вечнозелеными растениями. Когда появляются новые побеги, старые листья опадают. Это создает у магнолии удивительно красивый цветовой эффект. Когда мы смотрели вверх в роще, у каждого побега были, во-первых, молодые зеленые листья; под ними — темные, тяжелые; а под ними еще — увядающие, готовящиеся опасть. Они меняются всеми богатыми цветами увядающих листьев. Некоторые — чистого, блестящего желтого цвета; другие — желтые, в крапинку и пятнышках зеленого; третьи приобретают рыжевато-оранжевый, а затем выцветший коричневый цвет.

Послеполуденное солнце, просвечивающее сквозь эту рощу, придавало всем этим цветовым эффектам полную яркость. На деревьях пока было лишь кое-где по цветку. У каждого побега был свой бутон, по большей части не больше грецкого ореха. Самые развитые были размером с яйцо, белые с зеленоватым оттенком. Под деревьями земля была густо усыпана золотисто-коричневыми и пестрыми листьями, которые то и дело опускались вниз, когда их раскачивал ветер.

Множество маленьких сеянцев магнолии пробивалось повсюду вокруг нас, и мы легко вытащили из рыхлой податливой почвы довольно много их, обернув корни серым мхом, который всегда под рукой для упаковки.

В этом месте было много диких апельсиновых деревьев, которые были спилены и привиты сладким апельсином, и они энергично росли. В тени высоких виргинских дубов мистер М. высадил молодые апельсиновые и лимонные деревья на довольно обширном участке леса. Он сказал нам, что у него растет таким образом две тысячи растений. Среди местных садоводов становится популярной идея о том, что тропические фрукты менее подвержены повреждению морозами и растут быстрее и надежнее под защитной тенью виргинских дубов. Дикий апельсин часто встречается растущим именно так, и они берут пример с Природы в этом отношении.

Побродив немного по лесу, мы устроили пикник под раскидистым виргинским дубом, и ветерок с реки приятно обдувал нас.

После обеда мистер М. провел нас через свои плантации винограда, персиков и всех других благ. Виноград «Черный Гамбург», привитый на корень местной лозы, пышно разросся и был полон завязей. Были побеги этого года длиной целых шесть и семь футов. В персиковом саду деревья были покрыты молодыми персиками, которые, как сказал нам мистер М., были всего трех лет от роду после посадки семян. Все садовые овощи были в прекрасном состоянии, а стручковая фасоль, казалось, была в полной зрелости.

Прошло пять лет с тех пор, как мистер М. купил и начал расчищать это место, тогда бывшее густым лесом. Сначала доступ солнца к гниющей растительности и перепахивание почвы сделали это место нездоровым, и пришлось увезти семью. Теперь работа сделана, место расчищено, и, по его словам, оно так же здорово, как и любое другое.

Мистер М. — увлеченный садовод и цветовод, и собирается обогатить это место розарием из нескольких тысяч отборных сортов. Эти места во Флориде ни в коем случае нельзя сравнивать с обустроенными местами северных штатов. Это участки, вырванные из самого сердца леса, где Природа ежедневно бунтует и изо всех сил стремится обратно в дикую свободу, из которой ее на мгновение увели в плен.

Но придет день, когда они станут удивительно красивыми и продуктивными.

У нас было одно приключение: мы победили и убили грозного на вид черного ужа длиной около семи футов. У него не было ядовитых зубов, и, как сказал нам мистер М., он принадлежал к совершенно почтенному и безобидному семейству, чей единственный порок — воровство цыплят. Их называют «куриными змеями» из-за пристрастия, которое они проявляют к цыплятам, которых они проглатывают вместе с перьями, с хорошим пищеварением и аппетитом. Он сообщил нам, что они энергичные крысоловы и лучше любого терьера или кошки справляются с очисткой амбаров от крыс; и что для этой цели их часто держат в зернохранилищах, так как они следуют за крысами в такие убежища, куда кошки не могут проникнуть. Представьте себе чувства крысы, когда этот ужасный гость приходит, словно мрачная смерть, в ее семейный круг!

Что касается змей в целом, то вероятность встретить опасных во Флориде гораздо меньше, чем во многих других штатах. Мистер М., который по долгу своей миссии объездил всю Флориду, еще ни разу не встречал гремучую змею и не подвергался опасности со стороны какой-либо ядовитой змеи. Возможно, ежегодное выжигание травы, которое так долго практиковалось во Флориде, оказало некоторое влияние на сдерживание роста численности змей, уничтожая их яйца.

Когда послеполуденное солнце склонилось к закату, мы снова сели на нашу яхту и вернулись с двумя цветами магнолии и несколькими бутонами.

На этой неделе леса также полны цветов страстоцвета.

Наш сосед мистер С. купил красивый дубовый хаммок, где собирается строить дом. Прогуливаясь на днях, чтобы посмотреть на это место, мы обнаружили заросли страстоцветов, сплетенные на земле и цепляющиеся за кусты и деревья. Другой сосед также принес нам несколько веточек цветущего кустарника под названием «индейская трубка», который затмевает искристую ягоду. Подобно ей, он кажется облагороженной разновидностью высокой черники или голубики. Он имеет великое множество восковых белых колокольчиков, окаймляющих каждую веточку, и, будучи пресыщенными цветочными выставками, мы испытали новое ощущение, когда его принесли в дом.

Так проходит цветочное шествие в апреле в диких лесах. В садах олеандры — розовые, белые и темно-малиновые — начинают свой долгий сезон цветения. Алый гранат с его яркими искрами цвета сияет сквозь листву.

Нам жаль всех тех, кто пишет с просьбой прислать по почте образец того или иного цветка. Наш опыт показал нам, что таким образом они не подлежат пересылке. Бутоны магнолии прибудут темными и ужасными; и гораздо лучше видеть цветы всегда свежими и цветущими в воображении, чем получать по почте безжизненный, увядший, помятый остаток.

ПОКУПКА ЗЕМЛИ ВО ФЛОРИДЕ.

2 мая.

У нас перед глазами аккуратная маленькая стопка того, что мы называем «письмами Пальметто», — отклики на наши статьи со всех штатов Союза. Наши знания по географии действительно значительно расширились благодаря попыткам выяснить, где живут все наши корреспонденты. Ничто не могло бы лучше подчеркнуть исключительную суровость недавней зимы, чем всплески энтузиазма, с которыми вести о цветах и свободе на открытом воздухе во Флориде дошли до тех, кто пробивался сквозь сугробы и град в более неприветливых частях нашего Союза. Флорида, кажется, предстала перед их взором, как поется в гимне о лучших берегах:

«На бурных берегах Иордана я стою,

И бросаю тоскливый взгляд

На прекрасную и счастливую землю Ханаана».

Следовательно, письма с вопросами посыпались градом. Какова цена земли? Куда нам поехать? Как нам туда добраться? и т.д.

Мы уже извещали вас, о любимые незнакомцы, которые пишете, что ваши письма желанны, зачастую ободряющие, забавные и, несомненно, приятные письма; однако мы не можем обещать отвечать на них, кроме как в общем и через «Христианский союз». Последний запрос — от трех братьев, которые хотят поселиться и иметь дома вместе на Юге. Они спрашивают: «Есть ли государственная земля, которую можно получить во Флориде?». Да, ее предостаточно; однако, поскольку Флорида является старейшим заселенным штатом в Союзе и всегда была своего рода костью, из-за которой спорили авантюристы, лучшая земля в ней, вероятно, уже занята. Мы не претендуем на роль агентов по недвижимости и говорим только об участке земли, лежащем на реке Сент-Джонс, между Мандарином и Джексонвиллом, когда утверждаем, что существуют тысячи акров хорошей земли, близкой к рынку, близкой к великой реке, по которой ежедневно курсируют три или четыре парохода, которые можно получить по пять долларов за акр и даже дешевле. Хорошие, красивые строительные участки в окрестностях Джексонвилла растут в цене, достигая гораздо более высоких цен, чем просто производственная стоимость земли. Другими словами, люди платят за преимущества, за общество, за удобства, предоставляемые поселениями.

Теперь, для пользы тех, кто всерьез подумывает о переезде во Флориду, мы приложили некоторые усилия, чтобы получить практический опыт людей, которые сейчас работают на земле, о том, что она может дать. 2 мая мы приняли приглашение полковника Харди посетить его пионерский питомник, ныне находящийся на четвертом году своего существования. Мистер Харди — энтузиаст своего дела, и это та область, где мы рады видеть энтузиазм. Конец войны застал его, как он сказал, жалко бедным. Но, храбрый и не падающий духом, он сохранил своих бывших рабов в качестве свободных рабочих; взял участок земли примерно в полутора милях от Джексонвилла; построил дом; расчистил, посадил, вспахал и окопал: и за четыре года результаты начинают сказываться весьма неплохо, как это всегда бывает при наличии энергии и трудолюбия. Он показал нам свои владения, где все росло с той скоростью, с какой вещи растут здесь в мае. Две вещи мистер Харди, кажется, доказал: во-первых, что выращивание клубники может быть успешным во Флориде; и, во-вторых, что здесь можно выращивать определенные сорта северных яблок и груш. Мы прибыли во Флориду в середине января; и один из членов нашей группы, проведший ночь в «Сент-Джеймсе», был удивлен, увидев, как принесли целую корзину свежей, спелой клубники. Она была из питомника мистера Харди и выращена на открытом воздухе; и он сообщил нам, что в течение всей зимы у них был ежедневный запас фруктов, достаточный для большой семьи, и значительный излишек для рынка. Май, однако, — разгар сезона; и они собирали, как они сообщили нам, по восемьдесят кварт в день.

Что касается яблок и груш, метод мистера Харди заключается в прививке их на местный боярышник; и результаты действительно весьма удивительны. Мистер Харди был так любезен, что срезал и преподнес нам красивую гроздь красных яблок Астрахан размером с крупные орехи гикори, результат второго года после прививки. Несколько сортов груш показали поистине удивительный рост и обещают со временем обильно плодоносить. Большой персиковый сад демонстрировал персики, некоторые размером с масляный орех, а некоторые — с грецкий орех. Относительно одного, который он назвал японским персиком, он питал радужные надежды на спелые плоды через десять дней. Мы не были абсолютно уверены в точной дате, но верим, что до конца мая там, несомненно, будут спелые персики. Мистер Харди особенно выступает за выращивание фруктов на частично затененной земле. Большинство этих культур, о которых мы говорим, находились в тени больших виргинских дубов; но когда он отвел нас в дикий лес и показал персиковые, апельсиновые и лимонные деревья, посаженные бороться за существование на тех же основаниях и с теми же преимуществами, что и дикие обитатели леса, мы несколько усомнились. Не было ли это доведением теории до крайности? Время покажет.

У полковника Харди есть два или три местных сеянца персика, выращенных во Флориде, о которых он отзывается высоко: «Золотой свободный миссис Томпсон», который начинает созревать в июне и продолжает до первого августа; «Крэкер Карт», очень крупный, весом иногда до тринадцати унций; «Клинг Йеллоу»; и «Японский», очень маленький и сладкий, созревающий в мае.

Помимо этого, мистер Харди много экспериментировал с лозами, в которых отдает предпочтение «Изабелле», «Хартфорд Пролифик» и «Конкорду».

Он также уделяет внимание розам и декоративным кустарникам. Что делает начало таких питомников, как у мистера Харди, предметом поздравления, так это то, что они предоставляют покупателям вещи, которые, как было доказано, подходят к климату и почве Флориды. Персиковые деревья, розы и виноград, присланные с Севера, приносят сюда привычку своего северного роста, что часто делает их бесполезными. С удивительным упрямством они придерживаются времен и сезонов, к которым привыкли дальше на Севере. Мы посадили персиковый сад из четырехсот деревьев, которые получили из питомника в Джорджии. Мы подозреваем теперь, что, имея наплыв заказов, наш питомниковод просто прислал нам партию деревьев из какого-то северного питомника. В результате год за годом, когда вся природа вокруг них распускается в листве и цветах, когда персики хорошего размера украшают ветви флоридских деревьев, наш персиковый сад стоит угрюмый и безлистный; и он не выпустит ни почки, ни цветка до тех пор, пока не придет время для персиков в Нью-Йорке. То же самое было нашей бедой с некоторыми прекрасными сортами роз, которые мы взяли из наших северных садов. Пока что они едва ли стоят той земли, которую занимают; и будут ли они когда-нибудь что-то делать — вопрос сомнителен. Тем временем нам достаточно проехать немного в сосновый лес, чтобы увидеть вокруг многих деревенских хижин настоящее пламя малиновых роз и кластерных роз, пенящихся над заборами каскадами цветов. Это флоридские розы, рожденные и выросшие здесь; и вот как они обходятся без одной десятой доли той работы и заботы, которую мы потратили на наших бедных северных изгнанников. Мистер Харди, следовательно, пытаясь создать пионерский питомник во Флориде, делает хорошее дело для каждого приезжего; и мы желаем ему всяческих успехов. В качестве прощального подарка мы получили прекрасный летний кабачок, что для первого мая, надо признать, хороший рост. А теперь, для пользы тех, кто может захотеть взять землю во Флориде, мы приведем опыт некоторых наших друзей и соседей, которые провели, пожалуй, самый тщательный и хорошо поставленный эксперимент; и мы приводим его из заметок, которые они любезно предоставили, в надежде быть полезными другим поселенцам.

НАШ ОПЫТ В ВЫРАЩИВАНИИ КУЛЬТУР.

Несколько лет назад три брата-фермера из Вермонта, изнуренные долгими, суровыми зимами там, приехали во Флориду, чтобы поставить эксперимент. Они купили двести семьдесят пять акров в окрестностях Мандарина по одному доллару за акр. Это была сосновая земля, которая дважды вырубалась на древесину и теперь считалась не имеющей никакой ценности своим владельцем, который передал ее агенту по недвижимости, чтобы тот выручил за нее хоть что-нибудь. Это была самая дешевая земля во Флориде.

Из этой земли они расчистили только тридцать пять акров. Ограждение стоило двести долларов. Они построили большой, неоштукатуренный, двухэтажный дом с верандами на обоих этажах стоимостью около тысячи долларов. Дополнительные расходы составили два мула и пара волов, оцененные в четыреста долларов. В прошлом году они построили сахарный завод и оборудование стоимостью пятьсот долларов.

Апельсиновая роща, виноградник и персиковый сад — все это включено в программу этих предпринимателей и все находится в хорошем состоянии. Но это более поздние результаты. Небезопасно рассчитывать на апельсиновую рощу раньше десяти лет, а на виноградник или персиковый сад — раньше четырех или пяти.

Мы получили разрешение скопировать дословно некоторые заметки о результатах, которые они нам предоставили.

КАПУСТА.

Первый год. — Сеяли семена в легкую песчаную почву без удобрений. Слабые растения, прибитые дождем, погибли.

Второй год. — Высадили полтора акра хорошей рассады: большая часть оказалась плохой. Часть земли была низкой, кислой и влажной, и все было скудно удобрено. Урожай продан в Джексонвилле за двести пятьдесят долларов.

Третий год. — Три акра лучше, но все еще недостаточно удобрены и наполовину погублены рождественским морозом: принесли около восьмисот долларов.

Четвертый год (1871-72). — Два акра лучше удобрены; посажены на низменной земле, на грядах в пяти футах друг от друга: принесли шестьсот долларов. В благоприятные сезоны, при хорошем уходе, акр капусты должен давать валовую выручку в пятьсот долларов, из которых триста будут чистой прибылью.

ОГУРЦЫ.

Первый год. — Посадили четыре акра, в основном новой, твердой, кислой земли, разбросав пятьдесят бушелей извести на акр и используя немного слабого, полусгнившего компоста в лунках: жалкий урожай. Вся партия отправлена на Север: не окупила даже перевозку.

Второй год. — Полтора акра лучшей земли, обильно удобренной хорошо перепревшим компостом, внесенным в борозды на расстоянии восьми футов друг от друга: дали пятьдесят бушелей, которые принесли двести пятьдесят долларов в Нью-Йорке. Можно было бы выручить больше, если бы не преждевременный град, испортивший лозы.

Третий год. — Полтора акра, хорошо возделанные и удобренные, дали четыреста бушелей и принесли валовую выручку в тринадцатьсот долларов.

ПОМИДОРЫ.

Первый год. — Потеряли много растений из-за дождя, сырости и недостатка удобрений. Те, что мы доставили на нью-йоркский рынок, принесли от четырех до шести долларов за бушель.

Второй год. — Слишком обильно удобрили в лунках мощными неферментированными удобрениями. Сильный дождь помог погубить урожай. Те, однако, что мы отправили на рынок, принесли хорошие цены.

Третий год. — Ничего не сажали на рынок; но те, что были для семейного потребления, так хорошо удались, что подняли нам настроение и побудили сажать в этом году.

БАТАТ.

Каждый год у нас был довольно хороший успех с ними на земле, хорошо подготовленной известью и золой. Мы получали триста пятьдесят бушелей с акра.

САХАРНЫЙ ТРОСТНИК

Весьма неплохо показал себя на годовалой почве, удобренной только золой; в то время как мягкая земля, хорошо подготовленная илом, золой и рыбным гуано, дала около двадцати баррелей сахара с акра.

КАРТОФЕЛЬ.

Мы обнаружили, что на легкой почве, при умеренном удобрении, это невыгодная культура по четыре доллара, но на хорошей земле, при очень обильном удобрении, определенно выгодная по два доллара за бушель. Хороший картофель редко стоит меньше этого в Джексонвилле. Он будет готов к выкопке в апреле и мае.

ГОРОХ

Может быть необычайно прибыльным, а может и полностью не удаться. Мягкая зима, без сильных морозов, позволила бы ему рано выйти на рынок. Рождественские заморозки 1870 года застали пол-акра нашего гороха в цвету и погубили его до самой земли.

Посаженные во второй половине января, и горох, и картофель почти наверняка дадут урожай. Мы не много занимались горохом; но один наш сосед предпочитает его капусте. Он получает около трех долларов за бушель.

В качестве общего резюме наш друг добавляет:

«Два года подряд мы находили наши основные рыночные культуры весьма прибыльными. Чистая прибыль выглядит хорошо по сравнению с прибылью от успешного садоводства под Нью-Йорком. Капуста, выращенная здесь осенью и зимой без всякой защиты, имеет такую же цену, как и весенняя капуста, выращенная в парниках на Севере; а ранние огурцы, выращенные на открытом воздухе, стоили нам столько же, сколько северным садоводам, которые выращивали их в теплицах.

Секрет нашего успеха — открытый, но мы сами еще не достигли своей цели и не перешли от проповедей к практике. Мы едва сделали хорошее начало в обильном удобрении. Мы не понимали сначала, как понимаем теперь, разницу между обычными культурами и ранними овощами и фруктами. Хорошую кукурузу можно вырастить на бедной земле со скоростью пять или десять бушелей с акра; но на сотне акров скудно удобренной земли вряд ли можно вырастить хоть один красивый кочан капусты. Так и с огурцами: они не будут ни ранними, ни пригодными для рынка, если их выращивать на обычной земле с обычным уходом. Большинство рыночного садоводства во Флориде, насколько мы его знаем, не может не закончиться катастрофой. Агенты по недвижимости и мечтатели утверждают, что больших урожаев можно ожидать от незначительных затрат; и так они заманивают доверчивых к их гибели. Браться за выращивание овощей во Флориде с такими идеями низкого уровня культуры — значит отправиться в путь на дырявом и неминуемо тонущем корабле. Если кто-то не желает тратить только на удобрения на одном акре в год столько, сколько стоит покупка сотни акров новой земли, пусть держится подальше от рыночного садоводства. Такие расходы приходится нести на Севере; и на Юге от этого никуда не деться.

И все же здесь можно экономить так, как нельзя на Севере. Вся культура раннего овощного сада может идти в сочетании с более поздней культурой сахарного тростника. Прежде чем наша капуста была убрана с земли этой весной, у нас уже были ряды тростника между ними; и мы никогда раньше не готовили землю и не сажали тростник так легко. На другом поле у нас ряды тростника на расстоянии восьми футов друг от друга, а между ними помидоры и стручковая фасоль. Мы много страдали из-за отсутствия надлежащего дренажа. Мы фактически потеряли достаточно из-за воды, стоящей на посевах, чтобы сделать дренаж всего участка. Мы взялись обрабатывать больше акров, чем могли обеспечить должным уходом. В сельском хозяйстве любовь к акрам — корень всех зол».

Вот и все об опыте нашего друга. Мы считаем этот эксперимент наиболее ценным для всех, кто планирует покупать землю и селиться во Флориде. Это эксперимент, в котором были проявлены неустанное трудолюбие, терпение и бережливость. Он был опробован на самой дешевой земле во Флориде, и его результаты весьма поучительны.

Рыночное садоводство должно быть непосредственным источником поддержки; и поэтому этот эксперимент как раз к месту.

Это покажет, что земля — наименьшая из затрат при создании фермы; и что лучше всего в первом случае тратить мало на землю и много на ее возделывание.

Тысячи людей устремляются во Флориду на зиму, и их нужно кормить. Рынок Джексонвилла и рынки всех различных пансионатов на реке нуждаются в обильных поставках; и нет опасений, что не будет готовой продажи всего, что можно вырастить.

Наши друзья готовы сделать свободный вклад своих собственных неудач и ошибок на благо тех, кто придет следом. Это показывает, что новую страну нужно изучать и пробовать, прежде чем будет достигнут успех. Приезжие, поселяясь вблизи успешных плантаторов, могут сократить болезненные пути опыта.

Все это мы рекомендуем всем тем, кто писал с вопросами о покупке земли во Флориде.

МАЙ ВО ФЛОРИДЕ.

Мандарин, 28 мая 1872 г.

Май во Флориде соответствует июлю и августу на севере.

Клубника, ранние персики, ежевика, черника, голубика и два вида диких слив — вот плоды этого месяца, заставляющие нас забыть о желании отведать уходящие апельсины. Впрочем, некоторые из них все еще держатся на ветках, и удивительно, насколько они по-прежнему сочные и освежающие. Голубика здесь крупнее, слаще и содержит меньше жестких семян, чем любая, которую нам когда-либо доводилось пробовать. Что касается огородных овощей, то летние кабачки, стручковая фасоль и помидоры сейчас в самом разгаре сезона.

В этом году погода в течение месяца была по большей части восхитительной.

Созерцая все великолепие и пышность природы, видя на влажных низинах красные сочные побеги, которые под влажным, огненным дыханием сезона, кажется, растут буквально на дюйм за раз и выстреливают вверх, словно по волшебству, и слыша птичьи песни, наполняющие воздух с утра до ночи, мы ощущаем своего рода тропический восторг, словно великие, сочные побеги страсти или поэзии могут прорасти внутри нас из этой растущей жизни-сна.

Птицы! Кто может описать их ликование, их восторг, их бесконечный, постоянно возобновляющийся лепет и гомон сладких звуков? Весь день воздух звенит от нежных причудливых трелей и мелодий, словно в нем звучит тысяча маленьких вибрирующих колокольчиков. Они повторяют и повторяют один сладкий звук за другим; они зовут друг друга и отвечают из чащи в чащу; они свистят, щебечут и дразнят друг друга с воздушным вызовом, и иногда кажется, будто сам воздух разражается заливистым птичьим смехом. Натуралист, который, подобно Торо, месяцами жил во флоридских лесах, изучая и наблюдая за природой, сказал нам, что истинное представление о птичьем оперении можно получить только с наступлением жарких месяцев. Тогда солнце наполняет их светом и цветом, делая перья похожими на стальные доспехи.

Птицы любят солнце: они его обожают. Наш собственный Феб, когда его клетку вешают в тенистой части веранды, сидит угрюмый и молчаливый, но стоит выставить его на яркий солнечный свет, и пока столбик термометра поднимается к девяностым градусам, он начинает неистовствовать в совершенно безумном птичьем лепете, распевая все, что когда-либо слышал, пробуя новые ноты и в завершение каждого порыва издавая довольное мурлыканье, как у взрослого кота. Несколько пар пересмешников свили гнезда где-то в наших апельсиновых деревьях, и наблюдение за их изящными движениями доставляет бесконечное удовольствие. Иногда целый час напролет один из них, усевшись высоко на самой верхней ветке, где его полностью заливает солнце, наполняет воздух таким множеством звуков и шумов, что кажется, будто это сорок птиц, а не одна. А потом вы увидите, как он бесшумно крадется, словно выполняя какую-то таинственную миссию, перелетая с места на место с характерным нервным подергиванием длинного хвоста и тихим взмахом крыльев, будто обмахиваясь. Зачем они совершают это движение, мы так и не смогли определить.

Наша плантация в настоящее время полностью отдана на откуп семейным делам пересмешников, десятки которых свили гнезда в зеленых, недоступных дебрях апельсиновых деревьев и растят свои семьи в безопасности. Теперь, однако, птенцов нужно учить летать, и воздух оглашается суетой и щебетом этого процесса. Возьмем, к примеру, одну сцену, которая разворачивается, пока мы пишем. Внизу на маленьком причале, проходящем через болото перед нашим домом, три или четыре молодых пересмешника бегают взад-вперед, как цыплята, издавая жалобные крики бедствия. По обе стороны, усевшись на высокий сухой стебель прошлогоднего кофейного дерева, сидят «папа и мама», щебеча, ругая, наставляя и уговаривая. Малыши бегают из стороны в сторону и жалобно пищат: «Я не могу», «Я боюсь» — так ясно, как только могут сказать птицы. Вот! Теперь они расправляют свои маленькие крылышки и — о, радость! — к своему восторгу обнаруживают, что не падают: они ликуют, обретая новорожденное чувство бытия. Глядя на эту пантомиму, мы предаемся более серьезным мыслям и думаем о том, как бедные, робкие маленькие души стонут, медлят и дрожат, когда приходит время покинуть это земное гнездо и довериться свободному воздуху мира, для которого они были созданы. Как стоны и крики маленькой птички заканчиваются восторгом и упоением от обретения новой, славной, свободной жизни, так и сразу за темным порогом смерти придет радостное, ликующее чувство нового существования. Наша жизнь здесь находится в тесном общении с птичьей жизнью. Их пение весь день звучит всплесками и отрывками, и просыпаешься с каким-то удивленным осознанием множества воздушных наречий, которыми наполнены синие небеса. По ночам козодой или два, усевшись на кипарисах, издают жалобную и знакомую музыку. Когда ночи жаркие, а луна яркая, пересмешники разражаются песнями в любое время. Мы вставали в полночь, чтобы послушать их. Птиц вокруг нас так же много, как цыплят на птичьем дворе, и удивляешься их неустанной активности и движению, изучая, что могут означать их причудливые маленькие повадки, и наполовину склонен сказать вслед за Купером:

«Но я, какими бы силами ни обладал,

С радостью отказался бы от этих даров

Ради такой пары крыльев, как твои,

И такой головы между ними».

Разговор о птицах напоминает нам о маленькой пасторали, которая разыгрывается в окрестностях Сент-Огастина. Молодой человек из Массачусетса, вынужденный искать здоровья в более мягком климате, купил участок земли под питомник в окрестностях Сент-Огастина. Мы посетили его владения и нашли его с матерью в аккуратном маленьком коттедже, украшенном лишь травами и цветами, собранными в диких лесах, и живущими в полном согласии с птицами, которых они научили прилетать из соседних лесов. В сезон стало одним из модных развлечений для приезжих ездить к этому коттеджу и смотреть, как кормят птиц. По зову обитателей коттеджа голубые сойки и пересмешники слетаются стаями, садятся им на плечи, едят с рук или из рук любого, кто пожелает подержать для них корм. Однако, когда мы приехали, птицы были в основном заняты своими семейными делами, так как сейчас сезон гнездования. Более того, обилие свежих диких ягод в лесах делает их менее заинтересованными в сухом корме, который устраивал их зимой. Только один ручной пересмешник обосновался на соседнем дереве и прилетал на их зов. Пик сидел наверху, подергивая длинным хвостом с дерзким видом безразличия, словно enfant gâté. Когда подбрасывали изюм, он ловил его пару раз, но в конце концов с явным птичьим зевком объявил, что ничего не выйдет и изюм ему не нужен. Неблагодарный Пик! Следующей зимой, жадный и голодный, он будет благодарен; так же будет и со всеми остальными.

Одним из прелестных моментов мая, который нельзя забыть, является цветение огромного капского жасмина, стоящего в конце веранды, на котором наверняка было сразу три или четыре сотни больших, белых, ароматных цветов.

Насколько это возможно, это самый совершенный из цветов. Он чист, как белая камелия, с добавлением дара изысканного аромата. Это камелия с душой! Его листья самого блестящего лакированного зеленого цвета; бутоны прекрасны, а распустившийся цветок имеет плотную, восковую текстуру и размером с крупную камелию. Мы сидели лунными ночами в конце веранды и наслаждались им. Он окутывает вас атмосферой аромата. Только один недостаток у этого куста: он цветет только раз в сезон, а не месяцами, как вечно цветущий олеандр. Ощущаешь спешку, чтобы насладиться и присвоить себе цветение столь редкое, которое длится всего несколько недель.

Здесь, во Флориде, цветы занимают значительное место в мыслях и разговорах, куда бы вы ни пошли, и причина тому — трансцендентная красота и разнообразие, представленные здесь. Мы только что вернулись из Сент-Огастина и видели сады, где богатство и досуг были потрачены на цветы, и в нашей следующей главе мы расскажем о некоторых из этих красот.

СЕНТ-ОГАСТИН.

Мандарин, 30 мая 1872 г.

Термометр у нас в течение третьей недели мая поднялся до девяноста двух градусов в тени, и, поскольку мы получили приглашение от друга посетить Сент-Огастин, который является Ньюпортом Флориды, мы решили, что это хорошее время отправиться к морю. Поэтому приятным утром мы сели на красивый пароход «Флоренс», который перевез так много людей вверх по реке, и таким образом обеспечили себе весь возможный ветерок.

«Флоренс» используется специально как прогулочное речное судно, курсирующее каждый день между Джексонвиллом и Пилаткой. Оно длинное, просторное и хорошо обставлено; трудно представить себе более восхитительное средство передвижения. В жаркую погоду нельзя быть более уверенным в прохладном ветерке, чем постоянно плавая вверх и вниз на «Флоренс». Наша судьба, однако, высадила нас в самый зенит дня в Текое. Текой состоит из сарая, песчаной косы и маленькой лачуги, где тем, кто нуждается, подают прохладительные напитки.

При высадке мы обнаружили, что должны заплатить за удовольствие и прохладу подъема вверх по реке на «Флоренс» ожиданием двух или трех смертных часов до прибытия «Старлайт», ибо железнодорожный вагон не отправится, пока не будет набрано полное количество пассажиров. У нас была хорошая возможность испытать, какова может быть жара флоридского солнца, не смягченная виргинскими дубами и апельсиновыми тенями и не облегченная ледяной водой, и урок был впечатляющим.

Железная дорога до Сент-Огастина сделана из деревянных рельсов, а вагоны тянут лошади.

Был один красивый вагон, похожий на те, что используются на нью-йоркских конках: остальные были самыми грубыми вещами, какие только можно вообразить. Путешественники обычно отзывались об этой дороге с проклятиями за ее медлительность и неровность, но по этой дороге, такой, какая она есть, весь цвет и мода наших искателей удовольствий прошлой зимой текли непрерывными ежедневными потоками. В разгар сезона, когда вагоны были переполнены, говорили, что на преодоление этих пятнадцати миль уходило четыре часа. Мы, однако, сделали это примерно за два.

Для нас эта поездка через флоридские леса — такой неиссякаемый источник интереса и удовольствия, что мы не обращаем внимания на ее медлительность и сожалели бы, если бы нас промчали со скоростью пара. Мы проезжали по ней трижды, и каждый раз разнообразие кустарников и цветов, трав и любопытных листьев было неисчерпаемым предметом изучения и восторга. Длинные полосы зеленой влажной земли образуют идеальные цветники, разнообразие цветения которых меняется с каждым месяцем. Леса полны красивых вьющихся растений. Коралловая жимолость и красная бигнония были сейчас в сезоне. Сквозь просветы и проемы здесь и там мы могли видеть леса диких апельсиновых деревьев, а пальметто поднимали свои чешуйчатые стволы и гигантские зеленые веера. Пассажиры не могли не восхищаться цветами, и поскольку было много остановок и пауз, а походка лошадей никогда не была быстрой, джентльменам было совсем нетрудно собирать и приносить образцы всех красот, и цветы составляли основной предмет разговора. Они были такими яркими, веселыми и разнообразными, что даже самый невнимательный не мог не заметить их.

Сент-Огастин стоит на плоской песчаной равнине, окруженной на многие мили тем, что называют «скрэб» — смесь низкорослых пальметто и кустарников различного описания. Его история уносит нас почти в средние века. Например, Менендес, который фигурировал как комендант в его ранние дни, был впоследствии назначен командовать испанской Армадой, еще во времена королевы Елизаветы, но из-за состояния здоровья он не принял эту должность.

В 1586 году, когда Елизавета воевала с Испанией, ее адмирал сэр Фрэнсис Дрейк подверг Сент-Огастин бомбардировке и захватил его, прихватив, среди прочего, семь латунных пушек, две тысячи фунтов денег и другую добычу. В 1605 году он был захвачен и разграблен буканьерами, в 1702 году осажден жителями Каролины, в 1740 году снова осажден генералом Оглторпом из Джорджии.

Таким образом, мы видим, что эта часть нашей страны, по крайней мере, не открыта для обвинения, так часто предъявляемого Америке, в отсутствии исторических ассоциаций, хотя, как и большая часть мировой истории, она написана буквами крови и огня.

Кто хочет знать, пусть прочтет «Пионеров Франции» Паркмана, статью «Гугеноты во Флориде», и он увидит, как первый испанский губернатор Менендес думал, что служит Богу, когда хладнокровно вырезал сотни голодающих, потерпевших кораблекрушение гугенотов, которые взывали к его милосердию и которым он обещал кров и защиту.

Правительственный чиновник, чей корабль стоит в проливе Матанзас, сказал мне, что по преданию это место до сих пор посещают беспокойные призраки мертвых. Старый негр пришел к нему, настойчиво заявляя, что часто слышал в полночь крики, стоны и звуки, похожие на увещевания, и настойчивые вопли на каком-то иностранном языке в этом месте, и что несколько белых людей, которых он привозил на это место, слышали то же самое. Наведя справки у своих людей, капитан Х. не смог найти никого, кто слышал бы эти звуки, хотя при раскопках в песках часто выкапывали человеческие кости. Но, конечно, по всем законам демонологии, именно здесь должны быть материалы для первоклассной истории о привидениях. Здесь, где были такие преступления, жестокость, предательство, ужас, страх и агония, мы могли бы представить себе скорбящие тени, блуждающие в беспокойстве — тени убийц, вечно оплакивающих свое преступление и жестокость.

Облик Сент-Огастина причудлив и странен, в гармонии с его романтической историей. Он не претендует на архитектурное богатство или красоту, и все же он впечатляет своей непохожестью ни на что другое в Америке. Как будто какой-то маленький, старый, полуживой испанский городок со своим фортом, воротами и мавританскими колокольнями сорвался с места, приплыл сюда и сел на мель на песчаной косе. Здесь вы видите широкополые шляпы и черные сутаны священников, монастырь с проскальзывающими фигурами монахинь, а в узких кривых улочках встречаете темноволосых людей с большими испанскими глазами и угольно-черными волосами. Течение жизни здесь имеет ленивую, мечтательную тишину, которая характеризует жизнь в старой Испании. В Испании, когда вы просите человека что-то сделать, вместо ответа, как у нас: «Минутку», неизменный ответ: «Через час», и рост и прогресс Сент-Огастина были соответствующими. Там он стоит, одинокий, изолированный, не связанный хорошими дорогами или судоходством с занятым, живущим миром. До 1835 года Сент-Огастин был беседкой из апельсиновых деревьев. Почти каждый дом выглядывал из этих окружающих теней. Мороз пришел и иссушил все, и в очень немногих случаях жителям приходило в голову попробовать снова. Апельсиновые рощи теперь являются исключением, а не правилом, и все же в течение тридцати лет вполне возможно было их иметь.

Как единственный морской город какого-либо размера во Флориде, Сент-Огастин имеет много привлекательных сторон. Те, кто должен выбрать южный дом и кто находится в таком положении, что должен оставаться в выбранном доме все лето, не могли бы сделать лучшего выбора, чем Сент-Огастин. Он сравнительно свободен от малярийных лихорадок, а морской воздух смягчает гнетущую жару лета, так что она вполне терпима. Морскими купаниями можно заниматься в подходящих купальнях, но акулы делают купание в открытом море опасным. Если кто-то приезжает в ожидании прекрасного вида на открытый океан, однако, он будет разочарован, ибо остров Анастасия — длинная, низкая песчаная коса — протягивает свою бесплодную линию поперек всего вида, давая лишь столько морского простора, сколько может позволить рука моря — около двух миль шириной — омывающая город. Как бы мало это ни казалось океаном, город лежит так плоско и низко, что в штормовую погоду волны раньше нагонялись в него, угрожая его разрушением. Морская стена из прочной гранитной кладки была сочтена необходимой для обеспечения его безопасности и была возведена правительством Соединенных Штатов. Эта стена предоставляет любимый променад жителям, которые наслаждаются там хорошей опорой и морским бризом.

Что нас очень заинтересовало в Сент-Огастине, так это увидеть результаты того, как богатство и забота, которые на Севере тратятся на садоводство, применяются к садам в этом полутропическом регионе. Пока что все, что мы видели во Флориде, было началом промышленных экспериментов, где польза была единственной вещью, которую учитывали, и где не было ни времени, ни денег на поиски декоративного. Вдоль Сент-Джонса вы можете увидеть сегодня сотни мест, вырванных из леса, но показывающих не сгнившие пни деревьев; дом стоит в ослепительном блеске рыхлого белого песка, в котором проваливаешься выше туфель на каждом шагу. Если есть цветник (а где есть женщина, там он будет), его перспективы в рыхлых скользящих песках кажутся обескураживающими. Доски и кирпичные бордюры необходимы, чтобы сделать хоть какие-то границы, и у человека, которому нужно вырубить лес, выкопать колодец, построить дом, посадить апельсиновую рощу и тем временем вырастить достаточно огородных продуктов, чтобы окупить свои расходы, мало времени на изящество.

Но здесь, в Сент-Огастине, есть несколько семей с достатком и досугом, вынужденных искать такой зимний дом, которые развлекаются во время своего пребывания, делая этот дом очаровательным, и результаты обнадеживают.

Во-первых, скользкий песчаный дух был пойман и заключен под зеленые лужайки. Проблема травы была для нас серьезным предметом изучения с тех пор, как мы приехали сюда. Какая трава выдержит постоянный блеск солнца в течение шести месяцев, при термометре в сто тридцать или сорок градусов, — это вопрос. Совершенно легко, как мы доказали экспериментально, вырастить лестные лужайки из белого клевера и даже полевицы в течение прохладных, очаровательных месяцев января, февраля и марта, но их история будет подытожена в библейском описании — «которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь» — как только начнется май.

Шансы на долговечный дерн для декоративных целей ограничены двумя разновидностями — широколистной и узколистной бермудской травой. У них есть корни, которые уходят либо к центру земли, либо достаточно далеко в этом направлении для практических целей, и они, кроме того, наделены способностью пускать корни в каждом узле, так что они быстро распространяются. Широколистный вид — это то, что в основном используется в Сент-Огастине, и мы видели прекрасно ухоженные сады, где он нарезан на бордюры и где лужайки и площадки для крокета были сделаны из него с замечательным преимуществом. Поверхность зелени в этом климате вдвойне ценна для глаза.

Мы были в гостях в доме, который является моделью для жаркого климата. Широкий, прохладный холл проходит через центр, а широкие веранды, как сверху, так и снизу, идут вокруг всех четырех сторон. Оттуда мы могли на досуге смотреть вниз в листву ряда Magnolia grandiflora, сейчас в цвету. Плющ, жимолость, манрундия и множество других вьющихся растений делают беседку из этих внешних коридоров дома. Каллы цветут почти ежедневно в тенистых местах, а клумбы ароматных синих фиалок никогда не остаются без цветов. Среди декоративных кустарников мы заметили чапарраль — колючее дерево с гроздьями желтых цветов и длинными, поникающими, своеобразными листьями, напоминающими по эффекту акацию с ивовыми листьями. Банан имеет ценность просто как декоративно-лиственное растение, совершенно отдельно от соображений о его плодах, которые можно купить, возможно, лучше, чем вырастить, в этой части Флориды, но это славно, когда термометр поднимается до сотен, видеть, как большие, свежие, широкие, прохладные листья бананового дерева прыгают в жизнь и, кажется, радуются существованию. В группах разных размеров они образуют самые красивые и эффективные кустарники. Секрет хорошего садоводства здесь — получить вещи, которые любят солнце. Растения, которые происходят изначально из жарких регионов и которые радуются, чем жарче становится, — это те, которые нужно искать. Финиковая пальма имеет много красивых экземпляров в садах Сент-Огастина. Финиковая пальма при близком рассмотрении — такой же причудливый и своеобразный образец природы, какой только можно вообразить. Ее ствол кажется построенным из больших чешуек, в которых папоротники и лозы укореняются, переплетаются, бродят и висят гирляндами. Выше листья, тридцать футов длиной, падают перистой аркой, а в центре, как воды фонтана, выстреливают яркие, желтые, поникающие ветви, которые выглядят как коралл. Это цветоносы. Плоды в этом климате не созревают так, чтобы быть годными для чего-либо.

Один джентльмен показал мне молодую пальму, сейчас шесть футов высотой, которую он вырастил из семени обычного магазинного финика, посаженного четыре года назад. В этом же саду он показал мне огромные розовые деревья, которые он сформировал путем прививки лучших бурбонских вечноцветущих роз на местную флоридскую розу. Рост за три года был невероятным, и эти деревья — вечно бьющий фонтан свежих роз. Есть розовое дерево в Сент-Огастине, в маленьком саду, которое все туристы ходят смотреть. Это дерево со стволом размером с руку обычного человека, и говорят, что на нем было тысяча роз одновременно. Половина этого числа удовлетворит нашу цель, и мы запишем это на этот счет. Розовые слизни и розовые жуки — вредители, неслыханные здесь. Роза растет как в своем родном доме. Одна очень красивая особенность домов здесь поразила меня приятно. Часто бывает своего рода тенистая прогулка под половиной дома, открывающаяся в сад. Вы идете по пыльной улице и стоите у двери, которая, как вы ожидаете, откроется в холл. Она открывается, и сад, полный цветов и деревьев, предстает вашему взору. Сюрприз восхитителен. В одном саду, который мы посетили, мы видели столетник в бутоне. Стебель был девятнадцать футов высотой, и цветы, казалось, обещали быть похожими на цветы юкки. Листья похожи на алоэ, только длиннее, скрученные и искаженные в странной, причудливой манере. В целом, это выглядело так, как будто это могло быть одно из странных растений в саду Раппичини в Падуе.

Общество в Сент-Огастине, хотя и не обширное, очень восхитительное. Мы встретили и были представлены некоторым очень культурным, приятным людям. Есть хорошая перспектива, что город скоро будет соединен железной дорогой с Джексонвиллом, что значительно добавит к легкости и удобству жизни там. Мы пересекли железную дорогу в Текое на обратном пути домой в компании группы джентльменов, которые исследуют эту дорогу с целью вложения капитала в нее и, таким образом, приведения ее в активное рабочее состояние. Один из них сообщил мне, что он также собирается на Индиан-Ривер для разведки ввиду запланированного плана объединения ее с Сент-Джонсом посредством канала. Очень разумно он заметил, что для того, чтобы действительно составить свое мнение о Флориде, нужно увидеть ее летом, с чем мы сердечно согласились.

Всеми этими средствами эта прекрасная страна открывается и делается доступной и обитаемой как дом и убежище для тех, кто в этом нуждается.

На пароходе, возвращаясь, мы встретили флоридского Торо, о котором мы говорили ранее — преданного, восторженного любителя природы, какой она открывается в самых уединенных эверглейдах и лесах. Он содержит себя и оплачивает расходы своих туров, продавая диковинки природы, которые он добывает, толпе жадных посетителей, которые стекаются в отели зимой. Перья розового кроншнепа, цапли, журавля, зубы аллигаторов, шкуры оленя, пантеры и дикой кошки — среди его трофеев. Он с яростью утверждал, что во Флориде есть разновидности птиц, еще не известные ни одной коллекции естественной истории. Он взволновал нас сильно, говоря о паре ручных розовых кроншнепов, которые были приручены, также о белоснежном аисте с небесно-голубыми эполетами на каждом плече, который встречается в эверглейдах. Он собирался провести все лето в одиночестве в этих регионах, или только с индейскими проводниками, и казался веселым и восторженным. Он должен найти много кокосов и никогда не нуждаться в лихорадке, если будет ежедневно есть дикие апельсины, которых здесь в изобилии. Если бы только можно было поехать в духе, а не во плоти, хотелось бы последовать за ним в эверглейды. Тропические леса Флориды содержат видения и чудеса роста и славы, еще не открытые глазу обычного путешественника, и которые тот, кто видит, должен рискнуть многим, чтобы исследовать. Наши лучшие пожелания идут с нашим энтузиастом. Пусть он доживет до того, чтобы рассказать нам, что он видит!

НАШ СОСЕД НАПРОТИВ.

Мандарин, 14 мая 1872 г.

Наш сосед напротив, конечно, не так близко или так заметен, как если бы кто-то жил на Пятой авеню или Бродвее.

Между нами и его коттеджем лежат пять добрых миль расплавленного серебра в виде реки Сент-Джонс, распростертой этим утром во всем своем дрожащем блеске, сверкающей, ямочками и искрящейся, усеянной парусниками и иногда вспахиваемой пароходами, скользящими, как белые лебеди, взад и вперед через расстояние.

Далеко на другой стороне, где лесистые берега тают в жемчужно-голубые очертания, сверкает на утреннем солнце белое, мерцающее пятнышко размером примерно с девятипенсовик, которое показывает нам, где стоит его коттедж. Туда мы собираемся на утренний визит. Наш водный экипаж сейчас приближается к маленькому причалу перед нашим домом, и мы выходим, снаряженные нашими солнечными зонтиками, ибо середина мая здесь как середина августа на Севере. Водный экипаж, или скорее омнибус, — это маленький наперсток парохода, построенный для удовольствия на Сент-Джонсе, называемый «Мэри Дрейпер». Она — крошечная скорлупка, но с приятной, хорошенькой каютой и способна комфортно перевозить тридцать или сорок пассажиров. В разгар туристического сезона «Мэри Дрейпер» сдается в аренду группам туристов, которые выбирают таким образом на досуге исследовать реку, плавая, высаживаясь, бродя, исследуя, охотясь, рыбача и, возможно, неизбежно флиртуя среди цветочных уголков и пальметто-хаммоков берега. Мы видели ее много раз, весело возвращающуюся с экскурсии, с голосом пения и смехом юношей и девушек, раздающимся с ее палубы, украшенной цветами и нагруженной цветами, как какой-то сказочный барк из сказочных островов. Но теперь, в середине мая, туристов мало, и поэтому «Мэри Дрейпер» была превращена в своего рода посыльное судно, курсирующее вверх и вниз по реке, чтобы служить нуждам и удобству постоянных жителей. Флаг, показанный на нашем причале, приводит ее к нам по нашей нужде, и мы весело ступаем на борт, чтобы быть перевезенными к нашим соседям.

Мы занимаем наши места на затененном конце лодки и наблюдаем за удаляющимся берегом с его гигантскими виргинскими дубами, поднимающимися, как купол над апельсиновыми садами, его облаками розовых олеандров, которые, кажется, каждую неделю цветут полнее, чем в предыдущую, и на короткое мгновение мы можем уловить белоснежное мерцание большого куста капского жасмина, который сгибается под тяжестью цветов в конце нашей веранды. Наш маленький коттедж выглядит как кроличье гнездо рядом с монстрами-дубами, которые затеняют его, но уютно видеть их всех на низкой веранде — профессора с его газетами, дам с их шерстью и корзинами, фактически всю нашу большую семью — все читают, пишут, работают в тенистом укрытии апельсиновых деревьев.

Время от времени платок машется с их стороны, и сигнал возвращается с нашей, и они следят за нашими удаляющимися движениями с подзорной трубой. Наша жизнь здесь такая тихая и одинокая, что даже такое маленькое событие, как наше пересечение реки для визита, является всепоглощающим.

Но через некоторое время наше судно тает вдали, «Мэри Дрейпер» выглядит для наших друзей не больше лесного ореха, а деревья на другой стороне вырисовываются сильными и высокими в наших глазах и становятся все яснее и яснее, в то время как наш дом с его большими виргинскими дубами и апельсиновыми рощами весь растаял в мягкой шерстистой дымке расстояния. Большой побеленный сарай нашего ближайшего соседа — единственный признак жилья, оставшийся, и он вспыхивает лишь сияющим пятнышком вдали.

Теперь лодка подходит к причалу мистера Х., и он там, чтобы встретить и поприветствовать нас.

Один предмет первой необходимости для каждого загородного дома на Сент-Джонсе — это принадлежность причала и лодочного сарая. Река на большее или меньшее расстояние от берега слишком мелкая, чтобы допустить подход пароходов, и причалы длиной пятьдесят или сто футов необходимы, чтобы позволить пассажирам высадиться.

Дно реки из твердого, сверкающего белого песка, в который сваи легко вбиваются, и строительство и содержание такого причала — пустяковая проблема и расход в земле, где лесоматериалы так обильны.

Наш друг мистер Х. — как и многие другие старые флоридские жители, родом с Севера. В ранней молодости он приехал во Флориду осужденным и обреченным чахоточным, восстановил свое здоровье и прожил долгую и счастливую жизнь здесь, и приобрел красивую собственность.

Он владеет обширными участками богатой и красивой земли на западном берегу Сент-Джонса, между ним и Джексонвиллом, суждено, по мере того как этот город растет и расширяется, стать возрастающей ценности. Его жена, как и он сам, изначально северного происхождения, стала совершенно акклиматизированной и натурализованной годами проживания на Юге и является во всех отношениях южной женщиной. Они живут весь год в своем месте, те, кто раньше были их рабами, поселились мирно вокруг них как свободные рабочие, все еще глядя на них за советом, завися от них за помощью и оказывая им добровольные, хорошо оплачиваемые услуги свободных людей.

Их дом — простой белый коттедж, расположенный так, чтобы открывать благородный вид на реку. Длинная аллея молодых виргинских дубов ведет от реки к дому. Земля покрыта гладким, ровным дерном бермудской травы — единственного вида, который выдержит жгучий блеск тропического лета. Стены дома покрыты розами, сейчас в полном цвету. Ла Марк, золотая ткань и многие другие виды выбрасывают свои великолепные гроздья и наполняют воздух ароматом. Мы находим миссис Х. и ее семью на веранде — обычной приемной в южном доме. Дом — место гостеприимства, каждая комната в нем обязательно полна, если не членами семьи собственно, то гостями из Джексонвилла, которые находят в этом высоком, ветреном месте очаровательное убежище от жары города.

Одна черта характерна для южных домов, насколько мы видели. Дамы — восторженные любительницы растений, и веранда выложена вокруг массивом ящиков, в которых проводятся садоводческие эксперименты. Редкие растения, черенки, отборные сеянцы здесь выращиваются и о них заботятся. Фактически, жгучая сила тропического солнца и обжигающий, мелкий белый песок таковы, что поместить нежное растение или черенок в него кажется, словами Писания, как бросить его в печь, и поэтому везде есть больше или меньше этого ящичного садоводства.

Коттедж был весь в летнем убранстве, ковры сняты и упакованы, оставляя гладкие, желтые сосновые полы чистыми и прохладными, как французский паркет.

План коттеджа — очень распространенный для южных домов. Широкий, чистый холл, обставленный как гостиная, открывающийся на веранду с обоих концов, проходит через дом, и все другие комнаты открываются в него. Мы сидели болтая, сначала на веранде, а когда солнце стало жарче, отступили внутрь в холл и обсуждали цветы, ферму и молочное хозяйство.

На восточном берегу Сент-Джонса, где находится наше собственное место жительства, непосредственно вокруг Мандарина, пастбища бедные, а скот миниатюрный и полуголодный. Зная, что наш сосед — старый житель и восторженный животновод и заводчик, мы пришли к нему за знаниями по этим предметам. Животноводство получило большую долю внимания от крупных плантаторов Флориды. Малая порода дикого местного флоридского скота была скрещена и улучшена иностранным скотом, импортированным с большими затратами. Браминский скот Индии, как происходящий из тропического региона, считался специально приспособленным к флоридскому климату и хорошо процветал здесь. Путем скрещивания их с дюрхемским и айрширским и местным скотом были получены прекрасные разновидности животных. Мистер Х. показал мне список пятидесяти своих лучших коров, каждая из которых имеет свое отличительное имя и с чьей родословной и особенностями он, казалось, был хорошо знаком.

В выращивании флоридская система всегда заключалась в том, чтобы сделать все подчиненным увеличению стада. Теленку позволяют бегать с коровой, и запас молока для человека — только то, что сверх потребностей теленка. Обычный способ доения — оставить теленка сосать с одной стороны, в то время как дояр сидит с другой и получает свою порцию. Это мнение, твердое как судьба, в уме каждого негра-пастуха, что убить теленка было бы смертью матери, и что если вы отделите теленка от матери, ее молоко высохнет. Свежая телятина — деликатес, неслыханный здесь, и однажды, когда мы предложили телячий пирог дородной эфиопской молочнице, она выглядела такой шокированной, как если бы мы предложили приготовить фрикасе из ребенка. Мистер Х., однако, выразил свое убеждение, что северный метод отъема теленка и обеспечения молока коровы может быть применен с успехом, и был в одном или двух случаях. Выход молока некоторых из лучших кровных коров был вполне равен выходу северных дойных коров и мог быть поддержан хорошим кормлением. Как правило, однако, животноводы зависят для своего запаса молока больше от количества своего стада, чем от количества, даваемого каждой. Расходы на выращивание не тяжелы, где есть широкий простор хорошей пастбищной земли для них, чтобы бродить, и нет необходимости в укрытиях любого рода в течение года.

Мистер Х. говорил о речной траве как о реальном и ценном виде пастбища. На западной стороне реки отмели и мелководья вдоль берега покрыты широколистной водной травой, очень нежной и питательной, которую скот очень любит. Это любопытное зрелище — видеть целые стада коров, пасущихся в воде, как можно делать каждый день вдоль течения этой реки.

Предмет молочного хозяйства возник, и по нашей просьбе миссис Х. повела путь к своему. Оно построено под густой тенью деревьев в ветреном месте, с двойными стенами, как ледник. Вид снежных полок, расставленных вокруг с кастрюлями, на которых формировались богатые золотые сливки, был достаточным свидетельством того, что могут быть красивые, хорошо ухоженные молочные фермы во Флориде, несмотря на ее тропическую жару.

Масло делается каждое утро в ранний час, и мы имели возможность попробовать его за обеденным столом. Как лучшее масло Франции и Англии, оно сладкое и чистое, как затвердевшие сливки, и такое разное, насколько может быть, от твердой, соленой массы, которая чаще всего проходит за масло среди нас. Пахта ежедневного сбивания также сладкая и богатая, вкусный питательный напиток и отличный адъювант в приготовлении различных пирожных и других домашних деликатесов.

Опыт нашего друга удовлетворил нас, что не было никакой земной причины в климате или окружении Флориды, почему молоко и масло должны быть редкими и дорогими роскошами, которыми они являются сейчас. То, что один частный джентльмен может сделать просто для своего собственного комфорта и комфорта своей семьи, мы думали, могло бы быть повторено в большем масштабе кем-то в окрестностях Джексонвилла как денежная спекуляция. Вдоль западного берега этой реки есть сотни участков хорошей пастбищной земли, где скот мог бы пастись с небольшими затратами, где продукты молочной фермы в большом масштабе встретили бы готовую и верную продажу. В настоящее время отели и пансионаты снабжаются сгущенным молоком и маслом, импортированными с Севера, и все же земля дешева здесь, труд разумен, климат мягкий, не требующий затрат на укрытие и сравнительно мало необходимости хранения пищи на зиму. Прекрасные породы животных улучшенного скота существуют уже и могут быть бесконечно увеличены, и мы удивляемся, что никто не найден, чтобы улучшить возможность запустить животноводческую и молочную ферму, которая будет снабжать отели и пансионаты Джексонвилла.

После посещения молочной мы бродили вокруг, глядя на птичьи дворы, где разные породы кур, индеек, павлинов имели каждая свою отведенную станцию. Четыре или пять больших собак, гончих и легавых, рысили вокруг с нами или резвились с группой внуков, при помощи никогда не подводящего дополнения группы хихикающих маленьких негров. Как в старые времена, слуги семьи имеют свои маленькие домики позади помещений, и прачечная и т.д. ведется снаружи. Склонность на Юге — умножать маленькие здания. На Севере, где есть зима, которую нужно учитывать, тактика жизни другая. Усилие — собрать все нужды и потребности жизни под одной крышей, чтобы быть согретым и содержаться в порядке с небольшими затратами. На Юге, где строительный материал дешев и строительство — пустяковое дело, есть отдельное маленькое здание для всего, и задняя часть поместья выглядит как извержение маленьких домов. Есть молочный домик, кукурузный домик, инструментальный домик, пекарня, кроме домика для каждого из ведущих слуг, составляя целую деревню.

Наш обед был обильным показом роскоши южной фермы — тонко приправленная птица, искусно приготовленная, рыба из реки, суп из мягкопанцирной черепахи, с таким заманчивым разнообразием ранних овощей, что казалось невозможным отдать должное всем. Миссис Х. предложила нам прекрасное игристое вино, сделанное из сока дикого апельсина. По цвету оно напоминало лучший херес и было очень похоже на него по вкусу.

Мы не могли не думать, отказываясь от деликатеса за деликатесом, от простой неспособности взять больше, о бездумном способе, которым часто говорят, что во Флориде нельзя достать ничего пригодного для еды.

Семья мистера Х. снабжается пищей почти полностью из продуктов его собственной фермы. У него есть самая лучшая откормленная говядина, хорошая нежная свинина, птица всех сортов, кроме ресурсов обильной, хорошо ухоженной молочной. Он выращивает и делает свой собственный сироп. У него есть батат, кукуруза и все северные овощи в совершенстве, персики, виноград самого высокого качества, кроме строго тропических фруктов, и все, что он имеет, любой другой фермер мог бы также иметь с такой же заботой.

После обеда мы вышли посмотреть на виноград, который висел обильными гроздьями, только начинающими созревать на лозах. По пути мы остановились, чтобы полюбоваться большим горько-сладким апельсиновым деревом, которое, казалось, делало «Гесперидские басни правдой». Оно было около тридцати футов в высоту, и с ветвями, которые свисали до земли, отягощенными в то же время большими золотыми шарами плодов и венками жемчужных бутонов и цветов. Каждая стадия плода, от крошечного зеленого шарика месячного роста до совершенного апельсина, была здесь, все процессы жизни происходили вместе в радостном единстве. Дерево олицетворяло то, чем апельсиновое дерево могло стать, когда полностью накормлено, когда его почти безграничная способность переваривать питательные вещества встречает полное снабжение, и оно, безусловно, стояло одним из самых королевских деревьев. Его листья были большими, широкими и того блестящего, лакированного зеленого цвета, свойственного апельсину, и его молодые побеги выглядели как полированное золото. Горько-сладкий апельсин высоко ценится некоторыми. Мякоть сладкая, с определенным пряным вкусом, но кожура и все внутренние мембраны, которые содержат плод, горькие, как сам хинин. Считается здоровым есть и то, и другое, так как кислота и горечь считаются одинаково корректирующими желчные тенденции климата.

Но послеполуденное солнце отбрасывало тени в другую сторону, и маленькая жужжащая «Мэри Дрейпер» была видна пыхтящей вдали на своем пути обратно из Джексонвилла, и мы неспешно пошли вниз по аллеям виргинских дубов к причалу, наши руки полны роз и восточного жасмина, и много приятных воспоминаний о наших соседях напротив.

А теперь в отношении общего предмета фермерства во Флориде. Наш собственный регион к востоку от реки Сент-Джонс — это собственно маленькая песчаная полоса земли, около восемнадцати миль шириной, омываемая Атлантическим океаном с одной стороны и рекой Сент-Джонс с другой. Она отнюдь не так хорошо приспособлена для животноводства или общего фермерства, как западная сторона реки. Ее основная ценность — в фруктовом фермерстве, и будет видно, путем путешествия вверх по реке, что все лучшие старые апельсиновые рощи и все новые апельсиновые плантации находятся на восточной стороне реки.

Наличие двух крупных водоемов по обе стороны создает более влажный и умеренный климат, а также снижает риск заморозков. Во время великих заморозков 1835 года апельсиновые рощи на западном берегу погибли безвозвратно, тогда как прекрасные рощи Мандарина снова поднялись от корней и с тех пор долгие годы приносили богатый урожай.

Но напротив Мандарина, вдоль западного берега, тянутся мили и мили великолепных земель, которые в прежние времена давали хлопок высочайшего качества, сахар, рис, батат, а теперь с тропической быстротой зарастают лесом. Земля здесь возвышенная, что создает отличные условия для строительства жилья, а сам регион сравнительно здоров. Гиберния, Магнолия и Грин-Коув на одном берегу, а Джексонвилл на другом представляют собой идеальные места для пансионатов и отелей, где можно было бы легко сбывать продукцию, выращенную хорошими фермерами. Группа фермеров, приехавших и поселившихся здесь сообща, привезших с собой церковь и школу, а также священника, сведущего, подобно святому Бернару, как в земледелии, так и в богословии, могла бы вскоре создать процветающую фермерскую деревню. Мы завершим эту главу отрывком из письма северного эмигранта, недавно поселившегося в Ньюпорте, в северной части залива Апалачикола.

22 сентября 1872 г.

В этом месяце я занимался заготовкой сена: на самом деле, я время от времени косил свою апельсиновую рощу, квадрат в два акра, все лето. Но в этом месяце на поле в два акра вырос густой травостой с примесью коровьего гороха. На некоторых участках поля урожайность, безусловно, составила бы три тонны с акра. В среднем по всему полю вышло бы по одной тонне с акра. Поэтому я взялся за дело с хорошей северной косой и косил каждое утро по часу или два. К пяти часам вечера того же дня сено было полностью высушено и убрано в сарай. Поскольку земля была в гребнях, косить было трудно. В следующем году я намерен засеять эту землю травой, выкорчевав пни, разровняв поверхность и посеяв рожь и клевер. Сейчас, как только все сено будет заготовлено, я вспашу ее и немедленно посею рожь и клевер. У меня пять коров, которые дают молоко, и четыре, которые должны отелиться в ближайшее время. Их вместе с телятами я буду кормить в те месяцы, когда травы мало. У меня также есть пара волов и четыре молодых бычка, а еще мул Трим. В сарае у меня уже есть от трех до четырех тонн сена и кукурузного корма, а также два акра высушенного коровьего гороха, который пойдет на сено. Надеюсь получить пятьсот бушелей батата, который для скота не хуже кукурузы. Я собрал сто десять бушелей кукурузы, по двадцать пять с акра. Мой тростник растет умеренно хорошо. Надеюсь, что в следующем году у меня будет достаточно семян, чтобы засадить четырнадцать акров. Бананы растут прекрасно; этой зимой высажу пятьдесят отростков; также будет три или четыре тысячи апельсинов, все крупные и красивые.

Все эти факты свидетельствуют о том, что, хотя Флорида и не может конкурировать с северными и западными штатами как штат, производящий сено, тем не менее, ее климат и продукция обладают другими преимуществами, которые делают животноводство осуществимым и прибыльным. Недостатки ее жаркого климата могут быть до некоторой степени смягчены и преодолены применением того же терпеливого трудолюбия и изобретательности, которые сделали плодородными суровую почву и морозный климат штатов Новой Англии.

БОЛЬШОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ВВЕРХ ПО РЕКЕ.

Река Сент-Джонс — это главная водная магистраль, проходящая через одни из самых красивых уголков Флориды; туристы, удобно расположившись на палубах пароходов, могут проникнуть в тайны и чудеса нетронутых тропических лесов.

В «сезон» суда постоянно курсируют между Джексонвиллом и Энтерпрайзом; круговой рейс стоит умеренную сумму и позволяет очень легко и сравнительно недорого увидеть столько своеобразных пейзажей, сколько обычно и требуется простым туристам. На обратном пути часто делают отклонение в Текой, где пассажиры пересаживаются на конную железную дорогу длиной пятнадцать миль до Сент-Огастина, что делает их знакомство с Восточной Флоридой более полным. По сути, то, что можно увидеть и узнать о штате в такой поездке, — это почти все, что видит и знает большинство туристов.

Подавляющее большинство также совершает эту поездку и осматривает этот регион в разгар зимы, когда, безусловно, половина великолепных лесов на берегу стоит без листьев.

Правда, огромное количество вечнозеленых деревьев делает берега в любое время года совсем не похожими на берега северного климата, однако разница между весной и зимой здесь так же велика, как и там.

Наша группа твердо отклоняла все приглашения присоединиться к компаниям в январе, феврале и марте, решив дождаться, когда новая весенняя листва предстанет во всей своей красе.

Когда магнолии начали расцветать, мы были готовы и отправились в путь — веселая компания из восьми или десяти человек — на пароходе «Дарлингтон» под командованием капитана Броча и, как часто утверждают, «коммодора Роуз».

Последняя, в наш век борьбы за права женщин, является не последним примером женской энергии и силы. Она — стюардесса на судне и придает большое значение своей должности. Она цветная женщина, когда-то рабыня, принадлежавшая капитану Брочу, но освобожденная, как гласит история, за мужество и присутствие духа, проявленные ею при спасении его жизни во время катастрофы на пароходе.

Роуз невысокая и плотная, весом фунтов в двести или триста, с коричневым цветом лица, приятным лицом и красивыми глазами. Ее голос, как и у большинства цветных женщин, мягкий, а манера говорить приятна. Все это, однако, относится к ее поведению, когда она любезничает с пассажирами. В других обстоятельствах, несомненно, она может говорить громче и с гораздо большим нажимом, проявляя, короче говоря, те воинственные качества, которые и принесли ей прозвище «Коммодор». Утверждают, что все руководство снабжением и эксплуатацией судна, а также всеми его внутренними делами возложено на мадам Роуз, и что никто не может обойти ее в сделке или противостоять ее воле в каком-либо вопросе.

Она знает каждый дюйм реки, каждый дом, каждую плантацию вдоль берега, их бывших или нынешних обитателей и историю, и всегда готова ответить на любой вопрос. Устройство и содержание судна делают ей честь. Нигде во Флориде гость не сидит за более щедро накрытым столом. Наши десерты и выпечка были, право, для дикой местности чем-то совершенно поразительным.

Река Сент-Джонс ниже Пилатки имеет мало отличительных черт, выделяющих ее среди других великих рек. Она настолько широка, что листву на берегах невозможно разглядеть отчетливо, и турист, ожидающий увидеть пальмы, магнолии и цветущие лианы, разочаровывается, плывя по чему-то, что кажется бесконечным большим озером, где берега находятся слишком далеко, чтобы разглядеть что-то конкретное. Но после Пилатки река становится уже, нависающие берега приближаются, и растительность приобретает более ярко выраженный тропический характер. Наше судно, сделав обычные остановки в Гибернии, Магнолии и Грин-Коув, поздно вечером прибыло в Пилатку, сделало лишь короткую остановку и снова отправилось в путь.

Была первая половина мая, и леса были в той полноте лиственного совершенства, которой они достигают в июне на Севере. Но в зелени новой весенней листвы здесь есть своеобразный, яркий блеск, которого мы никогда не видели в других местах. Это блеск, напоминающий некоторые из новых французских оттенков зеленого, столь модных сейчас, и напоминающий металлический блеск птиц и насекомых. В лесах кипарис — это необычная и красивая особенность. Он достигает преклонного возраста и огромных размеров. Ствол и ветви старого кипариса гладкие и белые, как слоновая кость, а его легкая, перистая листва имеет ослепительно золотисто-зеленый цвет; и, поднимаясь, как это часто бывает, среди зарослей темных лакированных вечнозеленых растений — лавра, магнолии и мирта, — он производит необычный и прекрасный эффект. Длинные колышущиеся драпировки серого мха повсюду вплетают свои зыбкие очертания и жемчужные оттенки в яркость и цветение леса, придавая его глубоким уголкам таинственность гротов, увешанных причудливыми растительными сталактитами.

Пальметто встречается на всех стадиях роста — от самого раннего, когда оно выглядит как фонтан больших зеленых веерных листьев, вырывающихся из земли, до своей совершенной формы, когда, достигнув шестидесяти или семидесяти футов в высоту, оно возносит свою веерную крону высоко в воздух. Самые старые деревья можно узнать по совершенно гладкому стволу; все следы чешуйчатого образования, с помощью которого оно росло, кольцо за кольцом листьев, оказываются стертыми. Но более молодые деревья, высотой тридцать или сорок футов, часто имеют ствол, который кажется регулярным переплетением корзины — это оставшиеся чешуйки от опавших старых листьев. Эти чешуйчатые стволы часто полны папоротников, полевых цветов и лиан, которые свисают причудливыми драпировками по их бокам и образуют лиственные и цветочные колонны. Пальметтовые хаммоки, как их называют, часто простираются на многие мили вдоль берегов рек. Вершины пальм вдали кажутся круглыми, как стога сена, и, кажется, поднимаются одна над другой, насколько хватает глаз.

Нам никогда не выпадало счастья исследовать одну из этих пальметтовых рощ. Судно проплывает с досадной быстротой мимо многих сцен, на которых хочется остановиться, изучить и исследовать. Однако охотники рассказывали нам, что они представляют собой превосходное место для лагеря, так как обычно они высокие и сухие, с полом из чистого белого песка. Их широкие листья — идеальная защита от дождя и росы, а эффект от бликов костров и факелов на высоких колоннах и колышущемся веерообразном пологе над головой, говорят, просто волшебный. Даже самые неромантичные и наименее впечатлительные люди говорят об этом с восторгом.

Когда мы поднимались вверх по реке, темнота застала нас вскоре после выхода из Пилатки. Мы сидели в золотистых сумерках и видели, как берега с каждой минутой становились все красивее, но когда сумерки померкли, а луны не было, мы отправились отдыхать в свою каюту. Было душно, как в августе, хотя стояла лишь первая половина мая, и наши более молодые и энергичные спутники, находившиеся на менее продуваемой стороне судна, после безуспешных попыток уснуть, встали, оделись и просидели всю ночь на палубе.

Благодаря этому они увидели зрелище, стоящее того, чтобы его увидеть, и то, за чем мы должны были бы наблюдать всю ночь. Ночью судно идет через узкие места реки, где мы могли слышать треск и хруст кустов и деревьев, а иногда и сильный удар, когда судно, поворачивая на изгибе, задевало берег. На носу постоянно горели две большие жаровни, наполненные пылающей смолистой сосной, чтобы направлять лоцмана по пути судна. Эффект от этого красного света, когда пароход проходил через пальметтовые хаммоки и увитые мхом гроты леса, был чем-то непередаваемо странным и прекрасным, и наши юные друзья заставили нас пожалеть о том, что наши более просторные спальные места лишили нас этого опыта.

Утром мы проснулись в Энтерпрайзе, пройдя ночью всю самую красивую и характерную часть пути. Энтерпрайз находится примерно в ста тридцати милях к югу от нашего места жительства в Мандарине и, конечно, настолько же ближе к тропическим регионам. Мы планировали экскурсии, исследования, пикники в лесу и посещение красивого источника в окрестностях, но с огорчением узнали, что судно делает такую короткую остановку, что все это невозможно. Единственное, что предстает перед невооруженным глазом путешественника на пароходе в Энтерпрайзе, — это большой отель на пристани, который, по словам тех, кто его испытал, является одним из лучших отелей во Флориде. Вид берега именно там ничем не примечателен и не привлекателен, а скорее имеет тот заброшенный, оборванный, пустынный вид, который часто бывает у новых поселений на реке. Дикие, нетронутые берега прекрасны, но новые поселения обычно умудряются уничтожить всю красоту природы, предлагая взамен лишь безлистные, окольцованные деревья, почерневшие пни и голый белый песок.

Повернув судно к дому, мы в ясных утренних лучах поплыли обратно через очаровательные пейзажи, которые проспали накануне ночью. Это самое дикое, сказочное, чарующее плавание, какое только можно себе представить. Река иногда сужается настолько, что судно задевает нависающие ветви, а затем расширяется в прекрасные озера, усеянные лесистыми островами. Пальметтовые хаммоки, рощи виргинского дуба, кипарисы, сосны, лавры и магнолии образуют сменяющуюся картину; лианы свисают гирляндами с дерева на дерево; полевые цветы манят взгляд на близких берегах, и постоянно хочется, чтобы судно задержалось здесь или там, но оно продолжает свой ровный ход, и окружающая живописная сцена постоянно меняется. Время от времени лес расступается на небольшое пространство, и видны апельсиновые и банановые сады, а также дома, очевидно, недавно построенные. Во многих местах судно причаливало и выгружало бочонки с гвоздями, мотыги, плуги, провизию, бакалею. Мы проплыли мимо нескольких старых плантаций, названия и история которых казались знакомыми мадам Роуз, но подавляющее большинство составляли новые поселения с садами из совсем молодых деревьев, которым потребуется еще три или четыре года, чтобы начать плодоносить.

Большая часть фруктовых садов и поселений находилась на восточном берегу реки, который, по причинам, о которых мы говорили, лучше приспособлен для выращивания фруктов.

Одним из раздражающих факторов на борту судна была постоянная и настойчивая стрельба, которую вели те люди, считающие, что главная цель человека — кого-нибудь подстрелить. Что ж, мы можем смириться с серьезной охотой или рыбалкой, проводимой с целью добычи пищи для человека или даже меха и перьев, которые соответствуют его прихотям и вкусу.

Но мы ненавидим беспорядочное и бесцельное увечение и убийство счастливых животных, у которых есть только одна жизнь, и для которых агония от переломов костей или разорванной плоти — это беспомощная, безнадежная боль, не облегченная никакими ресурсами, которые позволяют нам терпеть. Кучка грубых парней сидит на палубе судна и проходит через самый прекрасный рай, который когда-либо создавал Бог, не имея ни малейшего представления о его прелести, ни одной нежной, сочувствующей мысли о животном счастье, которым Творец наполнил эти уголки. Весь путь — это постоянная пальба по всему живому, что показывается на берегу. Вот подстрелена птица, и она висит вниз головой со сломанным крылом, и грубый смех сопровождает этот поступок. Вот поражен аллигатор, и аплодисменты становятся громче. Мы однажды видели безобидного молодого аллигатора, чьи предсмертные муки, когда он жалобно выбрасывал свои бедные маленькие черные лапки, словно человеческие руки, казались этим культурным личностям чрезвычайно забавными. Им ничего не нужно было от него, кроме как увидеть, как он будет вести себя, когда его подстрелят, — предсмертная агония ведь так забавна!

Время от времени эти сыны Нимрода в своем рвении подвергают опасности нервы, если не жизни, пассажиров. Один такой стрелял в аллигатора прямо через толпу дам, многие из которых были больны, и продолжал стрелять второй раз после того, как его попросили прекратить. Если цель состояла лишь в том, чтобы показать мастерство стрелка, почему бы не практиковаться на неодушевленных предметах? Старое бревно очень похоже на аллигатора: почему бы не практиковаться на старом бревне? Требуется столько же мастерства, чтобы попасть в ветку, как и в птицу, поющую на ней: почему бы не практиковаться на ветке? Но нет: это должно быть что-то, что наслаждается и может страдать; что-то, что любит жизнь и должно ее потерять. Безусловно, это врожденная дикость, которую трудно объяснить. Убийство ради убийства не свойственно даже тигру. Тигр убивает ради пищи, человек — ради развлечения.

К вечеру мы снова были в Пилатке, где обсуждался главный вопрос: поедем ли мы вверх по Оклавахе, чтобы увидеть зачарованные чудеса Серебряного источника! Судно для Оклавахи стояло у пристани, и мы пошли посмотреть на него. Оклаваха — это глубокий, узкий поток, кстати, впадающий в Сент-Джонс, с руслом, извилистым, как рог барана Аполлона, и судно было построено специально для этого маршрута.

Вид этого судна в жаркую ночь не внушал оптимизма. Оно было низким, длинным и узким; его борта были отполированы до блеска или изодраны и помяты от трения о кусты и деревья, через которые оно проталкивалось. На нем не было стеклянных окон — которые были бы бесполезны при таком судоходстве, — а вместо них были установлены прочные ставни, чтобы закрывать вентиляционные отверстия. Мы смотрели на это сооружение, лежавшее в сумерках, как гигантский гроб, и подумали, что даже Серебряный источник не стоит того, чтобы быть заточенным там, и отошли.

Более заманчивым проектом было сесть в парусную лодку и отправиться в золотистых сумерках к апельсиновой роще полковника Харта, которая, как мы полагаем, по праву считается лучшей во Флориде.

Мы высадились в сумерках в этой роще из шестисот прекрасных апельсиновых деревьев, находящихся в самом лучшем состоянии, какого только можно достичь при самом тщательном уходе. Хорошо удобренное апельсиновое дерево узнается по глянцевой, темно-зеленой листве, а увядающее — по желтоватому оттенку листьев. Казалось, что если сломать любой лист, из него брызнет сок. Кучи рыбного гуано и ракушечника, подготовленные в качестве подкормки для сада, валялись повсюду, не очень приятно смешиваясь с ароматом апельсиновых цветов. Мы подумали про себя, что если апельсиновый сад нужно удобрять гниющей рыбой, то мы предпочли бы не иметь в нем дома. Работник, отвечающий за сад, живет в густо затененном коттедже на его краю. Недавно там был построен большой фруктовый склад, и эксперименты полковника Харта, по-видимому, доказывают, что даже если в начале зимы случаются сильные заморозки, нет никакой необходимости терять урожай апельсинов. Его агент показал нам круглые и красивые апельсины, которые три месяца хранились во мху на этом складе и выглядели такими же свежими и блестящими, как те, что на деревьях. Это, если будет подтверждено опытом, что всегда возможно, устраняет единственную неопределенность, связанную с урожаем апельсинов. Несомненно, фрукты гораздо лучше сохраняются всю зиму на деревьях и собираются время от времени по мере необходимости, как это всегда было принято во Флориде. Но с фруктовыми складами и мхом можно будет в случае угрозы падения температуры сохранить урожай. Апельсины, которые привозят нам из Малаги и Сицилии, при сборе и упаковке зеленые, как трава, и дозревают, насколько это возможно, во время морского путешествия. Мы полагаем, что апельсины Флориды можно собирать гораздо более зрелыми осенью, дозревать в помещении или в пути, и они все равно будут намного лучше любых с иностранного рынка. По этому вопросу садоводы сейчас проводят эксперименты, которые, как мы надеемся, сделают этот восхитительный урожай таким же надежным, как и обильным.

Переплыв обратно через воду, мы высадились и были доставлены в зимнюю загородную резиденцию одного джентльмена из Бруклина, который с большим энтузиазмом занимается там благоустройством. Было почти темно, и мы могли только слышать о его садах, участках и улучшениях, но не видеть их. Утром, перед тем как судно отошло от пристани, он прокатил нас на быстрой прогулке по улицам маленькой деревни. Это необычайно красивое, привлекательное место для флоридского поселения. Одна из причин этого заключается в том, что улицы и пустующие участки покрыты прекрасным зеленым дерном, который издалека выглядит как наша трава Новой Англии. Это смесь бермудской травы с другими видами трав, и она производит такой же хороший общий эффект, как если бы это была лучшая полевица.

В Пилатке и ее окрестностях есть несколько прекрасных резиденций — в основном зимние дома северных поселенцев. В городе восемь магазинов, которые обслуживают всю округу на многие мили вокруг. В нем есть два больших отеля, несколько пансионатов, две церкви, две паровые лесопилки, и это штаб-квартира для пароходов Верхнего Сент-Джонса и его притоков. Четыре или пять пароходов из разных мест часто стоят у его причала одновременно. «Диктатор» и «Сити Пойнт» из Чарльстона ходят до этого места по океанскому пути и, входя в устье Сент-Джонса, по пути останавливаются в Джексонвилле. «Ник Кинг» и «Лиззи Бейкер» таким же образом совершают так называемый внутренний рейс, скользя через сеть островов, окаймляющих побережье, и причаливая в тех же пунктах. Затем есть речные линии, постоянно курсирующие между Джексонвиллом и этим местом, и небольшие суда, которые еженедельно ходят до Оклавахи: все это делает Пилатку оживленным, бойким и важным местом.

На Пилатке интерес нашего обратного рейса закончился. С Грин-Коув-Спрингс, Магнолией, Гибернией, в которых мы останавливались на обратном пути, мы были уже знакомы, и лучшим зрелищем из всех был коттедж под дубами, в который мы с радостью вернулись.

СТАРЫЙ КАДЖО И АНГЕЛ.

Маленькая пристань в Мандарине — это крошечный выступ в великое синее море вод Сент-Джонса шириной в пять миль. Противоположные берега синеют в исчезающей дали, а маленькая пристань построена так далеко, что чувствуешь себя там как на лодке в море. Сюда, по спускающемуся трамвайному пути, на тележках доставляют товары, которые в этом пункте ожидают отправки на одном из многих пароходов, курсирующих взад и вперед по реке; и здесь почти каждый пароход выгружает товары и имущество для многих семей, скрывающихся в тени лесов, покрывающих берег реки. В поле зрения едва ли наберется дюжина домов, но далеко в глубине, в радиусе десяти или пятнадцати миль, разбросаны фермерские дома, откуда поступают дары урожая в этот пункт. Сотни бочек апельсинов, ящиков помидоров и ранних овощей, винограда, персиков и гранатов здесь делают остановку на пути к рынку Джексонвилла.

Однажды утром, когда профессор и я наслаждались утренней прогулкой по маленькой пристани, нашему взору предстало необычное зрелище — кипа хлопка, длинная и большая, спрессованная твердо и плотно, как железо, и упакованная и зашитая совершенно профессионально, что вызвало наше удивление. Это был первый раз за те четыре или пять лет, что мы были в Мандарине, когда мы видели кипу хлопка на этой пристани. А ведь вся почва Восточной Флориды особенно приспособлена не только для выращивания хлопка, но и того особого длинноволокнистого хлопка, который пользуется самой высокой рыночной ценой. Но в течение последних двух или трех лет ежегодные опустошения хлопкового червя были настолько обескураживающими, что выращивание хлопка было в отчаянии заброшено.

Откуда же тогда взялась эта самая художественная кипа хлопка, так хорошо спрессованная, такая аккуратная и опрятная, и выполненная в таком превосходном стиле?

Рядом с ней на пристани стоял пожилой негр, нескладный и почти деформированный. Он был худым и костлявым, а его голова и борода были посеребрены старостью. Он был черен, как сама ночь, и если бы не блестящий, интеллектуальный глаз, его можно было бы принять за большую обезьяну — недостающее звено Дарвина. К нему обратился профессор, постучав тростью по хорошо упакованной, твердой кипе:

«Ну надо же, это великолепный хлопок! Откуда он? Кто его вырастил?»

«Мы вырастили, сэр, — я и этот вот парень», — указывая на чернокожего мужчину средних лет рядом с ним: «мы вырастили».

«Где?»

«О! Вон там, неподалеку».

Праздношатающийся белый человек, который всегда найдется на пристани, здесь вмешался:

«О! Это старый Каджо. Он живет вверх по Джулингтону. Он честный старик».

Мы слышали об этом поселении вверх по Джулингтону года два или три назад. Группу негров из Южной Каролины и Джорджии убедили приехать во Флориду и взять участок государственной земли. Какой-то белый человек, которому они все доверяли, взял на себя задачу добиться того, чтобы их соответствующие наделы были обмерены и зарегистрированы для них, чтобы у них была прочная основа земли для работы. Здесь они и поселились; и, случайно обнаружив, что небольшой центральный участок не был включен ни в один из наделов, они восприняли это как знак того, что там должна быть их церковь, и, соответственно, возвели там молитвенный дом, где они могли проводить еженедельные молитвенные собрания, которые часто, кажется, заменяют неграм все другие развлечения. Соседние фермеры были не особенно расположены к маленькой колонии. Местный флоридский фермер — существо тихое, мирное, вовсе не склонное нарушать права других и в основном озабоченное миром и спокойствием. Но они полагали, что наплыв негров из Джорджии и Каролины означает для них неприятности, означает грабежи их скота и птицы, и смотрели на это без дружелюбия; тем не менее, они не предпринимали никаких демонстраций против него. В этих обстоятельствах новая колония принялась за работу с неутомимым усердием. Они построили бревенчатые хижины и сараи; они накололи кольев и огородили свою землю; они посадили апельсиновые деревья; они расчистили акры кустарникового пальметто: и любой, кто когда-либо видел, что значит расчистить акр кустарникового пальметто, лучше всего оценит значение этого труда. Только те чернокожие люди со стальными жилами и нервами из проволоки — люди, которые становятся сильнее и энергичнее под палящим солнцем, иссушающим белых людей, — способны на эту задачу.

Но старый Каджо наконец-то вывел свою землю из диких объятий змеиного кустарникового пальметто до состояния, приносящего кипу хлопка, подобную той, что лежала на пристани. Он покорил дикую землю, подчинил ее и сделал ее данью своей воле, и доказал, что почва Восточной Флориды может, могла бы и будет делать, вопреки хлопковому червю.

И все же этим утром он стоял рядом со своим хлопком, поникший и лишенный собственности. Белый человек, который взялся оформить землю для этих колонистов, выполнил свою работу настолько небрежно и несовершенно, что другой поселенец, иностранец, занял участок, который проходил прямо через ферму старого Каджо, и забрал землю, на которую он потратил четыре года тяжелого труда, — забрал его бревенчатую хижину, сарай, молодые деревья и тот самый участок, который он только что довел до сбора этой кипы хлопка. И вот он стоял рядом с ней, скорбный и терпеливый. Это было лишь продолжением того, что он всегда испытывал — всегда угнетенный, всегда ограбленный и обманутый. Старый Каджо делал все возможное, пытаясь отправить свою кипу хлопка, которая была всем, что осталось от четырех лет труда.

«Что!» — сказал ему профессор, — «вы тот старик, которого выгнал этот иностранец?»

«Да, сэр!» — сказал он, его маленькие черные глаза загорелись, и он дрожал с головы до ног от волнения. «Он забрал все, все — мой дом, который я построил сам, мои заборы и более трех тысяч кольев, которые я наколол сам: он забрал их все!»

В любой большой потере всегда есть какая-то горькая точка, которая болит сильнее остальных. Эти «три тысячи кольев» явно ранили Каджо в самое сердце. Они постоянно всплывали в его рассказе как полное и невыносимое усугубление несправедливости.

«Я сам их наколол, сэр, каждый, три тысячи кольев! И он забрал их все!»

«И он не хочет вам ничего возместить?»

«Нет, сэр: он не хочет мне ничего возмещать. Он говорит: «Убирайся отсюда! Я ничего о тебе не знаю! Эта земля моя». Я говорю ему: «Ты не знаешь старого Каджо, но Господь знает его: и когда-нибудь, когда ангел Гавриил придет и поставит одну ногу на море, а другую на сушу и протрубит в трубу, он протрубит один раз для старого Каджо! Запомни это!»

Это было не просто сказано, а сыграно. Старый негр загорелся и начал пантомиму. Он поставил, так сказать, одну ногу на море, а другую на сушу; он поднес трость к губам, как трубу. Для него все это было так же живо, как реальность.

Ни один из образов Библии не является более частым, любимым и действенным среди черной расы, чем этот. Вы слышите его снова и снова на каждом молитвенном собрании. Он поется в диком хоре во многих «спиричуэлс». Великий ангел Гавриил, труба, могучее величие последнего суда были призывом тысяч обиженных, раздавленных, отчаявшихся сердец через века угнетения. Вера в Божью справедливость, вера в окончательное торжество добра над злом — практическая вера — вот чего достиг этот бедный, старый, деформированный негр. Это и его кипа хлопка были всем, что он мог показать за труд всей жизни. Он усвоил два урока в своем жизненном опыте — труд и веру. Он познал силу практического трудолюбия в вещах, возможных для человека: он познал более возвышенную силу веры в Бога для вещей невозможных.

Ну, конечно, мы были достаточно возмущены из-за бедного старого Каджо, но мы боялись, что далекий призыв ангела и последняя труба — это все, что ему осталось, и, при нашей меньшей вере, это казалось долгим путем в ожидании справедливости.

Но возмездие было ближе, чем мы предполагали. Терпеливое усердие и честный труд старого Каджо снискали расположение среди его белых соседей. Он изжил предрассудки, с которыми поначалу относились к поселению, ибо среди тихих, честных людей, таких как флоридцы, вполне возможно изжить предрассудки. Соседний мировой судья случайно имел знакомого в Вашингтоне из этого самого округа, осведомленного обо всех землях и правах на землю. Он написал этому человеку отчет о деле, и тот заинтересовался старым Каджо. Он отправился в земельное управление, чтобы расследовать дело. Он обнаружил, что в обоих случаях были упущены некоторые формальности, необходимые для законного вступления во владение, и он выполнил эти формальности для старого Каджо, тем самым узаконив его право собственности; более того, он прислал юридические документы, с помощью которых шериф округа смог восстановить справедливость, и так старый Каджо был восстановлен в своих правах.

Профессор встретил его, сияющего и ликующего, на пристани еще раз.

«Ну, Каджо, «ангел» протрубил для тебя быстрее, чем ты ожидал».

Он рассмеялся во весь голос. «Йе, ха-ха-ха! Да, хозяин». Затем, со своей обычной актерской энергией, он разыграл сцену. «Шериф, он пришел туда. Он сказал тому человеку: «Ты убирайся отсюда прямо сейчас. Не смей трогать ни одного из этих кольев. Не смей брать ни щепки — ни одной щепки. Не смей брать» — Ха-ха-ха!» Затем он добавил:

«Он подошел ко мне, сэр: он говорит: «Каджо, что ты хочешь за свою землю?» Он говорит, что даст мне двести долларов. Я говорю ему: «Это слишком дешево, это все слишком дешево». Он говорит: «Каджо, что ты хочешь?» Я говорю: «Я хочу десять тысяч миллионов долларов! Вот что я хочу». Ха-ха-ха!»

РАБОЧАЯ СИЛА ЮГА.

«Кто будет работать за нас?» — вот вопрос, который задают в этом новом штате, где нужно осушать болота, вырубать леса, корчевать равнины, поросшие пальметто, и все это под палящими лучами тропического солнца.

«Китайцы», — говорят одни; «шведы», — говорят другие; «немцы», — третьи.

Но давайте взглянем на факты, которые у нас перед глазами.

Последние три дня термометр каждый день поднимается выше тридцати двух градусов по Цельсию. Ни один белый человек, которого мы знаем, не осмеливается оставаться в поле позже десяти часов утра: затем он уходит в тень, чтобы заняться какой-то другой, менее изнурительной работой. Мелкий белый песок раскален до предела: можно подумать, что яйцо сварится, как на горе Везувий, если просто закопать его в песок. И все же чернокожие рабочие, которых мы оставляем в поле, продолжают свой труд, если не активнее и веселее, то уж точно не менее усердно, чем в прохладные месяцы. Солнце пробуждает всю их энергию и безграничное жизнелюбие. Когда наступает время обеденного перерыва, они садятся не в тени, а где-нибудь на самом припеке, на песке, съедают свой обед, а затем растягиваются, разгоряченные и довольные, чтобы вздремнуть под прямыми лучами солнца. В низине возле нашего дома мы часами наблюдали за старым Саймоном, как он катил свою тачку, груженую блоками ила, вверх по крутому берегу и выгружал ее. «Саймон! — говорим мы. — Как ты можешь работать в такую жару?»

Этот вопрос вызывает взрыв хохота. «Я, ха-ха, хо-хо-хо, мисс! Жарко, это да: хо-хо-хо!»

«Как ты можешь так работать? Я даже представить не могу, как ты справляешься с такой тяжелой работой под таким солнцем».

«Это да: хо-хо! Дамы не могут; нет, не могут, благослови вас Бог, мэм!» И Саймон укатывает со своей тачкой, посмеиваясь во весь голос; возвращается с новым грузом, сбрасывает его и снова посмеивается. Саймону достаточно малейшего повода для смеха, ибо бьющий ключом источник душевного довольства всегда переполняет его.

Помним, как в один невероятно жаркий день наш пароход остановился в Фернандине. Из-за прилива причал оказался на восемь-десять футов выше палубы; доски образовали крутую наклонную плоскость, по которой на наш пароход нужно было перегрузить гору самого разнообразного багажа. Группа негров, огромных, жилистых, мускулистых парней, казалось, превратила эту работу в сплошное развлечение, которое под таким солнцем грозило бы солнечным ударом любому белому. Как они бегали, кричали, болтали и обливались потом, когда один за другим принимали на плечи огромные мешки с хлопковыми семенами или ящики и тюки и бежали с ними вниз по крутому трапу на пароход! Наконец, невысокий коренастый гигант с конечностями и мышцами огромного ломового коня встал перед большой тележкой и заставил товарищей нагрузить ее доверху мешками с хлопком; затем, сдерживая груз с невероятной силой, он уверенно спустил его по крутому трапу почти до самого низа, после чего внезапно рванул вперед и выкатил его на середину палубы. Этот подвиг гигантской силы он повторял снова и снова, каждый раз возвращаясь, казалось, таким же свежим, как будто ничего не случилось, крича, смеясь, выпивая литры воды и потея, как речной бог. Никогда еще самая тяжелая работа не выполнялась с таким веселым духом.

Когда видишь подобные картины, можно простить того, кто считает, что негр — естественный работник для тропических регионов. Он обладает огромной силой; он физически процветает и крепнет при температуре, которая подвергает белого человека болезням и смерти.

Малярийные лихорадки, которые так тяжело сказываются на белой расе, имеют гораздо меньший эффект на негров: редко у них бывает то, что здесь называют «трясучкой»; они растут и размножаются, рожают здоровых детей в тех условиях, где белая раса вырождается и становится болезненной.

По этому поводу у нас состоялся интересный разговор с капитаном, работающим в правительственной береговой службе. Обязанности этой службы связаны с тяжелым трудом, пребыванием в условиях самых суровых тропических температур, а также с проживанием и передвижением по болотам и лагунам, зачастую крайне опасным для белых. По этой причине он укомплектовал свое судно экипажем, состоящим исключительно из негров, и сообщил нам, что результат оказался вполне удовлетворительным. Конституция негров позволяла им переносить суровые испытания и тяготы предприятия с меньшими страданиями и опасностью; а жизнерадостность и добродушие, присущие этой расе, делали их труд менее обременительным для них, чем для такого же количества белых. Он рассказывал, как после дня тяжелых испытаний, передвижения по грязи и болотам, рубки осоки, которая ранит как нож, они вечером садились, пели песни, играли на банджо, смеялись и рассказывали истории в самом лучшем расположении духа. Кроме того, он ценил их за покладистость и полное подчинение дисциплине. Он объявил строгие правила, запрещающие пьянство и сквернословие, и никогда не испытывал трудностей с их соблюдением: их послушание и покорность были безупречными. Когда этот джентльмен слег с приступом лихорадки в Сент-Огастине, его комнату осаждали обеспокоенные негритянские матушки, родственницы его людей, принося фрукты, цветы и деликатесы собственного приготовления для «капитана».

Те, кто понимает негров и знает, как с ними обращаться, редко имеют повод жаловаться на их неблагодарность.

Но северяне, приезжающие сюда со своими северными привычками к труду, говорят, что негр как работник неэффективен.

Следует признать, что влияние климата и конституции, а также прошлое оцепенение, вызванное рабством, делают привычки южных рабочих очень отличными от привычек северян, привыкших из-за короткого лета и долгой зимы ценить свое рабочее время превыше всего.

На Юге, где рост продолжается круглый год, на самом деле нет нужды в той интенсивной, подгоняющей энергии и бдительности в использовании времени, которые необходимы коротким летом на Севере: тот же объем работы можно выполнить с меньшими усилиями.

Но северянин, когда только прибывает, прежде чем испытает климат на себе, с нетерпеливым презрением смотрит на то, что кажется ему медлительным, нерешительным стилем, в котором движутся и черные, и белые. Ему требуется пара приступов малярийной лихорадки, чтобы понять, что он не может работать весь день под тропическим солнцем так, как он это делал в горах Нью-Гэмпшира. После пары таких «трясучек» он начинает благодарить судьбу, если может нанять Каджо или Помпея пахать и полоть свои поля в знойные часы, даже если они не делают это с той прытью, что северные фермеры.

Также хорошо известно, что, нанимая негров, мы имеем дело с мужчинами и женщинами, воспитанными в системе, худшей из возможных для формирования хороших, эффективных, аккуратных или честных работников. Возьмите любую группу белых людей и подержите их два или три поколения в той же системе работы без оплаты, запретите им законные браки и прочные семейные узы, и мы рискнем предсказать, что они вышли бы из этого испытания гораздо худшими, чем нынешние южные рабочие.

У нас был довольно большой опыт наблюдений. Сразу после войны двое молодых людей из Новой Англии арендовали плантацию Макинтош, напротив Мандарина, на западном берегу реки Сент-Джонс. В старые времена это была образцовая плантация Флориды, где трудилось семьсот негров, выращивавших сахар, рис и хлопок «Си-Айленд». На ней была целая деревня хорошо построенных, удобных негритянских домов — таких же добротных и комфортабельных, как у любого из мелких белых фермеров в округе. Там был дом плантатора, школа с комнатами для учителя, который должен был обучать детей плантатора. Были амбары, хлопкоочистительная машина и склад, сахарный завод, молочная, печь и кухня — каждое здание отдельно. Было около двух-трех сотен акров расчищенной земли, пригодной для выращивания хлопка. Все это поместье было арендовано этими молодыми людьми на условиях раздела половины прибыли с владельцем. После того как они проработали год, некоторые близкие родственники стали партнерами, и мы стали частыми гостями там. На плантации было занято около тридцати рабочих семей. Это были люди из разных, более северных штатов, которые после принятия Акта об эмансипации устремились вниз, чтобы попробовать новую роскошь — свободу выбирать свое местоположение и искать свою удачу. Некоторые были из Джорджии, некоторые из Южной и Северной Каролины, некоторые из Нового Орлеана; по сути, это были обломки рабства, смытые вместе приливом эмансипации. Такими, какими они были, они представляли собой справедливый образец южного негра, каким его сделало и оставило рабство.

Система, применяемая к ним, не была ни покровительственной, ни сентиментальной. Цель состояла в том, чтобы сразу поставить их на положение свободных белых мужчин и женщин и сделать их труд выгодным для работодателей. Их обучали сути контракта; все их соглашения с работодателями были составлены в письменном виде и разъяснены им. Условия включали определенную ежемесячную сумму денег, месячный рацион, арендную плату за коттедж и право на получение молока с молочной фермы. Один из самых эффективных и умных был назначен бригадиром плантации; он выполнял работу, которую раньше делал надсмотрщик. Он делил рабочих на бригады, назначал им места в поле, улаживал любые разногласия между ними и, по сути, был надзирателем за деталями. Как и все необразованные люди, негры — большие консерваторы. Они цеплялись за старые способы работы — за бригаду, за надсмотрщика и за старую организацию полей — даже там, где, казалось бы, другой путь был легче и разумнее.

В серой предрассветной дымке Моуз трубил в рог; все выходили и работали два-три часа без завтрака, а затем возвращались в свои хижины, чтобы приготовить кукурузную лепешку, пожарить свинину и позавтракать. Мы предлагали, что новоанглийский обычай раннего завтрака был бы более целесообразным, но столкнулись с трудностями, вернее, почти с невозможностью заставить негров работать иначе, чем по привычному им распорядку. Но в этом распорядке они работали честно, весело и с охотой. Они постоянно имели плоды своего труда в виде пайков или заработной платы, и, казалось, были этим вполне довольны.

При наведении справок выяснилось, что, хотя они жили вполне достойно семьями, многие из них не были официально женаты; была предпринята попытка убедить их обвенчаться. Но мужчины, казалось, расценивали это как наложение ярма, которое они не могли вынести. Моуз сказал, что у него одна жена в Вирджинии, а другая в Каролине, и откуда ему знать, какая из них ему больше нравится? Мэнди, со стороны женщин, возразила, что не может выйти замуж из-за отсутствия белой кружевной вуали, которую она, по-видимому, считала необходимой для церемонии. Вид Мэнди в ее платье из грубой ткани и коровьих сапогах, в мужской шляпе, идущей за мулом с плугом, вызывал довольно комичные чувства в связи с этой потребностью в белой вуали.

Тем не менее, законных браков среди них было немного. Они верно жили в своих семейных отношениях и в целом выполняли свою работу эффективно и весело. Их единственным развлечением после целого дня работы, казалось, было собираться вместе и проводить молитвенные собрания с пением, что они часто делали до поздней ночи. Мы часто сидели и слушали, как после десяти или одиннадцати часов они пели, молились и проповедовали с величайшим видимым рвением. Среди них было один или два человека, которых называли проповедниками — люди с природным талантом связывать слова вместе и с прекрасными голосами. Из любопытства мы однажды посидели снаружи, когда проходило одно из таких собраний, чтобы послушать, на что это похоже.

Проповедь, казалось, состояла из набора торжественно звучащих слов и фраз, образов, заимствованных из Писания, отрывков из гимнов и время от времени кусочков, похожих на римско-католическое предание о Деве Марии и Иисусе. Самым заметным образом, однако, был ангел и трубный глас последней трубы. Время от времени, среди летящего облака образов и слов, звучало что-то о Гаврииле и последней трубе, примерно следующее: «И Он скажет: Гавриил, Гавриил, труби в свою трубу: делай это спокойно и легко, спокойно и легко, Гавриил: они все должны прийти».

Эта идея о том, чтобы даже в трубный глас последней трубы трубить спокойно и легко, показалась мне настолько похожей на общий негритянский стиль отношения к вещам, что это показалось мне довольно освежающим. Что касается пения, то в почете были самые скорбные слова с самыми заунывными мелодиями.

«Внемлите! Из гробниц доносится скорбный звук»,

был особым фаворитом. С закрытыми глазами и открытыми ртами они изливали настоящий шторм мелодии в миноре на гимн бедного старого доктора Уоттса, коверкая каждое слово, пока сам старый доктор не смог бы понять, поют ли они по-английски или на языке Тимбукту.

И все же все это делалось с таким рвением и искренней торжественностью, что, казалось, показывало, что они находили в этом что-то, могли ли мы или нет: кто скажет? Одна добрая старая матушка, которую мы знали, находила большое утешение в гимне, припев которого был —

«Разорви узы праха и грома;

Принеси спасение свыше».

Несомненно, слова вызывали у нее совсем другие идеи, чем у нас; ибо она упорно отказывалась заменить их на хороший английский. Но когда просвещенные, мудрые, либеральные и утонченные люди на протяжении поколений находили назидание и духовную пользу от службы, исполняемой на неизвестном языке, кто скажет, что бедные негры нашей плантации не получали реальной духовной пользы от своих ночных служб? Это было, по крайней мере, стремление, тяга и тоска по чему-то выше животного и физического блага, признание Бога и бессмертия, и будущего за пределами этой земли, пусть даже смутного и неопределенного.

Что касается женщин, то все они были из класса тех, кто родился и вырос как полевые работницы. Многие из них были сильны, как мужчины, могли пахать, рубить и колоть не хуже других и считались одними из лучших полевых рабочих; но во всех домашних делах они были такими же грубыми и неквалифицированными, как и следовало ожидать. Смешать муку, воду и соль для лепешки, пожарить соленую свинину, ветчину или курицу — вот и все их познания в кулинарии; а что касается шитья, то хорошо, что мягкий климат требует очень легкой одежды. Все они практиковались, грубо, в раскрое, подгонке и изготовлении одежды для своих детей; но мы видели, как тяжела была их задача — после целого дня работы в поле прийти домой, приготовить еду, а затем еще заниматься семейным шитьем. На наш взгляд, женщина никогда не была создана для того, чтобы выполнять работу, которая обеспечивает семью; и если она это делает, семья страдает больше от нехватки материнской жизненной энергии, затраченной на работу, чем выигрывает от заработка, который она получает. Некоторые из самых ярких и умных негров начинают понимать это и освобождать своих жен от полевых работ; но на плантации, какой мы ее видели, отсутствие матери весь день дома было разрушением любой семейной жизни или улучшения.

И все же, при всем этом, бедняги, многие из них, проявляли самое трогательное стремление научиться читать и писать. Мы привезли и раздали среди них запас букварей, которые они охотно приняли и хранили с каким-то суеверным почтением; и по воскресеньям, и по вечерам после работы некоторые из них появлялись с ними в руках и искренне просили научить их. Увы! Мы никогда не чувствовали так остро, в чем заключается потеря и несправедливость лишения раннего образования, как тогда, когда видели, как трудна, как почти безнадежна задача обучения в зрелом возрасте. Когда мы видели, как пот выступает на этих черных лицах, пока наши ученики ломали голову и путались в странных каббалистических формах букв, мы испытывали унылую жалость. Какая ужасная работа — чтение английского языка! Кто из нас не пал бы духом, начав учить алфавит в сорок лет?

После того как мы уехали, те же ученики имели обыкновение окружать одну из оставшихся дам. Иногда вечер был таким жарким и душным, что она просила извинить ее. «О, мисс, но двое из нас будут обмахивать вас все время!» И «мисс» не могла не уступить этой просьбе.

Одним из самых грозных персонажей на плантации была молочница и кухарка Минна. Она была полевой работницей в Северной Каролине, работала на вырубке деревьев, корчевке земли и изготовлении реек. Она была высокой, худощавой, мощно сложенной женщиной с парой рук, как крылья ветряной мельницы, и языком, который никогда не стеснялся высказывать свое мнение высокопоставленным или низким. Демократия никогда не принимает более необузданной формы, чем у некоторых из этих старых негритянок, которые высказали бы свое мнение королю на троне, даже если бы за это пришлось умереть в следующую минуту. Соответственно, спина Минны была вся исчерчена и покрыта шрамами от ответов тирана на свободу слова. Ее старый хозяин имел обыкновение отвечать на ее неприятные замечания тем, что растягивал ее на бревне, привязывал руки и ноги и сдирал с нее кожу живьем, как самый убедительный стиль аргументации. Несмотря на это, Минна не была сломлена или унижена: она по-прежнему отстаивала свои права как человеческого существа разговаривать с любым другим человеческим существом так, как ей казалось правильным и подобающим; и много забавных примеров этого она нам дала. Минна научилась сносно стирать мужские рубашки, гладить и готовить на определенный манер, делать масло и выполнять некоторые другие домашние дела: и поэтому, до прибытия жен джентльменов на плантацию, она была выбрана в качестве своего рода генеральной экономки и управляющей в доме; и, поскольку мы прибыли на место первыми, мы застали Минну в полном командовании — единственное женское присутствие в доме.

В конце майского дня, соответствующего нашему августу, миссис Ф. с ребенком и я, с различными тюками мебели и домашней утвари, прибыли на место. Мы приплыли на ленивой маленькой парусной лодке, которая полдня простояла в штиле, с синими, туманными берегами по обе стороны, сливающимися в неопределенную даль, и бросили якорь далеко в русле; и нас пришлось везти на лодке поменьше к длинному причалу, который тянулся далеко в воды. Оттуда, в сгущающихся сумерках, мы поднялись, прошли через пояс лесных деревьев, нависавших над берегом, и пересекли широкие поля мелкого белого песка, отведенные под выращивание хлопка. Дом плантатора был одноэтажным коттеджем, далеко вдали, возвышающимся под защитой высокого пучка испанских дубов.

Никогда мы не забудем впечатление странной и почти нелепой тоски, которая овладела нами, когда миссис Ф. и я сели на широкой веранде одноэтажного коттеджа в ожидании джентльменов, которые ушли помогать выгружать наши сундуки и мебель. Чернокожие рабочие возвращались с поля; и, когда один за другим они проходили мимо, они казались чернее, страннее и мрачнее, чем все, что мы когда-либо видели.

Женщины носили мужские шляпы и сапоги, имели походку и шаг мужчин; но время от времени старая кринолиновая юбка или какой-нибудь выброшенный, тонкий, испачканный предмет одежды, который когда-то был изящным, выдавал пол и производил донельзя забавный эффект.

Пока мы сидели в ожидании, Минна возникла перед нами на сумеречной веранде, как тощая ливийская сивилла, ходя кругами, осматривая нас с явным любопытством и отвечая на все наши вопросы о том, кто она и что она, своеобразным жутким смешком. Ее чрезвычайно забавляло, что мистер Ф. ушел и оставил кладовую запертой, так что она не могла приготовить нам ужин; мы же были слабы и почти изголодались за день плавания. Вид белого ребенка, одетого в нежные белые одежды, с кружевами и вышивкой, также, по-видимому, сильно взволновал ее; и она расхаживала кругами с любопытным приглушенным хихиканьем, появляясь и исчезая через неопределенные промежутки времени, как черный дух, в течение того смертного часа с половиной, который потребовался нашим друзьям, чтобы выгрузить товары с судна.

Через некоторое время нам приготовили ужин в широкой, пустынной комнате, оборудованной небольшой кухонной плитой в углу.

Никогда мы не забудем опыт попытки импровизировать кукурузную лепешку на следующее утро к завтраку.

Мы вошли в комнату и обнаружили стол, стоящий точно так же, как мы оставили его накануне вечером — ни одна тарелка не вымыта, ничего не сделано в плане уборки. На вопрос о Минне оказалось, что она ушла на дойку. Выяснилось, что перед ее возвращением нужно было подоить шестнадцать коров. Маленькая цветная девочка стояла готовая прислуживать нам с полным добродушием.

«Лиззи, — сказали мы, — у тебя есть кукурузная мука?»

«О, да, мэм!» — и она принесла ее прямо такой, как была смолота кукуруза, с непросеянными отрубями.

«Сито, Лиззи».

Его принесли.

«Чистую кастрюлю, Лиззи. Быстрее!»

«Хорошо, — сказала Лиззи, — дайте мне принести ведро воды». Воду нужно было брать из глубокого колодца во дворе. Сделав это, Лиззи взяла кастрюлю, вышла за дверь, достала маленький кусочек тряпки и ополоснула кастрюлю, выплеснув содержимое на песок.

«Лиззи, у тебя нет никакой тряпки для посуды?»

«Нет, мэм».

«Никаких полотенец?»

«Нет, мэм».

«Ты всегда так моешь посуду?»

«Да, мэм».

«Ну, тогда помой эту ложку и эти две формы для выпечки».

Лиззи, добродушная и усердная, насколько это возможно, наклонилась над своим ведром и плескалась и терла своим кусочком тряпки.

«Теперь за кастрюлей кислого молока», — сказали мы.

Его принесли с содой и другими приправами; и лепешка была сделана.

Но при осмотре оказалось, что дымоходы маленькой кухонной плиты были настолько забиты смолистой сажей от «смолистой сосны», которая использовалась в ней, что она почти не тянула; и выпечка не продвигалась так, как в нашей хорошей плите «Стюарт» в нашем северном доме. Тем не менее, весь опыт был настолько странно оригинальным, что, учитывая, что это была всего лишь экскурсия на пикник, мы скорее наслаждались им.

Когда мы начали распаковывать фарфор, посуду, ковры, комод, кровати и зеркало, возбуждение Минны не знало границ. Очевидно, она считала эти предметы (выброшенные остатки нашего северного дома) верхом великолепия.

Когда наша верхняя комната была застелена циновками и обставлена белыми занавесками, шторами, кроватью, стульями и зеркалом, Минна пришла посмотреть; и ее восторгу не было предела.

«Боже мой! О Господи, о Господи!» — воскликнула она, кружась на месте. «Эти северные дамы — у них есть все, и они делают все!»

Особенно ее поразили картины, которые мы повесили на стены. Перед одной из них (Мадонна с вуалью Рафаэля) Минна опустилась на колени в своего рода экстатическом трансе и произнесла следующее: —

«О, добрый Господь! Если это не Добрый Человек, когда он был младенцем! Как безобидно он лежит там! Такой невинный! А здесь мы, грешные грешники, поворачиваемся к нему спиной и идем к Старому Парню. О Господи, о Господи! Мы должны быть лучше, чем мы есть: мы точно должны».

Это обращение вырвалось со слезами самым естественным образом в мире; и Минна, на время, казалась совершенно покоренной. Это лишь один из многих примеров, которые мы видели, подавляющего влияния произведений искусства на впечатлительную нервную систему негра.

Но одно дело иметь забавный и живописный экземпляр человеческого существа, каким, безусловно, была Минна, и другое — сделать его полезным в повседневной домашней жизни.

Как первые белые дамы на месте, миссис Ф. и я имели задачу организовать это варварское хозяйство и привести его к формам цивилизованной жизни. Мы начали со стирки.

До нашего приезда было принято, чтобы джентльмены отдавали свою стирку в руки Минны или Джуди, чтобы она была сделана в то время и в той форме и манере, которые им больше всего подходили.

Манера, которая им подходила больше всего, заключалась в том, чтобы замочить все вещи на неопределенный срок в мыльной воде, до тех пор, пока им не покажется удобным. Когда их прижимали к стенке из-за какой-то конкретной вещи и отчитывали любым из владельцев, они доставали рубашку, пару кальсон, воротничок или два, с обильными обещаниями сделать остальное, когда у них будет время.

Беспомощные мужские особи заведения не имели защиты от женских уловок и ухищрений, а также от пятидесяти неопровержимых причин, которые всегда были под рукой, чтобы доказать им, что вещи не могут быть сделаны иначе, чем так, как они были сделаны; и, по сути, находили более легким получить свою стирку обратно с помощью лести, чем с помощью запугивания.

Мы, дамы, объявили регулярный день стирки и попытались объяснить это нашему кухонному кабинету; наш персонал состоял из Минны и Джуди, прикомандированных для обслуживания дома.

Джуди была толстой, ленивой, хитрой, пухлой негритянкой, флоридской женой бригадира Моуза, преданной его воле и удовольствию в надежде вытеснить «вирджинскую» и «каролинскую» жен. Джуди говорила «да» на все, что мы предлагали; но Минна была «упрямой» и спорщицей: но, наконец, когда мы представили ей, что предложенное устройство принято в хорошем северном обществе, она дала свое согласие.

Мы сначала приступили к изготовлению бочки содового стирального мыла в большом железном сахарном котле, который стоял под фиговыми деревьями и который раньше использовался для выпаривания сахара.

Минна проявила величайший интерес к операции, и, когда мыло было готово, брала кипящую жидкость ведрами, ставила их себе на голову и маршировала с ними к бочке в доме, не поднимая ни пальца.

Мы кричали ей в ужасе —

«Минна, Минна! Если это упадет, это убьет тебя!»

Смех варварского ликования был единственным ответом, так как она действительно упорствовала в переноске ведро за ведром обжигающего мыла на голове, пока все не было распределено.

На следующий день стирку вынесли под деревья и отсортировали, миссис Ф. и я председательствовали; и вскоре Минна и Джуди бойко занялись своими соответствующими корытами. Полчаса «все шло весело, как свадебный колокол». Джуди была примерно на полпути к своему первому корыту, когда Моуз вернулся со своей утренней смены в полях и вызвал ее домой, чтобы приготовить ему завтрак. С очень неспешными и беспорядочными привычками Джуди в ведении дел, это отвлекло ее на полдня. Тем временем Минна чрезмерно ворчала из-за того, что осталась одна, и особенно из-за непрерывного характера задачи.

Такая куча одежды, которую нужно выстирать всю за один день! Это была гора труда в воображении Минны; и потребовалось все наше красноречие и наше постоянное присутствие, чтобы поддерживать ее в хорошем настроении. Мы не отходили от Минны как единственного средства удержать ее за работой.

Но, в конце концов, это был неплохой пикник — провести день на открытом воздухе в золотую весеннюю пору Флориды. Птицы пели из каждого укрытия; воздух был совершенно опьяняющим в своей мечтательной мягкости; и поэтому мы разбили лагерь для ребенка, который был окружен свитой маленьких хихикающих, обожающих негров, и отдались развлечению сцены. Наш лагерь был под широкими листьями группы фиговых деревьев; и мы повесили одежду сушиться на острые шипы гигантского куста Юкки славной, который сделал отличную сушилку для одежды.

К ночи, с хихикающим восхищением, Минна осматривала большую корзину чистой одежды — все сделано за один день.

На следующий день пришел урок глажки; и единственным средством удержать Минну и Джуди за постоянной работой за гладильным столом было проявление наших собственных индивидуальных способностей к развлечению и разговору. У нас был свой стол, и мы гладили вместе с ними; и все шло хорошо, пока Джуди не вспомнила, что у нее приготовления к обеду Моуза, и не дезертировала. Минна продержалась некоторое время дольше; пока, наконец, когда мы пошли в соседнюю комнату по делу, она воспользовалась возможностью дезертировать. Вернувшись, мы увидели место Минны пустым, полуготовая рубашка лежала сохнущей на столе.

Ища и зовя, мы наконец обнаружили ее далеко вдали, курящую трубку и безмятежно облокотившуюся на забор небольшого загона, где были заперты шестнадцать телят вместе, чтобы материнская тоска могла привести коров-матерей домой к ним ночью.

«Почему, Минна, что ты делаешь?» — сказали мы, когда подошли запыхавшиеся.

«Законы, миссис, я хотела покормить своих телят. Я просто случайно вспомнила об этом». И тотчас она повернулась, направилась к амбару и вернулась с целым стогом сена на голове. Затем, перейдя через забор в загон, она приступила к разделу оного между телятами, которые бурно окружили ее. Она похлопала одного, ударила другого и трудилась в самом материнском стиле, чтобы заставить их разделить их паек поровну; смеясь в полном довольстве сердца и, казалось, забыв о своем гладильном столе и обо всем этом.

Было бесполезно говорить. «Она устала гладить. Кто-нибудь когда-нибудь слышал о том, чтобы делать все свои вещи за день? Кроме того, она хотела увидеть своих телят: она чувствовала себя именно так». И Минна уперлась локтями в забор, смотрела, курила, смеялась и говорила на детском языке со своими телятами, пока мы не были совсем раздосадованы; все же мы не могли не смеяться. На самом деле, задолго до того, как этот день был закончен, мы были без дыхания, измотаны и истощены напряжением получения работы от Минны. Это было тем более дразнящим, что она могла с изрядной долей мастерства сделать все, что ей угодно, и могла легко сделать все за день, если бы захотела.

Правда, она была достаточно забавна, в литературном и художественном плане, чтобы составить состояние в журнале или рассказе; но, когда у кого-то есть дом для управления, практический юморист менее уместен, чем в некоторых других местах.

Дело было в том, что Минна, как и все другие женщины, воспитанные для полей, ненавидела работу по дому, как мужчина. Она могла делать здесь и там, и урывками и наскоками; но продолжать что-то вроде регулярной домашней рутины было просто отвратительно в ее глазах. Поэтому, после короткого периода борьбы, было решено, что Минна должна вернуться к полевым работам, где она была одной из самых ценных рук; и обученная домашняя служанка была нанята из Джексонвилла.

Минна вернулась в поле с энтузиазмом. Мы слышали, как она размахивала своими длинными руками и кричала своей бригаде: «Идите сюда, ден, мальчики и девочки! Я за поля! Я родилась, я выросла, я была справедливо зачата, в полях; и я не хочу никакой вашей работы по дому».

Со временем мы получили кухарку из Джексонвилла, обученную, опытную, опрятную, которая делала прекрасный хлеб, бисквиты и булочки, и была утешением для наших душ.

Но этот феникс был вскоре востребован нуждами времени, и стоил больше, чем мы могли дать, и ушел от нас, чтобы наслаждаться сорока долларами в месяц в качестве кухарки в отеле.

Такова была удача всех хорошо обученных домашних слуг после эмансипации. Они диктуют свою собственную цену.

Необученные плантационные рабочие и их дети есть и будут именно тем, чем образование может их сделать.

Образование, которое приходит к ним от государства от того, что они являются свободными людьми и избирателями, способными заключать контракты, выбирать местоположение и следовать своим собственным курсом, как другие люди, — это очень много; и оно действует постоянно и эффективно.

Мы даем суждение практического фермера, привыкшего нанимать рабочих на Севере и Юге; и, как результат пятилетнего эксперимента по этому предмету, он говорит, что негритянский рабочий, за которым тщательно присматривают, так же хорош, как любой, кого можно нанять на Севере.

В некоторых отношениях они лучше. Как класс они более послушны, более добродушны, более радостны и легко удовлетворимы.

Вопрос о том, являются ли негры в целом ценными членами общества и увеличивают ли они материальное богатство штата, лучше всего решается отчетами Сберегательной и трастовой компании вольноотпущенников — учреждения под патронажем правительства.

Отчет этого учреждения за 1872 год перед нами; и из него следует, что негритянские рабочие в разных южных штатах внесли в эту трастовую компанию в этом году сумму ТРИДЦАТЬ ОДИН МИЛЛИОН ДВЕСТИ ШЕСТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ЧЕТЫРЕСТА ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ДОЛЛАРОВ.

Отчет также показывает, что из года в год сумма вкладов увеличивалась. Так, в 1867 году это было всего 1 624 883 доллара; в 1868 году это было три миллиона с лишним; в 1869 году это было семь миллионов с лишним; в 1870 году — двенадцать миллионов с лишним; в 1871 году — девятнадцать миллионов с лишним.

Эти результаты являются убедительным доказательством того, что в целом южные рабочие — это бережливая, трудолюбивая, прогрессирующая группа; и такими, какими они доказаны большими свидетельствами этих цифр, такими мы наблюдали их в нашем более ограниченном опыте.

Наши негритянские рабочие, со всеми неизбежными дефектами несовершенного обучения, невежества и небрежных привычек, вызванных рабством, все же были, в целом, удовлетворительными рабочими. Они соблюдают свои контракты, выполняют свою работу и сохраняют свои заработки. Мы могли бы указать на более чем одну черную семью вокруг нас, неуклонно растущую к достатку благодаря трудолюбию и бережливости.

Все, что нужно, чтобы обеспечить Юг набором самых желательных квалифицированных рабочих, — это просто образование. Негритянские дети яркие; их можно научить чему угодно: и если белые, которые не могут выносить тропических солнц и свирепых крайностей, пренебрегают обучением послушной расы, которая и может, и будет выносить это за них, они выбрасывают свой лучший шанс на успех самым глупым образом. Ни одно сообщество, которое должным образом и тщательно обучает негритянских детей, теперь растущих, не должно жаловаться на наличие праздного, нерадивого, нечестного населения вокруг них. Общие школы должны предотвратить это. Обучение в общих школах должно быть в значительной степени промышленным и делать все возможное, чтобы подготовить детей к тому, чтобы зарабатывать на жизнь, делая что-то хорошо. Практическое шитье, кройка и шитье для девочек, а также общие принципы сельского хозяйства для мальчиков могли бы преподаваться с преимуществом.

Негров в значительной степени обвиняют в вороватости и нечестности.

Априори мы должны были бы ожидать, что они будут такими. Мы должны были бы представить, что работать без оплаты на протяжении поколений, в состоянии детской зависимости, настолько запутало бы всякое представление о добре и зле, что негр был бы безнадежным вором.

Наш собственный опыт, однако, обязан справедливостью тем, кого мы знали.

На первой плантации, как мы сказали, было около тридцати семей из всех разных южных штатов. Можно было бы предположить, что они были справедливым образцом.

Теперь о фактах. Было привычкой семьи ложиться спать по ночам и оставлять двери дома незапертыми, а часто и стоящими широко открытыми. Ключи, которые запирали провизию, висели в очень доступном месте; и все же ни одного ограбления никогда не было совершено. Мы имели обыкновение накрывать стол для завтрака на ночь и оставлять его со всем серебром на нем, но ничего не теряли.

В нашей собственной комнате мы клали наши кольца и булавки на наши туалетные подушечки, как было нашей привычкой. У нас были кусочки яркого ситца и ленты, и другие привлекательные предметы, лежащие вокруг; и девочка, которая делала уборку в комнате, обычно сопровождалась племенем маленьких любопытных, наблюдательных негров: и все же мы никогда не теряли даже клочка ситца. Ни это было потому, что они не хотели их; ибо подарок полоски ситца или ленты приводил их в восторг: это было просто потому, что они не воровали.

Опять же: нет ничего более обычного, когда мы посещаем Север, чем иметь жалобу, что фрукты крадут из садов. У нас были люди, которые говорили нам, что досада от того, что фрукты уносят, была настолько велика, что она отнимала все удовольствие от сада.

Теперь, нет фруктов более красивых, более соблазнительных, чем апельсин. Мы живем в апельсиновой роще, окруженной неграми, и все же никогда не имеем никаких проблем такого рода. Мы часто видели мешки прекрасных апельсинов, лежащие всю ночь под деревьями; и все же никогда мы не встречали никакой заметной потери. Конечно, это должно быть приписано неграм, которых мы знали, чтобы сказать, что они выше среднего многих в низших классах на Севере по честности.

Мы говорили сейчас о среднем негре: то, что мы сказали, ни в коем случае не является лучшим, что можно с правдой сказать о более тонких экземплярах среди них.

Мы знаем некоторых, чье достоинство характера, деликатность, хороший принцип и щедрость восхитительны, и более достойны восхищения, потому что эти тонкие черты выросли при самых неблагоприятных обстоятельствах.

Оставляя этот предмет, мы должны только повторить наше убеждение, что процветание более южных штатов должно зависеть, в значительной степени, от правильного обращения и образования негритянского населения.

 The Project Gutenberg eBook of Palmetto-Leaves, by Harriet Beecher Stowe.