Электронная книга Проекта Гутенберг, «Поедание опиума», аноним

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/opiumeatingauto00phil

 

 

 
 

ПОЕДАНИЕ ОПИУМА.

 
 

Поедание опиума.

АН

Автобиографический очерк.

 

АВТОР — ПРИСТРАСТИВШИЙСЯ.

 

 

 

 

PHILADELPHIA.

CLAXTON, REMSEN & HAFFELFINGER,

624, 626 & 628 Market Street.

1876.

 
 

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1875 году издательством CLAXTON, REMSEN & HAFFELFINGER в Бюро библиотекаря Конгресса в Вашингтоне.

 

ДЖ. ФЕГАН И СЫН, ЛИТОГРАФЫ И СТЕРЕОТИПЧИКИ, ФИЛАДЕЛЬФИЯ.

 

Зельхаймер и Мур, печатники. Честнат-стрит, 501.

 
 

ПРЕДИСЛОВИЕ.

 

Следующий рассказ о личных переживаниях автора предлагается вниманию читателя по просьбе многочисленных друзей, которые считают, что он будет интересен, а также полезен для общественности.

Читателя предупреждают заранее, что при чтении последующих страниц он не найдет несравненной музыки прозы Де Квинси или легко льющихся и гармоничных прелестей его неподражаемого стиля, представленных в «Исповеди англичанина, употребляющего опиум», но обнаружит тусклое и бредущее повествование о сухих фактах, лишенное всех украшений речи и вышедшее из-под пера разума, способности которого связаны и испепелены жгучими свойствами опиума, — разума без упругости и плодородия, разума поверженного. Единственным оправданием для написания этой книги в таком ментальном состоянии было и остается то, что перспектива когда-либо написать ее при более благоприятных обстоятельствах казалась слишком сомнительной, чтобы на нее полагаться; я чувствовал, что мне лучше сделать все возможное сейчас, пока мой рот не запечатан навсегда, а послание не осталось невысказанным. Результат представлен читателю в последующих главах, о снисходительном суждении которых я просил в основной части работы. Вводная часть книги, относящаяся к моему заключению, включена ради моего собственного оправдания.

Автор.

 
 

CONTENTS

 PAGE
CHAPTER I.
I Enter the Army.—Taken Prisoner.—Sufferings on the Road to and at Richmond.—Leave Richmond for Danville.—Our
Sojourn at the Latter Place.—The Small-pox.—Removal to Andersonville
13
 
CHAPTER II.
Entrance into Andersonville Prison.—Horrible Sights.—The Belle Islanders.—The Kind of Treatment for first few
Months.—Condition of Things generally during that Time.—New Prisoners.—Inauguration of Cruel Treatment.—Going
out for Fuel and Shelter Prohibited.—Rations Diminished.—The Philosophy of Southern Prison Discipline.—Severities of Climate and Dreadful Suffering
19
 
CHAPTER III.
The Chickamauga Men.—Personal Experiences and Sufferings.—Merchandising
at Andersonville.—The Plymouth Men.—A God-send to the Old Residents.—“Popular Prices”
28
 
CHAPTER IV.
Ravages of the Scurvy among the Chickamauga Prisoners.—Too long without Fruit and Vegetables.—The Horrors of the
Scurvy.—Certain Death.—Frightful Mortality.—Fortunate Removal from Andersonville.—Arrival at Charleston, S. C.—Transferred
to Florence, S. C.—Description of the latter Prison.—Shortest Rations ever
Issued.—Certain Starvation on the Rations.—Efforts for more Food.—Providential Success.—Three
Days without Rations.—Prison-Keepers Cruel and Inhuman.—Terrible Sufferings during the Winter.—Unparalleled
Mortality.—Raw Rations and Insufficient Fuel.—Life under Ground.—Swamp Fever.—Taken with the
Fever.—Flight from Florence.—Wilmington.—Goldsboro’.—Hard Times of a Sick Man.—Prison Exchange Foolery.—Back to Wilmington
34
 
CHAPTER V.
Return to Goldsboro’.—Drunk with Fever.—Too Sick to Walk.—Left Behind.—God Bless the Ladies of Goldsboro’.—Personal
Experiences.—Negotiations for a Friend.—An Improvised Hospital.—Sick unto Death.—Semi-Consciousness.—More Kindness from the Ladies
of Goldsboro’.—Paroled.—Passed into our Lines near Wilmington.—At Wilmington in the Hands of the Blue Coats.—Friend Lost.—Still very
Sick with Fever.—Determined to go North.—Efforts to get North.—On board Ship.—Ho, for Annapolis.—Incidents of the
Voyage.—Annapolis.—Getting Better.—Stomach Trouble.—Sent to Baltimore.—Furloughed Home
44
 
CHAPTER VI.
At Home.—Nothing but a Skeleton.—A good Imitation of Lazarus.—A digression upon the Subject of Sleeplessness.—A
well-intended Fraud on a Hospital Nurse.—Return of Sleep.—Improvement in Health.—Stomach the only Difficulty.—A Year
passes.—Stomach Worse.—Constant Headache.—Much Debilitated.—Awful Suffering.—Bodily Agony Debilitates the Mind.—Sufferings
Intolerable.—Physicians and Remedies Tried without Avail.—Forlorn Hope and Last Resort.—Better.—Doubts as to Treatment.—Suspicions
Confirmed.—Uncomplimentary Remarks concerning an M. D.—Uncomfortable Discoveries and Reflections
50
 
CHAPTER VII.
The War Begins.—Struggles to Renounce Opium.—Physical Phenomena Observed in attempting to Leave Off the Drug.—Difficulty in Abjuring the
Fiend.—I Fail Absolutely.—Some Difference with De Quincey regarding the Effects of Opium.—A Preliminary Foresight into the Horrors of Opium
61
 
CHAPTER VIII.
De Quincey’s Life rather than his Writings the Best Evidence of the Effect of Opium upon Him.—Disapproval of his Manner of Treatment of the
Subject in His “Confessions.”—From First to Last the Effect of Opium is to Produce Unhappiness.—The Difference between the Effect of the Drug
taken Hypodermically and Otherwise, Explained.—The various Effects of Opium, Stimulative and Narcotic, Described.—The Effect of my First Dose
at the beginning of Habit.—Remarks of De Quincey on his First Dose.—My own Remarks as to First Dose.—Difference between Opium and
Liquor.—Stimulation is followed by Collapse.—Melancholy from the Beginning.—Nervousness and Distraction of the Intellectual
Powers.—Sleeplessness.—Different and Peculiar Influences of the Drug Detailed.—Pressure upon the Brain from Excessive Use of
Opium.—Distress in the Epigastrium.—The Working of the Brain Impeded
70
 
CHAPTER IX.
De Quincey versus Coleridge.—Stimulation and Collapse Considered.—The Use of Opium always to be Condemned.—Coleridge
Defended.—Wretched State of the Opium Eater.—An Explanatory Remark
77
 
CHAPTER X.
The Delusions and Miseries of the First Stages of Opium Eating
82
 
CHAPTER XI.
Later Stages.—The Opium Appetite.—Circean Power of Opium.—As a Medicine.—Difference between Condition of
Victim in Primary and Secondary Stages
91
 
CHAPTER XII.
The Address of the Opium Eater.—How he Occupies his Time.—The Refuge of Solitude and Silence.—Indifference
to Society or Company.—Disposition, Predilections, and General Conduct
96
 
CHAPTER XIII.
On Energy and Ambition as Affected by the Opium Habit
98
 
CHAPTER XIV.
Opium versus Sleep.—Manner of Taking Opium.—Different Considerations Relating to the Habit.—A Prophetic Warning
105
 
CHAPTER XV.
Difficulties of Writing this Book.—An Attempt to Renounce Opium in the Later Stages of the Habit Described.—Coleridge
and De Quincey.—Animadversions upon De Quincey’s “Confessions”
115
 
CHAPTER XVI.
Conclusion
129
 
APPENDIX.
Note No. 1.—Coleridge and the Critics
131
""2.—Coleridge and Plagiarism
132
""3.—A Mare’s Nest
134
""4.—Second note on Coleridge and
 Plagiarism
136
""5.—On De Quincey’s Style of Writing
138
""6.—Third Note on Coleridge and
 Plagiarism
140
 
 

ПОЕДАНИЕ ОПИУМА.

 

ГЛАВА I.

Я вступаю в армию. — Взят в плен. — Страдания по дороге в Ричмонд и в самом Ричмонде. — Выезд из Ричмонда в Данвилл. — Наше пребывание в последнем месте. — Оспа. — Перевод в Андерсонвилл.

 

В 1861 году, здоровым и крепким шестнадцатилетним мальчиком, я завербовался в армию барабанщиком. Это была моя единственная возможность поступить на службу, так как я был слишком мал, чтобы меня приняли рядовым. Хотя я был всего лишь барабанщиком, я сражался с ружьем во всех битвах, в которых участвовал наш полк. Обычно так получалось, что во время боя у меня не было барабана, а поскольку я был слишком мал, чтобы выносить раненых, и чувствовал, что не выполняю свой долг перед страной, если не сослужу «государству какую-нибудь службу», я участвовал в битве при Стоун-Ривер и, справившись там сносно, когда приблизилась битва при Чикамоге, полковник нашего полка между делом сказал мне, что был бы рад видеть меня в строю; и я не подвел его. Он не приказывал мне; у него не было на это полномочий; в этом не было необходимости; я появился бы на месте и без его упоминания об этом, так как у меня было именно такое намерение. Так или иначе, я взял ружьё и снаряжение больного человека и маршировал со своей ротой. В первый день битвы — 19 сентября 1863 года — я попал в плен. Поскольку я не был ранен, меня вместе с примерно пятью тысячами других пленных доставили в Ричмонд, штат Виргиния, и заперли там в тюрьмах в зданиях табачных фабрик. По дороге в Ричмонд мы получали мало еды и изрядно настрадались. В Ричмонде наша пайка была настолько скудной, что за те два с половиной месяца, что мы там находились, мы донельзя ослабевали и страшно мучились. Несомненно, хотя голодная смерть тяжела в любое время, постепенное истощение сильнее донимает человека поначалу, чем тогда, когда он к нему уже несколько привык. Пожалуй, это вполне разумно: желудок и тело вначале сильнее, поэтому и муки яростнее и изнурительнее.

Пробыв в Ричмонде три недели, мы уже не могли встать на ноги, не подтягиваясь постепенно с помощью стены. Любая внезапная попытка встать обычно приводила к так называемому «темному головокружению» — жуткому, плавающему, ослепляющему ощущению в голове.

Голод — самое раздражающее и сводящее с ума из всех человеческих страданий, что мне известно по собственному горестному опыту. Он растягивает время сверх всяких расчетов и низводит человека до уровня простого дикого зверя. Он делает человека сверкающим яростью, свирепым зверем, и если бы не сопутствующие слабость и истощение, он лишил бы его на время любого инстинкта человечности. В конце концов человек приходит к выводу, что все, что нужно разумному существу в этой жизни для полного счастья, — это вдоволь поесть. Тот, кто не испытал этого на себе, не сможет понять жестокую томительность голода и вечную войну, бушующую в свирепых внутренностях, пытающихся сожрать и пожрать самих себя; это нескончаемое грызение, словно желудок населен голодными крысами. Кажется, что голод, если он длится долго, высасывает всю субстанцию из самой ткани человеческого желудка, делая его сухим, жестким и негодным к употреблению, а также настолько сжимает его в размерах, что он перестает выполнять функции желудка вообще. Короче говоря, постоянный голод, продолжающийся неразумное количество времени, напрочь губит желудок.

Хотя шел ноябрь, я продал свои ботинки за кусок хлеба, несмотря на то, что погода стояла такая холодная, что по утрам мне приходилось вставать задолго до рассвета и искать в доме место потеплее, если это удавалось. У нас не было печей; конфедераты не предоставляли никакого тепла, чтобы согреться, и до этого времени никто не выдавал ни одежды, ни одеял. Вскоре после этого, однако, — да благословят Провидение и добрые женщины Севера, — Санитарная комиссия Соединенных Штатов прислала каждому из нас по костюму и одеялу. Сразу после получения одежды нас перевели в Данвилл, штат Виргиния. Здесь мы оставались до следующей весны.

Все время пребывания в Данвилле мы изрядно страдали от холода и тесноты содержания. Среди нас также вспыхнула оспа и поразила очень многих, но в большинстве случаев в легкой форме. Заболевшие перенесли ее настолько тяжело, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, поскольку их организмы находились в столь истощенном состоянии, что болезни было нечем питаться. Опасаясь ее и чтобы предотвратить заражение, многие сделали прививки. Я — нет, и благодарю Провидение за то, что не сделал ее, поскольку знал людей, которые перенесли вакцинацию хуже, чем могли бы перенести саму оспу, пусть даже она и закончилась бы смертельным исходом; ибо в случаях с вакцинацией дело действительно закончилось смертью, причем после мучений, превосходивших все, что могло последовать от самой страшной болезни. В некоторых случаях вакцинный вирус оказался ядовитым. Я знал человека, у которого им до кости разъело левую руку, так что кость была видна, а образовавшаяся круглая полость была в окружности с обыкновенный апельсин. После месяцев мучительной боли этот человек умер. Но иногда вакцинация даже не предотвращала оспу. Человек, с которым автор делил нары, сделал прививку, и она «принялась», как принято считать, превосходно: на каждой руке развилась очень крупная корка. Тем не менее этот человек заболел оспой, причем в тяжелой форме, в то время как автор, если взглянуть на дело с другой стороны, хотя и не прививался около тринадцати лет и тем не менее подвергался воздействию болезни едва ли не всеми возможными способами, и спал с этим человеком, когда тот заболевал, и после того, как он вернулся из оспенной больницы с еще не до конца зажившими язвами, остался совершенно ею не затронут.

Я думал: раз уж мне суждено заболеть ею, значит, суждено, и на этом дело с концом; избежать ее я не видел никакой возможности; и я не знаю, не увеличила ли недавняя прививка, сделанная тогда, когда болезнь уже бушевала по всему зданию, опасность заражения, ввергнув кровь в лихорадку того же рода; тогда как если бы кровь оставили в покое, то, даже не перехватив болезнь, шансы заразиться ею по меньшей мере не возросли бы.

Мы покинули Данвилл в апреле 1864 года, пробыв в заключении около пяти месяцев. Хотя содержание было очень строгим, а наши свободы — весьма ограниченными, в целом Данвилл оказался лучшей из тюрем, где мне довелось побывать; пайки еды там были больше и полезнее, чем в любой другой тюрьме. Правда, в ведрах с гороховым супом кишели жуки, но это было отличительной особенностью этого аппетитного блюда во всех тюрьмах Юга. Мы привыкли пить суп вместе с жуками, не испытывая по этому поводу никаких угрызений щепетильности, и нашим единственным и искренним желанием было получить добавки. Не раз я выплевывал этих жуков изо рта, не испытывая в желудке никакого волнения вообще, кроме голода. Человек привыкает к такому образу жизни и теряет всякое чувство щепетильности в отношении еды. Единственный вопрос, который стоит учитывать, — это количество, тогда как качество является столь незначительным предметом, что о нем совершенно забывают.

Мы прибыли в Андерсонвилл, штат Джорджия, через пять дней после отъезда из Данвилла. Наше путешествие было крайне некомфортабельным: нас запихнули в товарные вагоны по семьдесят пять человек в каждый и не разрешали выходить за всю поездку больше одного раза. По пути мы один раз пересаживались в другой поезд, и это была единственная возможность размять ноги за всю поездку.

Теперь я прошу читателя позволить мне сделать небольшой перерыв, чтобы перевести дух и набраться сил и мужества для предстоящей задачи.

 
 

ГЛАВА II.

Вход в Андерсонвиллскую тюрьму. — Ужасные зрелища. — Узники Белл-Айленда. — Характер обращения в первые несколько месяцев. — Общее состояние дел в тот период. — Новые заключенные. — Начало жестокого обращения. — Запрет выходить за топливом и материалами для укрытия. — Уменьшение пайков. — Философия тюремной дисциплины южан. — Суровость климата и страшные страдания.

 

Андерсонвилл! Грозное слово! Страшное имя жестокости и патриотических могил, я стою парализованный перед твоими ужасными вратами! Ты — мрачный Левиафан Смерти! Мне становится тошно при приближении к тебе! Я чувствую, как бессилен рассказать твою ужасную историю, ты, чудовищный памятник Бесчеловечности в истории нации! Я ощущаю твои клыки, хотя все еще разглядываю твой отвратительный облик сквозь лабиринт прошедших лет! Я ношу на себе твои жала, и лишь могила скроет шрамы на изувеченном и разбитом теле, которое ты принес в жертву подобно дереву, лишенному плодов и листвы!

После того как комендант, печально известный капитан Вирц, распределил нас по отрядам и партиям по девяносто человек, нас ввели в тюрьму. Небеса! Какое зрелище предстало перед нашими взорами, когда мы шагнули в это огражденное пространство разрушения! Между частоколом и запретной линией лежала длинная череда трупов, что неизбежно оказалось одним из первых предметов, на которые упали наши глаза при входе в тюремные ворота.

Тони лежали почти голые в своих лохмотьях, одни лишь скелеты — одни кости и кожа людей, с запрокинутыми, безумно-мертвыми, остекленевшими лицами и широко открытыми глазами.

Это было поистине ужасное приветствие; оно поселило чувство растерянности в самых наших душах, и после этого глубокое чувство отчаяния, казалось, овладело нами. Мы наконец встретились со смертью лицом к лицу. Оглядевшись вокруг, мы увидели людей, товарищами которых были эти мертвецы. Все они выглядели одинаково, и мы не могли не заметить сходства между мертвыми и живыми. Эти люди были с Белл-Айленда — мятежной тюрьмы, не имеющей себе равных в истории мира по жестокости к человеческим существам. Я горячо благодарю Бога за то, что Ему было угодно избавить меня от заключения там. Эти бедные, несчастные люди, побывавшие там и опередившие нас в Андерсонвилле, были самыми жутко выглядящими живыми людьми, каких только видел человеческий глаз. Они были не чем иным, как кожей да костью. Живые скелеты. Совершенно черные от копоти. У них не было укрытия, и они коптили себя до черноты у своих костров из смолистой сосны. То недолгое время, что они прожили после нашего прибытия, они провели за готовкой еды и сидением в три погибели над своими костерками. Они умирали так быстро, что, прежде чем мы успели опомниться, в лагере не осталось ни единого человека. Все они созрели для удара серпа примерно в одно и то же время, и их Отец собрал их в Свою обильную жатву.

Из несчастий этих людей мы извлекли некоторое утешение, как бы странно это ни казалось. Став свидетелями ужасной смертности среди них, мы говорили: «О, это умирают только узники с Белл-Айленда».

Как только мы в некоторой степени оправились от угнетающего влияния, оказанного на нас осознанием ужасного состояния узников с Белл-Айленда, мы стали обнадеживать себя мыслью, что наша участь не будет похожа на их участь; что мы не были на Белл-Айленде и не испытали тех страшных страданий от воздействия непогоды и голода, которым они подвергались, а следовательно, смертность среди нас не может быть столь высокой, как среди них. Но мы рассчитывали на многое, не имея ни малейшего представления о том, какие возможности кроются в будущем. Правда, мы преуспели гораздо лучше людей с Белл-Айленда. Мы не подвергались столь сильному воздействию погоды и не страдали так сильно от недостаточного количества еды; мы смогли поддерживать себя в лучшем санитарном состоянии. По всем признакам мы были намного чище и жили лучше. Но, как я уже заметил, мы не имели ни малейшего понимания о возможностях будущего. У нас не было абсолютно никакого представления о монстре разрушения, который спал в наших организмах и вяло циркулировал в наших венах. Но это жуткое знание вскоре должно было открыться нам, и безошибочно. Цинга — болезнь настолько ужасная и страшная, что ее имя для человека в таком месте было лишь синонимом смерти — была суждена разразиться среди нас. Эта болезнь появилась через три месяца после нашего прибытия в Андерсонвилл. До того времени, ничего об этом не зная и ничего подобного не подозревая, мы наслаждались жизнью больше, чем в любое другое время с момента нашего пленения.

В течение первых нескольких месяцев нашего пребывания в Андерсонвилле конфедераты выдавали нам достаточное количество пищи для поддержания жизни. Мы также были сравнительно свободны и не стеснены, находились на открытом воздухе, имели пространство для прогулок и могли видеть тенистый лес. Это было большим облегчением и улучшением по сравнению с суровыми стенами. Мятежники также — поскольку они выдавали нам сырые пайки — позволяли нам добывать древесину для готовки и для обустройства укрытия. Так что в течение короткого времени — и это было действительно короткое время по сравнению с долгим сроком нашего заключения — мы были счастливее, чем за все наше предыдущее пленение. Но еще никто долго не был счастлив в мятежных тюрьмах, и период нашего блаженства длился недолго. Мало того, что люди умирали от цинги так же быстро, как весной тает снег, нас постигли и другие несчастья. Вернее, последние пришли в обличье южных варварств; но хотя они и были варварствами со стороны тех, кто их чинил, для янки-пленников они стали тяжелыми бедствиями. Казалось, как только открылись весенние кампании и в тюрьму хлынули толпы людей, словно вся северная армия была захвачена целиком, мятежные власти запретили выходить за дрова, так что те, кто попал туда после этой даты, уже не могли выйти за материалом для постройки укрытий. Отсюда казалось, что впоследствии старые и новые заключенные соревнуются в том, кто умрет быстрее: новые заключенные, не имея укрытия, умирали от воздействия стихии и других невзгод, а старые заключенные, имея укрытие, умирали от цинги.

Еще одним несчастьем для нас и варварством со стороны мятежников стало сокращение количества пищи по мере роста нашей численности. Результатом этого жестокого поступка стало, разумеется, общее ослабление всех заключенных, как старых, так и новых. Но для новых заключенных это, без сомнения, оказалось тяжелее всего. Их желудки не были сморщенными, высохшими и закаленными голодом, как у старых узников. Поскольку их желудки и организм в целом находились в лучшем состоянии, они ощущали потребность в еде острее, чем полубольные и пораженные цингой ветераны тюремного загона. Отсутствие укрытия также порождало у них большую потребность в еде. Последствия воздействия непогоды требовалось компенсировать. Цинга в организмах старых узников уже начала вызывать тошноту и снижать тягу к пище. Кроме того — и это добавляет еще одно варварство в бесконечный список, — хотя нам запрещали выходить за дрова для готовки, сырые пайки частично все же выдавались. Тюремные власти взялись выдавать приготовленные пайки и в основном делали это, но сырые пайки неизменно выдавались вместе с приготовленными. Например, мятежники пекли нам хлеб и готовили мясо, но горох всегда выдавали сырым. Поскольку человеку требовалась каждая крошка пищи, выделяемой мятежниками, это было тяжело. Но тяжелее всего пришлось новым заключенным. Мы, старожилы, прибывшие туда до запрета на выход за дрова, в некоторых случаях сделали запасы или построили свои укрытия возле пней, которые, когда наступил дровяной голод, пришлось пустить в расход вместе с корнями. Поскольку древесина была богата смолой, так как это была сосна, причем часто смолистая, небольшого количества хватало надолго.

Кроме того, нужда диктует свои правила, мы готовили в своих маленьких квартовых кружках, подкладывая по щепотке за раз. Мы также выстраивали стену из глины вокруг нашего маленького костра, чтобы сберечь и сконцентрировать тепло как можно сильнее. Но поскольку у новых заключенных не было дров и раздобыть их они не могли, они были вынуждены либо менять, если удавалось, свои сырые пайки на вареные, либо есть их такими, какими получали, — сырыми, что они довольно часто и делали. Причиной запрета на выход за дрова называлось то, что некоторые пленные пытались совершить побег, находясь снаружи. Это был типичный образец южной философии в отношении управления пленными янки. Наказывать всех за проступок нескольких, когда это было удобно, являлось неизменным правилом. Проступок! Будто природа, равно как и разум, не учит человека совершать побег из такого места, если это возможно. Это его право; и ожидается, что он попытается сделать это при первой же возможности в менее варварских странах. Для предотвращения этого назначаются охранники, и они имеют право пристрелить человека при попытке к бегству, если заметят его, а тот по приказу не сдастся; но люди, подобно птицам, рождаются свободными, и если при заключении в таких обстоятельствах представляется возможность бежать, то для человека естественно не только воспользоваться ею, но и является его долгом сделать это. Таков был обычный обычай мятежников — наказывать всех за проступок части. Обобрав пленных на поле боя подчас до рубахи и штанов, их отправляли в их «скотный загон», как они сами выражались, погибать от воздействия стихий и голода; их руки, ноги и все открытые части тела покрывались волдырями от палящего солнца, словно их зажаривали на огне; днем они изнывали от невыносимой жары, а по ночам промерзали от холода до мозга костей.

Те, кто не жил и не гостил на Юге, не имеют представления об особенностях тамошнего климата. На Севере летом стоит устойчивая теплая погода как днем, так и ночью, но на Юге дело обстоит иначе. Там дни стоят чрезвычайно жаркие, а ночи — необычайно прохладные. Я признаю, что это восхитительно, если у тебя есть крыша над головой и постельные принадлежности, но для человека, лежащего на голой земле, без какого-либо укрытия или покрытия и в скудной одежде, это колоссальное испытание. Вдобавок к этому во время нашего пребывания в Андерсонвилле двадцать один день подряд шли дожди, и новые заключенные, не имея укрытия, вынуждены были переносить это как придется.

Теперь, если читатель сможет представить себе сцену, которую я попытался описать, я буду удовлетворен. Если он сможет мысленным взором увидеть сотни истощенных, изможденных и полуголых людей, лежащих на голой земле огороженного поля (которое разделено на две части болотом, посередине которого течет небольшой ручей), причем наибольшее количество людей лежит вокруг болота и у края возвышенности; если он сможет увидеть этих бедняг утром после дождливой ночи, почти погребенных под песком и грязью, которые дождь смыл на них с холма, слишком истощенных и слабых, чтобы встать, — многих, кто уже никогда не встанет в этой жизни и испускает последний вздох; когда рядом нет ни души, чтобы дать им глотать или поговорить с ними, — я говорю, если читатель живо представит себе эту картину, он уловит слабое подобие той реальной действительности, какой она была. Те, кто все еще способен подняться и простоять на ногах достаточно долго, чтобы их сосчитали при выдаче пайков, делают это, когда приходит время, а затем снова ложатся под палящее солнце или, если могут, проводят день в тоскливых скитаниях по лагерю; единственным перерывом становится получение пайков. Получив их, они пожирают их с жадностью тигра. Постоянное пребывание под свирепыми лучами южного солнца обожгло их руки и ноги до крупных шрамов и волдырей. Покрытые песком и грязью с головы до ног, их бедные, иссохшие тела и кадапероподобные, наводящие ужас лица способны смягчить сердце Калигулы или Нерона; но ни жалости, ни помощи не приходит. День за днем им приходится жариться на солнце; ночь за ночью их изголодавшиеся тела должны дрожать от холода, в то время как безжалостный дождь своими непрекращающимися потоками вымывает из них последнюю искру жизни. Единственное избавление приходит в виде скорой и неизбежной смерти. Никто не может продержаться долго в таких условиях, и время, необходимое для убийства человека, было хорошо изучено и оказалось поразительно коротким. Человек никогда не был создан для того, чтобы день за днем и ночь за ночью подряд переносить три столь страшных испытания, как постепенное истощение, невыносимая жара и пронизывающий холод. Как же мне хочется, чтобы каждый мужчина и каждая женщина на Севере могли понять и прочувствовать умом и сердцем ужасное положение наших людей в Андерсонвилле — как в случае с оставшимися без укрытия новыми и пораженными цингой старыми заключенными.

«Оно могло бы избавить от многих ошибок
И глупых заблуждений».

Это могло бы смягчить их сердца к страданиям, которые они теперь видят вокруг себя.

 
 

ГЛАВА III.

Чикамогские люди. — Личный опыт и страдания. — Торговля. — Торговля в Андерсонвилле. — Плимутские люди. — Божий дар для «старожилов». — «Популярные цены».

 

Состояние старых заключенных в это время (скажем, в августе 1864 года, примерно через четыре месяца после нашего прибытия), с точки зрения смертности, было столь же ужасающим, как и положение новых. В то время как новые заключенные словно таяли под неотразимым натиском внешних факторов, смертельные внутренние недуги уносили старых с точно такой же скоростью.

Все в тюрьме получали одинаковые пайки; поэтому ни у кого не было достаточно еды, кто рассчитывал бы на пайки как на единственный источник существования. Так что мы все страдали, и страдали столько, сколько могли вытерпеть, и переносили мучения, которые, если не облегчить их, должны были закончиться верной смертью — и довольно скоро. Мы все чахли день ото дня. Хотя страдали все, положение одних было хуже, чем у других; тем не менее, поскольку конфедераты не выдавали достаточно еды для поддержания жизни, смерть через некоторое время неминуемо настигала всех нас, кто полностью зависел от своих пайков.

Богу известно, как тяжело нам всем было с нехваткой еды, бесконечной тоской времени и удручающей перспективой освобождения.

Но я должен вернуться к той категории заключенных, представителем которой был сам, — к «чикамогским людям»; и прежде чем рассказать о цинге, разразившейся среди нас, я хочу вкратце поведать о собственных чувствах и переживаниях.

Все, что я хочу сказать в этой связи, — это то, как голод, это постепенное истощение, повлиял на меня. Цинга, полагаю, разразилась в июле среди наших людей. В то время, и долгое время до этого, и на протяжении оставшегося срока моего заключения я был тощ и, хотя не очень силен, все же сильнее большинства своих товарищей — ведь, помнится, я был одним из тех счастливчиков, кому посчастливилось выжить, а не среди подавляющего большинства, ибо они сейчас на Юге, в своих могилах, — я переносил все это лучше большинства людей, на что мне соответственно указывали и о чем говорили; и однажды, когда цинга была в самом разгаре, я заболел и слег на день-другой, так что мои товарищи воскликнули: «Ага! —— свалился вместе со всеми нами!» И все же мои страдания в то время были столь сильны, что, если бы мы не покинули Андерсонвилл через несколько дней, как и случилось, я остался бы там навсегда. Хотя благодаря неусыпной активности, проявившейся как в физических упражнениях, так и в добывании одной-двух маленьких картофелин, я сдерживал цингу, я был настолько пропитан ею, что не мог коснуться пальцем босой ноги даже малейшей ветки без того, чтобы по всем костям моего тела не пробежал, образно говоря, электрический разряд самой мучительной боли.

Десять месяцев тюремной жизни, на протяжении почти всего времени которой продолжалась система медленного уморения голодом, до того истощили и иссушили мой желудок, что, хотя я по-прежнему голодал изо дня в день, грубый кукурузный хлеб, полусырой, казалось, всегда застревал в самом центре моего желудка и причинял мне непрекращающуюся тупую боль. Эта боль не утихала до моего окончательного освобождения и даже после него. Пережив все и вернувшись домой, я обнаружил, что мой желудок настолько сжался, что, хотя я неизменно испытывал голод как до еды, так и после нее, я мог съесть совсем немного, и это доставляло мне сильнейшие мучения. По сути, казалось, что я спас свою жизнь за счет собственного желудка.

Вернемся к тюрьме. Я непрерывно страдал и был настолько слаб, что значительную часть каждого дня проводил в неком полубессознательном состоянии — грезил, мои мысли свободно блуждали в пределах моего ментального кругозора, с парусами слишком малыми, чтобы подвергнуться опасности уплыть далеко в открытое море; но должен сказать, что в этом состоянии я провел самые счастливые часы моей тюремной жизни, так как воображение было моим величайшим другом и позволяло моей фантазии не раз освобождать узника. Поев утром, пока жара не стала слишком невыносимой, я отправлялся на прогулку ради разминки или чтобы попытаться выменять какую-нибудь картофелину. То же самое я делал и вечером после еды. Голое создание, каким я был! Все то лето моя одежда состояла из рубашки и кальсон! Должно быть, у меня была какая-то шляпа.

Я говорю о торговле; чтобы читатель понял, о чем речь, я поясню. Хотя всех заключенных обыскивали, некоторым посчастливилось пройти через это испытание и успешно сохранить спрятанные при себе ценности; их меняли охранникам на продовольствие, а именно: лук, картофель и т. д., приносили продукты внутрь тюрьмы, и уже там удачливый и предприимчивый янки выставлял их на продажу с огромной выценой.

Таким образом возникло несколько лавок. Условно освобожденные заключенные, выходившие днем на работу, возвращаясь ночью в лагерь, иногда контрабандой проносили продукты, с которыми поступали точно так же. Но торговля никогда не была особенно масштабной до захвата «плимутских людей»; тогда она достигла своего апогея. Плимутскими людьми их называли потому, что они были захвачены в Плимуте, штат Северная Каролина. Они составляли бригаду и только что получили свое жалованье за прошлые периоды и ветеранскую премию, и как раз собирались ехать домой в ветеранский отпуск, когда, увы, к несчастью, попали в плен. У этих людей были самые мягкие условия капитуляции среди всех пленных, захваченных в ходе недавней войны.

Им разрешили оставить всю свою одежду и деньги, и поэтому они вошли в тюрьму в гораздо более благоприятных условиях, чем заключенные в целом. «Нет худа без добра», и появление плимутских людей в загоне Андерсонвилла оказалось счастливым стечением обстоятельств для многих старых узников. Старожилы знали все торговые премудрости и вскоре завладели большей частью денег плимутских людей. Прибытие плимутских людей стало настоящим благословением для многих находившихся там раньше и фактически подняло настроение во всем лагере. Как я уже говорил, торговля тогда взлетела до самой высшей точки. Лавки можно было увидеть повсюду, а непрерывный поток толпы, бурлящий туда-сюда по двум главным артериям, представлял собой интересное и захватывающее зрелище. Другой особенностью торговой сферы было то, что особенно ярко проявлялось после выдачи пайков: люди, у которых не было денег, меняли кукурузную муку на хлеб, или горох на хлеб, или хлеб на мясо и т. д. в соответствии со своими меняющимися вкусами или потребностями. Этот шум в сочетании с криками лавочников, расхваливающих свои товары, создавал такой галдеж, что заглушал все остальное, и придавал лагерю вид весьма оживленного делового места. Продукты, впрочем, стоили очень дорого: обычные галеты продавались по двадцать пять центов (гринбэками) за штуку, а лук — от семидесяти пяти центов до доллара. Картофель размером с голубиное яйцо продавался по двадцать пять центов за штуку, а более крупный — соответственно дороже. Эта масштабная торговля была обречена на спад, а затем и на полный крах. Поскольку все продукты поступали извне, туда же должны были уходить и деньги, и как только запас денег исчерпался, торговля поневоле зачахла. Тогда остался лишь обмен одного вида пайков на другой.

Эта широкая торговля, возникшая благодаря деньгам плимутцев, сослужила нам хорошую службу, пока продолжалась. Хотя подавляющее большинство заключенных не извлекло из нее никакой пользы в виде увеличения количества еды, она тем не менее оживила лагерь для всех и стала существенным благословением для сотен — нет, пожалуй, ближе к истине будет сказать тысяч. Не один старый, иссушенный солнцем ветеран долгих лет заключения, который при иных обстоятельствах непременно умер бы от цинги, благодаря смекалке и махинациям раздобыл каким-то образом несколько долларов, которые, будучи разумно вложены в сырой картофель и употреблены в пищу, остановили дальнейшее развитие свирепого губителя и спасли его жизнь для друзей и семьи. Деньги были очень полезной вещью в Андерсонвилле. В тысячах случаев они могли бы купить жизнь.

 
 

ГЛАВА IV.

Свирепство цинги среди чикамогских заключенных. — Слишком долгое отсутствие фруктов и овощей. — Ужасы цинги. — Неминуемая смерть. — Чудовищная смертность. — Счастливое освобождение из Андерсонвилла. — Прибытие в Чарлстон, Южная Каролина. — Перевод во Флоренс, Южная Каролина. — Описание последней тюрьмы. — Самые скудные пайки из всех когда-либо выдававшихся. — Верная голодная смерть на этих пайках. — Попытки раздобыть еды; промыслительный успех. — Три дня без пайков. — Тюремщики — жестокие и бесчеловечные люди. — Страшные страдания зимой. — Беспрецедентная смертность. — Сырые пайки и недостаточное количество топлива. — Жизнь под землей. — Болотная лихорадка. — Заболевание лихорадкой. — Побег из Флоренс. — Уилмингтон. — Голдсборо. — Тяжелые времена больного человека. — Дурацкие игры с обменом пленных. — Обратно в Уилмингтон.

 

Теперь я попытаюсь описать свирепство цинги среди чикамогских пленных.

Должно быть, в июле 1864 года эта страшная болезнь дала о себе знать — я имею в виду среди людей, к которым принадлежал я сам (чикамогских людей); насколько раньше или позже она поразила другие категории заключенных, я сказать не могу. Наши люди, казалось, держались неплохо: у них были укрытия, да и пайки все еще оставались сносными. Но все это было лишь внешней показухой, в то время как изнутри все гнило. Мы слишком долго прожили без свежих овощей, кислот или каких-либо фруктов. Первые симптомы цинги появились во рту: десны почернели, опухли и начали разлагаться. Затем в быстром темпе пострадали нижние конечности: возле колен или на икрах ног проступили крупные темные пятна. Эти пятна постепенно увеличивались, становились все более болезненными и лишали способности двигаться, в то время как сухожилия под коленями сокращались настолько, что икры притягивались почти вплотную к бедрам. Пятна немного различались по цвету — точнее, по оттенкам, — но в целом имели один и тот же тяжелый, тусклый, мертвенно-черный вид, словно кровь свернулась под кожей в одном месте, а затем начала гнить. Обычно болезни требовалось несколько месяцев, чтобы пройти свой цикл: пятна увеличивались в размерах, весь организм сильно расстраивался, и жертва, давно лишенная способности передвигаться, беспомощно лежала на спине, спокойно ожидая, когда Господь избавит ее от страшных страданий, пока наконец болезнь не добиралась до кишечника и жизненно важных органов — тогда ее путы рвались, оковы со звоном падали с нее, и ее дух устремлялся в крылатый полет, озаренный внезапной радостью, в ту безъясельную обитель вечного мира. Сотни и сотни людей лежали навзничь в таком состоянии, причем их число уменьшалось день ото дня по мере того, как выносили очередную партию мертвецов. Никакой надежды для них по эту сторону долины — и они прекрасно это знали, и умирали как герои. Двадцать средних картофелин излечили бы любой случай цинги до того, как она поразила жизненно важные органы; но даже если бы хватило двух, раздобыть их было невозможно, поскольку мятежники их не выдавали, а у пленного не было денег — и вот он погружается в долгий вечный сон. Столько старых заключенных умерло от цинги, что почти некому было рассказать их историю. Барак за барараком пустели полностью, всех до единого уносил безжалостный бич. О, какая тяжелая вина лежит на тех, кто мог предотвратить это или хотя бы смягчить! Но конфедераты вполне могли полностью предотвратить цингу. У их собственных людей ее не было. Впрочем, моя цель — не выносить обвинения и не ворошить старые распри. Я лишь хочу описать свой тюремный опыт и рассказать о его последствиях. В Андерсонвилле похоронено двенадцать тысяч «янки»-заключенных. В августе 1864 года, когда там содержалось тридцать пять тысяч человек, смертность составляла в среднем сто человек в день. Целый день напролет выносили мертвецов, и каждое утро у южных ворот можно было видеть длинную шеренгу трупов, скопившихся за ночь.

Казалось, будто атмосфера лагеря пропитана запахом смерти. Вся территория тюрьмы была усеяна умирающими людьми — умирающими без стона и без оплакивающих их. Для меня поистине было счастьем то, что армия Шермана угрожала этому месту в сентябре 1864 года, когда, будучи уже на волоске от смерти и едва способный дойти до вокзала, я вместе с тысячами других был отправлен в другую часть Конфедерации. Из Андерсонвилла мы отправились в Чарлстон. Мы пробыли в Чарлстоне около месяца, за который я немного поправился благодаря незначительному изменению рациона. Из Чарлстона нас перевели во Флоренс, в том же штате Южная Каролина.

Во Флоренс построили тюрьму, отчасти похожую на частокол в Андерсонвилле, но меньших размеров. Она располагалась в глухой глуши, со всех сторон окруженной болотистым лесом. Когда нас ввели на эту территорию, ее вовсе не очистили от упавших деревьев и кустарника. Это оказалось нам очень на руку, так как приближалась зима. Мы прибыли туда примерно во второй половине октября. Укрытия, которые мы возвели, — а возможность построить укрытие была у всех, — хотя в целом и были прочнее, чем в Андерсонвилле, во многих случаях не казались мне особо здоровыми. Говоря прямо, я имею в виду прежде всего жизнь целиком под землей. Сводки лагерной статистики смертности склонялись к подтверждению этого мнения. Что до меня, то у меня все время было хорошее укрытие, а в период последней части нашего пребывания в тюрьме Флоренс я занимал один из лучших домов (лачуг) в ней. Пайки, выдаваемые в этой тюрьме, были одними из самых скудных из всех, когда-либо выдававшихся мятежниками пленным янки. Это была верная голодная смерть для любого, кто полностью зависел от своих пайков. Я не зависел, и по этой причине я жив, чтобы рассказать эту историю. Было бы слишком утомительно описывать теперь, как мне удавалось поступать иначе; достаточно сказать, что все способности моего разума были сосредоточены на том, как бы добыть больше еды, чем мне выдавали, и я добивался этого напряжением всех своих способностей — а также мускулов.

По прибытии во Флоренс я раздобыл немного батата, и он изгнал цингу из моего организма, дав мне новую отсрочку жизни; после этого моей единственной заботой стало добывание достаточного количества еды, поскольку я знал, что от этого зависит сохранение моей жизни. В Андерсонвилле благодаря активности, пользе одной-двух картофелин и, возможно, капле чего-то еще мне удавалось сдерживать цингу ровно настолько — и не более того, — чтобы выбраться оттуда живым; и тогда это казалось волей Божьего Провидения больше, чем чем-либо еще, ибо у меня было так мало помощи. Но, выбравшись оттуда, добравшись до Чарлстона, немного окрепнув там и прибыв во Флоренс, я оказался в условиях, позволивших мне снова обрести твердую почву под ногами. Я принялся за дело с твердым намерением попытаться прожить до тех пор, пока мятежники держат меня в своих оковах. Я знал, что должен добыть больше еды, чем они мне давали, иначе умру. Я был старым заключенным, очень тощим, сильно разбитым и надломленным, и нуждался во всей пище, которую только мог там раздобыть. Пинта муки не была достаточной для поддержания жизни человека, что наглядно доказывалось тем, что наши люди умирали с поразительной быстротой. Приближалась зима, и требовалось больше еды, а не меньше. Тюремные власти были жестоки и преследовали нас. Однажды в течение трех дней не выдавалось ни крошки пайка. По истечении этого срока из лагеря вынесли резко возросший процент мертвецов, — хотя позже я слышал, как бедняки, вынесшие это испытание, говорили, будто на третий день они чувствовали голод не так сильно, как в первый. Бедняги, причина была ясна: на третий день их желудки становились слишком слабыми, чтобы проявлять обычные симптомы голода.

Поэтому мои попытки выжить не были неуместными; напротив, если у меня и теплилась надежда на выживание, прилагаемые мной титанические усилия казались там почти насмешкой и печально несоответствовали цели.

По правде говоря, хотя я и не мог заставить себя смириться с мыслью о капитуляции и смерти, я все же чувствовал, что мое возвращение на Север живым — событие, которое «слишком хорошо, чтобы произойти». Насколько возможно, я отгонял эту мысль от себя.

Наконец наступила зима. Погода стояла холодная, и после особенно морозной ночи можно было зайти в «богадельни» каждой «тысячи» и найти там людей мертвыми в той же позе, в какой они завалились назад от своих скудных костров. В каждой «тысяче» имелась своя «богадельня». В них обитали несчастные, которые в тщетной надежде спасти свои жизни путем добывания большего количества пищи, совершения побега или того и другого принесли присягу на верность Южной Конфедерации и вступили в армию мятежников.

Конфедераты сочли эту меру и эксперимент по пополнению своей редеющей армии неудачными и вернули «подкрашенных янки» (как их называли) обратно в частокол. Лишившись своего прежнего места обитания, оказавшись изолированными и отчужденными от прежних товарищей, которые осудили их поступок и остались позади, будучи отвергнутыми и покинутыми всеми, они сбивались в эти «богадельни», созданные в пользу таких же, как они. В Чарлстоне и во Флоренс для удобства нас делили на секции по тысяче человек в каждой.

Хотя лагерь располагался посреди леса, нам не выделяли достаточно дров даже для приготовления пайков, не говоря уже о том, чтобы согреться. Дневной паек древесины был размером примерно с обычное полено для печи. Кроме того, мы находились в очень нездоровом месте, будучи окружены огромным болотом. Болото снабжало нас водой, которую мы пили и использовали для других нужд.

Болезнь, обычно именуемая «болотной лихорадкой», разразилась в лагере, поразив большинство из нас и во многих случаях оказавшись смертельной. Процент смертности здесь был намного выше, чем в Андерсонвилле. Мы находились в худших условиях и соответственно больше страдали и умирали. Хотя в отношении укрытий наше положение вроде бы улучшилось, этот фактор колоссально перевешивался и нивелировался нашим гораздо худшим положением во многих других отношениях. Чем дольше человек содержался в мятежных тюрьмах, тем слабее он становился, и казалось, что в это время — зимой 1864–1865 годов во Флоренс — мы достигли наивысшей точки и самого предела человеческой выносливости.

Зародыши болотной лихорадки сидели в каждом узнике Флоренс (и неминуемо должны были проявиться), являясь следствием и результатом выпитой нами воды и прочих общих для всех условий; и я верю, что почти без исключений ею переболел каждый человек — хотя некоторые не до того момента, как благополучно оказались по нашу сторону фронта. Что касается меня самого, то меня свалило вечером накануне той ночи, когда мы навсегда покинули тюрьму Флоренс. Мы внезапно тронулись в путь в феврале 1865 года. Нас выгоняли в ужасном темпе, так как мятежники сильно испугались слухов о приближении Шермана. Несмотря на то, что чувствовал я себя скверно и горел в лихорадке, я поплелся со всеми. Нас доставили к железной дороге и погрузили в товарные вагоны, причем мятежники утрамбовывали в каждый вагон как можно больше людей. Мы были так тесно зажаты, что едва могли сидеть или стоять; я же был настолько болен, что не мог делать ни того, ни другого, и был вынужден лечь на пол, рискуя быть затоптанным.

Из поездки в Уилмингтон, штат Северная Каролина, я почти ничего не помню, кроме нашего отправления. В Уилмингтоне, пролежав несколько часов на песке, я с посторонней помощью забрался в вагоны, и мы отправились в Голдсборо. В последнем месте мы сошли с поезда и прошли маршем некоторое расстояние за пределы города, к месту лагеря.

В ту ночь разразился сильный шторм, и дождь лил как из ведра. Мы лежали на земле, имея при себе лишь одно одеяло; и хотя я мучился лихорадкой, моя одежда промокла насквозь. О боже, вспоминать те времена почти невыносимо. Едва живой после долгих лишений, болезней и истощения, вызванного попытками в моем больном и ослабленном состоянии не отставать от товарищей, можно было подумать, что все это в довершение ко всему окончательно добьет и покончит со мной. На следующий день мы маршем вернулся в Голдсборо. Поскольку был уже вечер, и не было готово ни одного поезда, который отвезл бы нас дальше в Солсбери, куда, по их словам, мы направлялись, мы улеглись на отдых и сон.

«Укротитель забот, Сон, сын темной Ночи,
Брат Смерти, рожденный в безмолвной темноте,
Облегчи мои муки и верни свет;
Вернись с темным забвением моей заботы,
И пусть день будет достаточным сроком для оплакивания
Крушения моей опрометчивой юности;
Пусть бодрствующие глаза довольствуются оплакиванием своего презрения
Без терзаний ночной фальши.
Прекратите, сновидения, образы дневных желаний,
Моделировать страсти завтрашнего дня;
Пусть восходящее солнце никогда не докажет, что вы лжецы,
Добавляя горя, усугубляя мою скорбь;
Позвольте мне и дальше спать, тщетно обнимая облака,
И никогда не просыпаться, чтобы ощутить презрение дня».
Даниел.

Ночью нас разбудил громкий шум и гам, поднятый из-за известия о том, что состоялся обмен пруженниками, и что мы отправляемся прямо назад в Уилмингтон, чтобы нас передали нашим людям. В это нам едва верилось. Нас так часто обманывали, что мы почти не могли поверить этому донесению. Но поезда были подготовлены, нас посадили в них и действительно отправили в Уилмингтон. Прибыв в город долгожданного избавления и высадившись из вагонов, мы пролежали на ветру и солнце весь день на песке. Ближе к вечеру мы заметили сильное волнение среди конфедератов, и нас внезапно собрали, посадили в вагоны и снова отправили в Голдсборо; так и завершилось это фиаско с обменом.

 
 

ГЛАВА V.

Возвращение в Голдсборо.— Лихорадочный бред.— Слишком болен, чтобы ходить.— Оставлен позади.— Храни Бог дам Голдсборо.— Личный опыт.— Переговоры ради друга.— Импровизированный госпиталь.— Болен смертельно.— Полусознательное состояние.— Новая доброта со стороны дам Голдсборо.— Получил увольнительную (пароль).— Перешел в наши линии близ Уилмингтона.— В Уилмингтоне в руках «синемундирников».— Потерянный друг.— Все еще тяжело болен лихорадкой.— Решимость отправиться на Север.— Попытки уехать на Север.— На борту судна.— На всех парусах в Аннаполис!— Случаи во время плавания.— Аннаполис.— Выздоровление.— Проблемы с желудком.— Отправлен в Балтимор.— Отпущен домой в отпуск.

 

Добравшись до Голдсборо и сойдя с поезда, мы снова направились маршем в лагерь. На этот раз дойти до лагеря стоило мне невероятных усилий. Я ослеп от лихорадки и шатался из стороны в сторону, почти онемевший и лишенный чувств от затянувшихся страданий и напряжений во время болезни. Во время последнего пребывания в Уилмингтон и с тех пор я был слишком болен, чтобы сколько-нибудь заботиться о себе.

Однако я добрался до лагеря и оставался там до тех пор, пока меня не перевезли помимо моей воли. На следующее утро после прибытия в этот лагерь та партия пруженников, к которой я принадлежал, была переведена на другое место стоянки, на некотором расстоянии от прежнего. Я попытался пойти вместе со всеми, но не преуспел ни в чем, кроме дикого шатания из стороны в сторону, и то небольшое расстояние, что мне удалось пройти, меня заставили преодолеть, неся обратно.

За исключением некоторой заботы, проявленной к нашим больным Сестрами милосердия во время нашего пребывания в Чарлстоне, Голдсборо был первым местом на Юге, где южанки проявили хоть какое-то сочувствие к нашему плачевному состоянию. Здесь, когда мы прибыли в последний раз, дамы Голдсборо, несмотря на попытки охраны сдержать их, прорвались через оцепление и вошли в наш лагерь с корзинами провизии, которую они раздали больным и наиболее нуждающимся.

Когда меня, после моей тщетной попытки последовать за товарищами, принесли обратно в лагерь, меня вместе с другими больными погрузили на фургон и отвезли к большому кирпичному зданию неподалеку от Голдсборо. Здесь нас высадили и внесли внутрь. По дороге я выбрал себе в спутники мальчика примерно моих лет по имени Орландо. Я пообещал поделиться с ним своими одеялами, если он останется со мной и будет ухаживать за мной. Поскольку у него не было одеяла, а у меня их было два (одно мне оставил человек, совершивший побег в Мейконе, шт. Джорджия), Орландо с радостью принял мое предложение, и мы поселились вместе. Здесь я пролежал — точного количества дней не знаю, но несколько, — смертельно больной и каждую минуту ожидая смерти. Я был крайне истощен и слаб. Мой товарищ был крепче. Я заметил, что он молится, и, поскольку мне было трудно молиться так, как хотелось бы (хотя я и молился, испытывая непрерывное желание молиться), я спросил Орландо, не мог ли он помолиться за меня. Он так и сделал, и я делал для него все возможное в благодарность за это; отдавал ему большую часть того, что давали мне дамы (мы зависели исключительно от провизии, приносимой дамами Голдсборо), так как был настолько болен, что не хотел еды. В один прекрасный день я заметил в доме больше суеты, чем обычно. Вскоре после этого меня вместе с остальными отнесли к поездам и доставили по железной дороге к пристани пароходов, находившейся в нескольких милях от Уилмингтона; здесь нас посадили на судно и передали в руки людей в форме Соединенных Штатов. И тот миг, который я на протяжении всего своего пленения ожидал как самый счастливый в моей жизни, оказался одним из самых мрачных, какие мне довелось пережить!

В Уилмингтоне нас погрузили в санитарные машины и отвезли в импровизированные госпитале. Город был только что взят нашей армией, и наши власти не были к нам готовы. Но слава Богу, что мы вообще прибыли, пусть даже они и не были готовы. Я пролежал в кирпичном здании несколько дней, никого вокруг себя не узнавая. В своем слепом и безумном лихорадочном бреду я, кажется, отбился от Орландо. Время от времени я выползал к домам и просил молока, полагая, что оно принесет мне большую пользу. Я видел, что дела мои идут не лучшим образом, и не знал, как скоро могу умереть.

Однажды какой-то мужчина просунул голову в дверь и выкрикнул: «Всем, кто желает отправиться на Север, лучше собраться и идти к причалу, так как сегодня отходит судно». Эта новость пронзила меня, как электрический разряд. Я заметил главному фельдшеру, что отправляюсь. «Да, — сказал он, — у тебя просто цветущий вид для поездки на Север». В тот момент я был одним из самых тяжелых больных в этой палате. Полный решимости предпринять эту попытку во что бы то ни стало, я ответил, «что мне все равно, умереть ли по дороге на Север или здесь», и двинулся в путь. Я шатался по улицам, не зная направления к нужному мне месту. Слабый, больной и исхудавший почти до состояния скелета, я представлял собой жуткое зрелище. Я спотыкался на ходу, расспрашивая почти каждого встречного о дороге и порой забывая их советы уже через мгновение. Наконец я добрался до причала и рухнул там от усталости, сраженный опустошающим разочарованием: мне сказали, что сегодня ни одно судно не отходит. Вскоре я заметил неподалеку от себя знакомого солдата из кентуккийского полка. Он сказал мне, где остановился и что это недалеко от нашего текущего местонахождения. Я немедленно поднялся и направился туда. Мне было совершенно все равно, где остановиться; одно место подходило мне не хуже другого.

Я добрался до временного прибежища моего друга, и меня провели на второй этаж. Я пробыл там пару часов, после чего мне предоставили постоянное помещение этажом выше. Добравшись до отведенной мне комнаты и немного отдохнув, я почувствовал, как вши набросились на меня так, как не набрасывались уже много дней. Я приветствовал это как доброе предзнаменование — признак возвращения чувствительности. Я почувствовал, что мне становится немного лучше. Я принялся истреблять этих особенных паразитов со всей силой, какая у меня осталась. Не успел я долго пробыть за этим занятием, как в мою комнату просунул голову врач и заявил, что на Север идет судно и все способные могут ехать.

Я тут же приоделся как мог лучше и сказал врачу, что готов отправиться в путь. Он улыбнулся, глядя на меня, но, заметив мое огромное стремление уехать, позволил мне пуститься в плавание.

Добравшись до причала, я увидел там столько желающих уехать, что понял: кого-то неизбежно оставят позади, судно не сможет вместить всех нас. Зная повадки пруженников, я понимал, что при открытии трюмов парохода начнется всеобщая давка. Поэтому я встал как можно ближе к одному из люков, и когда он открылся и началась давка, толпа своей силой оторвала меня от земли и занесла на судно.

После нескольких дней туманной погоды (стоял март) мы прибыли в Аннаполис, шт. Мэриленд. Во время плавания я видел, что многие мои товарищи едят слишком много, и опасался последствий. Что до меня самого, я все еще был слишком болен, чтобы что-либо есть. Возможно, это было к лучшему для меня. Попади я в наши линии с волчьим голодом, я мог бы погубить себя перееданием, как несомненно сделали многие другие. В Аннаполисе меня на носилках перенесли с парохода в госпиталь, располагавшийся в одном из зданий Военно-морской школы. Я пробыл там пару недель, а затем вместе с другими был отправлен в Балтимор, поскольку достаточно окреп, чтобы перенести эту поездку.

Когда я начал поправляться в Аннаполисе, главной моей проблемой оказался желудок. Он словно сжался до размеров моего кулака, и все, что я ел, казалось, раздражало его; я буквально ощущал точный объем любого съеденного блюда, покоящегося в моем желудке. Всё, что попадало в желудок, казалось, весило как свинец и давило вниз с такой силой, что я непрерывно чувствовал себя несчастным и больным.

Мы пробыли в Балтиморе несколько дней, после чего нам вручили отпуска, оформленные еще в Аннаполисе, и мы отправились домой — перед отъездом из Аннаполиса нам выплатили жалование за два месяца и деньги в возмещение стоимости пайков.

 
 

ГЛАВА VI.

Дома.— Одни кости.— Живое подобие Лазаря.— Отступление на тему бессонницы.— Благонамеренный обман больничной сиделки.— Возвращение сна.— Улучшение здоровья.— Желудок — единственная проблема.— Проходит год.— Желудок болит сильнее.— Постоянная головная боль.— Сильное истощение.— Ужасные страдания.— Телесная агония истощает разум.— Невыносимые страдания.— Врачи и средства испробованы безрезультатно.— Последняя надежда и крайняя мера.— Улучшение.— Сомнения по поводу лечения.— Подозрении подтверждаются.— Нелестные замечания в адрес дипломированного врача.— Неприятные открытия и размышления.

 

Вернувшись домой и проведя инвентаризацию собственного тела, я обнаружил, что превратился в скелет. Язвы и шрамы вскоре покрыли меня с головы до ног. Нормальная жизнь вымывала из моего организма заразу, порожденную тюремным бытом. На моей коже проступило столько этой гадости, что я не могу не считать великим благом то, что она вышла именно таким образом; ведь если бы она задержалась во мне и дожидалась какого-то более медленного процесса, мне кажется, я бы наверняка умер. У меня также начал появляться нормальный ночной сон. Это такая черта моего опыта, о которой мне следовало упомянуть раньше. Я не помню, чтобы спал в Уилмингтоне, разве что когда мы только прибыли. Я совсем не мог спать во время поездки на Север, а когда мы добрались до Аннаполиса, то сказал лечащему врачу, что не спал уже месяц (так мне казалось), и попросил дать мне какое-нибудь лекарство, вызывающее сон. Он возразил, утверждая, что от усталости, а также из-за чистоты тела и одежды я теперь буду спать крепко. Но я не спал вовсе, и на следующий день едва не сошел с ума от нехватки столь необходимого сна и отдыха. Я сообщил об этом врачу, и он приказал приготовить для меня микстуру; в следующую ночь она погрузила меня в сладчайший сон, и на следующее утро я проснулся необыкновенно отдохнувшим. Следующая ночь снова прошла без сна, так как врач отказался что-либо мне прописывать. Однако на последующую ночь он все же выписал лекарство, и я насладился еще одним ночным бодрящим сном и восстанавливающим отдыхом.

С каким изяществом выражения и точностью наблюдения всеобщий Бард воплощает в словах небесные добродетели этого вечно обновляющегося источника жизни и здоровья:

«Невинный сон, Сон, что расплетенный узел забот связует, Смерть ежедневной жизни, омовение тяжкого труда, Бальзам для уязвленного ума, вторая трапеза великой природы, Главный питатель на жизненном пиру».

Пережив свое великое испытание, я проникся невыразимым восхищением перед особой прелестью, простой правдой и вдохновляющей красотой этой редкой жемчужины истинной поэзии.

Я видел, что врач считает лекарство вредным для меня, если принимать его каждую ночь, и по этой причине позволял мне получать его лишь через день.

Я чувствовал, что даже с учетом приема лекарства сон многократно перевесит все дурные последствия, которые могли бы от него возникнуть, и решил добыть его во что бы то ни стало.

У врача было заведено выписывать лекарства и оставлять рецепты у старшей сиделки каждой палаты, которая в определенное время отправлялась в аптеку и получала их. В случаях, когда одни и те же лекарства прописывались ежедневно, использовались те же самые склянки.

Я заметил, что склянка, которая использовалась для меня, осталась стоять после того, как врач в одно прекрасное утро выписал рецепты для нашей палаты, не дав мне ничего, и ушел; поэтому, когда подошел час идти за лекарством, я сообщил старшей сиделке, что доктор прописал мне мою микстуру в общем порядке, что я должен принимать ее каждую ночь и что он непременно должен достать ее для меня. Я ошеломил этого парня; он выглядел изумленным.

«Как же так, — сказал он, — я не слышал, чтобы он хоть что-то об этом говорил. Едва ли», и т. д.

«Нет, говорил; я сам слышал, — ответил я, — и хочу, чтобы ты непременно ее достал».

Уловка удалась, и одураченный сиделка приносил лекарство исправно каждый день, в результате чего я каждую ночь спал благодаря благотворному действию лекарства, и мое здоровье с того времени начало улучшаться; могу сказать, что я не заметил никаких вредных последствий или побочных эффектов этого средства.

Вернувшись домой, я рассказал матери о своей неспособности спать. В первую ночь по приезде домой я не спал, поскольку прибыл ночью и не мог достать лекарства; но на следующий день я поговорил с матерью об этом, как уже упоминалось, и она достала мне немного лекарства. Я принимал его недолгое время, после чего без всяких затруднений прекратил прием. Я понял, что оно мне больше не нужно.

После этого в течение некоторого времени моей главной и единственной проблемой оставался желудок. Хотя у меня был хороший аппетит, и я был так голоден мысленно, что не мог видеть, как со стола убирают еду, или смотреть, как выбрасывают хотя бы одну кость, не испытывая боли от утраты, я не мог съесть много: мой желудок казался настолько уменьшившимся, что вмещал лишь самую малость, а то, что я все же принимал, казалось, превращалось во мне в свинец или, скорее, в фунт десятипенковых гвоздей, решивших прорезать и пробить себе путь наружу. То есть пища не кисла; она переваривалась (медленно и мучительно), но по какой-то причине причиняла мне постоянную боль. Постепенно я смог есть больше; немного набрал в весе и выглядел здоровым, но желудок тем не менее болел у меня все время.

Я не обратился за пенсией в разумные сроки после возвращения домой, потому что мать считала меня молодым и думала, что я быстро восстановлю здоровье.

Увы! Ни одно предсказание не опровергалось столь явно и ни одна надежда не терпела такого краха. В течение года я мучился желудком, сохраняя при этом удивительно крепкие силы. Спустя год или около того меня стала донимать постоянная головная боль: примерно в 9 часов утра начиналась мигрень и продолжалась весь день. С момента моего освобождения из южных тюрем (и на самом деле задолго до него) и вплоть до появления ежедневных головных болей я время от времени страдала от них. Теперь же головная боль превратилась в одно из самых страшных проклятий. С этого момента и на протяжении еще года или более я катился по наклонной плоскости. Мой желудок болел намного сильнее, чем прежде, а головные боли усиливались пропорционально состоянию желудка. Мое тело было сильно истощено; я страдал ужасно, мучительно. Из-за опустошений, производимых в моем физическом организме постоянными головными болями и ужасными муками в желудке, мой разум ослабел. В крайнем отчаянии я воззвал к Богу и спросил Его, за что Он так карает меня! Мои страдания были столь невыносимы и непрерывны, что на моем лице запечатлелся живой образ агонии. Моя мать — благослови ее Господь! — которая не могла постичь необычайности переносимых мной мук и воображала, будто меня тревожат какие-то душевные проблемы, в испуге умоляла меня не выглядеть столь страдальчески, говоря, что окружающие замечают устрашающее выражение моего лица.

Читатель помнит, что все это время я зарабатывал на жизнь службой клерка. Я испробовал разных врачей и средства безрезультатно. Ничто, казалось, не помогало мне, и я бросил попытки. Наконец врач в том городке, где я жил, к которому я питавший лишь слабое доверие и который последние полгода добивался моего согласия на лечение у него, уговорил меня довериться его профессиональной заботе. Никто другой мне не помог, хуже ему было не сделать, а какую-то пользу он принести мог. Если вскоре ничего не изменится, я умру, а при худшем исходе я мог умереть и под его лечением. К тому же мне требовалось сиюминутное избавление от тягостной боли. Я испытывал ежедневные муки и пытки, обладая слабым, иссушенным телом и конституцией, чья способность сопротивляться под натиском упорных и повторяющихся ударов наконец сломилась; мой разум был сильно поврежден, а дух погрузился в черную полночь отчаяния.

«Сейчас не время цепляться за средства и методы; пусть исцелит меня тот, кто может, или позвольте мне умереть, если суждено», — думал я. Тем не менее, переступая порог кабинета этого врача, я твердо наказал ему не давать мне никаких опиатов или морфия, поскольку я испытывал ужас перед подобными вещами.

Я заметил, что он собирается применить в моем случае новое для местной практики того времени средство, а именно — подкожный шприц. «О, не бойтесь, — ответил он, поднимая склянку с прозрачной и бесцветной жидкостью; — это не опиум и не морфий; это одна из самых простых и безвредных вещей на свете; но это секрет, и в городе о нем никто не знает, кроме меня». Успокоенный этим заверением, я позволил ему сделать мне укол в руку. Первая доза оказалась слишком большой и чуть не убила меня или не испугала до смерти, и я решил больше к нему не обращаться. И я бы остался верен своему решению, если бы примерно через две недели он не окликнул меня в гостинице и не спросил, почему я не появляюсь; когда же я назвал причину, он принялся умолять меня вернуться, уверяя, что, как только он установит для меня правильную дозу, он непременно меня вылечит. Богу на небесах известно, как сильно я хотел вылечиться — и разумным путем. Тогда я возобновил инъекции и предоставил ему полную свободу делать для меня все возможное.

Одновременно с инъекциями, хотя и не по назначению этого врача, но с его одобрения, я начал принимать карбонат железа.

Этот препарат железа был прописан другим врачом одной из моих сестер, страдавшей от невралгии, и дал хорошие результаты; поэтому я подумал, что он, вероятно, окажет благотворное действие при моих головных болях и общем истощенном состоянии организма. Я делал около одной-двух инъекций в неделю; иногда, пожалуй, мог сделать на одну-две больше. Количество варьировалось в зависимости от частоты или редкости более сильных головных болей. Я ходил не каждый день. Головная боль мучила меня ежедневно, но я соглашался на укол только тогда, когда она проявлялась сильнее обычного. Железо я принимал три раза в день после еды. Я так подробно останавливаюсь на железе потому, что оно сыграло значительную роль в оценке результатов лечения этого врача, которую я подвел в определенный момент. Я продолжал курс инъекций, делая примерно такое же их количество в течение пары месяцев, после чего обнаружил, что иду на поправку и нахожусь в гораздо более крепком и здоровом состоянии, чем за многие долгие дни или даже годы.

Я действительно чувствовал себя лучше, но заметил одну особенность своего состояния, которая меня не радовала. У меня, не питавшего к своему врачу слепого доверия, зародились подозрения. Но если мои подозрения подтвердятся, рассуждал я, то значительное улучшение здоровья оправдало мое лечение, и я пока не вижу никакой угрозы. Позволю себе понаблюдать еще немного, пока здоровье окончательно не окрепнет, а затем брошу этого доктора и его лечение. Я заметил, что прием лекарств вошел в нечто вроде привычки, и настал момент, когда я стал беспокойным, лишенным сил и неспособным сделать что-либо толковое до тех пор, пока мне не сделают укол.

Не будь этого, все раскрылось бы с самого начала, и ужасных последствий удалось бы избежать; но в данном случае любые подозрения относительно действия лекарства — то есть его немедленного эффекта или влияния — были предвосхищены в моем сознании тем фактом, что еще до начала лечения я читал о существовании других препаратов с похожим действием; однако, когда я заметил недвусмысленные признаки формирующейся привычки, меня это встревожило.

Мои опасения подтвердились некоторое время спустя, когда я неожиданно застал врача за приготовлением раствора и тем самым разоблачил его. Я воскликнул: «Ага, доктор, вы пичкали меня морфием». «Да, — ответил он, — немного; но главную часть составлял cannabis indicus» (индийская конопля). Не знаю, давал ли он мне хоть крупицу cannabis indicus, так как знаю, что некоторое время спустя и с тех пор он уже не скрывал тот факт, что вводит мне чистейший сульфат морфия. Врач вскоре понял, что связался с непосильной ношей — увидел, что у меня развилась привычка; он устал от моих регулярных требований сделать подкожную инъекцию и попытался от меня отделаться. Дав ему четко понять всю степень его вины в этом деле, мы расстались.

Зная теперь, что я попросту пристрастившийся к опиуму человек, я покупал морфий самостоятельно в аптеках и принимал его внутрь вместо подкожных инъекций. Так я, подобно печально известной мухе, был завлечен в гостиную коварного паука и разделил примерно ту же печальную участь. Меня подвел невежда, который околачивался возле меня полгода, добиваясь права лечить меня; который приносил мне лекарство, а я швырял его за письменный стол и никогда не пробовал; который говорил мне, что «проникся ко мне симпатией»; который использовал все доступные ему уговоры, чтобы затащить меня в свой кабинет под профессиональную опеку лишь с той целью, чтобы колоть мне чистый морфий с помощью шприца! — в то время как я, прекрасно одураченный и обманутый, приписывал его лечению все заслуги железа, которое я принимал и которое действительно укрепляло мое подорванное здоровье.

Его лечение в сочетании с железом пошло мне на пользу: морфий унимал боль, а железо укрепляло силы; одно могло не сработать без другого. Без опиума я мог бы умереть; но этот факт не оправдывает заблуждающегося и преступившего клятву шарлатана от обвинения во врачебной ошибке. Он поступил со мной так же, как поступал с другими прежде и, несомненно, поступал со многими после, и будет продолжать в том же духе, пока Божественный Суд не призовет его к ответу и не скроет его отвратительное лицо с глаз человеческих. Я вскоре осознал, что исчерпал всю пользу, которую можно было извлечь из лечения, и что дальнейшее его продолжение принесет лишь вред. Поэтому я попытался отказаться от морфия, но обнаружил, что попал в пасть чудовища, более страшного, чем Лернейская гидра, чью многоликую природу человек не способен познать, пока не станет слишком поздно для спасения.

Я обнаружил, что способность бороться с великими препятствиями в этой жизни и преодолевать их — способность, которая всегда служила мне опорой в прежних трудностях и на которую я полагался теперь, — была самым первым качеством, уничтоженным врагом, а именно волей. Итак, я оказался пристрастившимся к опиуму человеком. Внешние последствия и пагубные свойства препарата вскоре дали о себе знать: что мне было делать? Бросить его, скажет кто-нибудь; но тот, кто хорошо знаком с опиумной зависимостью, никогда не произнесет столь суровых и бессердечных слов. Подобный ответ, думается мне, выдал бы больше мудрости и человечности: «Ваш случай почти безнадежен; я не могу дать вам никаких утешительных прогнозов; делайте всё возможное, чтобы вырваться из того плачевного положения, в коем вы оказались; и да поможет вам Бог, ибо боюсь, что вам понадобится иная помощь, помимо вашей собственной».

«Что же тогда? Что остается? Попробуй покаяться: чего оно не может? Но что способно оно сделать, когда человек не в силах раскаяться? О, жалкое состояние!»

 
 

ГЛАВА VII.

Война начинается.— Борьба за отказ от опиума.— Физические явления, наблюдаемые при попытках бросить наркотик.— Трудно отречься от демона.— Я терплю полный крах.— Некоторые разногласия с Де Квинси касательно воздействия опиума.— Предварительное прозрение в ужасы опиума.

 

Стоит ли утомлять читателя историей моих неоднократных попыток и неудач — вот в чем вопрос; ибо читателю следует твердо верить, что я честно и истово пытался сбросить свои оковы.

И все же зачем снова шаг за шагом проходить этот скорбный путь паломничества; читатель уже читал о подобных переживаниях, так зачем докучать ему моими? Просто потому, что в жизни каждого человека есть определенные отличия друг от друга; кроме того, хотя я приложил немало усилий, чтобы обстоятельно ознакомиться с нашей опиумной литературой, если я могу ее так назвать, должен признать, что она находится в крайне деморализующем состоянии. То есть она приносит читателю в отношении опиума больше вреда, чем пользы — и намного больше. Я знаю это по собственному опыту, и это одна из побудительных причин написания данной автобиографии.

Я мог бы вновь и вновь испытывать терпение читателя, пересказывая свои частые попытки сбросить проклятое иго, но ограничусь кратким упоминанием тех из них, которые могут принести пользу общественности, и особенно тем, кто находится в опасности из-за опиума, но еще не зашел за грань спасения. Первую по-настоящему серьезную попытку я предпринял примерно через год после начала моего злосчастного медицинского лечения, которое привело к закреплению этой привычки.

Желая получить как можно более квалифицированную консультацию для этого предприятия, я обратился за информацией и советом к старому врачу, который сам был пристрастившимся к опиуму. Одним из последствий, сопровождавших предыдущие попытки, была диарея и общее расстройство всех желудочных функций. Я не знал, почему так происходит и обязательно ли это сопровождает все случаи.

Врач дал мне массу полезных сведений, которые, воспринимаемые просто как лучшее понимание моего состояния, значительно взбодрили и утешили меня. Касательно диареи он сказал, что она неизбежно следует за отказом; что прекращение приема опиума открывает все секреции, и диарея является закономерным следствием. В то время я принимал не так много морфия. Количество было настолько малым, что врач практически высмеял мысль о том, что у меня вообще есть зависимость. Впрочем, я знал лучше него. Он сказал, что давать что-либо для остановки диареи едва ли необходимо, по сути, это почти бесполезно, и если она не становится слишком тяжелой, лучше предоставить ей идти своим чередом; когда она прекратится сама собой, я замечу, что мне стало лучше. Тем не менее он дал мне с собой несколько порошков, которыми мне так и не довелось воспользоваться.

Я бросил резко и сразу. В первый день я чувствовал себя скверно и сонно, на меня накатила такая волна раскаяния и меланхоличных мыслей и наблюдалась такая полная потеря самоконтроля, что я мог бы проплакать весь день напролет — до того раздавленным и убитым я себя ощущал. Второй день походил на первый, за исключением того, что теперь началась диарея. На третий день в некоторых отношениях мне стало комфортнее, сонливость и вялость прошли; я также обрел чуть больший контроль над своими чувствами, хотя все еще оставался болезненно чувствительным, грустным, надломленным духом и готов был разрыдаться от любого слова. Диарея бушевала с устрашающей силой; но это меня мало заботило — она вымывала наружу мое мучение, и именно этого я и желал. Мой желудок и кишечник находились в расстроенном, бурлящем, водянистом состоянии, пищеварительные процессы были настолько нарушены, что желудок перестал быть желудком и ощущался просто как бездонная труба, проходящая меня насквозь. Я описываю эти явления столь подробно сейчас не потому, что не замечал их во время прошлых попыток, а потому, что еще не описывал читателю никаких других попыток. По ходу этого повествования я намерен описать действие морфия в самом начале, в период формирования привычки и вплоть до времени, о котором пишу сейчас, а также его действие годы спустя, а кроме того — те явления и страдания, которые наблюдались при попытках отказаться от его приема в более поздние годы.

Опытный читатель поймет по описанным мной сопутствующим проявлениям, что в рассматриваемый период я еще не увяз в этом деле слишком глубоко.

В течение дня мой желудок (возвращаясь к обсуждаемому предмету) обычно ощущался как прямая и бездонная труба, но стоило мне попытаться поесть или попить, как казалось, что внутри него зарождается вулкан; и при каждом мысли о еде его крутящееся, бурлящее содержимое грозило извержением и выплескиванием. Вся съеденная пища казалась совершенно пресной и безвкусной и падала мертвым грузом на самое дно кишечника. Область «вокруг» подложечной области находилась в состоянии коммунистического мятежа и бунта. Ничто в это время не переваривалось, а если и переваривалось, то крайне несовершенно. Ничто не задерживалось во мне достаточно долго, чтобы пройти полный процесс пищеварения. Голода я не испытывал. Прием пищи в точности напоминал принятие слабительного, только с гораздо более быстрым действием. Я испытывал постоянные приливы жара и холода (преобладали жаркие приливы) и непрерывно потел, поскольку все секреции были распахнуты настежь. На третий день моя кожа казалась туго натянутой, а по ночам у меня болели конечности — главным образом ноги ниже колен. Я ничего не мог делать, да ничего и не делал, кроме как стоял с бессмысленным выражением лица; слишком лишенный нервов и сил, чтобы пытаться заниматься умственным трудом.

Мой голос звучал глухо и слабо, а временами становился почти невнятным. После пятого дня мои угрызения совести, меланхоличные мысли и чувства в некоторой степени уступили место более жизнерадостным. Я продолжал держаться десять дней, не притрагиваясь к морфию или чему-либо подобному. К тому времени моя диарея прекратилась, а желудок в области подложечной области казался стянутым так туго, будто его завязали узлом. У меня появился некоторый аппетит к еде, хотя и слабый, а пищеварение оставалось плохим. Всё по-прежнему казалось мне совершенно безвкусным. Я испытывал непреодолимую жажду чего-то такого, что казалось абсолютно необходимым для правильного устройства моего желудка — а также, добавлю, и моего счастья, ибо в этом заключается вся правда.

Тяга к морфию, которую во время страданий я был способен контролировать, стала гораздо острее после того, как я преодолел десятидневный рубеж, а мои боли и физические невзгоды как бы утихли. Эту закономерность я всегда отмечал в своем случае: пока я испытывал сильную боль или страдания, у меня хватало сил сопротивляться тяге и следовать своим намерениям вопреки пагубной привычке, но стоило боли или напряжению отступить, как моя воля рушилась и я оказывался бессилен. Однако в данном конкретном случае, пока мой желудок находился в расстроенном состоянии, тяга была не столь сильна, как тогда, когда я вернулся к более естественному состоянию — тогда она возвращалась с непреодолимой силой. Я верю, что тяга уничтожает волю так же твердо, как верю в существование Бога.

Я принял небольшую дозу морфия, полагая, что смогу таким образом унять неистовые позывы аппетита и впредь избавиться от него. Шла избирательная кампания; я служил клерком в государственном учреждении; мой наниматель выказывал преданность партии, которая дала ему место, и я был вынужден оставаться в офисе и работать. Я страдал втайне, мой работодатель ничего не знал о моем рабстве, а работать с бушующим внутри проклятым аппетитом я не мог.

Связь между мозгом и желудком нагляднейшим образом демонстрируется болезнью опиумной зависимости; аппетит питается мозгом в той же мере, что и желудком. Я не мог работать; я ничего не мог делать, кроме как смотреть перед собой бессмысленным и одурманенным взглядом; а будучи вынужден работать, я принял небольшую дозу, думая, что это успокоит врага и принесет мне мир, а в дальнейшем я, пожалуй, смогу как-нибудь справиться с этим. Жестокая иллюзия! Моя несчастная судьба распорядилась иначе, и специфические эффекты опиума можно постичь лишь через горький опыт. Я пал ниц, как и прежде, с той лишь разницей, что надежд у меня стало меньше.

О, те меланхоличные годы, что пролегли между тем временем и нынешним! Без надежды на темном и бескрайнем море, уносимый все дальше и дальше от берега! О, юношеские устремления, потерпевшие крушение и навсегда канувшие в этой всепоглощающей пучине! — те унижения, разочарования и стыд, что выступают на этом черном океане отчаяния и, подобно огромным и уродливым выродкам деформации, насмехаются надо мной в сновидениях и издеваются в часы бодрствования! Ибо я воспеваю лишь «боли» опиума; его «радости» мне еще предстоит увидеть. Ибо нельзя назвать радостью то, что сопровождается печалью, и стимуляцию не сочтут благом, за которым следуют реакция и крах.

Де Квинси утверждает, что никогда не испытывал упадка сил и депрессии, следующих за употреблением опиума. Первая принятая мной доза, хотя и вознесла меня стимуляцией до небес, в то же время вызвала тошноту и оставила в таком разбитом состоянии, что для полного восстановления потребовалось двадцать четыре часа. Я согласен с тем, что, когда чувствительность человека притупляется и грубеет от долгого употребления опиума, когда весь пыл выгорает и препарат больше не стимулирует или его стимуляция едва заметна, — тогда действительно сильной реакции не наблюдается. Но какой потребитель опиума, приняв накануне большую дозу наркотика, когда-либо просыпался поутру, не чувствуя себя неизъяснимо несчастным? Как вы назовете это, если не реакцией?

«Бывало время, стыли мои чувства При крике ночном; и волосы на теле От жуткой повести вздымались и шевелились, Как если б жизнь в них теплилась».

И я сам не мог войти в неосвещенную комнату после наступления темноты без острейшего чувства животного страха. В определенный период не проходило и ночи, чтобы она не приносила с собой самые мучительные и жуткие предчувствия смерти до наступления утра. Справедливости ради должен отметить, что в то время я принимал немного хинина, чтобы сбить лихорадку, которая постоянно меня атаковала, и что я снова пользовался морфием с помощью подкожного шприца (меня подбил на этот способ другой человек, применявший его точно так же, — и я обнаружил, что это гораздо вреднее, чем принимать его перорально); тем не менее, это все равно была опиумная зависимость, и именно она вызывала лихорадку, делая необходимым хинин.

Никакой язык или перо не смогут описать — мое перо отшатывается от этой попытки, а воображение постороннего человека, не испытавшего этого на себе, едва ли сочтет это возможным, — ту глубину ужаса, в которую была погружена моя жизнь в то время; те дни унижений и мук, ночи ужаса и агонии, сквозь которые я влачил свое жалкое существо. Но я забегаю вперед, предвосхищая другие и будущие части этого повествования. Я намерен по мере изложения раскрыть эффекты опиума начиная с первой дозы и зарождения привычки вплоть до ее конечных и окончательных последствий, а также описать попытку отказаться от его употребления на этом последнем этапе.

И все же я счел правильным даже на этом этапе дать понять читателю, что опиумная зависимость от начала и до конца не порождает ничего, кроме страданий, — причем таких, в которых нет никакой надежды в этом мире. Это я намерен подробно доказать по ходу дальнейшего рассказа.

 
 

ГЛАВА VIII.

Жизнь Де Квинси, а не его сочинения служит лучшим доказательством влияния опиума на него.— Неодобрение его манеры освещения темы в «Исповеди».— С первого до последнего дня опиум приносит лишь несчастье.— Разъяснение разницы между действием наркотика при подкожном введении и иными способами.— Описание различных эффектов опиума: стимулирующего и наркотического.— Воздействие моей первой дозы в начале привыкания.— Замечания Де Квинси о его первой дозе.— Мои собственные замечания о первой дозе.— Разница между опиумом и спиртным.— За стимуляцией следует упадок сил.— Меланхолия с самого начала.— Нервозность и расстройство умственных способностей.— Бессонница.— Подробное описание различных и специфических воздействий наркотика.— Давление на мозг от чрезмерного употребления опиума.— Боль в подложечной области.— Затруднение работы мозга.

 

Жизнь Де Квинси, судя по его постоянным и беспечным, а потому искренним высказываниям о своем жалком состоянии, которые он делал окружающим при жизни, показывает влияние опиума на него гораздо правдивее, чем его сочинения. Его экстравагантное восхваление опиума и почти безумно-веселая, живая манера обращения со столь сардонически торжественной темой, каковой являются последствия употребления опиума — пусть даже под парадоксальным заголовком «Радости опиума», — показывают этого человека нравственно испорченным и совершенно безразличным к влиянию своих трудов. Результатом опиумной зависимости — вначале, в конце и всегда — становится безысходное несчастье.

Я начал принимать опиум посредством введения его через подкожный шприц, как читателю уже известно. Эффект при таком способе несколько отличается от того, который следует за обычным приемом. Можно сказать, что он более приятен, эфирен и менее груб. Раньше у меня не было возможности принимать морфий обычным путем. Я пробовал его для облегчения приступа сильных головных болей, и он вызвал у меня столь мучительную боль в желудке, что я забросил его как бесполезное средство и больше не пробовал. При подкожной инъекции он, казалось, не соприкасался напрямую с чувствительной частью моего желудка; поэтому никаких препятствий для такого способа у меня не возникало.

Хотя действие морфия при подкожном введении более чистое и, пожалуй, более сильное на данный момент, его сила исчерпывается гораздо быстрее, чем при обычном приеме. Эффект дозы морфия — то есть ее немедленное и бодрящее действие или влияние — часто может длиться очень недолго и редко превышает три-четыре часа, однако окончательный и наркотический эффект не покидает организм в течение двадцати четырех часов. Это свойство морфия, на которое можно положиться. Заявляя, что бодрящее действие может длиться три или четыре часа, я имею в виду, что так бывает на ранних стадиях зависимости. Разумеется, всё, о чем я говорю прямо сейчас, относится к начальным этапам. Но начнем со второй дозы, поскольку первая оказалась слишком большой и чуть меня не разорвала.

Вторая доза случайно оказалась нужного объема и возымела законное действие. Поскольку я ни капли не сомневаюсь, что страдал не меньше и был столь же чувствителен, я мог бы (хотя и не стану) предаться пространным рассуждениям вслед за мистером Де Квинси: «О небеса! какое потрясение! какой переворот в сокровенных глубинах внутреннего духа! какое откровение мира внутри меня! То, что мои боли исчезли, казалось мне теперь сущим пустяком; этот негативный эффект потонул в неизмеримости позитивных воздействий, открывшихся передо мной, — в бездне божественного наслаждения, столь внезапно явленной миру. Вот он, панацея от всех человеческих бед; вот он, секрет счастья, о коем веками спорили философы, открытый в одно мгновение; теперь счастье можно было купить за грош и носить в кармане жилета; карманные экстазы можно было раздобыть закупоренными в пивной бутылке, а душевное спокойствие доставлялось почтовой каретой галлонами. Но если я буду рассуждать в подобном ключе, читатель подумает, что я смеюсь; а я могу уверить его, что тот, кто имеет дело с опиумом, долго не смеется; даже его радости носят суровый и торжественный оттенок; и в своем самом счастливом состоянии потребитель опиума не может предстать в образе Л’Аллегро; даже тогда он говорит и мыслит так, как подобает Иль Пенсеросо. И тем не менее за мной водится весьма предосудительная манера порой шутить посреди собственного несчастья; и я боюсь, что, если меня не сдержат более сильные чувства, я предамся этой непристойной привычке даже в данных анналах страданий или наслаждений. Читатель должен сделать некоторую скидку на мою немощную натуру в этом отношении; и при небольшом попустительстве подобного рода я постараюсь быть столь же серьезным, если не сонным, сколь подобает столь антиртутной и ложно прослывшей сонной теме, каковой на самом деле является опиум». Я скажу и признаю, однако, что эта моя вторая доза сильно меня стимулировала; я удалился из кабинета врача в крайне сентиментальном состоянии самодовольства и самоуверенности, с полусформировавшимся чувством, что мир нанес мне обиду; но что мне особенно все равно; и что оставшуюся часть жизни я вполне комфортно могу прожить в одиночестве и без него. Опиум не опьяняет подобно спиртному, даже в начале его употребления; он не лишает разума или рассудка, но под его влиянием человек становится более оптимистичным и полным надежд.

На следующий день после приема этой первой дозы (как я могу ее назвать, хотя на деле она была второй) я был физически расслаблен, а умственно истощен, и при малейшем движении в сторону от полного покоя у меня возникала нечто вроде нервной головной болью. Я был неспособен ни к какой работе; сокрушительная, мучительная головная боль и помутнение рассудка, которым мог противостоять лишь расшатанный и истощенный нервной системой организм, следовали быстро и сокрушительно за малейшим усилием. Я оказался в плачевном положении и мог бы воскликнуть словами нашего вечно любимого поэта:

«Я устал от солнца И желаю, чтоб мировой порядок ныне разрушился».

На собственном опыте я постоянно убеждался, что каждой стимуляции соответствовал соразмерный упадок сил. Я признаю, что наркотик действительно стимулировал меня, и весьма сильно, но этому всегда сопутствовало болезненное состояние, а общая направленность стимуляции сводилась к наведению меланхолии, а не к здоровой бодрости духа. Эта меланхолия казалась расслаблением, к которому разум и чувства могли порой прислониться и получить удовольствие, но появление смертного и нарушителя спокойствия на сцене повергало человека в плачевное состояние раздражительности и растерянности. Стимуляция очень быстро порождала нервозность, а расстройство интеллектуальных сил стало одним из первых и худших последствий и опустошений, испытанных на себе.

После того как я приучился принимать препарат ежедневно, у меня часто выдавались бессонные ночи, причем мозг бодрствовал и работал без передышки всю ночь напролет. Начав прием, я уже не мог прекратить его по своему желанию, хотя был тогда лишь новичком в искусстве употребления опиума. Впрочем, я не уверен также, принеси я его тогда в любое время дня, не оказался ли бы результат тем же, поскольку я все еще оставался крайне восприимчив к его действию, которое в своем разрушительном влиянии на нервную систему растягивалось на все двадцать четыре часа.

Спустя время, когда мое тело огрубело и притупилось от опиума и, следовательно, стало менее восприимчиво к его стимулирующему влиянию, я мог — и делал это — так регулировать прием препарата, чтобы гарантировать себе сон ночью и наилучшее пищеварение из возможных в тех обстоятельствах во время еды. Но что касается сна, на первых этапах я не мог добиться этого: действие было слишком мощным и продолжалось слишком долго.

Читатель должен помнить, что действие опиума всегда длится двадцать четыре часа; однако его более возвышенное, утонченное и стимулирующее влияние существует лишь несколько часов, после чего оно переходит в усыпляющий эффект, который распространяется на оставшееся время. На поздних стадиях пристрастия к опиуму стимулирующее влияние, если оно вообще присутствует, длится всего несколько минут. То есть я имею в виду приятное ощущение и оживление духа; порой или постоянно может возникать едва заметная стимуляция, наступающая вскоре после приема дозы опиума, но это эффект, совершенно отличный от приятного ощущения, хотя он может существовать вместе с ним или следовать за ним в течение короткого времени. Это я могу назвать стимуляцией без ощущения. Тело человека может быть настолько притуплено опиумом, что оно уже не способно порождать ощущения, но может вызывать легкую стимуляцию в течение короткого времени. Человек может осознать это по усилению возможностей мозговых способностей и временному устранению преград, давящих на мозг и от которых бедный опиоман страдает столь часто. «Страдает?» Днями напролет моя голова чувствовала себя так, будто ее стянул железный шлем, который постепенно сжимался все сильнее и сильнее, пока в буквальном смысле не готов был раздавить мне череп. Добавьте к этому тяготы, столь часто испытываемые в области подложечной области (подложечной ямки), которые, быть может, в один момент сильнее, чем в другой, но которые неизменно подрывают работу мозга на текущий момент и порой почти полностью лишают человека способности пользоваться разумом, — и от человека в умственном отношении остается поистине очень мало. И все же все эти страдания он должен вынести, и даже больше; но о них — в надлежащем месте, ибо теперь мы должны вернуться к предмету, которым занимаемся непосредственно, — к первому этапу пристрастия к опиуму, от которого я прошу прощения у читателя за излишнее отступление.

 
 

ГЛАВА IX.

Де Квинси против Кольриджа. — Стимуляция и коллапс в рассмотрении. — Употребление опиума всегда должно быть осуждено. — Защита Кольриджа. — Плачевное состояние опиомана. — Пояснительное замечание.

 

Де Квинси обвиняет Кольриджа в том, что многие из своих лучших вещей тот написал под стимуляцией опиума. Возможно, так оно и есть; он вряд ли мог вообще что-либо написать, не находясь под каким-либо воздействием опиума, учитывая, что принимал его ежедневно; но если это относилось к позднему периоду пристрастия к опиуму (а у меня есть основания полагать, что так оно и было), то крошечной долей приятных ощущений и стимуляции он вполне мог воспользоваться, поскольку в иное время его состояние должно было столь сильно мешать ему писать вообще с какой-либо целью. Если же это относилось к начальным этапам, и он продолжал писать после того, как стимуляция и приятные ощущения угасали, его труды должны были выглядеть крайне зигзагообразно: внезапно переходя от вершин наслаждения к пучинам страдания — падая с верхнего круга стимуляции и восторга в самую глубь уныния и бессилия. Ибо моим неизменным опытом на первых этапах было то, что за каждое приобретение в интеллектуальной силе от стимуляции я расплачивался соразмерным ущербом или изъяном в виде последовавшего умственного бессилия и изнеможения. Реакция, которая неизменно следовала за долгой нагрузкой стимуляции на мозг, оставляла меня совершенно сломленным и умственно истощенным. Ввысь к вершинам и вниз в пучины — таков был распорядок. Парить в небесах или изнывать в Стиксе. Подобно Сизифу, катящему на крутую гору свой камень наказания, который едва достигает вершины, как тут же скатывается обратно на дно, и так до бесконечности.

На более поздних стадиях опиомана нельзя винить в том, что он пользуется теми крохами приятных ощущений, которые дарует ему его непента. Получаемое им наслаждение длится лишь мгновение и не идет ни в какое сравнение с удовольствием, получаемым здоровым и крепким человеком от самого простого процесса письма. И что касается силы, приобретенной благодаря стимуляции, читатель должен помнить, что опиум сокрушает, терзает и изнашивает организм по ходу дела, и вся польза, которую он мог извлечь из стимуляции, уже став пристрастившимся, не способна поднять его способности до того уровня, какими они были бы естественным путем, если бы он никогда не прикасался к опиуму.

Де Квинси отзывается о Кольридже так, будто тот осуждал опиум и отказывался признавать принесенную им пользу, в то время как истина заключается в том, что он не приносит никакой пользы. Он дает, но он и отнимает, и высшая точка, до которой может дойти стимуляция, не способна поднять способности человека на тот уровень, с которого они рухнули на поздних и укоренившихся стадиях пристрастия. Следовательно, человек может справедливо и во все времена осуждать употребление опиума, даже когда он пользуется его лучшими проявлениями. Проигравшим во всех случаях оказывается он сам, а вовсе не опиум. Я хочу доказать следующее: когда человек уже стал заядлым опиоманом, все удовольствие, которое он может извлечь из опиума, не сравнится с наслаждением, получаемым здоровым человеком от одних лишь жизненных сил; и вся интеллектуальная мощь, добываемая с помощью стимуляции, никогда не приблизится к той, что принадлежала бы ему свободно в естественном состоянии. Оттого обвинять Кольриджа в неблагодарности по отношению к опиуму — ибо сводится дело примерно к этому — чистой воды чушь. Он погубил его как поэта, искалечил во всем и сделал его жизнь несчастной. Он делал всё возможное в тех обстоятельствах — продолжая рассуждение. Если бы он писал во все времена, не считаясь со своим состоянием, то на первых этапах разрушения, следующие за стимуляцией, так подорвали бы его разум, что тот далеко отстал бы от его природных способностей; а если бы он писал от начала стимуляции и сквозь всю реакцию до конца, его произведения вышли бы вещами поистине однобокими. Или же если бы он на продвинутых стадиях отказался от короткого и единственного периода интеллектуального умиротворения, даруемого опиумом, и писал бы только в том несчастном состоянии, которое преобладает обычно, его творения по необходимости должны были бы оказаться еще более мрачными и слабыми, чем они есть. Ему приходилось извлекать максимум из своего плачевного положения и ловить возможности по мере их появления. Писать во все времена и в любом состоянии было невозможно, и потому он не оправдал ожиданий многих. Да, и кто винил его за нехватку энергии? О, невежественные люди! Когда опиоман, сам окруженный теми же обстоятельствами и находящийся в том же состоянии, что и Кольридж, размышляет над результатами его трудов, они кажутся почти чудом. И поверьте мне, дорогой читатель, они — едва ли не единственный мой источник надежды и утешения в этом моем опальном и омраченном состоянии. В жизни, но не живой; человек, но неспособный к счастью и радостям человека. Ничего, кроме тьмы и уныния, не выпало на мою долю. Навеки отрезанный, безвозвратно отрезанный почти от любого социального наслаждения. Если мне и достается крупица радости, она очень слаба и туманна; смутна, как пелена, отделяющая меня от мира, от тех, кто в нем живет, и от всего, что наслаждается этой жизнью. Мой удел — горькое уныние и отчаяние; мой разум — «мрачная пещера Стикса», порождающая «чудовищные образы, крики и нечестивые видения». Но кажется особой прерогативой тех, кто столь счастлив, что избежал этого земного проклятия, высмеивать и обвинять бедного жертву за недостаток энергии и сил — быть может, жертву преступления кого-то другого, — и ничего, кроме суровых взглядов и осуждения, не получает он от ближнего своего; он, от которого даже лик Создателя, кажется, почти отвернулся, пока он совершает свое утомительное паломничество сквозь хаос неизъяснимого горя к скоро забытой могиле.

«Здесь покоится тот, кто променял каждый человеческий дар на употребление опиума» — таков вердикт жизни, в которой было больше страданий и усилий, пожалуй, чем обнаружится в жизни одного человека из десяти тысяч.

Ибо, да будет известно, всё, что совершается опиоманом, делается в кровавом поту и с грузом Атланта, тяготящим дух.

Но читатель должен меня простить. Я, по-видимому, естественным образом тяготею к результатам поздних стадий, к которым применимо многое из того, что я только что написал, — особенно там, где я говорю о праве человека осуждать опиум «всегда, даже пользуясь его лучшими проявлениями». Прежде чем опиум нанес человеку вред, в самом начале пагубной привычки, если он умышленно использует препарат как средство доставить себе удовольствие и придать блеск уму, когда требования привычки не делают прием опиума необходимым, он заслуживает порицания; но пусть он долго продолжает эту практику, и он с горечью обнаружит, что вся ментальная сила, которую может дать ему стимуляция опиума, не сравнится с силой его природных способностей, не отягощенных этой привычкой.

 
 

ГЛАВА X.

Заблуждения и страдания начальных этапов пристрастия к опиуму.

 

От первого злополучного потакания себе «до того, кто умер сегодня», регулярное употребление опиума сопровождается мраком, унынием и несчастьем.

Жертва принимает свою первую дозу и чувствует себя возвышенной, безмятежной, уверенной. Ее интеллектуальные способности настроены столь послушно, что стоит лишь позвать — и они повинуются; царят порядок и дисциплина. Груз забот, тяготы жизни, его боли и страдания, а также «пренебрежение, что терпит от недостойных кроткий труд», — всё это сброшено с его плеч, подобно тому как солнце сгоняет облака тумана с реки, и успокаивающий душу мир в богатом сиянии улыбается его душе. Лучи заливают всё вокруг, тучи рассеиваются, и всё светло, как в полдень.

Но это затишье — лишь предвестник бури. Нервы, эта система тончайшего механизма в человеке, подверглись вмешательству и поруганию. Произошло неестественное напряжение; гармония натяжения была нарушена и расстроена, и теперь вместо дисциплины и невозмутимости жестокий беспорядок и смятение правят бал, за которыми следуют коллапс и полнейшее истощение.

Вышесказанное — главная ось, вокруг которой вращаются все последующие «мелкие последствия». Они появляются и исчезают на своей орбите согласно законам природы и опиума. Одно присутствует сегодня, другое — завтра, либо каждое по очереди являет себя в разное время в течение дня, или же все они наваливаются разом, как следствие, следующее за причиной. Возможно, невозможно припомнить все эти «небольшие приложения» и «мелкие последствия», которые соучаствуют в создании «бурного краха» и составляют его, но среди них мрак и меланхолия занимают передовые позиции: меланхолия — под влиянием опиума, а мрачность и упадок духа — в противном случае. Тошнотворное, мертвящее ощущение в области сердца; самообличительное чувство совершения какого-то проступка — виновности перед Богом; груз страха и трепета неизменно пребывают с жертвой на первых этапах и угнетают ее, — но особенно тогда, когда действие препарата начинает угасать. В разгар стимуляции эти чувства в значительной степени заглушаются более мощным и возбуждающим влиянием самого препарата, который их и порождает; однако этот период составляет лишь краткий отрезок в общем существовании опиомана.

Убыванию действия опиума сопутствует сильная нервозность, и человек испытывает глубокое душевное растерзание и смятение. Наступает всеобщая дрожь. Ненадежность интеллекта или способностей из-за американских горок стимуляции и ее антитезы — коллапса: результата того, что мозг словно вырывают с корнем, и сопутствующих этому истощения и слабости.

Человека часто взвешивают и находят легким, призывают, а его ума нет дома. Сильный стыд и унижение сопутствуют этому последствию, поскольку человек в таком обессиленном, лишенном нервов состоянии болезненно чувствителен. Опиум узурпирует функцию нервов и сам становится нервами для жертвы. Без него он — корабль без парусов, машина без пара, расшатанная, развинченная, лишенная суставов и силы. По мере того как действие опиума сходит на нет, в сердце оседает глубокое чувство мрака, какое могло бы возникнуть после внезапного и неожиданного известия о погребальном звоне по дорогому другу. В этом состоянии порой самые болезненные, исполненные раскаяния и отчаяния мысли налетают, как стервятники на падаль. Человек существует либо в тошнотворном, неестественном возбуждении, либо в мрачном оцепенении и застое всех способностей. Одно состояние сменяет другое в торжественной череде до тех пор, пока продолжается пагубная привычка, что обычно длится до тех пор, пока жертва не перешагнет границы этого «дышащего мира» и врата смерти не захлопнутся и навек не запрутся за ней; или пока он не превратится в крепкого, закаленного и иссохшего опиомана, когда препарат уже теряет способность стимулировать его.

Если бы кто-то мог приобщиться к привычке принимать опиум, будучи в полной мере предупрежденным о его разнообразных эффектах и последствиях, он мог бы избежать изрядной доли неудобств и страданий, обычно выпадающих на долю новичка.

В моем собственном случае, ничего не ведая об особых вторичных эффектах опиума на физический организм, я платил за свое невежество непрекращающимися расстройствами и муками в желудке и кишечнике. Незнание того, когда и как принимать его с наибольшей пользой, постоянно повергало меня в приступы несварения, потери аппетита и диареи, а также запоров и болей в подложечной области. Я принимал морфий от головной боли, и если перерыв «в такого рода» средствах затягивался сверх определенного времени, результатом становились диарея и общее расстройство всего пищеварительного аппарата. Тогда я не наблюдал за собой столь пристально, как научился делать это позже, иначе я заметил бы стечение обстоятельств, вызывавших это расстройство. Принимай я морфий через надлежащие интервалы, этого бы не произошло; но я не осознавал данного факта и не познакомился с ним до тех пор, пока месяцы спустя не проконсультировался с врачом накануне попытки отказаться от привычки. Слишком долгие промежутки между дозами ввергали меня в это болезненное состояние; дополнительные страдания и неудобства возникали из-за приема препарата в неподходящее время суток и на неверном расстоянии от приемов пищи. Что касается дозы, мне нечего сказать. Насколько лучше или хуже я мог бы себя чувствовать, принимая другое количество в качестве дозы, я не могу вообразить. Я могу говорить лишь о том, что в конечном итоге заметил и усвоил на основе многократно вспаханного, засеянного и заново убранного опыта. Слишком долгие интервалы между дозами вызывали потерю аппетита, расстраивали желудок и препятствовали пищеварению; а прием препарата в ненадлежащее время дня и на неправильном расстоянии от еды крепил мой стул и причинял боль в подложечной области.

Эта боль в подложечной области ужасно сказывалась на нервной системе и делала разум почти немощным и бессильным на все время ее продолжительности. Точно так же прием лекарства в неподходящее время порой застревал во мне пищей при ее прохождении через кишечник. Это было одной из мощнейших причин мучений, выпавших на долю моего несчастного существования. Моя пища нередко задерживалась в нижних отделах кишечника, где, казалось, намеревалась остаться со мной навсегда, режа меня словно остроугольный камень, приводя едва ли не в исступление от нервного страдания и почти полностью лишая меня разума на время приступа. Это было настоящее адское колесо пыток, и порой они длились сутками. Во время этих приступов я мало что мог делать, а то немногое делал скверно, не имея никакой власти над своей нервной системой. Обычно они оставляли меня расслабленным и истощенным. Затянутая череда подобных приступов настолько подорвала мой разум, что после этого потребовалось немало времени на восстановление. Эти приступы ближе всего приближались к воплощению земных мучительных адских казней — полных, ничем не смягченных и не сокращенных — из всего, что мне доводилось претерпеть.

Когда я стимулировал себя морфием, введенным с помощью подкожного шприца, то если я не продолжал читать, сосредоточив ум, я быстро скатывался в состояние душевного расстройства. Потеря ночного сна подступает примерно с этого момента. Эта кара за попрание законов природы посредством употребления опиума начала терзать меня после того, как я бросил колоться подкожно и перешел на ежедневный прием препарата через рот.[3] Любой, кто сильно пострадал от ужасов бессонницы — неспособности спать по ночам, — сможет понять и оценить мое состояние в то время.

Потеря сна и беспрестанные физические расстройства из-за моего незнания вторичных эффектов опиума, а также вследствие таких его проявлений, которых никакое предвидение не могло предотвратить, держали меня в состоянии ума, граничащем с состоянием Флегия в древней мифологии, наказанного тем, что над его головой висел огромный камень, постоянно грозивший сорваться и раздавить его. Я страшился наступления каждого нового дня, не зная, какие муки и неприятности он приготовил для меня.

Я забыл упомянуть к слову то, что, пожалуй, является слишком уж избитой истиной, чтобы вообще на нее ссылаться: а именно, что в том, что касается нервов и духа человека, чем дальше он находится от дозы опиума, тем лучше он себя в этом отношении чувствует, какое бы неудобство он ни испытывал в других вещах. Я имею в виду, что чем больший промежуток времени он позволяет себе выдержать между дозами, тем бодрее и менее дрожащим он будет себя ощущать. В прострации, наступающей после ослабления стимуляции, человек поистине и воистину несчастен во всех отношениях и падает в самые глубины отчаяния и мрака. Период, о котором я говорю теперь, наступает тогда, когда природа вновь поднимается из мрачных царств «Кербера и чернейшей полуночи» и кое-как оправилась от пагубных и распинающих эффектов опиума; по сути, когда действие препарата на время покидает организм. Природа начинает заявлять о себе и полностью восстановила бы свою привычную бодрость и дух, если бы проклятый наркотиком несчастный вновь не возобновил дьявольское проклятие. Диарея и прочие неудобства и расстройства в желудке и кишечнике, которые теперь накатывают, являются лишь результатом попытки природы извергнуть из себя отвратительного демона, отравляющего и уничтожающего саму ее жизнь. И как раз здесь видно, какое страшное нарушение законов природы представляет собой регулярное употребление опиума. Его действие я могу сравнить разве что с сильным человеком, сбивающим с ног слабого всякий раз, как тот поднимается; или с трепещущим на волнах штормового моря матросом, которого едва выбросит на берег волнами, как его тут же снова утягивают жестокие воды, повторяя этот процесс до тех пор, пока, слабый и изнуренный, он не испускает дух в безжалостной стихии; или с мифологическим преданием о Титии, который за дерзость оскорбить Диану был брошен в Тартар: где,

«Два коршуна злых, алча пищу стремглав,
Кричат над злодеем, в кровь жертву порвав;
Бессмертную печень терзают без счетов,
Рождая пирушку для вечных пиров».

Его ненависть к законам здоровья неистребима и равна лишь его мощи и легкости разрушения; его жестокой, упорной и безжалостной войне против человеческого организма и его вечному антагонизму и уничтожению человеческого счастья.

 
 

ГЛАВА XI.

Поздние стадии. — Тяга к опиуму. — Цирцеева сила опиума. — Как лекарство. — Разница между состоянием жертвы на первичной и вторичной стадиях.

 

Я не врач и не силен в физиологии, а потому не могу вдаваться в ученый анализ тяги к опиуму. Я также не читал никаких книг на этот счет. Мне ничего не ведомо об этом предмете, кроме результатов собственных наблюдений или опыта. Но понимаю я или нет, почему это верно или то так, в одном факте я убежден абсолютно: именно в этой тяге кроется порабощающая сила опиума. Влияние опиума на поздних стадиях не обладало бы для пристрастившегося такой привлекательностью, чтобы он не мог легко от него отказаться; однако вступает в дело тяга и заставляет его чувствовать, что опиум необходим ему как само существование, и на этом всякое сопротивление заканчивается. Здесь обитают цирцеевы чары опиума. Если человек привыкает к большим дозам, точнее говоря, к большому количеству препарата в сутки, уговорить разум принимать меньше становится практически невозможно из-за страха рассыпаться на куски, обратиться в ничто и т. п. В таком состоянии кажется, что само существование станет невыносимым, если пойти на уменьшение дозы. Разум охватывает жуткий страх быть низвергнутым в бездну тьмы и отчаяния. И потому опиоман продолжает неуклонно наращивать дозу вплоть до своей конечной гибели.

Опиум как лекарство — великое и мощное средство, не имеющее замены, хотя его сложное действие и далеко идущие последствия столь же слабо поняты широкими кругами медицинского сообщества, сколь и простым народом. Его сокровеннейшие тайны и отдаленные последствия еще только предстоит открыть и развить медицинской науке.

Когда истинная природа опиума станет общеизвестной (а под словом «природа» я подразумеваю все возможности добра и зла, заключенные в медицинских свойствах препарата), бедного страдальца от его ужасов возьмут за руку и выкажут ему сочувствие ближние, вместо того чтобы изгонять его из общества и относиться к нему с презрением и осуждением, как это происходит сейчас.

Разница между состоянием жертвы на первичном этапе в сравнении с вторичным или запущенным заключается в следующем: само собой разумеется, судя по описанному мной действию опиума, что чем дольше человеческий организм подвергается причиняемым им страданиям, тем хуже человек выглядит, чувствует себя и является на самом деле. Но если взять того же человека из запущенной стадии и сравнить с ним же на первом этапе, между этими двумя живыми свидетельствами мощи опиума обнаружится достаточно различий, чтобы заинтересовать исследователя и вознаградить его за труд, необходимый для проведения такого сравнения. На первых этапах опиум чинит свои разрушения в человеческом организме путем экспансии и взрыва; на последующих стадиях он вершит свое дело через сжатие и компрессию; изнуренная жертва шатается под тяжким грузом.

На первых этапах у него бывают периоды проблескового наслаждения; на поздних их нет вовсе; он настолько притуплен опиумом, что неспособен ни на какое наслаждение. Временное освобождение от физической боли или страдания лишь ярче оттеняет его плачевное положение. Он видит и чувствует, что несчастен; не может пребывать в лучшей форме; и все же его чувства настолько невосприимчивы ко всякому глубокому переживанию, что он не в силах предаться роскоши плача — утешению слез. Его сердце «сохло» и умерло «как летняя пыль». Та же оцепенелость и омертвение изолируют его от радостей общения с ближними. Он утратил всякую способность или возможность наслаждаться. Он также потерял всякий интерес к вещам, которыми обычно наслаждается человечество. Он лишился всякой способности интересоваться ими. Мир для него — «бесплодный мыс», «гнусное и ядовитое скопление паров». «Человек не радует его».

В довершение к общей притупленности чувств, состоянию заживо погребенного, жертва ежедневно испытывает мучения, а порой и агонию из-за ненормального состояния желудка и кишечника, порожденного опиумом. Желудок сух и тверд — мертв, как и весь остальной физический человек. Малейшее отклонение в дозировке все расстраивает и влечет за собой ужасное несварение. Причем неважно, в какую сторону происходит отклонение — в сторону уменьшения или увеличения; каждая таит в себе свою особую кару за нарушение закона. При недостатке лекарства аппетит еще может оставаться (а может и нет), но пищеварения нет. При избытке аппетит может быть слабым, но пищеварения нет. В любом случае аппетит может отсутствовать вовсе. Отнять определенное количество — значит гарантированно расстроить желудок как в отношении аппетита, так и пищеварения. Добавить определенное количество — значит настолько притупить желудок, чтобы подавить любой аппетит, вкус к пище и ее переваривание. В первом случае — при недостатке — сказывается нехватка сил в желудке; во втором — при избытке — орган уже пресыщен опиумом и никакой пищи не желает.

В периоды чрезмерного употребления (то есть в расчете на день, а не на дозу), которые часто обрушиваются на опиомана и которые, как я уже говорил, почти невозможно прервать, бедный несчастный проводит время «в тяжких истомах» — молчаливый, пассивный, мертвый днем; по ночам лишенный естественного сна; поднимаясь по утрам в суицидальном состоянии духа, он живет «нелюбимым, одиноким существом»; сознавая себя несчастным, но страшась новых бед от уменьшения дозы; пока наконец истощенная природа, болезнь и сопутствующее ей отвращение к опиуму и срыв его действия не приносят ему облегчения. О Боже! О Боже! поверьте мне, читатель, это не химера: я ежедневно терплю невыразимые муки, и в иные дни мое wretched (жалкое) состояние становится почти невыносимым.

Неспособность принимать умеренное количество — это, конечно, одно из величайших несчастий в привычке потребления опиума. Джереми Тейлор говорит, что у возрожденного человека порой случается так, что «ветхий человек» настолько привыкает подчиняться, что, подобно гаваонитам, готов выполнять низшие обязанности ради простой привилегии оставаться в земле. Не так обстоит дело с опиумным демоном; он считает, что лучше «царствовать в аду, чем служить на небесах»; его царствование абсолютно везде, где он обретает свою обитель. «Во всем есть мера», кроме употребления опиума; там — сплошные американские горки; беднягу-жертву швыряет из стороны в сторону, как матроса в открытом море. Но раз уж зашла речь о матросах, его положение больше всего напоминает положение «Старого Морехода». Ему часто в сновидениях, как днем, так и ночью,

«Скользкие твари ползают на ногах по скользкому морю».

Был в моем опыте период, ныне счастливо миновавший, слава богу, когда днем или ночью мне стоило лишь закрыть глаза, чтобы увидеть группы огромных морских чудовищ и змей с ужасными головами, свивающихся и перевивающихся друг с другом. Можете быть уверены, дорогой читатель, кто бы вы ни были, что я предавался этой привилегии как можно реже. В ту пору я также остро страдал от кошмарных ночных видений, просыпаясь в пучинах мрака — столь пугающих, подавленных и сокрушительных, что я не смог бы вынести одиночества. Действительно, я до того измучился этими кошмарами (ночные ужасы порождаются опиумом), что моей жене было поручено переворачивать меня наотмашь и будить при малейшем признаке того, что я страдаю от одного из них. Эти признаки, по ее словам, исходили от меня в виде тихих, болезненных стонов; я же, сознавая свое бедственное положение в худшие моменты, изо всех сил боролся и напрягал каждый нерв, чтобы закричать во весь голос — но был совершенно бессилен. Я всегда считал верхом нелепости приписывать особой структуре мозга Де Квинси особую склонность к видению великолепных снов. Пусть любой, достаточно смелый для столь дорогостоящего эксперимента, испытает достоинства опиума в плане порождения снов, и, даю слово, он либо объявит о собственной склонности к сновидениям, либо разделит со мной признание тонкой и могущественной силы опиума.

 
 

ГЛАВА XII.

Манеры опиомана. — Как он проводит время. — Прибежище одиночества и тишины. — Безразличие к обществу или компании. — Склад характера, пристрастия и общее поведение.

 

У опиомана скверные манеры. Источники всех чувств и душевности заморожены; он держится скованно, холодно и не к месту: либо на своем месте в качестве изваяния, на которое смотрят — например, статуи бога боли или образчика из содержимого ящика Пандоры. Он добр и искренен, но быть сердечным он не может. Его внешность не располагает к себе: иссохший и желтоватый, с видом человека, который стремится сбежать и спрятаться. Деловой подход и любые встречи завершаются с наибольшей возможной поспешностью, и он уходит в какое-нибудь уединенное убежище. Если он деловой человек, ему, конечно, приходится справляться с дневными делами как получается; закончив с ними, он со всех ног спешит к тому, что близко его душе.[4] Книги и литература — его излюбленные занятия; они составляют его величайшее и постоянное наслаждение. Сидя в кресле, он по очереди читает, пишет и дремлет. Одиночество и тишина — его убежище, крепость и самые верные друзья, компаньоны по собственному выбору. Гости и общество любого рода — непрошеные пришельцы. И то, что дело обстоит так, — не изъян его человеческой натуры; это результат действия опиума. Опиум сделал его непригодным для наслаждения обществом смешанных компаний, и, пожалуй, к лучшему, что он также изолирует его, ограждая от собственного унижения и горя друзей.

Склад характера опиомана, как правило, мягок и тих. Всякая страсть мертва — если только страстью нельзя назвать то тягостное раздражение, что проистекает от потери ночного сна и прочих страданий, причиняемых опиумом. Его общее поведение мягко, просто и по-детски наивно. Все животное дремлет, совершенно мтво. Прекрасное, доброе, свободное от фальши, подлинное и неискусственное находит его одобрение. От всего, что шокирует внезапностью, что назойливо и шумно, он стремится держаться подальше. Тишина и уединение, когда любимые люди находятся на расстоянии зова, — его истинная стихия.

Примечание. — Среди бесконечных забот и треволнений, осаждающих и терзающих истерзанный разум опиомана, страх лишиться работы и, как следствие, неспособность раздобыть опиум — далеко не последний. И он порождает разновидность рабства, одновременно рабского и ядовито-тягостного — тягостного для «лучшей части человека», которую оно «пугает», и рабского из-за порождаемого им абсолютного страха и чувства беспомощности.

Опиоман — особа непривлекательная. Внешность еще хуже реальности. Он выглядит слабым и немощным; тусклый блеск глаз, бледность лица и отчужденность общего выражения — все это датировано наоборот. Он знает об этом и чувствует это остро и постоянно. Он чувствует себя абсолютно зависимым и понимает, что если он лишится работы, ему будет абсолютно невозможно найти другое место, имея свои выдающие его недостатки выставленными напоказ, словно открытые доносчики. Это условное и сопутствующее последствие, зависящее от положения жертвы в обществе; но если человек беден, то пусть оно и сопутствующее, как я уже говорил, оно составляет далеко не малую долю бед, терзающих несчастного опиомана.

 
 

ГЛАВА XIII.

Об энергии и амбициях под влиянием привычки к опиуму.

 

Я посвятил отдельную главу обсуждению этих двух качеств, поскольку на них проклятие опиума влияет прямее, чем на любые другие начала человеческой природы. Кольридж, «хотя его обычно описывают как ничего не делающего — „бездельника“, „мечтателя“ и прочими подобными эпитетами, — выпустил в свет труды, которые, стоив ему лет размышлений, никогда не приносили ему никакой подобающей отдачи». Так пишет Гиллман в своей неоконченной биографии Кольриджа. Обвинять Кольриджа в прирожденной праздности было настолько привычным делом, что в конце концов он сам уверовал в справедливость этого обвинения и попытался смягчить свою вину и превозмочь свой «врожденный грех». До того как он стал опиоманом, в этом грехе его не обвиняли.

Никто тогда не говорил, что ему не хватает энергии или упорства. Его поэтические произведения, созданные в ранней молодости, опровергли бы это утверждение, будь оно высказано. До тех пор, пока источник его гения не сковали иссушающие морозы опиума, это обвинение не имело никаких оснований или мнимых оснований в действительности. После этого времени, оказавшись в сетях опиума, было бы, на мой взгляд, абсурдно утверждать, что случайный наблюдатель не мог усмотреть неких оснований для обвинения в том, что он «ничего не делает» и т. д. Его путь преграждали едва ли не непреодолимые барьеры. Клыки разрушителя оставили раны, делавшие для него невозможной работу с разумной легкостью и успехом в определенные периоды. То, чего он все же добился, сделано лучше, чем если бы он пытался писать в нездоровом состоянии. Порой литературный труд должен был быть совершенно исключен; он наверняка чувствовал себя слишком больным, чтобы даже пытаться.

Писать в любое время требовало колоссального напряжения воли и хладнокровной готовности вынести любые страдания ради достижения хоть какого-то результата.

Несправедливо мерить результаты трудов Кольриджа мерками других людей. Как справедливо замечает Де Квинси, вопрос следует ставить так: «чего он добился вопреки опиуму».

То, что было справедливо для Кольриджа, в равной степени относится ко всем подверженным этой привычке, поскольку действие опиума на всех одинаково.

Опиум бьет в самый корень энергии, словно стремясь искоренить это качество вовсе. Смертельная вялость, противоположность энергии, отвращение к деятельности пронизывают весь организм с парализующим эффектом. Разумеется, подобное состояние духа враждебно осуществлению любых великих амбиций. Амбиции остаются как свойство угрызений совести, способное «колоть и жалить», но энергия для их реализации пресекается истощающими чарами опиума. Тот устрашающий застой, который ведом лишь опиоманам, мешает совершать всё, кроме того, что должно быть сделано непременно, чего невозможно избежать.

«Мощный яд» никогда не предназначался для ежедневного использования человеком. Организм не вырабатывает противоядия к нему путем долгого применения; это вещь, которая преображает и уродует всю физическую и ментальную систему, и чем дольше ее употребление, тем полнее разрушение. Человек повержен плашмя, и вместо предрасположенности или страсти к любому делу, помогающему в достижении целей, вся человеческая природа восстает, словно приговоренный на галерах каторжник; нет никакого удовольствия ни в самом действии, ни в перспективе что-либо предпринимать.

Невозможно пробудить ни теплоту, ни жар страсти, ни душевный трепет. Оттого поэтический дар в Кольридже был уничтожен. Происходит нечто вроде остекленения, остужающего любую чувствительность. Человек превращается в обрубок. Ожидать, что в таких условиях человек сможет преуспеть — пусть даже в малом, — неразумно.

Нет никаких душевных порывов, никакой силы пыла, никакой теплоты чувств какого бы то ни было рода. Человек находится под грузом яда; пружины деятельности забиты сокрушительной тяжестью. Никакая надежда на радость в будущей перспективе не способна возбудить к действию. Всё, что делается, делается за счет бледной, холодной силы интеллекта. Человек полностью лишен сочувствия к своим ближним или человеческому роду. Он не может судить по собственному сердцу о том, что им любо или предпочтительно. Он отрезан и отделен от совокупности человечества, от его интересов и чувств столь же полно, будто он пришелец из другого мира, лишь едва здесь проявляющийся. Как он может писать в таком состоянии? То утонченное чувство, что учит писателя понимать, когда лучшее слово касается краев чувствительности, погребено под обломками мертвых тканей. Для него это «утраченное искусство». Хотя человек тоскует сделать что-то достойное людской хвалы, и хотя его амбиции могут быть даже выше, чем могли бы быть при иных обстоятельствах — в силу того, что он не способен находить радость в мелочах и ценит лишь конкретные обобщения, — он испытывает к самому процессу добывания результата, к деталям работы столь глубокое презрение и столь мало радости, что его охватывает отвращение еще до того, как он предпримет хоть малейшее усилие.

Отсутствие интереса к чему бы то ни было человеческому в первую очередь делает его неспособным и непригодным к деталям, через которые необходимо пройти ради достижения любой великой цели. Муки разочарования он ощущает так же остро, как и любой другой. Он болезненно скорбит о своем неуспехе, о неспособности хоть что-то сделать. В отличие от Кольриджа, но подобно Де Квинси, он мог попасть во власть опиума еще тогда, когда его ум был неразвит и незрел, лишившись тем самым возможности наслаждаться тем «благословенным интервалом», который был дарован Кольриджу и о котором тот упоминает с такой благодарностью. Что касается поэзии, то в случае Кольриджа оправдались прекрасные слова Китса:

«Как если б роза вдруг закрылась и опять
Стала бы бутоном...»

В случае же Де Квинси жестокая зима наступила и прихватила цветок в бутоне еще до того, как он успел распуститься, так что когда пришло время расцвести в более позднюю пору, оказалось, что сам стебель замер в своем росте и красота цветка поблекла. Возможно, в ранней юности он страдал недугом, препятствовавшим развитию его ума, и боль от него толкнула его к опиуму, как и в моем собственном случае. В этом состоянии он мог ощущать «позывы» гениальности без способности к их выражению, а когда в конце концов его боль утихла и силы возросли настолько, что позволили предпринять нечто попытку, иссушающий мор опиума уже погубил его восприятие, истребил чувства и ослабил интеллект. Воистину строки Байрона с особой значимостью применимы к состоянию опиомана:

«В цветущих днях мы вянем, изнывая,
Больные, жаждой томимые пустой;
И пусть к концу, у края угасанья,
Нас манит призрак прежнею мечтой —
Но поздно всё: двойной удар беды лихой».

Если что-то и удается сделать, то лишь через страдания и геркулесовы усилия по преодолению отвращения и омерзения, нападающих на человека. Всё идет против течения. Нет течения, с которым можно плыть. Всё оригинальное кажется ничтожным, по крайней мере маловесным; и хотя он способен верно судить о чужих трудах, они вызывают лишь слабый интерес. Но тошнотворная тяжесть, одолевающая человека и удерживающая его назад, подобно руке сильного мужа, — величайшее препятствие. Он мог бы игнорировать свою нехватку интереса. Здоровый человек согревается своей темой и получает от нее огромное удовольствие. Опиоман же остается пассивным и неизменным на всем пути и завершает его с чувством, что он не отдал должное своим природным способностям, терзаясь от скорби, разочарования и отчаяния из-за своих суженных и ослабленных сил. Как строение, он источен «от башен до фундамента». Ожидать от человека в таком состоянии столь же многого, как от человека, пребывающего в здоровом наслаждении всеми своими способностями, оскорбляет чувство справедливости — это «абсурднейший из доводов». Станете ли вы ждать винограда от гиперборейского айсберга? Инжира — из Сахары? Пальм — из Сибири? Сравните ли вы скованного африканца со странствующим арабом? Раба со свободным? В трезвой практике стали ли бы вы говорить слепому: «Перепиши этот текст», — парализованному: «Сбегай-ка с поручением», — лежачему больному: «Встань и напиши книгу»? Стали ли бы вы это делать? Вы говорите, что это нелепо. Точно так же нелепо и несправедливо было ждать от Кольриджа непрерывного письма и большего, чем он совершил. Полноте, человеческое лицо само по себе говорит всё в двух словах. Лицо остается, но облик, выражение и божественное подобие стерты и смыты. Точно так же остается тело, но словно грозовая олива, чей полый ствол лишен сока, а иссохшие ветви бесплодны. Кольридж поступил хорошо — он поступил благородно — и оставил наследие, ценность которого человечество еще познает к своему вечному благу.

В числе святых на небесах пребывает кроткий душой, многострадальный Кольридж. О почитаемая тень! Твой дух, все еще живущий на земле, составлял компанию моему в этом печальном приливе и отливе времен. Твоя природа, столь мягкая, столь нежная и столь верная; твое сердце столь чистое; всё твое существо — столь совершенное и высокое — было зажженным факелом для меня в этом моем мрачном уделе, карабкающегося по крутому холму времени и катящего свой камень; было бальзамом моим ранам, вином моему духу и надеждой моему перегруженному сердцу! Познать тебя таким, каким ты был, когда мои собственные родственные страдания сметают прочую предвзятость, — это по меньшей мере одно утешение, не дарованное миру в целом. Ты исполнил свою роль и заслужил свой венец; да пребудет с тобой в обителях мира скромнейший из твоих друзей!

 
 

ГЛАВА XIV.

Опиум против сна. — Способ приема опиума. — Различные соображения, касающиеся привычки. — Пророческое предостережение.

 

Каковы три вещи, которые опиум вызывает с особой силой? Что касается сна, то в определенном отношении он, подобно хмелю, и вызывает его, и не вызывает: он пробуждает желание, но лишает возможности исполнения; поэтому можно сказать, что изрядная доля опиума двоит со сном; он и творит его, и разрушает; он подстегивает его (хотя и не унимает); он уговаривает его и разочаровывает; он заставляет его стоять на своем и отступает; в заключение он убаюкивает человека сном и, говоря ему неправду, оставляет ни с чем. — Шекспир в переложении.

Но из трех вещей, которые питье вызывает с особой силой, экстракт мака параллельно вызывает лишь одну — и ту сна. И все же сон, вызываемый опиумом, — это вовсе не

«Усталой природы сладкий утешитель, благодатный сон»,

но «единоутробный брат смерти, сон» — состояние, в котором, применительно к опиоманам, «их упитые натуры лежат словно в смерти»; «лишь их дыхание выдает, что они живы»; «пока смерть и природа борются над ними, жить им или умереть».[5]

Три вещи, которые опиум вызывает с особой силой: во-первых, сон; во-вторых, утрату чувствительности; и в-третьих, утрату земного счастья.

Опиум погружает человека в состояние, которое должно рассеяться, прежде чем наступит естественный сон, а следовательно, и отдых. Разумеется, если пристрастившийся к опиуму принимает чрезвычайно умеренное количество этого препарата, он может получить освежающий отдых — то есть если он вообще уснет; прием слишком малого количества сводит на нет всю цель. Но в целом человек, принимающий опиум, поднимается утром в невообразимо скверном самочувствии. Встать вообще представляется почти невозможным. Сердце чувствует себя сильно изнуренным — и неудивительно, ведь оно всю ночь провело в объятиях яда, достаточного, чтобы умертвить полдюжины сильнейших мужчин. Это тягостнейшее и самое мучительное состояние. Человек встает поутру без всякого ощущения отдыха, чувствуя, что его подняли задолго до того, как следовало. Перед отходом ко сну он этого не чувствует; это наступает примерно после семи часов сна. Его ощущение недосыпа перед отходом ко сну не идет ни в какое сравнение с его страданиями при утреннем подъеме, хотя самого укладывания в постель он фактически страшится, столь болезненно предвкушение утренних мук. В случае Де Квинси, возможно, у него было сколько угодно времени для сна. Он мог быть хозяином своего времени в такой степени, что ложился спать, когда хотел, и вставал, когда чувствовал к тому расположение. Если это так, он, вне сомнений, избежал тех страданий, которые вынуждены переносить другие, чьи обязанности требуют вставать рано — то есть в тот час, в который обычно поднимается деловая часть света. Весьма вероятно, что, не будучи связан режимом фиксированных часов, он имел возможность отоспать действие опиума, а затем получить весь необходимый его организму естественный отдых перед подъемом. Если эта теория относительно его случая верна, он избежал значительной доли страданий, обычно выпадающих на долю жертв князя наркотиков. Если бы я мог полежать на два-три часа дольше (или, вернее, позже) поутру (что перенесло бы меня далеко за начало рабочих часов в утреннее время), я бы вставал, чувствуя себя гораздо бодрее и лучше. Ранний отход ко сну не отменяет и не предупреждает эту трудность. Ложиться спать рано и так приходится в силу обстоятельств. Если свести все к сутлу, суть такова: действие опиума длится определенное время, и его необходимо проспать и переждать, прежде чем наступит полное расслабление и избыток опиума выйдет из организма. Будь я хозяин своего времени, я полагаю, смог бы отрегулировать свой распорядок так, чтобы избежать этих мук опиума: по крайней мере, смягчить их настолько, чтобы они стали гораздо более терпимыми, чем в моем нынешнем положении. Но перейдем к чему-нибудь другому.

Именно в 1867 году от Рождества Христова я был введен в заблуждение и пристрастился к морфию, и с тех пор продолжаю его употребление в большей или меньшей степени: полагая, что существенной основой или фундаментом всех патентованных средств, изобретенных для излечения этой пагубной привычки, является опиум в том или ином его виде.

Теперь я практикую прием дозы в строго определенном количестве гран ровно в десять часов утра и еще одной — в половине пятого вечера. При приеме второй дозы мне не обязательно соблюдать столь точный вес. Регулярность абсолютна необходима. Иначе невозможно продержаться. Она необходима для сохранения хоть какого-то однообразия самочувствия, для обеспечения сна и сносного пищеварения. Пристрастившийся человек при любом лучшем режиме периодически начинает страдать желчностью; зачастую это происходит, когда принимаются большие количества и организм оказывается забит препаратом. Соблюдая строгую регулярность в весе и времени, я все еще получаю от препарата некоторое стимулирующее действие, а когда желудок находится в хорошем состоянии и свободен от скоплений пищи, я иногда ощущаю мимолетное прикосновение приятного чувства от утренней дозы. Во второй половине дня в моем желудке обычно слишком много пищи, чтобы лекарство могло возыметь сильное действие; зачастую я едва могу заметить, что принял дозу, хотя обычно сохраняется тупое ощущение стимуляции. К восьми часам вечера я начинаю клониться ко сну, и в это время мне лучше вздремнуть. В течение вечера я обычно делаю пару таких заходов, отправляясь спать в десять часов или около того. Получать достаточно сна — момент первостепенной важности. Человек обязан следить за собой в этом отношении самым тщательным образом. Опиум должен в значительной степени выспаться, а организм — полностью расслабиться, прежде чем удастся получить освежающий сон. Вставание в обычные часы вынуждает человека, принимающего опиум, подниматься до того, как его сон вышел хотя бы наполовину. Какое-то время он чувствует себя ужасно, постепенно становясь все менее несчастным. Вопрос сна имеет столь великое значение и столь заметную роль в жизни пристрастившегося к опиуму человека, что я рассмотрел эту тему особо и подробно в начале этой главы. Я надеюсь, что читатель простит мне то, что я вновь обращаюсь к этому вопросу и повторяю почти те же самые замечания. Но я прошу его о снисхождении ко всей работе с ее повторениями и тавтологией, которых я слишком лимитирован во времени, чтобы избежать, — ведь пишу я урывками и в спешке.

Прием определенного большого количества опиума так сковывает нервы, что уснуть вообще трудно. Тогда наркотический эффект кажется утраченным. Чтобы отдыхать с легкостью как днем, так и ночью, необходимо осмыслить это напряжение, уменьшив дозу препарата. Такой эффект проистекает от избытка опиума. Другим следствием опиума, или, вернее, результатом, является то, что после приема пищи — впрочем, говоря об этом только применительно к себе, — особенно после обеда, если много ходить, то есть сразу после еды, съеденное лежит в желудке тяжелым свинцовым грузом. Полагаю, раньше это расстраивало мне желудок и делало меня несчастным до самого следующего дня. Теперь я избегаю этого по мере возможности и очень редко страдаю от подобного. Другое следствие — впрочем, о котором я уже упоминал ранее, — я снова начинаю чувствовать себя по ночам очень мрачно и пугливо. О, я молю Бога, чтобы мне удалось как-нибудь избежать, обойти или предотвратить это! Нет на земле других столь ужасных чувств. Это долина смертной тени. Человек словно стоит на краю могилы, вдыхая атмосферу мертвецов. Столь длительна близость к идее смерти, столь постоянна ее преобладание в сознании. Все кажется столь мрачным, унылым и безнадежным; столь мучительно мрачным и меланхоличным. Человек оказывается полностью лишен мужества. Я должен предотвратить полное развитие этого состояния. Оно указывает на тревожное положение дел и на то, что в управлении этой привычкой настоятельно необходимы изменения.

Количество опиума, принимаемого старыми практиками, весьма различно. Разумным количеством после шести или восьми лет постоянного употребления, по моему суждению, было бы от двенадцати до шестнадцати гран морфия в сутки. Они могли бы принимать и меньше, и мне известны случаи, когда принималось гораздо больше. Однако количество зависит не столько от фактора времени, сколько от темперамента и общего склада конкретной жертвы во всех отношениях. Оставляя вопрос времени в стороне, я наблюдал случаи, когда количество доходило до шестидесяти гран сульфата морфия в сутки. Это было ужасно. Можно удерживать дозу примерно на одном уровне, упорно боясь и проявляя решимость не позволять ей расти. Однако при этом, чем дольше придерживаешься определенного количества, тем большему страданию и неудобству подвергаешься. С течением времени оно уже не способно поддерживать человека так же хорошо, как тогда, когда он только начал принимать указанную дозу. Опиум, кажется, истощает силы человека точно так же, как постепенное падение капель воды точит камень. Отсюда обычно случается так, что с течением времени доза постепенно увеличивается.

Кстати, я только что говорил немного о другом. Я имел в виду следующее: на протяжении определенного ряда лет доза возрастала до определенного уровня, который с того момента и в течение ряда лет оставался примерно прежним, казался достаточным и не требовал никакого увеличения. Как в моем собственном случае, например. Спустя несколько лет я пришел к количеству в двенадцать гран в сутки: шесть утра и шесть вечера. Это количество я продолжал принимать в течение ряда лет лишь с небольшими изменениями.

Существует причина для написания этой внутренней истории опиумной привычки, помимо той, до которой люди додумались бы сами по себе. Она заключается в следующем. Это век любознательности, экспериментов и дерзновенности — век, который питает живое презрение к ограничениям и робкому бездействию прошлых эпох. Его быстро мыслящее и беспокойное человечество сует свой нос во все подряд. Опиум не останется беззначным вмешательством. Даже в нынешнее время он не полностью свободен от порочного обращения. Но до сих пор ни в одну эпоху, включая нынешнюю, насколько это касается представителей европеоидной расы, не было столь вопиющего извращения подлинной сферы и надлежащего назначения этого препарата, какого, как я сильно опасаюсь, мы увидим в грядущие годы. Станет ли алкоголь непопулярным, а затем ненавистным, и заменит ли его тогда опиум? Станет ли? Вот серьезный вопрос, который я сейчас ставлю. Дабы не сочли, будто я спекулирую на теме, лежащей за пределами разума или вероятности, я подкреплю свои слова заявлением о том, что сенатский комитет, членом которого был покойный мистер Чарльз Самнер, счел не ниже своего времени и национальных интересов расследовать именно этот вопрос. У меня есть веские основания полагать, что даже по сей день число лиц, пристрастившихся к регулярному употреблению опиума, далеко превосходит представления людей в целом — даже тех лиц, которые несколько изучили этот вопрос, но никогда сами не употребляли препарат и не делали его применение предметом специального наблюдения на протяжении многих лет. У меня есть веские основания полагать, что даже сейчас употребление опиума распространено в таких масштабах, что перепись его жертв потрясла бы и устрашила всю страну. И все же это сущая малость по сравнению с теми опиумными бедствиями, которые я предрекаю, когда спиртное будет заброшено и к опиуму станут прибегать так же привычно, как ныне к спиртному. Избавь боже! Да будет угодно Богу, Отцу нашему, в милосердии своем отвратить этот день! Это будет время всеобщего обмягчения, болезней и страданий, если оно настанет. «Если оно настанет!» О, в этом кроется некоторое утешение. Давайте предотвратим это, если возможно. Я верю, что знание сильнее невежества. Знать об опасности и все же избегать ее лучше, чем миновать ее лишь по случайности невежества — это безопаснее. Так знайте же, что опиум обладает прелестями, перед которыми вы не смогли бы устоять, ощутив их влияние хоть раз; что он подобен прекрасной женщине из греческой мифологии, восхитительной на вид, но ядовитой на ощупь. Зная о своей опасности, держитесь от него подальше; ибо, какими бы ни были его временные воздействия, самыми несомненными, постоянными и подавляющими его результатами являются боль и страдание!

Воздев руку, дабы предостеречь мир от бедствий, неотделимых от опиума при извращении его подлинного медицинского назначения, я завершаю эту главу, дабы поскорее приблизиться к концу своей задачи.

 
 

ГЛАВА XV.

Трудности написания этой книги. — Описание попытки отказаться от опиума на поздних стадиях зависимости. — Кольридж и Де Квинси. — Критические замечания по поводу «Исповеди» Де Квинси.

 

Я обещал описать попытку отказаться от опиума в период, когда жертва находится на поздних стадиях. Я постараюсь сдержать свое обещание, хотя болен и утомлен этой темой, а также болен и утомлен душой и телом.

Эта книга создавалась в случайные промежутки времени, в минуты, выхваченные из в остальном полной забот жизни. Она неизбежно должна быть бессвязной и рыхлой по композиции. Я прошу самого снисходительного внимания читателя и понимания той цели, которую я перед собой ставил, — блага моего ближнего. О! если мне удастся удержать хотя бы одного от затягивания в «воронку», как столь удачно назвал ее Кольридж; если я смогу спасти хотя бы одного от горя и страданий, которые терплю ежедневно, я сочту себя щедро вознагражденным за предпринятые усилия по изложению моей печальной личной истории.

Никакая страсть к распространению на тему собственных тягот не имела никакого отношения к написанию этого небольшого труда; напротив, я испытываю почти непреодолимое отвращение к этой теме. Лишь ценой величайшего усилия я могу заставить себя вернуться к ней. Я был утомлен и истощен болью и страданиями на протяжении всего этого процесса. Будь я хозяином своего времени, с точки зрения литературных достоинств этот труд был бы более приемлем, хотя мой разум ослаблен и угнетен опиумом — и пребывал в таком состоянии на всем протяжении работы. Мое положение и занятость исключали эту цель на корню. Если книга окажется понятной, моя цель в плане литературного совершенства будет достигнута. Но,

«Начни, убийца; оставь свои проклятые гримасы и начни!»

Уже много лет я не предпринимал попыток отказаться от опиума. Я знаю, что мои собственные усилия окажутся бесплодными. Мое телосложение выдержало бы это испытание не больше, чем воздержание от пищи. Смерть от недостатка опиума наступила бы быстрее, чем от недостатка еды. Семидесятидвухчасовое воздержание от опиума, я полагаю, оказалось бы для меня фатальным; и я верю, что к истечению этого срока я бы умер. Возможно, невозможно постичь без реального опыта то своейство, с помощью которого опиум делает себя необходимостью для организма. Не будучи врачом, я не в состоянии дать техническое описание этого эффекта, но, с позволения читателя, все же попытаюсь описать его на собственном языке.

Когда пристрастившийся не принимает опиум в течение двадцати четырех часов, все его тело начинает провисать, опускаться и терять опору в суставах. Результат в точности похож на то, как если бы из тщательно выглаженной сорочки вынули крахмал. Человек становится вялым, как тряпка для посуды, и безжизненным. Он потеет всем телом — чувствует себя мокрым и неприятным. Принять опиум сейчас — значит резко взбодрить человека; это стягивает его, словно затягиваемый шнурок. Таково воздействие на внутреннее «я», и оттуда оно распространяется на весь организм. Его смертная машина завинчивается и приводится в рабочий порядок. Если не принять опиум по истечении двадцати четырех часов, в нижних конечностях вскоре возникают ревматические боли, постепенно переходящие на руки и спину; со временем они усиливаются и продолжают ухудшаться, пока не становятся невыносимыми. Одновременно с болью все секреции организма, но особенно желудка и кишечника, освобождаются, как при открытии шлюза, и начинается едкая, жгучая диарея, которую не может остановить ничто, кроме опиума. Вся гниль, порожденная и запертая там годами, устремляется наружу в виде зловонной и смрадной массы. Боль и диарея продолжаются до тех пор, пока пациент либо не исцелится, если у него хватит воли и здоровья выдержать пытку, либо не будет вынужден страданиями вернуться к опиуму.

В период воздержания без опиума тело горит огнем и мучительно чувствительно к любому прикосновению или контакту. Чувствительность эта столь изысканна, что прикосновение к волоску на голове или бороде ощущается как вонзание игл в тело. Из рта непрерывно течет слюна, а в некоторых случаях он покрывается язвами и саднит. Что касается еды, о ней едва ли стоит думать; одного глотка уже много. К числу страданий, которые труднее всего перенести, относится кажущаяся неподвижность времени, проистекающая, полагаю, из жесткого, интенсивного состояния и колоссальной чувствительности всего организма, а также из безнадежности мыслей, которые шествуют по разуму, как траурные процессии; все это в сочетании с упадком духа и ужасной ломотой в сердце ставит человека в положение, с которым не может сравниться ни одно другое земное страдание. В жизни нет никаких перспектив; опиум так изменил человеческое тело, что оно больше не испытывает естественных чувств; нет никаких ожиданий, никакой надежды на иное будущее. Жажда опиума в этот момент обычно берет верх над человеком; она бушует, как голод дикого зверя.

Если бы человек в таком состоянии обладал какими-то человеческими чувствами или устремлениями, он мог бы сопротивляться и идти дальше, если у него достаточно здоровья; но трудность заключается в том, что этому бедняге необходимо принять опиум, чтобы обрести естественные чувства или питать хоть какую-то надежду на будущее. Обычно на этой стадии пристрастившийся к опиуму готов пробиваться сквозь кровь ради опиума. Все остальное в мире для него ничто без него, и ради него он променял бы весь мир и все, что в нем есть. Он уступает неотразимому требованию своего губителя — с сердцем, глубину отчаяния которого никогда не замерял лот надежды.

Боюсь, мне так и не удалось дать читателю хоть какое-то представление о пагубной силе опиума, делающей его «необходимым злом» и выжигающей из человеческого организма все естественные чувства, надежды и устремления. Я не в состоянии объяснить это лучше; но то, что он обладает такой силой, я знаю слишком хорошо. Знающий толк в медицине, физиологии и метафизике опиоман мог бы объяснить этот предмет научно, приведя причины, почему обстоит дело так или иначе, и прочее; «это за пределами моей практики».

После всего вышесказанного мне, возможно, излишне упоминать о собственной попытке, предпринятой несколько лет назад; однако я опишу ее кратко. Я был погружен в опиум всего пару лет; тем не менее привычка укоренилась прочно. Оковы тогда уже превосходили силу моего хрупкого телосложения. Я не могу точно сказать, сколько часов я провел без опиума, когда начались серьезные боли. В тот день я ничего не принимал, но я не знаю, в котором часу я принял последнюю дозу накануне. Во всяком случае, стояла глухая ночь, и прошло по меньшей мере тридцать часов после приема последней дозы опиума, когда началась ужаснейшая боль. Большую часть дня я просидел в унылом состоянии, став жертвой тягостнейшей меланхолии. Хотя до того дня мои чувства не были настолько заморожены, чтобы я не мог плакать, и я еще не был вынужден, как с тех пор бывало, восклицать вместе с Гамлетом, благородным датчанином: «О, если бы эта слишком, слишком плотная плоть растаяла, сошла на нет и обратилась в росу!» — во время этой попытки, как и во время всех тех, что были близки к ней по времени (с тех пор я их не предпринимал), слезы лились из меня потоками. Казалось, будто я стал жертвой разрывающего сердце горя — так оно и было. Осознание моего положения — человека, пристрастившегося к опиуму, со всеми унижениями и неудачами, порожденными этим, — накатило на меня с непреодолимой силой.

Кольридж ссылается на этот же период в своем трогательном письме к Гиллману, написанном за несколько дней до того, как он поселился у последнего. Между прочим, если найдется кто-то, способный прочитать это письмо без того, чтобы его сердце не согрелось уважением и благоговением к написавшему его человеку, я должен признать, что его чувствительность мертвее моей, а это говорит о многом. Упоминаемый пассаж гласит следующее: «Стимул беседы приостанавливает преследующий меня страх; но когда я остаюсь один, те ужасы, которые я перенес от лауданума, деградация, погубная бесполезность почти сокрушают меня».

Возвращаясь к моему собственному случаю: упомянутая страшная боль продолжалась недолго; переносить ее было просто невозможно. Я лег в постель, но был вынужден встать. Боль (казалось, во всем теле, но особенно в голове и конечностях) в конце концов стала настолько сильной, что мне пришлось бегать по комнате; я не мог выносить ее ни стоя, ни сидя, ни лежа неподвижно. После того как это продолжалось некоторое время и не было никаких предзнаменований облегчения, а лишь уверенность в ухудшении, я принял небольшую дозу опиума. О, с какими отчаянными мыслями я всякий раз возвращался к причине всех моих страданий — словно в логово «Цербера и чернейшей полуночи»!

Джереми Тейлор в своем обращении к духовенству, предваряющем его труд о покаянии, говорит: «Ибо, по правде говоря, люди не слишком склонны впадать в отчаяние; у них есть десять тысяч способов утешить себя, и они будут надеяться вопреки всем доводам обратного». Это «слишком доказано», как сказал бы старый Полоний. Но если в жизни и бывает время отчаяния, так это тогда, когда человек, пристрастившийся к опиуму, который вел серьезную и решительную борьбу за то, чтобы бросить, видит себя вынужденным вновь вернуться к этой привычке и осознает, что жизнь для него должна вечно оставаться «лишь бродячей тенью»; что он должен томиться в своем естественном существовании, будучи заперт накрепко в объятиях седого демона!

«О Христе, чтобы это когда-либо случилось!»

Это относится к периоду, пока еще теплится надежда и ожидание; пока есть уверенность в том, что здоровье принесет счастье; пока жертва еще способна это осознать. Но хотя во все времена, пытаясь бросить, жертва с жадностью хватается за свое спасительное зелье, когда видит, что преуспеть не удается, тем не менее к опиуму она возвращается с жутким чувством безнадежности; в душе кроется подводное течение глубочайшего отчаяния: это продолжается неизменно — то есть таков мой опыт; подумав хорошенько, я не буду заглядывать дальше этого. Причина, по которой человек, пристрастившийся к опиуму, не впадает в отчаяние после возвращения к привычке, полагаю, заключается в том, что его чувства слишком притуплены; он слишком мертв, чтобы ощутить многие глубокие муки, которые в противном случае причинило бы ему его несчастное положение. Здесь я имею в виду суицидальное отчаяние — «проклясть Бога и умереть».

Он уже, говоря простым языком, отчаялся обрести какое-либо счастье в своем будущем — я имею в виду в своем будущем естественном существовании. То есть он не рассчитывает, подобно другим людям, быть счастливым по тому или иному случаю, хотя трудится и ожидает большего покоя и душевного умиротворения при достижении той или иной цели.

И все же чувства человека, пристрастившегося к опиуму, не защищены броней. Рана от жестокого слова ранит глубоко и гноится. По правде говоря, мне приходилось внимательно следить за собой, чтобы понять, действительно ли мои раны проистекают из фактов или из воображения. Любое мнимое пренебрежение или пренебрежительное отношение со стороны управляющего делами ложилось мне на сердце тошнотворным грузом. Прямые и «меткие удары» резали по живому. За последний год или около того, хотя я не менял своего делового положения, ко мне, кажется, стали относиться лучше, и в этом отношении меня не так сильно трепали. Но общее состояние чувств опиомана, помимо телесных болей и душевных ран, таково, какое могло бы остаться после какого-то великого горя; в его духе поселяется непреходящая мрачность чувств. Это существует, конечно, в разной степени глубины или интенсивности — это зависит от его состояния в отношении опиума и конкретного состояния его тела и разума как опиомана.

Джулиус С. Хейр, говоря о Кольридже, заметил: «Его чувства были таковы, что отвернутый взгляд причинял бы ему муки, хотя перед лицом землетрясения он стоял бы непоколебимо». Читая некоторое время назад статью о Томе Худе, я заметил, что автор, говоря о литературных сподвижниках Худа, упомянул «бледное, печальное лицо Де Квинси». О, как прискорбно, что люди столь выдающихся способностей, как Кольридж и Де Квинси, были повержены демоном опиума! Воистину, если «в борьбе с несчастьем кроется доказательство добродетели», я ни капли не сомневаюсь, что сегодня эти две звезды литературы, их светлые души, сбросившие маску опиума, сияют неизреченным светом на советах блаженных! Сделанное ими велико не само по себе, а тем, что они совершили это под иссушающим проклятием опиума. И все же то, что они оставили после себя, выдержит сравнение с творчеством лучших из их современников, каждый на своем особом поприще или поприщах литературы. И если

«Слезы и стоны, и неустанная забота,
И все благочестивое насилие молитвы,»

помогают искупить грехи человека, то Кольридж, безусловно, сполна искупил всю ту вину, которую можно было возложить на него за прием опиума. Его путь должен удовлетворить самого требовательного современного человека, как он должен был удовлетворить его и в его собственную эпоху. Но предрассудки! Увы, кто или что способно с ними тягаться? Его приобщение к опиуму произошло без всякой вины с его стороны. Он страдал ревматизмом, и все, кто читал его жизнеописание, знают почему. В прочитанном им медицинском труде от ревматизма прописывалось лекарство под названием «Кендальские черные капли». Он достал это лекарство, и оно сотворило чудеса: опухоль спала, а боли утихли. Это было славное открытие, и он рекомендовал его везде, куда бы ни отправлялся. Однако боли возвращались, поэтому он держал лекарство под рукой. Излишне преследовать эту иллюзию дальше; вечно действенным средством оказался не что иной, как опиум, и Кольридж увяз в привычке прежде, чем успел сообразить, что к чему. А для такой натуры, как у Кольриджа, вырваться из опиума, раз уж в него попал, — из разряда вещей невозможных.

Де Квинси принимал лауданум от зубной боли, а впоследствии продолжал принимать его время от времени ради доставляемого им удовольствия, пока наконец его желудок не сдал и он не был низвергнут в ежедневное употребление этого средства.

Кто из этих людей более виновен в приобретении этой привычки — не цель настоящих замечаний. Я согласен, однако, с Кольриджем в том, что труд Де Квинси под названием «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» скорее склоняет других к этой привычке «из ветрености», чем предостерегает от нее. Кольридж говорил об этом в паре личных записок, которые были напечатаны после его смерти в его «Жизнеописании», составленном Гиллманом. Он также использовал следующие многозначительные выражения в одной из упомянутых записок:

«От этого отягощения я, как я смиренно надеюсь, был свободен, насколько это касалось актов моей свободной воли и намерения; даже автору этого труда («Исповедь англичанина, употребляющего опиум») я молил со слезами на глазах и с муками предчувствия. Он решительно все отрицал, но боюсь, что мне даже тогда приходилось скорее удерживать, возможно, нежели предостерегать».

Это вызвало гнев Де Квинси, который весьма вольно отзывался о «Жизнеописании Кольриджа» работы Гиллмана, о самом Кольридже и о Гиллмане в статье под названием «Кольридж и употребление опиума», которая, на мой взгляд, делает гораздо больше чести атакованным лицам, нежели ее автору. В этой же статье он пытается оправдать написание своей «Исповеди», причем совершает при этом поразительнейший промах, предполагая, что «Потерянный рай» Мильтона является истинной историей наших прародителей; и затем, опираясь на это, доказывает, что лауданум был известен и использовался в раю!

См. отдельное примечание в конце этой работы, в котором это неожиданное, хотя и несомненное свидетельство и результат слишком вольного «поедания безумного корня, пленяющего разум», обсуждается во всех подробностях.

Его оправдание для написания «Исповеди» я привожу его собственными словами:

«Именно в способности к умственному видению; именно в возрастающей силе обращения с темным и теневым заключается характерная добродетель опиума. Но в изначальной более высокой чувствительности кроется некоторое оправдание практики употребления опиума; в большем искушении кроется большее оправдание; и в этой способности к самораскрытию кроется некоторое оправдание для предания этого случая гласности, чего не заметили ни Кольридж, ни его биограф».

Миру было бы гораздо лучше оставаться в неведении, если бы для написания «Исповеди» требовалось придерживаться ее нынешнего духа. Но не было никакой необходимости привлекать внимание публики к «удовольствиям опиума», тем самым затягивая в вороворот зависимости любого, кто мог бы излишне положиться на его утверждение о том, что он периодически употреблял опиум в течение восьми лет без того, чтобы он стал необходим в качестве «предмета ежедневного рациона».

«Ветреный» — это как раз то слово, которое описывает его «Исповедь» по моему разумению. Он бросил покров очарования на тему опиума, неотразимо искушающий некоторые умы.

И все же я могу представить, полагаю, то состояние ума, которое было необходимо для создания «Исповеди» в ее нынешнем виде. Де Квинси долгое время проходил через огненное испытание сокращения принимаемого количества опиума в преддверии его окончательного отказа. Аппетит должен был быть силен в нем. Он чувствовал себя свободным от гнета опиума, и настроение у него было хорошим. Он мог осознавать в своем сознании лишь «удовольствия опиума» без его «мук»; он находился в плену аппетита, который извращал его суждения; то есть аппетит не позволял ему уделить мукам должное внимание, иначе они, конечно же, выбили бы удовольствия «выше всяких похвал». Его разум, говорю я, под воздействием этого аппетита зацикливался на удовольствиях; он стремился к ним и жаждал предаться им сполна. Но он объявил, что бросает опиум; он не смел непристойным образом игнорировать собственные заявления и ожидания друзей, бесцеремонно приостановив попытки бросить и погрузившись сразу и без ограничений на самую глубину опиума; он должен был подготовить почву, смягчить падение — и он сделал это в «Исповеди». То есть такова моя теория на этот счет. Я не претендую на наличие прямых доказательств этого факта; я просто вывожу свое мнение из самого произведения и других его работ. В нем (то есть в «Исповеди») он вовлекает как можно больше людей и делает эту привычку «столь же обыденной, как любая самая вульгарная вещь на свете». Он придал опиуму опасную публичность, какой у него никогда не было раньше. Он наделил этот препарат привлекательностью за пределами его собственного воздействия; а именно: наркотик, когда он завладевает человеком, достаточно притягателен сам по себе, но он придал самой теме опиума соблазны для тех, кто никогда еще не пробовал этот предмет сам.

Объяснение миру и информирование его о «чудесной силе опиума в обращении с темным и теневым» не требовало от него пускаться во все тяжкие в своем воображении, вызывая к жизни и «проживая» заново свои опиумные оргии. Я совершенно не улавливаю ту роль, которую играют в них «темное и теневое». [Тот раздел работы Де Квинси, который относится к его сновидениям, здесь не имеется в виду; равно как нет в нем ничего опасного для общества, что я мог бы вспомнить.] Но дабы не «выбивать дух из бедного оборота, искажая его таким образом», мы остановимся; нет никакого смысла доводить вопрос до абсурда или искать причины там, где их никогда не было «как грязи».

Бедный Де Квинси, покойся его прах! — он настрадался сполна для всех целей.

«Не ищи же больше его достоинств,
И не извлекай его слабостей из их грозной обители
(Там они одинаково покоятся в трепетной надежде),
В лоне его Отца и его Бога».

 
 

ГЛАВА XVI.

Заключение.

 

В предыдущей главе я, казалось бы, отклонился от темы, чтобы нанести удар по «Исповеди» Де Квинси. Да, это так, потому что такова была часть замысла этого трактата.

Хотя при каждой возможности я стремлюсь выказать сострадание к участи человека Де Квинси, его труды являются общественным достоянием, на выражение собственного мнения о котором имеет право каждый человек. С этими словами я завершаю настоящий труд, надеясь, веря, молясь, чтобы он послучил средством предостеречь других, прежде чем они отведают эту ядовитую дрянь, о зияющей перед ними пропасти; что прикоснуться к ней — значит ступить на «дремлющий вулкан», и что, оказавшись однажды в кратере, они погибли на всю жизнь. Я предупреждаю их о рептилии более изощренной и чарующей, чем сама змея, под чьим очарованием кроется жало столь смертоносное, что

—нет столь редкого пластыря, / Собранного со всех целебных трав,

что сможет спасти его жертв от гибели.

Я верю, что не сказал ничего такого, что могло бы завлечь кого-либо в эту пагубную привычку: моей единственной целью, как заявлено и на самом деле, было прямо противоположное.

Отсылая читателя, если у него возникнет такое желание, к некоторым фрагментарным заметкам по разным вопросам, связанным с опиумом и едоками опиума, в Приложении к этой работе, я ныне почтительно прощаюсь с ним.

 
 

ПРИЛОЖЕНИЕ.

 

ПРИМЕЧАНИЕ № 1. — КОЛЬРИДЖ И КРИТИКИ.

Кольриджу не повезло жить в эпоху, когда партийный дух был донельзя ожесточенным, а литературная критика — по этой или другим причинам — не менее злобной и ожесточенной. Похоже, Кольридж утверждал, что «Эдинбургское обозрение» наняло ядовитого Хезлитта, чтобы «затравить» его в рецензии на «Проповедь мирянам», — наняло в силу его сатирического таланта, будучи тот желчным мизантропом, а также за его известную неприязнь к Кольриджу. «Эдинбургское обозрение» отрицало, что он был нанят для этой цели. Занимался ли он этим по собственной воле и порыву или нет, но он сделал это, и сделал хорошо; он следил за ним в оба, чтобы «разнести его по всей научной строгости». И это после того, как Кольридж принял его у себя дома и дал ему совет, который принес ему огромную пользу. Хезлитт в эссе о поэтах признает и прямо заявляет, что Кольридж пробудил в нем осознание его собственных сил — дал его уму первый толчок к раскрытию. Говорят, что Кольридж поощрял его тогда, когда далеко не каждый разглядел столько в «неограненном алмазе».

Джеффри, редактор «Эдинбургского обозрения», в рецензии на «Кристабель» счел уместным основательно оскорбить и оплевать лично Вордсворта, Саути и Кольриджа. Он не признал ровно никаких достоинств за «Кристабель». И это после того, как он пользовался гостеприимством Кольриджа и вел себя с ним дружески.

Я копирую следующее из биографии Китса, предваряющей том его поэтических произведений под редакцией Уильяма Б. Скотта:

«Сейчас не стоит разбирать статьи, которые впервые привлекли внимание к “Блэквудс мэгэзин”, назвав “Биографию литерарию” Кольриджа отвратительнейшим сочинением, а дружелюбного, пассивного автора, вкушающего лотос, — смесью эготизма и злобы...»

Я полагаю, что «почтенные джентльмены» действительно «совершали тридцать лет назад (теперь, скажем, пятьдесят) то, чего они не смогли бы сделать теперь без бесчестия». Слава Провидению за шествие цивилизации: гений теперь получает большее признание, а знание и вкус стали более широко распространяться и культивироваться, так что массы читающей публики, которые ныне являются истинными судьями и регуляторами этих вопросов, не потерпели бы подобного ни единой секунды. Выражаясь вульгарно, это «ушло в прошлое». Гений ценится выше, чем злобный поденщик-критик.

Судя по тому, что я читал, Хезлитт умер жалко, как и жил. «Одураченный» женщиной ниже его по положению, «и вынужденный опираться на беднягу, чьи природные дарования уступали его собственным», — ныне один из призраков забвения.

 

ПРИМЕЧАНИЕ № 2. — КОЛЬРИДЖ И ПЛАГИАТ.

То, что Кольридж действительно заимствовал язык Шеллинга, разумеется, неоспоримо. См. ту часть «Биографии литерарии», в которой рассматривается трансцендентальная философия. Но Кольридж прямо и недвусмысленно уступает Шеллингу все, что обнаруживается в его трудах и напоминает сочинения этого автора. Он «считал истину божественным чревовещателем. Его не волновало, из чьих уст исходили звуки, лишь бы слова были слышны и понятны». Он не стремился отнять у Шеллинга что-либо; напротив, он воздает ему высокую дань уважения и называет его своим «предшественником, хоть и современником». Он заявлял, что не желает вступать в соперничество с Шеллингом за то, что столь однозначно принадлежит по праву ему. Для него (Кольриджа) было бы достаточной честью сделать эту систему понятной своим соотечественникам. Однако Кольридж уступал все, что напоминало Шеллинга или совпадало с ним, последнему при условии, что его не обвинят в умышленном плагиате или неблаговидном утаивании; и все потому, что он не всегда мог с точностью процитировать отрывки или мысли, действительно заимствованные у Шеллинга. Он не имел такой возможности, а потому делает это общее признание и заявление заранее.

В самом деле, он говорит, что никогда не мог раздобыть более двух книг Шеллинга, не считая небольшой брошюры против Фихте. Но причина, по которой он не мог указать конкретные цитаты и мысли, заключается в том, что он и Шеллинг учились в одних и тех же философских школах и шли примерно по одному пути в своем философском чтении; они оба стремились к одному и тому же, и хотя Шеллинг, по-видимому, опередил Кольриджа, они с наибольшей вероятностью пришли бы примерно к тем же выводам, даже если бы труды каждого из них никогда не были известны другому. Короче говоря, идеи этих двух людей были настолько схожи, что Кольриджу должно было быть до крайности трудно, если вообще возможно, определить, почерпнул ли он ту или иную мысль у Шеллинга или из собственного ума.

 

ПРИМЕЧАНИЕ № 3. — УТИРИНОЕ ГНЕЗДО.

В статье Де Квинси под названием «Кольридж и поедание опиума», в ее заключительной части, сделав весьма справедливые замечания относительно особого темперамента, наиболее подверженного соблазнительным влияниям, и «заклинаний, таящихся в опиуме», он переходит к весьма странному утверждению о том, что свойства опиума были известны в раю, и — заметьте логическую ошибку — ссылается в доказательство на «Потерянный рай» Мильтона! Мы цитируем следующее: “Вы знаете «Потерянный рай»? И вы помните из одиннадцатой книги, из ее ранней части, что лауданум уже существовал в Эдеме — более того, что он использовался в медицинских целях архангелом; ибо после того, как Михаил очистил «очачанкой и рутой» глаза Адама, дабы тот не оказался не готов к самому зрению великих видений, что вот-вот должны были развернуть свои покрывала перед ним, он затем укрепляет его плотские духи против скорби от этих видений, каковых видений первою была смерть. И как же?”

«Тот из колодца жизни каплю три влил».

“Каково же было их действие?”

«Столь глубоко пронзила сила этих снадобий, / Вплоть до сокровеннейшего вместилища мысленного зрения, / Что Адам, ныне принужденный закрыть глаза, / Опустился вниз, и все его духи погрузились в транс. / Но кроткий ангел за руку его / Вскоре поднял».

“Именно вторая из этих строк выдает присутствие лауданума”.

Фундаментальная ошибка здесь и то, что искажает и делает смешным все последующее, — это близорукое предположение, будто «Потерянный рай» Мильтона представляет собой правдивый отчет о деяниях наших прародителей в райском саду. Но это не так, и у Адама не было никаких видений будущего или смерти. Даже если бы рассказ Мильтона был истинным, я бы не стал верить, будто он имел в виду лауданум. Если бы у архангела была сила показывать видения будущего, у него нашлась бы возможность подготовить Адама к этому зрелищу отнюдь не земными средствами. В Эдемском саду было древо жизни, но в священной истории не упоминается никакой колодец жизни. Однако Мильтон говорит об архангеле (как цитирует Де Квинси): «Тот из колодца жизни каплю три влил». Довольно маленькая доза, чтобы узреть в ней видения; я полагаю, что обычная доза для взрослого составляет от пятнадцати до двадцати капель. Впрочем, колодец жизни вряд ли стал бы наименованием для колодца с лауданумом. Мильтон несомненно почерпнул свою идею о колодце жизни из древа жизни, о котором говорится в священном писании и плод которого обладал способностью даровать бессмертие. «И сказал Господь Бог: вот, человек стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, от которой он взят. И изгнал человека, и поставил на востоке у сада Эдемского херувима и пламенный меч, обращающийся всюду, чтобы охранять путь к дереву жизни». Быт. iii. 22–24. Мильтон обязан этим намеком и собственному воображению — своим колодцем жизни и теми силами, которые он приписывает его водам; а Де Квинси обязан исключительно своему воображению идеей о том, что именно лауданум составлял целебные воды этого вымышленного колодца. Все это просто нелепо. И все же у этого есть цель, каковая цель, в связи с тем, что осталось от его эссе о Кольридже и поедании опиума, заключается в том, чтобы дать некоторое оправдание или смягчение, как он выражается, для написания своих (Де Квинси) исповедей об опиуме. Мы приводим его собственные слова: “Именно в способности мысленного видения, именно в расширенных возможностях обращения с теневым и мрачным кроется характерное достоинство опиума. Теперь же в изначальной повышенной чувствительности находится некоторое оправдание практике поедания опиума; в большем искушении кроется большее извинение. И в этой способности к самораскрытию обнаруживается некоторое оправдание сообщению об этом случае миру, что упустили из виду и Кольридж, и его биограф”.

Мнение о том, будто лауданум был известен и использовался в раю, на основании авторитета «Потерянного рая» Мильтона, столь же скверно, сколь и глупые мнения некоторых сверхмудрых особ о том, будто «Гамлет» Шекспира действительно был безумен.

 

ПРИМЕЧАНИЕ № 4. — ВТОРОЕ ПРИМЕЧАНИЕ О КОЛЬРИДЖЕ И ПЛАГИАТЕ.

Де Квинси в своем эссе о Сэмюэле Тейлоре Кольридже, рассуждая на тему плагиата, несколько второстепенных обвинений в коем он только что выпалил в своем слепом стремлении принести пользу Кольриджу, навсегда разрушив его доброе имя, признает, что означенные второстепенные обвинения ничего не стоят как плагиат; однако заявляет, что «теперь мы переходим к случаю реального и явного плагиата». Случай этот возникает в «Биографии литерарии». Де Квинси говорит относительно некоего эссе об esse и cogitare, что Кольридж заимствовал его от начала до конца у Шеллинга. Но что перед этим, зная о совпадении, он замечает, будто охотно воздал бы должное столь великому человеку, если бы истина позволила ему это сделать, но что в данном случае он обдумал все дело целиком сам, еще до чтения трудов немецкого философа. Ну а правда заключается в том, что Кольридж ничего подобного не говорил. Сначала он предупредил своих читателей, что тождество мыслей или выражений не всегда будет служить доказательством того, что идеи были заимствованы у Шеллинга или что понятия были первоначально почерпнуты у него. Они (Кольридж и Шеллинг) прошли примерно один и тот же путь в своих философских штудиях и т. д.

Он говорит: «Избавь меня Бог от того, чтобы меня заподозрили в желании вступить в соперничество с Шеллингом за почести, столь однозначно принадлежащие ему по праву — не только как великому и оригинальному гению, но и как основоположнику философии природы и наиболее успешному усовершенствователю динамической системы» и т. д. Затем он говорит: «Что касается читателей вообще, то пусть все, что совпадает с доктринами моего немецкого предшественника, хотя и современника, или напоминает их, целиком приписывается ему, при условии, что отсутствие прямых ссылок на его труды, кои я не всегда мог сделать по правде как обозначающие мысли или цитаты, действительно заимствованные у него, и кои, при этом общем признании, я надеюсь, окажутся излишними, не будет вменено мне в вину как умышленный плагиат или неблаговидное утаивание».

Вместо того чтобы выиграть, Кольридж оказывается в проигрыше, заимствуя язык Шеллинга в своем трактате о трансцендентальной философии в «Биографии литерарии».

Уступив Шеллингу все, что напоминало доктрины последнего или совпадало с ними, он лишился многого из важнейших трудов своей жизни.

Он годами изучал метафизику и философию и, не «уклоняясь от тяжкого труда мысли», несомненно, вывел немало оригинального материала; будучи человеком, как говорит Де Квинси, «наиболее оригинального гения». Шеллинг, несомненно, опередил его с публикацией, но Кольридж тем не менее вне всякого сомнения продумал трансцендентальную систему еще до встречи с трудами Шеллинга. Он сам категорически заявляет, что «все фундаментальные идеи родились и созрели в моем собственном уме задолго до того, как я увидел хоть одну страницу немецкого философа». Тем не менее Кольридж говорит о всей системе философии — Динамической системе, как я это понимаю, — «что он убежден: это не что иное, как возрожденная и очищенная от нечистых примесей система Пифагора и Платона».

[Цитаты в приведенном выше примечании приводятся по памяти и, хотя не подаются как точные, передают задуманную мысль.]

 

ПРИМЕЧАНИЕ № 5. — О СТИЛЕ ПИСЬМА ДЕ КВИНСИ.

Что до стиля Де Квинси, то я думаю, его можно суммировать примерно так:

Изысканное письмо. Страдает от нелепой гиперболы. Чересчур бессвязно. В своих повествовательных произведениях он слишком растекается мыслью по древу и ударяется в отступления. Я читал лишь одну статью из тех, что отнесены к рубрике «Литературные воспоминания», а именно ту, что о Кольридже; она вполне хороша, но я читал другие повествовательные произведения, имеющие упомянутые недостатки. Однако почти все его сочинения носят повествовательный характер. Тем не менее названные выше пороки свойственны не только его повествовательным произведениям — они являются общими дефектами его стиля. В своих коротких вещах, таких как статья о поэзии Вордсворта, о Шелли и о Хезлитте, и вероятнее всего некоторых других из той же серии, которых я еще не читал, он интересен и достаточно точен. Но в своем эссе о творениях Вальтера Сэвиджа Лендора не кажется ли он чуточку напыщенным и не зарывает ли он свой ироничный стиль в землю? К его «Исповеди» я стал относиться скорее как к литературному произведению, нежели ради какой-то пользы для человечества по вопросу об опиуме, что в ней содержится, и как литературное произведение эта работа несомненно и задумывалась. В ней больше стилистического единообразия, чем в любых других его работах подобной длины из тех, что я читал. Он более ровен, хотя гладок и бегл. И все же в ней есть пара изломов юмора, которые могут звучать резко, пусть то и не ужасный, жуткий, леденящий кровь юмор, присущий некоторым его вещам в обличье иронии. Я считаю, что он переступает через скромность природы в своем использовании сатирического. Иногда он кажется жестким и жестоким, особенно в «Кольридже и поедании опиума», когда говорит о том, как Кольридж заманил Гиллмана в привычку есть опиум, и в других местах того же сочинения. Во многих случаях, по моему мнению, он полностью теряет достоинство и становится весьма грубым, то есть скатывается в жаргон и пошлость. Ему вечно кажется, будто быть остроумным, иметь успех, внушать трепет — значит быть юмористичным. У него много блестящих вспышек интеллектуального юмора, но все это идет от мозга и лишено истинного звона, который проистекает из здорового избытка природы. У него холодный, стальной ум, исходящий из головы.

Мое воспоминание о его «Антигоне Софокла» таково: словно человек запрыгивает на лошадь и загоняет животное до смерти, если только до конца поездки не добраться раньше. Нет никакого привала — читатель несется вслед за мыслью до самого конца, и это долгая и бесплодная дорога для путешествия. Он (Де Квинси) кажется нервным — до крайности; слишком сильно, чтобы позволить читателю обрести покой и умиротворение при чтении этой статьи, а также других, как я полагаю, и частей иных пространных текстов. Боюсь, читатель готов воскликнуть: «Чего, во имя Иуды Искариота, добивается этот человек и когда же он наконец доберется до сути? У меня дыхание перехватило». Эта статья о «греческой трагедии», как она именуется в другом месте, показалась мне тощей и весьма многословной [6]. И все же, со всеми своими недостатками, Де Квинси был блестящим писателем и в целом стоял на правильной стороне в спорных вопросах — гуманным и отстаивающим угнетенных всякий раз, когда представлялась такая возможность.

 

ПРИМЕЧАНИЕ № 6. — ТРЕТЬЕ ПРИМЕЧАНИЕ О КОЛЬРИДЖЕ И ПЛАГИАТЕ.

Де Квинси в своей статье под названием «Сэмюэл Тейлор Кольридж» разглагольствует следующим образом: «Эссе Кольриджа в особенности предваряется несколькими словами, в коих он, осознавая свое совпадение с Шеллингом, заявляет о своей готовности признать себя обязанным столь великому человеку во всяком случае, когда истина дозволит ему это сделать; но в этом конкретном случае настаивает на невозможности того, чтобы он мог заимствовать аргументы, которые впервые увидел спустя несколько лет после того, как самостоятельно продумал всю гипотезу propria marte. После этого каково же было мое удивление обнаружить, что все эссе, от первого до последнего слова, представляет собой буквальный перевод из Шеллинга, без какой-либо попытки присвоить статью хоть в едином случае посредством развития аргументов или разнообразия иллюстраций. Некие другие заимствования у Шеллинга, менее значительного рода, я встречал в “Биографии литерарии”; но это был наглый плагиат, на который по соображениям благоразумия можно было отважиться лишь излишне полагаясь на слабое знакомство с немецкой литературой в нашей стране, и особенно с тем ее разделом». Де Квинси продолжает, в качестве смягчения своего обвинения в плагиате против Кольриджа, что Кольридж делал это не из-за скудости интеллекта. «Ничуть нет». Он категорически это отрицает. «В том-то и заключалось чудо», — говорит он. «Он ежедневно и во всякий час ткал, — продолжает Де Квинси, — лишь для забавы собственных сил и из стана своего магического мозга теории куда более пышные, подкрепленные таким великолепием и роскошью образов, с какими Шеллинг — нет, ни один немец из всех, что когда-либо дышали, даже Жан Поль — не смог бы соперничать в своих снах». Вот вы опять за свое, Де Квинси, — демон гиперболы снова толкает вас в крайности; вы вечно осуждаете сверх всякой меры или превозводите сверх всякой заслуги. Никто другой никогда не требовал столь многого для Кольриджа. Де Квинси заявляет, что Шеллинг был «в некоторых отношениях достоин быть ассессором Кольриджа». Он объясняет заимствования Кольриджа принципом клептомании... «Фактически воспроизводя в новой форме, обращаясь к интеллектуальному богатству, ту маниакальную склонность, которой, как хорошо известно, порой подвержены огромные собственники и миллионеры в делах мелкой кражи». И ссылается на случай с неким герцогом, у которого была мания на серебряные ложки. Все это «чушь собачья», и неверная теория заимствований Кольриджа у Шеллинга; а что до его заимствований у кого бы то ни было еще, они были столь же немногочисленными, как и у любого другого писателя. Истинная теория заключается в том, что он искал истину и продумал точно так же, как и Шеллинг, провозглашенные последним доктрины. Он мог претендовать на столь же большую оригинальность, сколь и Шеллинг, в системе, «введенной Бруно» и отстаиваемой Кантом, и которой он (Шеллинг) был лишь «наиболее успешным усовершенствователем».

А также то, что «он» (Кольридж) «считал истину божественным чревовещателем, его не волновало, из чьих уст предположительно исходили звуки, лишь бы слова были слышны и понятны». Он заимствовал язык Шеллинга, но только и всего. Однако Де Квинси после всех своих фанфар и вступительного воинственного клича добровольно заявляет, что «Кольридж, как он искренне верит, был столь же всецело оригинален во всех своих главных притязаниях, как любой человек, когда-либо существовавший в качестве — Архимеда в древние дни или Шекспира в современные».

Оценивая ценность «краж» Кольриджа, их полезность для него самого и т. д., Де Квинси проводит параллель между ними и содержимым детского кармана.

Он говорит: «Приходилось ли ему» (читателю) «когда-нибудь забавляться обыском кармана ребенка — скажем, трехлетнего, — когда тот погружен в сон после долгого летнего дня интенсивной дневной активности на свежем воздухе? Я проделывал это и для забавы матери ребенка проанализировал содержимое и составил официальную опись всего. Философия поставлена в тупик, догадки и гипотезы сбиты с толку при попытке объяснить закон отбора, который мог руководить трудами ребенка: камешки, примечательные лишь своим весом, старые ржавые петли, гвозди, кривые вертела, утащенные, пока кухарка отвернулась, тряпки, битое стекло, чайные чашки с выбитым дном и горы подобных сокровищ были преобладающими предметами в этом proces verbal. И все же, несомненно, было затрачено немало труда, возможно, испытано некоторое чувство опасности и перенесены тревоги сознательного вора ради того, чтобы накопить это великолепное сокровище. Таковы по своей ценности были грабежи Кольриджа; такови были их полезность для него самого или кого-либо еще; и таковы были обстоятельства беспокойства, при которых он их совершал». «Возвращаюсь к своему повествованию». «Столько о Бэкингеме». Жаль, что он вообще отклонился от своего «повествования». Но он также говорит, и предшествуя предыдущей выписке, излагая свою причину вообще упоминать этот предмет: «Однако, оставляя эту тему, которую я затронул лишь для того, чтобы предвосхитить и (на староанглийский манер) предупредить недобросовестного толкователя ее смысла»... Именно тогда он продолжает утверждать, что верит в его изначальную оригинальность во всех его главных притязаниях, как любой когда-либо живший человек, о чем уже говорилось ранее. Будучи столь мелким делом, «просто ужасно», что он так расточает свой труд любви. Если бы он читал Кольриджа более внимательно, то обнаружил бы, что тот уступил Шеллингу все, что читателю могло показаться похожим на доктрины последнего. И это было, пожалуй, лучшим и едва ли не единственным из того, что он мог сделать, ибо идеи этих двух людей несомненно были столь схожи — пройдя одинаковый путь в своих философских штудиях, — что Кольриджу должно было быть трудно, а порой и невозможно определить, «где чье».

Кольридж действительно утверждал, что все основные и фундаментальные идеи родились и созрели в его собственном уме задолго до того, как он увидел хоть одну страницу немецкого философа. Если Кольридж был способен ткать из «стана своего магического мозга теории куда более пышные» и «такие, с какими ни Шеллинг, ни один немец из всех, что когда-либо жили, не смогли бы соперничать в своих снах», вполне вероятно, что он был способен самостоятельно продумать этот кусочек философии, тем более что у нас есть и его честное слово на этот счет (которое, к моему радости, все еще ходит в цене у некоторых людей), и с наибольшей вероятностью он просто заимствовал язык Шеллинга для удобства. Он не оспаривал никаких претензий Шеллинга, и хотя он продумал эту систему вместе с Шеллингом, то, на что он претендовал, можно увидеть в следующем: «За исключением одной-двух фундаментальных идей, которые нельзя не отдать Фихте, Шеллингу мы обязаны завершением и важнейшими победами этой революции в философии. Для меня будет счастьем и честью, если мне удастся сделать саму систему понятной моим соотечественникам» и т. д. Хотя он продумал ее, он не отрицает, что Шеллинг тоже продумал ее; он говорит, по сути, что Шеллинг своей публикацией добился цели, к которой стремился он (Кольридж), и вся честь и заслуга, на которые он теперь будет претендовать, заключаются в том, чтобы сделать систему понятной своим соотечественникам. Хотя Кольридж продумал эту философию, теперь она, однако, полностью потеряна для него в умах тех, кто не ведает о правдивости и достоинстве его натуры, ибо они припишут Шеллингу (и не выкажут Кольриджу никакого признания, хотя он мог посвятить годы их разработке) любые идеи, выраженные на языке немца. Тем не менее, после вычета всего, что выражено на языке Шеллинга, у него остается достаточно, чтобы увековечить свое имя на грядущие века; и притом столь уникального, характерного и превосходно оригинального рода, что это не оставляет простора для столь непостижимой дружбы и восхищения, как у Де Квинси, или же для открытых нападок самых злобных врагов.

Эта статья Де Квинси не была одобрена друзьями и родственниками Кольриджа; напротив, она вызвала их негодование и навлекла их справедливый гнев. «Искалеченная чувствительность» — это то, на что Де Квинси ссылается вечно, часто говоря об «испорченной чувствительности». Какой безумец не догадался бы, что наносит вред своему другу, вытаскивая на свет и пересказывая подобную чушь? Усугубняя и приумножая ее своей лаконичной и энергичной манерой выражения! Следующий пассаж из Де Квинси достаточен для того, чтобы навлечь на себя вечный позор как на самого предательского друга, и достаточен для того, чтобы вызвать ущемленные чувства друзей Кольриджа, выразившиеся в негодовании, которое преследовало бы его до могилы; и все же он выражен в таких словах, которые демонстрируют полное непонимание нанесенного вреда, введенного яда. По сути, принятая позиция автора — это позиция панегириста, в то время как его реальная позиция правдивее всего сравнима с ядовитой рептилией, которая очаровывает свою жертву прекрасными видениями лишь для того, чтобы ее финальный удар был более смертоносным, — это песнь сирены, манящая к смертоносным скалам.

«Сквозь это нанес удар всеми любимый Брут». Послушайте это: «...Я заявлю наконец, что, читая в течение тридцати лет в том же ключе, что и Кольридж, — в том ключе, в коем немногие в любую эпоху последуют за нами, как то: немецкие метафизики, латинские схоластики, чудодейственные платонисты, религиозные мистики, — и обнаружив таким образом самые разные мелкие кражи, я тем не менее от всего сердца верю, что он был столь же всецело оригинален во всех своих главных притязаниях, как Архимед в древние дни или Шекспир в современные». Слыхивал ли кто-нибудь когда-нибудь столь безумную смесь противоречий? «Это сказка, рассказанная идиотом, полная шума и ярости, не значащая ничего». Это «сок проклятого хебенона», поданный в бокале с ярким вином.

«Ни один человек никогда не сможет стать великим врагом иначе как под личиной друга. Если вы рогоносец, то именно ваш друг делает вас таковым, ибо ваш враг не допускается в ваш дом; если вас обманули в вашем состоянии, то именно друг делает это, ибо ваш враг не назначается вашим доверенным лицом; если вашей чести или доброму имени нанесен ущерб, то это все равно делает ваш друг, ибо врагу не верят против вас». — Уичерли.

Я вовсе не утверждаю, что Де Квинси делал это злонамеренно; о его душевном складе я сужу по самой статье. Но могу поистине сказать словами Джулиуса Хайра: «Избавь Бог всех честных людей от таких преданных поклонников». Хотел он навредить Кольриджу или нет, результат один и тот же — он ему навредил. Я склонен полагать, однако, что статья Де Квинси задумывалась им с благими намерениями, но из-за искалеченной чувствительности его суждение было испорчено; он думал, что мед, который он собирался влить в желчь, уничтожит ее горечь и оставит снадобье сладким. Он заблуждался. Доказав виновность Кольриджа в грабеже, он не мог убедить заурядный ум в том, что тот был честным человеком. Объявив его виновным в «самом разном ассортименте мелких краж» в литературе, он не смог заставить людей в целом поверить в то, что он был «совершенно оригинален». Согласно гипотезе Де Квинси, Кольридж был вором и честным человеком, плагиатором и абсолютно оригинальным авторов в одно и то же мгновение. Обычным читателям было бы естественным образом трудно это проглотить. Но Де Квинси мог бы избавить себя от этого предприятия, а себя и Кольриджа — от пагубных для него последствий (поскольку оно оказалось обоюдоострым мечом и резало в обе стороны), сделав свое раннее чтение в «Биографии литерарии» чуть более обширным. Там он увидел бы, что «реальный и очевидный случай плагиата» был полностью встречен и предвосхищен — предотвращен, опровергнут и объяснен; заметив это, он мог бы счесть эти «мелкие кражи» недостойными упоминания. Однако, как обстоят дела сегодня, Кольридж является классиком, а те, кто хоть в какой-то степени интересуется его сочинениями, будучи людьми, как правило, с некоторым литературным багажом и суждением, способны оценивать оригинальность и подлинность его произведений, как он сам метко замечает, «по лучшим доказательствам, нежели простая ссылка на даты».

Я прилагаю копию предисловия, на которое ссылается Де Квинси, заявляя, будто Кольридж, «осознавая свое совпадение с Шеллингом, заявляет о своей готовности признать себя обязанным столь великому человеку во всяком случае, когда истина дозволит ему это сделать» и т. д. Читатель заметит, что в них нет подобных слов; но он увидит в них полное опровержение обвинения в плагиате у Шеллинга и честное признание своей обязанности перед этим автором.

«В “Natur-Philosophie” и “System des transcendentalen Idealismus” Шеллинга я впервые обнаружил благотворное совпадение со многим из того, что выстрадал для себя сам, и мощное подспорье в том, что мне еще предстояло сделать. Я ввел это утверждение как подобающее повествовательному характеру этого очерка, однако скорее применительно к труду, о коем я объявил на предыдущей странице, нежели к своей нынешней теме. Было бы простым актом справедливости по отношению к себе предупредить моих будущих читателей, что тождество мысли или даже сходство фраз не будут во всякое время служить достоверным доказательством того, что отрывок был заимствован у Шеллинга или что понятия были первоначально почерпнуты у него. В данном случае, как и в драматических лекциях Шлегеля, о коих я упоминал ранее из той же мотивировки самозащиты от обвинения в плагиате, многие из наиболее поразительных сходств, поистине все главные и фундаментальные идеи родились и созрели в моем собственном уме до того, как я увидел хоть единую страницу немецкого философа; и я действительно мог бы утверждать по правде, до того как более важные труды Шеллинга были написаны или по крайней мере обнародованы. И этому совпадению вовсе не стоит удивляться. Мы учились в одной школе, были обучены одной и той же подготовительной философией, а именно сочинениями Канта. У нас были одинаковые обязательства перед полярной логикой и динамической философией Джордано Бруно, и Шеллинг недавно, как нечто обретенное недавно, выразил такое же нежное благоговение перед трудами Бёме и других мистиков, какое я сформировал гораздо раньше. Совпадение системы Шеллинга с некоторыми общими идеями Бёме, как он заявляет, было чистым совпадением, в то время как мои обязательства были более прямыми. Ему нужно лишь испытывать к Бёме чувства симпатии, в то время как я обязан ему чувством благодарности. Избавь меня Бог от того, чтобы меня заподозрили в желании вступить в соперничество с Шеллингом за почести, столь однозначно принадлежащие ему по праву — не только как великому и оригинальному гению, но и как основоположнику философии природы и наиболее успешному усовершенствователю динамической системы, начатой Бруно и вновь введенной (в более философской форме и освобожденной от всех ее нечистот и визионерских сопутствующих элементов) Кантом, у коего она была природным и необходимым плодом его собственной системы... За исключением одной-двух фундаментальных идей, которые нельзя не отдать Фихте, Шеллингу мы обязаны завершением и важнейшими победами этой революции в философии. Для меня будет счастьем и честью, если мне удастся сделать саму систему понятной моим соотечественникам и применить ее к самым страшным предметам ради важнейших целей.

«Является ли труд порождением собственного духа человека и продуктом оригинального мышления, будет обнаружено теми, кто является его единственными законными судьями, по лучшим доказательствам, нежели простая ссылка на даты. Что касается читателей вообще, то пусть все в этой или любой будущей моей работе, что напоминает доктрины моего немецкого предшественника, хотя и современника, или совпадает с ними, целиком приписывается ему, при условии, что отсутствие прямых ссылок на его книги, кои я не всегда мог сделать по правде как обозначающие цитаты или мысли, действительно заимствованные у него, — и кои, я надеюсь, после этого общего признания окажутся излишними, — не будет вменено мне в вину как неблаговидное утаивание или умышленный плагиат». (См. «Биографию литерарию».)

Забыв или не зная об этом «общем признании», которое простирается до того, чтобы уступить Шеллингу все до единого, что может оказаться похожим на доктрины этого автора, ему предъявляют то самое обвинение, к которому он так честно готовится, которое предвосхищает и которое разбивает; и делает это тот, кто выдает себя за друга и одного из «преданнейших поклонников» Кольриджа. «О стыд, где твой румянец?» А теперь перейдем к выводу этого примечания.

Я убежден, что Кольридж проработал, ровно как им и заявлено, «все главные и фундаментальные идеи», заключенные в той части системы Шеллинга, которая появляется в «Биографии литерарии». Я верю, что он продумал ее, но что инкуб опиума, давивший и отравлявший самые истоки его энергии со всей «разрушительной» силой, «подавил» его дух и помешал ему претворить в осязаемую форму путем публикации накопленные им знания. Таким образом Шеллинг опередил его, а оказавшись впереди, Кольридж был упрежден и лишен возможности развернуть перед миром свои философские познания. Именно так он пришел к тому, чтобы рекомендовать систему Шеллинга, и при написании фрагмента трансцендентальной философии, появляющегося в «Биографии литерарии», поскольку их с Шеллингом мнения были примерно одинаковы, он выразился на языке последнего.

Он считал эту тему такой, которая интересна всем, и мысль «сделать саму систему понятной своим соотечественникам» ради их блага настолько завладела его умом, что заставила его уделять меньше внимания другим вопросам, вовлеченным в это дело, чем следовало бы. «Покойся с миром, мятежный дух».

 

КОНЕЦ.

 
 

Примечания:

[1] В то время. О причине этого падения см. теорию «Исповеди», гл. xv.

[2] Это происходило с помощью подкожного шприца и на ранних стадиях. При приеме внутрь он не столь склонен улетучиваться подобным образом; стимуляция менее мимолетна и более устойчива; тем не менее на ранних стадиях человек испытывает крайнюю нервозность под воздействием стимуляции опиума, как бы тот ни вводился.

[3] То есть после моего разрыва с доктором; но почти все, что я изложил в этой главе, должно относиться к тому периоду (а именно к тому, что последовало за моим разрывом с врачом), за исключением замечания касательно подкожного шприца, которое было вставлено и стоит несколько не на своем месте, хотя и задумывалось как дополнение к общим страданиям.

[4] См. примечание в конце главы.

[5] Весьма важный эпизод в жизни едока опиума был опущен здесь, в тексте, а именно: периодический рецидив передозировки. Это событие с большей вероятностью может случиться, когда человек исчерпывает свои запасы опиума довольно сильно, нежели при иных обстоятельствах. Он чувствует себя забитым и несчастным — из-за передозировки, — но именно тогда наступает самый трудный момент для сокращения дозы, и вместо того чтобы уменьшить количество, он, ослепленный в своих тревожных поисках счастья, принимает еще. Поначалу он словно бы не замечает никакой существенной разницы и может еще добавить к этому. Но наступает ночь, и с теснотой ночи тяжелый и возросший объем усыпляющего влияния нисходит на его мозг, вселяя в него паническое осознание настоящего, во всяком случае, если оно и неэффективно в отношении прошлого или будущего. Он не смеет предаться давлению сна, дабы не поддаться объятиям смерти. И так в этом аномальном состоянии он проводит часы, которые освобождают его от опасного бремени. Никогда человек не был так сонен, но никогда сон не был столь опасен. Еле способный сопротивляться искушению, которое его оцепенение делает более мощным в обезоруживании его способностей и некотором извращении суждений, он сидит на краю вечности. То поддаваясь, то лихорадочно пробуждаясь, он проводит ужасную ночь. Когда онемевающее воздействие до такой степени парализует разум, что человек больше не осознает опасности своего положения, он срывается в вечность. Ни звучный барабан, ни «повозка, грохочущая по каменной улице», уже не разбудят его. Никакой опиум не может причинить ему вреда. Он становится заметкой для утренних газет и поводом для расследования коронера, а его земные дела завершаются.

[6] Это ошибка; другое эссе озаглавлено «Греческая трагедия».