НА КОНЯХ

Чарльз Дадли Уорнер

CONTENTS

 I

 II

 III

 IV

 I

«Как садиться на коня, — сказал Профессор.

— Если у вас нет лестницы — позовите Друга Человечества».

Профессор проехал верхом всю войну за Союз на правильной стороне, видя происходящее куда лучше, чем если бы шел пешком, и знал о лошадях ровно столько, сколько положено знать человеку ради сохранения своей репутации. Человек, способный верхом на коне читать стихи кентерберийских пилигримов на языке оригинала, ни разу не сбившись с ритма из-за рыси и одновременно очаровывая Северную Каролину и полоску Восточного Теннесси своим благородным искусством верховой езды, — некий Литературный Кентавр, чьим двойным наставлением будет рад воспользоваться любой Друг Человечества.

«Чтобы сесть на коня, нужно взяться левой рукой за гриву, удерживая поводья, поставить левую ногу в стремя, положить правую руку на заднюю луку седла и...»

В этот момент конь резко крутанулся на задних копытах и посмотрел Профессору прямо в лицо. Распорядители жизни, оккупировавшие мостовую перед отелем и сидевшие в плетеных креслах с откинутыми назад спинками, улыбнулись. У этих полезных особ, судя по всему, пожизненная аренда на эту часть городской мостовой, и они довольно основательно перегораживают ее почти целыми днями и вечерами. Когда дама желает протиснуться сквозь эту блокаду, у данных наблюдателей жизни заведено подниматься и давать дорогу, приподнимая шляпы, пока она лавирует среди них и шествует по улице с прелестным осознанием того фурора, который она произвела. Война не изменила южную привычку сидеть на свежем воздухе, но добавила новый элемент уличной живописности в виде групп околачивающихся по углам цветных людей. Праздности здесь, кажется, стало еще больше, чем прежде.

Местом действия этого небольшого урока верховой езды был старинный городок Абингдон на юго-западе Виргинии, у железной дороги Виргинии и Восточного Теннесси; городок древней репутации, подаривший миру Джонстонов, Флойдов и других выдающихся людей; городок, который до сих пор хранит аромат превосходного табака и нечто от беспечных привычек рабовладельческих времен и представляет собой этакий образовательный центр, где юные леди здешних мест добавляют к своим природным талантам финальные шкрои интеллектуальной жизни в виде моральной философии и обращения с глобусами. Особняк покойного и оставившего нас Флойда ныне служит семинарией, а неподалеку от него раскинулся Стоунволл-Джексон-Институт посреди рощи великолепных дубов, чьи величественные стволы и раскидистые ветви придают академической жизни особую значимость. Главная гордость здешних мест — великолепные дубы. Поскольку в этих учебных заведениях были каникулы, путешественники не увидели тех плющей, что по традиции обвивают дубы.

Профессор и Друг Человечества собирались в путь через пересеченную местность на юг, по краям, о которых жители Абингдона могли сообщить мало что полезного. Если бы путешественники знали возможности и ресурсы этой местности, они бы не тронулись в дорогу без обоза или предварительно созданных продовольственных баз. Но, как заметил Профессор, знание — это то, что приобретаешь тогда, когда оно тебе ни к чему. Конеи были оседланы; всадники облачились в фланелевые рубашки и кожаные краги; седельные сумки набили чистым бельем, романами, сонетами Шекспира и прочим багажом; было бы куда лучше, набей они их галетками, ибо в реальной жизни еда важнее одежды.

Отель, перед которым культивируется столько того, что немцы называют ситцфлайш, служит неплохим образцом большинства южных гостиниц и отличается от своих северных собратьев тем, что пущен на самотек чуть сильнее. Единственная информация, которую нам удалось о нем добыть, исходила от вокзального портье на вопрос: «Он самый лучший?». Ответ гласил: «Гарантируем вам полное удовлетворение во всех отношениях». Это кажется лишь устоявшейся фразой, поскольку мы обнаружили, что утверждение было изрядно приукрашено. Нам оставалось лишь гадать, как выглядели огромные комнаты старого дома с их зияющими каминами, когда они были меблированы и полны веселого общества, и выжимать хоть какое-то удовольствие из былой суеты и мятно-джулепового веселья. Пытаясь выбить из портье такие мелкие детали, как мыло, вода и полотенца, мы убедились, что прибыли слишком поздно и для полного удовлетворения нам следовало оказаться здесь до войны. Так было не всегда. В колониальные времена удобства и цены на постоялых дворах регулировались законом. Из старых записей в здании суда мы узнаем, что окажись мы здесь в 1777 году, мы могли бы получить галлон хорошего рома за шестнадцать шиллингов, квартовую чашу ромового тодди на рафинаде за два шиллинга или на коричневом сахаре за шиллинг и шесть пенсов. К 1779 году цены выросли. Хороший ром продавался по четыре фунта за галлон. Предписывалось, что горячий обед должен стоить двенадцать шиллингов, холодный — девять шиллингов, а хороший завтрак — двенадцать шиллингов. Но больше всего нас порадовал пункт, заставивший пожалеть о нашем запоздалом прибытии: всего за два шиллинга нам полагался «хороший ночлег с чистыми простынями». Колонисты были привередливым народом.

Абингдон, живо раскинувшийся на холмистых возвышенностях примерно в двух тысячах футов над уровнем моря, с видом на южные горные пики — место жизнерадостное, не слишком будоражащее для кратковременной остановки, гостеприимное и участливое к чужакам. Мы пообедали — по крайней мере, публика ожидала от нас именно этого — с потомком Покахонтас; в воскресное утро присутствовали при освящении новой кирпичной методистской церкви, самого красивого здания в округе, — церемония затянулась, поскольку епископ отказывался продолжать ее, пока на открытом собрании не соберут сумму, необходимую для погашения остатка долга: поступок религиозный, хотя он в тот момент и придал месту деловой оттенок; а еще мы стали светлыми пятнами на вечерней службе в самой аристократичной церкви для цветных. Безответственность этой дружелюбной расы проявилась в том, как неторопливо они собирались: в назначенный час не было никого, кроме пономаря; прошло три четверти часа, прежде чем прихожане начали неспешно подтягиваться, а скамьи заполнились едва ли не к концу проповеди. Возможно, проповедь не отличалась новизной, но была страстной, и порой способный проповедник так ревел, что членораздельные звуки тонули в общем гуле. Именно эти пассажи из водопадов звука и тяжелого дыхания вызывали самые живые отклики: «Да, Господи» и «Слава Богу». Большинство этих возгласов доносилось из «угла аминь». Проповедь содержала привычное живописующее описание Страшного суда — ох, и мне показалось, что прихожане не испытали от него привычного удовлетворения. В овечью отару затесалась мода, и пение в основном исполнялось хором с темного балкона, жидко и резко выводившим сентиментальные гимны. У пастора ушло много времени на оглашение объявлений на неделю, и не было ни вечера, ни полудня, когда бы не проводились какие-нибудь собрания, литературные или светские встречи, пикники или ярмарки в пользу церкви, собрания общества Доркас или какие-нибудь религиозно-дружеские посиделки. Сбор средств казался главной заботой на уме проповедника. Было собрано два пожертвования. В первый раз в ящиках, казалось, не оказалось ничего, кроме пожертвований от присутствовавшей парочки представителей белых отрепий. Зато второй сбор оказался успешнее. После окончания проповеди старейшина занял место за столом внутри барьера, и началась настоящая вечерняя работа. Кто-то в «углу аминь» затянул бесконечный мотив, обладавший мощной способностью приводить паству в движение. У запевалы был голос, напоминавший приятное гудение волынки, и способность издавать непрерывную ноту подобно этому инструменту, не прерываясь на вдох. Мелодия тянулась и тянулась, словно фуга Баха, виясь и заунывно выводя рулады, огибая повороты куплетов без единой паузы. Эффект вскоре проявился в эмоциональной толпе: ноги начали двигаться в ровном ритме, голоса стали подпевать со вспышками возгласов; и вскоре, с видом мучеников, прихожане стали покидать свои места, проходить перед столом и оставлять пожертвования. Жертва составляла цент, и нам под заразительным влиянием гула из «угла аминь» было очень трудно не подняться, не пройти вперед и не опустить цент. Если что-то и могло вытянуть пенни из кармана упрямого мирского жителя, так это жужжание этой мелодии. Она продолжалась до тех пор, пока в храме, казалось, не иссякли все наличные деньги; по затиханию песнопения мы сделали вывод, что жалованье проповедника на первое время обеспечено. Наведя справки, мы выяснили, что денежный потоки в тот вечер поднялись до отметки в один доллар и шестьдесят центов.

Все было готово к отбытию. Выехать следовало рано утром, но этого не произошло, ибо Виргиния — не только благословенный край, где можно получить поздний завтрак, но и место, где ранний получить почти невозможно. В десять часов утра два всадника скрылись из виду абингдонских зрителей, направляясь по восточному платному шоссе. День выдался жарким, но воздух был полон жизненной силы и духа приключений. Стояло 22 июля. Лошади не рвались в бой, но шли легким фокстротом, который позволяет глазеть по сторонам и располагает к беседе. Было условлено, что кони должны обладать хорошим шагом — это самое главное в путешествии верхом. Мало какая лошадь, даже в краях, где езда верхом повсеместна, приучена быстро ходить шагом. Мы часто слышим о конях, способных проходить шагом пять миль в час, но они столь же редки, как белые слоны. Наши лошади были лишь посредственными ходоками. Мы осознали, насколько необходим этот навык, ибо между границей Теннесси и Эшвиллом в Северной Каролине едва ли наберется миля земли, пригодной для рыси.

Мы вскоре повернули на юг и спустились в долину реки Холстон. За ней лежали холмы Теннесси и бросающаяся в глаза гора Уайт-Топ (5530 футов), пользующаяся немалой местной славой (возвышаясь там, где сходятся границы штатов Виргиния, Теннесси и Северная Каролина), о которой нам рассказывали еще в Абингдоне. Нас лично и в письмах настоятельно призывали непременно взойти на эту гору. Люди рекомендуют горы друзьям так же, как патентованные лекарства. Неспешно покачиваясь в седлах, мы обсуждали это и пытались выработать некое правило поведения на время путешествия. Профессор сразу выразил к скалолазанию чувство, граничащее с враждебностью, — он не поедет никуда, куда нельзя добраться верхом. Альпинизм — самое неблагодарное занятие, которому можно подвергнуть гору. Что же до Уайт-Топа, то это гора небольшая и восхождения не стоит. Друг Человечества, который верит в альпинизм как теорию и для других людей, а также понимает ценность возможности заявить без риска быть пойманным на лжи, что он покорил любую высокую гору, о которой его расспрашивают, — поскольку этот вопрос задают первым при исследовании новых мест, — понял, что ему придется проявить изрядную дипломатию, чтобы затащить Профессора на какую-либо значительную высоту за время этой поездки. К тому же ему пришлось признать, что вид с горы никогда не бывает столь же впечатляющим, как вид на гору с небольшой высоты. Профессор, однако, не стал спорить на столь разумных основаниях, а уперся, ссылаясь на свое право мужчины не взбираться на горы. Поскольку такое воззвание к первопричинам — позицию, которую невозможно опровергнуть ввиду ее туманности (хотя, вероятно, можно доказать, что в обществе человек такого права не имеет) — обойти было нельзя, оставалось лишь договариваться путем компромисса. Соответственно, было решено, что ни одна гора ниже шести тысяч футов не стоит восхождения; с Уайт-Топом было покончено. Далее условились, что любая гора выше шести тысяч футов слишком высока, чтобы покорять ее пешком.

После этого дружеского урегулирования мы форсировали Холстон, переправившись через него дважды за несколько миль. Этот верхний приток Теннесси — величественный поток, широкий, с каменистым дном и стремительным течением. Переход вброд — дело щекотливое, за исключением периодов сравнительно малой воды, а поскольку река подвержена внезапным паводкам, наверняка бывают времена, когда она серьезно нарушает сообщение. Весь этот край, изобилующий стремительными реками, не имеет ни одного моста, и в результате преодоление рек и ручьев, а также опасности паромных переправ занимают видное место в мыслях местных жителей. Жизнь здесь неизменно сохраняла «приграничный» уклад во всех проявлениях, ибо не может быть прочного прогресса в цивилизации в условиях неопределенности отсутствия мостов. Долина Холстона открытая и приятная, но по мере нашего продвижения земледелие становится все более запущенным, а дома — все реже и беднее.

Мы оставили позади отели «полного удовлетворения» и рассчитывали жить за счет местных ресурсов, полагаясь на нечастое, но оплачиваемое гостиприимство разбросанных повсюду жителей. Обедать нам предстояло у Рамзи. Место у Рамзи рекомендовали нам как великолепный приют — лучший во всей округе; и по мере того как солнце припекало в песчаной долине и полуденная усталость наваливалась на нас, мы преувеличивали достоинства обители Рамзи в своем воображении — величественность ее расположения, кулинарию, манящий покой — и почти решили заночевать там в истинном уединении плантаторской жизни. Задолго до того, как мы добрались туда, река Холстон, за которой мы следовали, превратилась в Лорел — прекраснейший, скалистый, извилистый поток, который мы то и дело переходили вброд, поскольку долина на большом протяжении стала слишком узкой, чтобы вместить и дорогу, и реку. Сколь ни ждали мы встречи с этим местом, мы проскочили большой дом Рамзи, сами того не заметив, ибо он оказался первым в небольшом поселке из двух домов, лесопилки и сарая. Это был аккуратный бревенчатый дом с двумя комнатами внизу и летней кухней — едва ли не лучший в своем роде из всех увиденных нами, и его приветливая хозяйка радушно встретила нас. Через дорогу, вплотную к Лорелу, стоял ледник-родник — неизменный атрибут каждого зажиточного дома в этих краях, а на каменистом берегу реки был установлен большой котел для семейной стирки; здесь-то, шлепая босиком по мелководью в ожидании обеда, мы завели знакомство с детьми и обменялись философскими наблюдениями о жизни со старой негритянкой, полоскавшей белье. Больше всего эту женщину поразило неравенство в жизни. Она пришла к необоснованному выводу, что Профессор и Друг — люди очень богатые, и с раздражением говорила о трудностях, с которыми добывает себе обувь и табак. Бесполезно было указывать ей на то, что ее жизнь на лоне природы удивительно благословенна и свободна от забот, и расписывать счастливый жребий всякого, кто может целый день слоняться у этого смеющегося ручья, не зная тревог из-за долгов или амбиций. Все вокруг были босиком, включая хозяйку и восемнадцатилетнюю симпатичную дочку, подававшую нам обед на кухне. Обед был обильным, и хотя в ту минуту он показался нам несколько неуместным, не прошло и двенадцати часов, как мы вспоминали о нем с тоской. На столе красовались горячие лепешки, ветчина, свинина, зеленая фасоль, яблочное пюре, ежевичное варенье, огурцы, кофе, вдоволь молока, мед, а также яблочный и ежевичный пироги. Здесь мы впервые столкнулись — и, пожалуй, испытали новое ощущение — с «медом на пироге». Звучит это в описании несколько приторно, но молодая хозяйка рекомендовала его с таким восторгом, что мы явно упали в ее глазах как выходцы из непросвещенного общества, когда признались в отсутствии опыта поедания «меда на пироге». «Вы откуда будете?». Пирог оказался на редкость вкусным, и по возвращении мы безуспешно пытались привить эту привычку в семьях. Каких-то особых расспросов о большом мире или бурной социальной жизни в этой семье не наблюдалось. Веселье хозяйки, судя по всему, заключалось в редких визитах к маменьке, папеньке и бабуле, живших вверх по реке в нескольких милях отсюда, где она и выросла.

Освеженные медом и грубым кормом у Рамзи, пилигримы весело двигались вдоль звенящего Лорела под косыми лучами полуденного солнца, игравшего на порогах и освещавших всю лесную дорогу. Вдохновленный заблуждением чернокожего философа и изысками обеда, Профессор разразился монологом:

«Я словно тот богач, чей ключ заветный
Хранит сокровища в тиши палат,
Но он их не обходит ежечасно,
Чтоб редкостью не притупить азарт.
Затем и пиры торжественны и редки,
Что, озаряя долгий год вдали,
Они стоят, как дорогие камни,
Что в ожерелье вставить бы смогли».

В пяти милях за Рамзи пересекалась граница Теннесси. Лорел становился все более каменистым, бурным, изобилующим порогами, а долина сужалась до русла реки, оставляя, впрочем, достаточно места для величественных деревьев вдоль берегов. Дубы, как черные, так и белые, были, как и весь день напролет, гигантскими по размеру и великолепными по листве. Есть определенное достоинство в том, чтобы ехать верхом в столь величественном обществе, и путешественники грохотали по каменистой дороге под впечатлением возможных грандиозных приключений в новом мире такой первозданной свежести. Не было недостатка и в красоте. Рододендроны, пожалуй, неделю назад достигли своего пика и теперь устилали воду и землю своими яркими лепестками, расцвечивая всю дорогу яркими красками, но они все еще были несравненно прекрасны. Огромные заросли розового и белого цветов покрывали крутые склоны холмов; изогнутые стебли высотой от десяти до двадцати футов свешивали свои богатые гроздья над рекой; аллеи великолепия открывались в речных затонах; и на каждом повороте извилистой дороги залитые романтическими оттенками виды вырывали восторженные и изумленные возгласы у поэта-сикспероведа и его скромного Друга. В глубоких лесных чащах эти чудесные краски — сияющее летнее сердце лесов — внезапно вспыхивали перед взором, словно мазки великолепия на мрачном холсте старого венецианца.

Между тем трудно было сказать, проложена ли дорога в реке или река на дороге. На протяжении нескольких миль до Эггерса (такова была точка назначения наших великих ночных надежд) реку пересекали двадцать семь раз — а точнее, пожалуй, будет сказать, что дорогу пересекали двадцать семь раз. Там, где дорога не пролегала по речному руслу, ее ложе было размыто и являлось столь же каменистым, как речное дно. Это точное и общее описание всех дорог в этих краях, вьющихся вдоль рек и в самих реках по узким долинам, зажатым между низкими и крутыми холмами. Края изобилуют родниками и ручьями, а между Абингдоном и Эггерсом имеется лишь один (маленький) монтик. В местности, где почти нет ровной земли или речных долин, фермеры находятся в невыгодном положении. Вдоль всей дороги мы не видели ничего, кроме жалких лачуг, обычно бревенчатых, изредка перемежающихся с приличными одноэтажными каркасными домами, и люди выглядели ужасно бедными.

Выбирая дорогу вверх по Лорелу и будучи вынуждены большую часть времени двигаться гуськом, или, как выразился Профессор,

«Признаться должен: мы теперь вдвоем,
Хотя в любви неделимы сердца»,—

мы собирали сведения об Эггерсе у редких лачуг на дороге, что распаляло наше воображение. Эггер был зажиточным человеком в округе и жил на широкую ногу в большом кирпичном доме. Мы начали сомневаться, примет ли нас Эггер, и его кирпичное великолепие произвело на нас столь сильное впечатление, что мы пожалели об отсутствии у нас одежды, достойной общества, в которое мы собирались войти.

Было половина седьмого, мы устали и проголодались, когда владения Эггерса предстали перед нашими глазами во всей красе — угловатое двухэтажное строение из необожженного кирпича, незаконченное, стоявшее в узкой речной долине. Мы подъехали к капотке и спросили сидевшего на крыльце у входной двери мужчину, здесь ли дом Эггерса и смогут ли приютить нас на ночь. Мужчина, не сдвинувшись с места, подтвердил, что это действительно Эггерс и что переночевать здесь, пожалуй, удастся. Однако этот субъект выказал столь сильное равнодушие к нашей компании, он был настолько заросшим и неопрятным, а на его лице, руках и одежде грязи здешних мест было куда больше, чем благоразумный хозяин позволил бы себе потратить впустую при выращивании кукурузы, что мы сочли его бедным родственником и попросили позвать мистера Эггерса. Но этот человек, по-прежнему не выказав ни малейшего гостеприимного движения, признался, что именно так его и величают, и в конце концов посоветовал нам «спешиться», привязать коней и посидеть с ним на крыльце, наслаждаясь вечерней прохладой. Коней, мол, чуть позже расставят по стойлам, да и вообще все утрясется со временем. Это оказался местный неторопливый уклад. Мистер Эггер был далек от того, чтобы быть негостеприимным, но никуда не спешил и никогда в жизни никуда не спешил. Он не был джентльменом старой школы. Он был куда лучше этого. Он происходил из времен, когда никаких школ вообще не существовало, и жил в том безмятежном мире, который лишен информации и идей. Свое превосходство мистер Эггер демонстрировал полнейшим отсутствием любопытства к какому-либо иному миру.

Этот кирпичный дом, казавшийся великолепным по сравнению с другими жилищами в этой местности, при ближайшем рассмотрении показался нам лишь тонкой, грубой оболочкой дома, полунезаконченной, с голыми комнатами и уже успевшей пожелтеть штукатуркой. В плане убранства он еще не дошел до стадии вышитых шерстью лозунгов «Бог благословит наш дом». В узком лугу, полоске ярко-зеленой травы к югу от дома, бежал небольшой ручеек, питаемый обильным родником, и над ним был возведен неизменный ледник-родник. Столб, вбитый в берег у ручья, поддерживал жестяной умывальник, и здесь мы совершили омовения. Путешественнику начинает нравиться эта свобода и первобытная роскошь.

Ферма Эггерса производит кукурузу, пшеницу, травы и овец; ферма вполне приличная, но большая ее часть расположена под углом от тридцати пяти до сорока градусов. Хребет позади дома, засаженный кукурузой, был крут как крыша его жилища. Казалось невероятным, что ее вообще удавалось пахать, но хозяин заверил нас, что пашут на мулах, и я предположил, что уборку урожая должны вести белки. Почва вполне хороша, если бы только она оставалась на месте, но все склоны испещрены оврагами. Грязно-желтый цвет рек объяснился сразу же, как только мы увидели эту возделанную землю. Стоит лишь очистить землю от деревьев и распахать ее, как она начинает размываться. Позже мы видели это все чаще, особенно в Северной Каролине, где не встретили ни одного водоема, который не был бы мутным, и не увидели ни одного обработанного участка, который бы не размывался. Процесс размывания почв идет быстро везде, где первозданные леса опоясаны кольцом надрезов (распространенный способ подготовки к посевам) или вырублены.

Шло время, а признаков ужина не наблюдалось; вопрос этот стал животрепещущим, и мы отправились исследовать кухню. Никаких признаков ужина там не было. В печи не было огня, в доме, разумеется, ничего не было приготовлено. Миссис Эггер и ее миловидной юной босоногой дочке еще предстояло доить коров, а ужин должен был подождать окончания остальных хлопот. В таком бытии казалось проще быть мистером Эггерсом, сидеть на крыльце спереди и размышлять о ценах на мулов и видах на урожай, чем миссис Эггер, чья работа не ограничивалась промежутком от рассвета до заката; у которой, по сути, был целый день работы после того, как мужики заканчивали трудиться; чьи шансы на соседские сплетни были ничтожны, а развлечения ограничивались религиозными собраниями раз в две недели. Добрые, честные люди, не слишком задирающие нос из-за кирпичного дома, горбатятся изо дня в день. Да, сказала девушка, зимой тут время от времени случаются соседские посиделки. Какую цену приходится платить за простое выживание!

Задолго до того, как ужин был готов — уже около девяти часов — мы почти потеряли к нему интерес. Тем временем прибыли еще двое гостей, пара погонщиков из Северной Каролины, принесших в круг (к тому времени в гостиной, где стояли кровать, альманах и несколько старых номеров газеты, уже развели дровяной камин) густой аромат скота и разговоры о ценах на быков. Что касается политики, то хотя вовсю бушевала президентская кампания, здесь едва ли раздавалось ее эхо. Это был округ Джонсон в Теннесси, оплот республиканцев, но, черт побери, говорил мистер Эггер, нет никакого смысла голосовать; наши голоса подавляются остальным штатом. Да, у них есть конгрессмен-республиканец — он слышал его фамилию, но забыл. Погонщик сказал, что тоже слышал ее, но не проявляет особого интереса к таким вещам, хотя он вовсе и не республиканец. Обе стороны сошлись на том, что партии существуют главным образом ради постов. Даже Профессор, путешествовавший в интересах Реформы, не смог вызвать дискуссию при таком умонастроении.

Увы! Ужин, поданный в комнате, тускло освещенной дымной лампой, на длинном столе, покрытом клеенкой, не был способен пробудить отсроченный и ныне угасший аппетит Реформатора, и тем не менее он не страдал отсутствием разнообразия: кукурузная лепешка (кукурузная мука, разведенная водой и прогретая), горячие лепешки, недопеченные и бледные, жареная соленая свинина, плавающая в жире, яблочное повидло, маринованная свекла, сырые лук и огурцы, кофе (так называемый), пахта, а также сладкое молоко по специальной просьбе (впрочем, правильный вкус тяготеет к пахте) и пирог. Это был не покупной пирог, а здешний домашний — два толстых слоя теста с прослойкой из яблочного пюре. Изобилие этого ужина ошеломило новичков, но погонщики набросились на него так, словно подобная стряпня была обычным делом, и воздали должное утомительным трудам миссис Эггер.

Эггер отлично подготовлен к приему странников: у него несколько комнат, и в каждой по нескольку кроватей. Посовещавшись с погонщиками, те заявили, что с удовольствием займут отдельную комнату, и мы на ночь глядя избавились от их общества. В нашей спальне на каждой кровати было по одной простыне, а в остальном комната свидетельствовала о приверженности современному духу: в углу красовалось модное эстетическое украшение наших гостиных в стиле королевы Анны — прялка. Успокоенные этой уступкой вкусу, мы протиснулись между соломой и домотканым одеялом с простыней и вскоре перестали слышать лай собак и стычки рогатого скота из стада погонщиков.

Мы расстались с мистером Эггерсом после завтрака (который был точной копией ужина) с большим уважением, чем сожалением. Его общая плата за прием двух мужчин и двух лошадей — ужин, ночлег и завтрак — могла показаться высокой или низкой в зависимости от того, как рассудит путешественник. Она составила 1 доллар 20 центов: то есть по тридцать центов на каждого человека или по десять центов за каждый прием пищи и ночлег.

Наша дорога представляла собой нечто вроде проселка вверх по ручью Джентри и через перевал Кат-Лорел-Гэп к Уорту, в почтовое отделение Крестон в Северной Каролине — до следующего удобного места для ночлега, которое, по слухам, находилось в пятнадцати милях, а на деле оказалось в двадцати двух по разбитой дороге. Вокруг усадьбы Эггерса имелось небольшое поселение, и первую половину мили нашего пути нас сопровождала школьная учительница, скромная и приятная в общении девушка. Ни у нее, ни у других встреченных нами людей не было ни диалекта, ни местных особенностей речи. Более того, те, с кем мы столкнулись тем утром, ни манерой, ни акцентом не отличались от остальных. Писатели-романисты заставили нас ожидать чего-то иного; а скромная и миловидная юная леди с открытыми голубыми глазами, носившая перчатки и говорившая на обычном английском языке, никогда не фигурировала в художественной литературе этого края. Заветные иллюзии часто развеиваются при ближайшем знакомстве. День не преподнес никаких речевых особенностей, за исключением редкого употребления «hit» вместо «it».

Дорога через перевал Кат-Лорел-Гэп была очень крутой и каменистой, термометр поднялся до 80 градусов, и, несмотря на всю красоту пути, езда стала утомительной еще до того, как мы достигли вершины. На вершине стоял дом и винокурня знаменитого в этих краях полковника. Мы остановились у дома выпить стакана молока; полковник отсутствовал, и пока распоряжавшаяся хозяйка ходила за ним, мы сидели на веранде и беседовали с высокой, статной, миловидной и общительной молодой леди, прислонившейся к косяку двери.

— Да, этот дом стоит прямо на границе. Где вы сидите — это Теннесси; я — в Северной Каролине.

— Вы здесь живете?

— Побойтесь Бога, нет; я просто гощу у полковника ненадолго. Я живу вон за той горой, в трех милях от Тейлорсвилла. Вот и решила оказаться там, где можно запросто шагнуть в Северную Каролину.

— Как так?

— Ну, они хотели, чтобы я предстала перед большим жюри и дала показания насчет стрельбы из пистолетов у нас возле дома — кое-какие мои знакомые вляпались в небольшую историю, — а мне не хотелось. У меня никогда ни с кем нет никаких стычек, я никогда ни о кем дурного не говорю, ни на кого зла не держу, да и никто, полагаю, на меня зла не держит.

— Вы пришли одна?

— Ну разумеется. Перешла через гору по лесной тропе. Эка невидаль.

Сдержанная, приятная, симпатичная девушка. Уж не та ли это Эсмеральда, что обитает в этих горах и украшает низы общества своей девственной чистотой и душевностью? По ходу разговора она время от времени поворачивалась к камину позади нее и снайперски точно сплевывала темную жидкость из своих красивых губ — с непринужденностью, которая вовсе не была наигранной, а свойственна нашим свободорожденным американским девушкам. Не могу объяснить, почему эта ее привычка (которая ничуть не хуже сестринской привычки «закладывать за губу») должна лишать ее того романтического ореола, в который ее помещали лицо и фигура; но почему-то нам захотелось поискать нашу героиню где-нибудь дальше.

— И все же, — произнес Профессор, когда мы покинули место процветающей винокурни полковника и по извилистой живописной дороге через суровую фермерскую местность спустились в долину, — и все же зачем так легко отбрасывать характер и ситуацию, столь полные романтики, из-за привычки этой горной Елены, которую один из наших лучших поэтов почти возвел в степень поэзии на примере пионера, держащего путь на запад с погонялкой для воров, устремленной в небо:

«Оставляет он на камне
Свежий табачный след».

— На мой взгляд, в этом инциденте есть гомеровские мотивы. Греки отнеслись бы к этому в широком, легендарном ключе. Перед нами Елена, сильная и гибкая телом, воокая, отважная, но с женским сердцем и пробуждающая любовь, за которую сражаются все храбрецы и дерзкие самогонщики Кат-Лорел-Гэп, преследуемая кавалерами из двух штатов, приз в пограничной войне на ножах-боуи и револьверах. Эта Елена, столь же великодушная, сколь и привлекательная, выступает свидетельницей в пистолетной стычке из-за нее, а когда ее призывает ареопаг, дабы она не скомпрометировала возлюбленного и не покарала врага (ибо у этого благородного представителя своего пола нет ни на кого зла), она упорхивает на гору Иду и там, под эгидой флага своей страны, на Лицензированной Винокурне, стоит одной стройной стопой в Теннесси, а другой — в Северной Каролине...

— Прямо как фигура самой Республики, стоящая над суверенитетом штатов, — вставил Друг.

— Прошу прощения, — отозвался Профессор, подгоняя Лауру Матильду (так он назвал нервную кобылу, изводившую себя лихорадочным бегом на каменистой тропе), — я вполне способен вызволить эту женщину из такого положения без помощи метафор. Это грандиозная эллинская идея — стоять в двух могучих штатах, возвышаясь над законом, глядя на восток и на запад, готовая перенести свое гибкое тело в тот или иной штат при приближении судебных посланцев; и чтоб я провалился, если ее непринужденное пережевывание зелья в сочетании с ее возвышенной моральной позой не добавляло картине колорита.

Друг заметил, что он вполне готов присоединиться к самой яростной защите привилегий красоты — он даже воздерживается от вынесения приговора практике «закладывания за губу», но когда дело доходит до жевания, максимум, что он может позволить представительницам прекрасного пола, — это жвачка.

«Все то, что пышно расцвело кругом,
В своем венце пребудет лишь мгновенье...»

Остаток строфы затерялся в шуме, ибо Профессор с брызгами пересекал ручей. Стоило нам спуститься, как форсирование рек возобновилось. Другу пришлось поставить условие, чтобы на этих переправах вперед шел Профессор, дабы не позволять буйной кляче последнего выплескивать половину содержимого ручья на его более медлительного и незлобивого спутника.

Какая прекрасная страна, если бы не полуденный зной и долгое изнурение дорогой! — не то чтобы расстояние было огромным, но миль набегало гораздо больше ожидаемого. Как чарующие речные заводи, как освежают великие дубовые и каштановые леса и какими панорамами красоты радуют берега рододендронов, перемежающихся теперь с нежно-розовым и белым цветом лавра! В этих краях рододендрон называют лавром, а лавр (новоанглийский овечий лавр) называют плющом.

Ближе к вечеру у Уорта мы вышли к широкой, открытой речной долине — приятному месту с лугами, ручьями и приличными жилищами. Уорт является торговым центром здешних мест, здесь есть почта, лесопилка и крупный деревенский магазин; а жилище самого хозяина напоминает просторный загородный дом в Новой Англии. Уорт издавна служил местом остановки в краю, где приюты для путников немногочисленны. Хозяин, ныне пожилой человек, чьи воспоминания уходят далеко в довоенные времена, видел, как вокруг него вырастал мир, центром которого он являлся — почитаемым и справедливым, — и как выросло новое поколение с современными представлениями о жизни, получившее пансионное образование и повидавшее проблески городской жизни и зарубежных путешествий. Полагаю, лишь традиция и сохранившееся южное гостеприимство могут заставлять эту частную семью терпеть набеги странствующих прохожих. Наши путешественники не склонны удивляться чему бы то ни было в американской жизни, но они никак не ожидали встретить в этих краях дом с двумя роялями и стайкой молодых девиц, чьи платья явно шили не на Кат-Лорел-Гэп, и обнаружить в разбросанных по дому книгах свидетельства существования тех выпускных пансионов, которыми благословенна наша страна, равно как и найти здесь учениц Стоунволл-Джексон-Института из Абингдона. С вспышкой местного патриотизма Профессор взял в просторной, приятной комнате, отведенной для гостей, экземпляр «Основов моральной науки» Портера.

«Где вы видите "Основы моральной науки", — обобщил Друг, — там вдосталь воды и полотенец»; и примета не подвела. Друзья намеревались почитать эту книгу в прохладный час; но пока они сидели на длинной веранде, до них доносились голоса девицы, читающей новейший роман для кружка рукодельниц за жалюзи в гостиной; выходки мула и мальчика перед магазином напротив; прибытие щеголеватого молодого человека, только что прискакавшего откуда-то из десятимильной дали за лекарственным зетием для больной матери и заболтавшегося с барышнями до того, что мы начали опасаться, как бы мать не выздоровела до его возвращения; то уход, то приход исхудавших женщин в разваливающихся фургонах за покупками в магазин; возвращение коров, с плеском бредущих через ручей, бодающихся налево и направо и мычащих в ожидании рук доярки — все эти перерывы, наряду с общей сонной тишиной наступающего вечера, мешали штудированию «Основ». И когда на следующее утро путешественники после освежающего отдыха пустились в путь, обсуждая «Основы», рояли и утонченность, не говоря уже о кулинарии, о которой в упомянутом учебнике ничего не сказано, они с легкостью примирились со счетом, вдвое превышающим тот, что выставил брат Эггер со своим кирпичным великолепием.

Простая правда заключается в том, что путешественник в этих краях должен довольствоваться питанием красотами природы. И это прискорбная истина естественной истории, что аппетит к подобной пище со временем пропадает, если внутренний человек не снабжен пищей иного рода. Нет на свете пейзажа, который оставался бы приятным после двух дней питания заветренным беконом и сырыми лепешками.

— Как восхитительно было бы все это, — воскликнул Профессор, — если бы оно подкреплялось бифштексом и кофе!

Мы ехали по западному ответвлению Лорела, именуемому в народе Трехвершинным ручьем, — вернее, мы ехали прямо по нему, пересекая его тридцать один раз на протяжении шести миль; это была очаровательная лесная (и водная) дорога в тени прекрасных деревьев, где рододендрон озарял путь, мерцая в чаще и отражаясь в русле, на протяжении всех десяти миль до Элк-Кросс-Роудс, нашего следующего пункта назначения. Мы много слышали об Элк-Кросс-Роудс; оно значилось на карте, оно упоминалось в маршруте, составленном сотрудником Береговой съемки. Мы предвкушали его как приятное место отдыха от полуденного зноя. Увы! Элк-Кросс-Роудс представляет собой грязную бакалейную лавку, загроможденную ящиками из-под мануфактуры, засиженными мухами товарами, мухами и бездельниками. В ответ на наши расспросы нам сообщили, что еды для нас у них нет, как нет и ни зерна корма для лошадей. Зато в миле отсюда жил зажиточный человек со значительными запасами продовольствия — старик Татем примет нас по высшему разряду. Проблема с добычей корма для лошадей носила хронический характер на протяжении всего путешествия. Прошлый урожай кукурузы погиб, новый овес и кукуруза еще не поспели, и округа была буквально бесплодной. Мы всю дорогу замечали, что куры ушли в отпуск, а цыплята не выставляются в качестве элемента питания.

Добравшись до жилища старика Татема, мы так и не смогли вообразить, как родилось местное поверье о его богатстве. Его дом — бревенчатый, о двух комнатах: кухне и гостевой, с низким чердаком, куда можно забраться по приставной лестнице у дымохода. Дымоход представляет собой массивное каменное сооружение, разделяющее две половины дома; на самом деле, судя по всему, сначала был выстроен дымоход, а затем к нему пристроили две комнаты. Хозяин сидел на небольшой обнесенной перилами веранде. Эти южные веранды придают лоск самому убогому жилищу, и ими вовсю пользуются: здесь сидит семья, здесь же стоят умывальник и ведро (наполняемое из соседнего ледника-родника), а также ряд полок для молока. Старик Татем не встретил нас с энтузиазмом; кукурузы у него не было — настали тяжелые времена. Сам он выглядел как воплощение тяжелых времен, просоленных времен, грязных времен. Казалось, целую вечность он не видел ни гребня, ни бритвы, и хотя прекрасная река Нью-Ривер, вдоль которой мы скакали к его дому — широкий, манящий поток, — виднелась прямо через луг, ничто не указывало на то, что он когда-либо знакомился с ее очищающими водами. Что касается кукурузы, то при условии упоминания насущных потребностей и оплаты, возможно, удастся отыскать с дюжину початков. Дюжину мелких початков он все же нашел, и мы надеемся, что лошади нашли их.

Мы разделили семейный обед со стариком Татемом на кухне, где находились кровать и печь, — трапеза, которая, судя по всему, пришлась хозяину по душе, но в которой мы мало что поняли, за исключением молока; оно оказалось хорошим. В целом трапеза выдалась тягостной из-за присутствия в комнате взрослой дочери с чахоточным кашлем, без врачей, лекарств и каких-либо удобств. Бедная девушка! Она просто угасала от «хвори».

В гостевой комнате стояли две кровати; стены были украшены пестрыми картинками из реклам патентованных лекарств — излюбленное художественное оформление этих мест; а также стопкой старинных иллюстрированных газет с неизменным отчетом патентного ведомства — заботливым подарком местного конгрессмена. Старик выписывает «Блю-Ридж баптист» — журнал, который, как мы обнаружили, наполнено в основном похождениями его редактора в поездках по окрестностям в поисках подписчиков. Эта газета была единственной связью семьи с большим миром, но старик подумывал отказаться от подписки — ему казалось, что он не получает за свои деньги должной отдачи. И старик Татем был человеком расчетливым и запасливым. На очаге в этой лучшей комнате в качестве украшений или memento mori красовалась пара мраморных надгробий — короткие изголовье и подножие, установленные на подставки и готовые к использованию, за исключением надписей. Возможно, они не были столь печальными и многозначительными, какими казались, и не служили свидетельством простой, смиренной веры; их вполне могли взять в уплату долга. Но как украшения гостиной они обладали неотразимым магнетизмом.

Именно когда мы купались в Нью-Ривер тем днем и размышляли об унылом, беспросветном существовании нашего хозяина, Профессор изрек: «Судя по лицу "Блю-Ридж баптист", он сдерет с нас втридорога за те несколько зерен кукурузы и молоко». Фионономия нас не обманула; плата составила один доллар. При таких расценках нас бы разорила ночевка у старика Татема (возможно, он и не стар, но так его все зовут).

День выдался жарким, и потребовалось известное мужество, чтобы взобраться по песчаному холму, уводившему нас прочь от кукурузного ларя Татема. Но мы почти сразу же въехали в прекрасные лесные массивы и покатили в тени гигантских дубов. Дорога, начавшаяся у Нью-Ривер, вскоре вывела нас через холмы к более высоким уровням округа Ватауга. До сих пор в нашем путешествии мы были зажаты невысокими холмами, лишенные каких-либо дальних или горных видов. Чрезмерная жара казалась неуместной на высоте свыше двух тысяч футов, на которой мы передвигались. Бун, административный центр округа Ватауга, был нашей целью, и с самого утра дорожные указатели и направление дорог давали понять, что все в этом крае тяготеет к Буну как к центру притяжения. Нас поразила простая изобретательность некоторых указателей. Если на развилке путнику следовало повернуть направо, табличка гласила:

ДО БУНА 10 М.

Если ехать налево, гласила она, .M 01 ENOOB oT

Короткий девятимильный путь в гору по открытой лесистой местности без изгородей привел нас задолго до заката в эту столицу. Когда мы въехали на ее единственную улицу, петляющую по пологим холмам, и остановились у самой многообещающей из таверн, Друг сообщил своему спутнику, что Бун находится на высоте 3250 футов над проливом Албемарл и местные жители считают его самым высокогорным селением к востоку от Скалистых гор. Профессор заметил, что, возможно, оно и так, но местечко это богооставленное. Население его составляло, пожалуй, около двух с половиной сотен человек, причем немногие из них были цветными. Там имелись тощий, потрепанный суд с тюрьмой, пара лавок да две таверны. Две таверны необходимы, чтобы разместить судей, адвокатов и их клиентов во время заседаний суда. Суд — это единственное событие и единственное развлечение. Это рубеж, от которого отсчитываются все прочие происшествия. Каждый в округе точно знает, когда заседает суд и когда он закрывается. Во время сессии практически весь округ собирается в Буне — мужчины, женщины и дети. Они разбивают там лагерь, посещают судебные процессы, принимают чью-либо сторону; половина из них, пожалуй, выступает свидетелями, ибо край сей сутяжнический, а в соседские распри здесь ввязываются с азартом. Любовь к судебным разбирательствам, кажется, свойственна обособленному народу в новых условиях. Первые поселенцы Новой Англии тоже этим отличались.

Несмотря на высоту Буна, обеспечивавшую чистый воздух, термометр в тот пополудни показывал от 85 до 89 градусов. Мухи были в восторге. Как же они роились в этой таверне! Они бы унесли всю еду со стола в столовой (поскольку мухи не против поесть с клеенки и не особо перебирают, как приготовлена пища), если бы не механическое устройство с подвесными хлопушками, которое ходило туда-сюда вдоль всего стола; и они лишают всякой возможности уснуть, если только в комнате не темно. Горные районы Северной Каролины избавлены от комаров, зато муха обосновалась здесь и стала всеобщим бичом. У этой таверны, один конец которой занимала лавка, имелась веранда спереди и задняя галерея, где виднелись следы женского утонченного вкуса в виде горшков с растениями и цветами. Сам хозяин содержал таверну почти как конюх, но мы должны отметить в его пользу, что он сроду не слыхивал о молочном пунче. И здесь же стоит сказать — поскольку к этому придется вернуться позже, — что путник, начитавшийся про подпольные самогонные заводы до того, что его воображение алчет потакать своим испорченным вкусам в горах Северной Каролины, обречен на разочарование. Если он желает составить исключение среди трезвого народа, чья стряпня заставит его тосковать по безумной чаше, ему придется привезти яд с собой. Со времени отъезда из Виргинии мы не встретили никакого хлеба; мы видели кукурузную лепешку и воду, кое-как спекшиеся; мы видели картофель, обжаренный в жире, и щедро обсыпанный солью бекон (все это лишь разжигает жажду), но ничего крепче пахты испить не довелось. И мы можем заявить, что, судя по нашему примеру, мы покинули этот край столь же трезвыми, какими застали. Какие уж тут мятные джулепы (если вдаваться в подробности) без льда? А летом во всем штате к северу от округа Банком, вероятно, не сыщешь и фунта льда.

О самом Буне сказать особо нечего. Мы стремились добраться туда, мы были рады оттуда уехать; мы замечаем относительно всех этих мест, что наша радость при отъезде всегда превосходит радость по прибытии — милосердное установление природы для тех, кто вынужден вечно двигаться в путь. Этот край заселен истинными американцами, у которых сохранились исконные первобытные черты универсальной нации янки. Утренняя передняя веранда напоминала столярную мастерскую; она была буквально усыпана стружкой от сидевших там по вечерам местных жителей, предававшихся успокаивающему занятию — выстругиванию деревяшек.

Тем утром мы поехали лесной дорогой к Валле-Крусис, преодолев семь миль сквозь роскошные заросли дубов, каштанов, тсуг, рододендронов — очаровательная лесная дорога, ведущая в селение, которое, как водится, не оправдало обещаний своего названия. В Валле-Крусис есть кузница и грязная, источенная мухами лавка. Пока Профессор советовался с кузнецом насчет разболтавшейся подковы, Друг без всякой провизии понес свою тоску по жизни к белоголевому дому на холме и сторговался насчет кипяченого молока. Этот дом был оккупирован мухами. Их там, должно быть, насчитывались миллионы; они облепили черными тучами столы, кровати, стены, веранду; кухня представляла собой просто пчелиный улей. Единственная книга на виду, «Элементы морали» Уьюэлла, казалось, привлекала мух. Вопрос: почему она производила столь иной эффект, чем сочинения Портера? Белый дом — с виду приятный издалека, с приветливыми, добрыми людьми внутри, — почему мы прибыли туда именно в его день грязи? Увы, если бы мы умирали с голоду, Валле-Крусис не смогла бы предложить нам ничего.

И вот мы поехали прочь под палящим солнцем (никакой поэзии из Профессора не исторгалось) восемь миль к Бэннерс-Элку, переваливая через гору и проходя под Нависающей Скалой — приметной деталью пейзажа и единственным обнажением горных пород, какое нам довелось увидеть: отвесный склон уступа, уходящий округлой макушкой в небо, с зеленой шапкой на ней. С вершины открылся первый за всю нашу поездку обширный вид. Дорогу можно охарактеризовать как ужасную — крутая, каменистая, лошади на ней не могли делать и двух миль в час. Время от времени нам попадалась грубая бревенчатая хижина без амбаров или хозяйственных построек и крошечный клочок хилой кукурузы. Женщины, глядевшие на проезжих с порога своих хижин, выглядели растрепанными и уставшими. Из-за жары, скверной дороги и этого унылого вида человечества мы добрались до усадьбы Даггера в Бэннерс-Элке, куда нас направили, едва живые. Бесполезно изображать это лихим кавалерийским наскоком на нетерпеливых скакунах. Все было иначе. Любовь к истине сильнее стремления к показухе. И по этой причине невозможно утверждать, будто мистер Даггер, человек превосходный, живет в чистом и привлекательном доме или будто он предлагает нечто такое, что может съесть избалованный ребенок цивилизации. Но мы не забудем два яйца, только что из-под несушек, температура которых, должно быть, превышала норму, ни ледник-родник в лощине, где мы нашли спасение от мух и жары. Чем выше поднимаешься, тем жарче. Бэннерс-Элк гордится высотой от тридцати пяти до тридцати семи сотен футов.

Ближе к закату нам было приятно спуститься вдоль реки Элк в сторону Крэнберри-Форджа. Элк — прелестная речушка, и хотя не отличается особой прозрачностью, славится форелью; однако на весь этот край распространялся трехлетний закон об охоте и рыболовстве, призванный дать форели возможность размнодиться, и у нас не было возможности проверить справедливость этой репутации. И все же мальчишка, встреченный нами, нес неплохую связку четвертьфунтовой форели, которую вытащил на крючок с грубо привязанным к нему перышком, имитирующим мушку. Дорога, хотя ее и не похвалишь, оказалась много лучше утренней, леса стали чарующими в прохладе вечера, запел козодой, и с наступлением ночи странники, нуждавшиеся практически во всем, что делает жизнь желанной, остановились у отеля Железоделательной компании под впечатлением, что это единственный комфортабельный отель в Северной Каролине.

 II

Крэнберри-Фордж — это первый клинышек цивилизации, надежно вбитый в северо-западные горы Северной Каролины. Узкоколейная железная дорога, берущая начало в Джонсон-Сити, поднимается по узкому ущелью реки До и внедряется в самое сердце железорудных разработок в Крэнберри, где работает доменная печь и где большой лавка компании, ряды арендных домов, кучи шлака и пустой породы, переплетения путей, необработанные насыпи, обнаженные склоны холмов и почерневший пейзаж служат приметами грандиозного и опустошительного американского предприятия. Крэнберриское железо пользуется большим уважением, поскольку обладает особым свойством шведского железа. Ниже по течению, мимо которого мы проезжали по дороге, сохранились остатки старых печей. Нынешнее же «предприятие» принадлежит филадельфийской компании, чья деятельность вдохнула новую жизнь во весь этот край, сделала его доступным и испортила кое-какие живописные виды.

Когда мы усталые слезли с коней у ворот симпатичного отеля, который венчает пологий холм и открывает приятный вечнозеленый вид на множество невысоких холмов в миле или около того ниже заводов, напрочь отрешенный от всех суетных ассоциаций, мы были готовы смириться с тем, чтобы весь этот край опустошила цивилизация. В местном воображении этот отель компании — дворец несравненного великолепия, но, вероятно, его хороший вкус, уют и тихую элегантность по достоинству все-таки не оценивают. Насчет Филадельфии можно сказать следующее — и это станет веским доводом в ее пользу на Судном дне против ее монотонной прямоугольности и вавилонских амбиций ее Общественного здания, — что куда бы ни простиралось ее влияние, везде отыщется комфортабельный ночлег и роскошь несомненно превосходной кухни. Видимая печать, которую Филадельфия накладывает на свою предприимчивость по всему Югу, — это хороший отель.

Этот Отревок Прекрасного располагает с двух сторон широкой верандой, обставленной креслами-качалками; жизнерадостными гостиными и милыми комнатами, отделанными местными породами дерева, среди которых выделяются атласные полосы тюльпанового дерева; роскошными кроватями и манящим столом, за которым распоряжается филадельфийская хозяйка, отличающая бифштекс от сапожной подметки. Стоит ли «опускаться» до рассуждений об этих чувственных радостях, когда совершаешь путешествие в поисках живописного? Пусть читатель проедет от Абингдона через дебри кукурузных лепешек и просоленного бекона, а затем судит сам. Тут, конечно, валялись романы, газеты и обрывки сведений, которые можно было почерпнуть о мире, в который путешественники вроде как выбрались. Они, по крайней мере, остались довольны и удалились в свои комнаты с чувством успокоения, что куда-то прибыли и никакой мятежный дух поутру не крикнет «по коням». Уснув, вольны мы видеть сны о Тэтеме и его фамильном кладбище; а в своей комнате Профессор бормотал:

«Утомлен трудом, спешу в постель я снова, —Для израненных дорогой ног покой отрадный;Но в мозгу опять рождается дорога,И трудится ум, когда уставет тело плодотворно».

Утро выдалось теплым (высота отеля должна составлять от двух с половиной до трех тысяч футов), дождливым, мягко дождливым; и путешественникам не оставалось ничего лучше, как слоняться по веранде, читать слабенькие десятицентовые романы да любоваться стволами белых берез, блестящих от сырости, и деревьями рододендронов двадцати футов высотой, которые сбрасывали последние розовые бутоны, и вглядываться вдаль долины До. Пейзаж не захватывающий, ничего дерзкого или особо дикого в нем нет, но он умиротворяет монотонностью некоторых лесистых пенсильванских холмов.

Воскресенье забрезжило с улыбкой, день выдался прекрасным, но церковь посетить не довелось, ибо проповеди в этих краях случаются лишь изредка. Дамы из отеля, впрочем, собрали в долине воскресную школу из пяти десятков ребятишек из горных хижин. Пара дождливых дней, когда термометр поднимался до 80 градусов, в сочетании с природной ленью заставили путешественников задержаться в этой обители покоя. Они наслаждались этим тем сильнее, что их совесть отягощала необходимость посетить водопады Линвилл, что примерно в двадцати пяти милях к востоку, о которых им долго твердили как о самом великолепном чуде здешних мест, упускать которое ни в коем случае нельзя. Отсюда, вполне естественно, возникло жгучее желание их упустить. Профессор занял твердую позицию против подобных противоестественных выкрутасов природы, и ему было плевать, что публика потребует от нас непременно увидеть водопады Линвилл. Во-первых, нам не удалось отыскать ни единого человека, который бы их видел, и мы потратили два дня на допросы местных жителей и приезжих. Ближе всего к разгадке мы подошли благодаря рабочему с завода, который родился и вырос всего в трех милях от водопадов. Он слыхал, будто туда кто-то ходил. Сам он их сроду не видел. Добираться туда добрых двадцать пяти миль по худшей дороге в штате — думается, пока доберешься, все тридцать покажется. Пятьдесят миль такого пути ради того, чтобы посмотреть, как струйка воды бежит с горы! Путешественники призадумались. В каждой стране найдется местный водопад, которым гордятся; они повидали их немало. Еще один мало что добавит к жизненному опыту. Неопределенность сведений, конечно, заманила путешественников предпринять поездку, но искушению противостояли — надо же что-то оставить и следующему исследователю, — так что Линвилл остается лишь плодом воображения.

Ближе к вечеру 29 июля, между дождями, Профессор и Друг проехали по узкоколейке вдоль ручья Джонсон-Крик до станции Роун — исходной точки для восхождения на гору Роун. Полуторачасовая поездка по сносной дороге окаймлялась рододендронами, почти лишенными цветов; однако у одного из мест на ручке этот крепкий кустарник образовал длинную беседку, где под навесом можно было бы накрыть стол для пикника трезвенников, сплошь заросшую диким виноградом и все еще радовавшую глаз цветением. Жилища по пути представляют собой главным образом дощатые лачуги и убогие каркасные хижины, но железная дорога то тут, то там привносит амбициозную архитектуру в виде декоративной филиграни на хлипких домах; украшательство в нашей цивилизации обычно опережает комфорт.

Станция Роун находится на реке До (которая сбегает с горы Роун) и расположена на высоте 1265 футов над уровнем моря. Гость найдет здесь хороший отель с открытыми дровяными каминами (не лишними июльским вечером) и услужливый персонал. Эта железная дорога из Джонсон-Сити, висящая над обрывами, которые образуют стены ущелья До, считается здесь местными жителями одним из инженерных чудес света. Туриста настоятельно призывают непременно увидеть и ее, и водопады Линвилл.

От туриста верхом на лошади, ищущего физических нагрузок и отдыха, едва ли ждут описи морального состояния. Но этот округ Митчелл, хотя во время войны он был юнионистским и придерживается республиканских взглядов (южный читатель, пожалуй, предпочел бы другое наречие вместо «хотя»), приобрел худшую из возможных репутации. Горы служили укрытием для нелегальных винокурен; леса кишели кабаками, где горячительное зелье продавали под видом «местного бренди»; ссоры и соседские неурядицы вспыхивали то и дело, а нож и пистолет пускались в ход по малейшему пустяку. Драки возникали из-за границ земельных участков и прав на слюдяные шахты, а также с налоговыми инспекторами; грубая сила была арбитром в любых спорах. За последний год в этом малонаселенном округе совершили четыре убийства. Передвижение по любой из дорог было небезопасным. Нравственный уровень оказался таким, какого и следовало ожидать при подобном беззаконии. Дама, поднявшаяся по этой дороге 4 июля, когда экскурсионная толпа местных жителей захватила вагоны, стала свидетельницей сцены и слышала брань, превосходящую всякое верование. Мужчины, женщины и дети прикладывались к бутылкам с виски, которые непрерывно передавали по кругу, и все это вылилось в дикую оргию. Сквернословие, непристойные разговоры на темы, которые не потерпела бы даже распущенность XVI века, и свобода нравов, от изображения которой на холсте содрогнулся бы даже Тенирс, превратили поездку в кошмар.

Необузданная вольница виски, побоев и убийств вызвала реакцию за несколько месяцев до нашего визита. Народ поднялся в своем праведном гневе и разгромил питейные заведения. Насколько мы заметили, здесь царило трезвенничество, опирающееся на общественное мнение. За всю нашу поездку по горному краю мы увидели лишь одно или два места, где торговали спиртным.

Считается, что от станции Роун до вершины Роун двенадцать миль. Расстояние это, скорее, ближе к четырнадцати, и наши лошади шагом одолевали его за пять часов. Шесть миль дорога вьется вдоль реки До — здесь это симпатичный ручей, укрытый лавровыми кустами и рододендронами, с редкими обработанными клочками земли да немногочисленными домами. Утро выдалось радостным, и всадники предались бы духу приключений в полной мере, если бы не позиция Профессора в отношении гор. Для него не подниматься на них было вопросом не чувств, а принципа. Но здесь лежал Роун — длинный, раскидистый хребет, вознесшийся на 6250 футов в небеса. Объехать его невозможно, а на другую сторону попасть надо. Профессору пришлось капитулировать и преодолевать трудность, которую он никак не мог изгнать из головы путем рассуждений.

От подножия горы наверх проложена прекрасно спроектированная дорога с пологими уклонами для экипажей; однако она находилась в плохом состоянии и была усыпана камнями. Мы медленно поднимались сквозь великолепные леса, состоящие главным образом из отборных каштанов и тсуг. Эти крупные деревья попадаются вплоть до полутора миль от вершины по извилистой дороге — впрямь на небольшом расстоянии от макушки. Затем начинается узкий пояс низкорослого жестколистного криволесья, поросшего мхом, за которым следуют крупные пихты, венчающие гору. Едва мы вышли на южный склон, как обнаружили огромные открытые пространства, покрытые сочной травой и предоставляющие прекрасные пастбища для скота. Эти богатые горные луга встречаются на всех высотах здешних мест. Рельеф Роуна неровен, и на нем нет какой-то одной венчающей пик возвышенности, которая господствовала бы над местностью, подобно пику Маунт-Вашингтон, но в пределах полутора миль имеется несколько вершин, откуда открываются разнообразные виды. Возле наивысшей точки, защищенной от севера пихтами, стоит гостевой дом с отдельным коттеджем, откуда открывается вид через великую долину на хребет Блэк-Маунтин. Поверхность горы усеяна галькой, но скалы обнажаются редко; сколько-нибудь крупные уступы видны только вдали от отеля, с северной стороны, и потому горе недостает того свирепого, непокоренного облика, какой имеют Белые горы Нью-Гэмпшира. В самом деле, было бы трудно осознать, что мы находимся более чем в шести тысячах футов над уровнем моря, если бы не эта блеклость в солнечном свете, атмосферная разреженность и нехватка цвета, составляющие неприятную особенность больших высот. Конечно, в горном воздухе присутствует некая яркость — на Роуне частенько бывает туманно, — и предметы видны в четких очертаниях, но я не раз испытывал в таких местах чувство меланхолии, которое, разумеется, лишь усилилось бы у всех нас, ощути мы, что солнце постепенно убавляет свою силу тепла и света. Черная пихта — дерево ни веселое, ни живописное; частые дожди и туманы на Роуне поддерживают траву и мхи зелеными, но земля от них сырая. Безусловно, у высокой горы, покрытой растительностью, есть свои достоинства, но для меня голые гранитные скалы под солнцем и ливнем куда веселее.

Достоинство Роуна в том, что здесь можно жить и долгое время заниматься минералогическими и ботаническими изысканиями. Мягкий климат, сырость и большая высота делают его уникальным местом в нашей стране для ботаника. Разнообразие собранных здесь растений очень велико, и есть немало таких, как нам говорили, которые никогда или крайне редко встречаются в других местах Соединенных Штатов. Во всяком случае, ботаники приходят в дикий восторг от горы Роун и проводят там по целым неделям. Мы встретили там дам, способных зарисовать для нас лилию Грея (к тому времени уже отцветшую), и сохранивших образцы рододендрона (не растущего больше нигде в этих краях), обладающего глубоким, почти пурпурным цветом.

Отель (впоследствии замененный хорошим зданием) представлял собой грубое горное строение с парочкой уютных комнат под контору и гостиную, в которых полыхали огромные дровяные камины; ибо, хотя термометр мог показывать 60 градусов, как было в момент нашего прибытия, огонь пришелся очень кстати. Отгороженные спальные места на верхнем этаже давали постояльцам ощущение того, что они живут в палатке, притом что все удобства были самыми примитивными; и когда ночью в темноте поднимался ветер, гремели расшатанные доски и скрипели балки, ощущение было точь-в-точь как в море. Отель содержался образцово, и южные гости — аж из самого Нового Орлеана — проводили здесь сезон и вовсе не находили, что время тянется слишком медленно. Это утверждение, пожалуй, говорит о характере Роуна и его контрасте с Маунт-Вашингтоном красноречивее страниц описаний.

Летняя погода на всех этих горах Северной Каролины чрезвычайно изменчива; они способны в любой момент окутаться туманом, и дождь там идет просто по всякому поводу. Во второй половине дня, когда мы прибыли, стояли приятный воздух и погожая погода, но небо было неясным. Вдалеке виднелась дымка, однако очертания сохранялись. Мы могли разглядеть Уайт-Топ в Виргинии; Грандфатер-Маунтин, длинный зубчатый хребет; двойные башни Линвилла и весь хребет Блэк-Маунтин, поднимающийся из долины и кажущийся ниже нас. Название «Черные» они получили из-за пихт, покрывающих вершины.

Дождь на Роуне доставлял меньше хлопот благодаря восхитительному обществу, собравшемуся в отеле, которое чувствовало себя там как дома и, будучи предоставлено само себе, проявило необычайную приятность в общении. В доме имелась скрипка, обладавшая кое-какими достоинствами инструмента, воспетого в истории старого Марка Лэнгстона; Профессор получил возможность выдавать все что душа пожелает из литературы XVIII века; а благодаря остроумию блестящих женщин, огромным дровяным каминам, чтению и беседам дни и вечера на Роуне не казались скучными. Впрочем, я могу представить, что со временем это способно утомить, если человек не ботаник и лишен женского общества. Дамы, останавливавшиеся здесь, вероятно, были сплошь искушенными ботаниками, и автор обязан одной из них списком растений, найденных на Роуне, среди которых значится занятная травка, занесенная в каталог как Humana, perplexia negligens. Впрочем, вид этот повсеместно распространен и в других местах.

Второе утро после ночного шквалистого ветра началось с грозового ливня. Когда он утих, приезжие попытались добраться до Орлиного Утеса в двух милях отсюда, откуда открывается широкий вид на запад, но были согнана бурей, и дождь безраздельно властвовал весь день. То тут, то там сквозь разорванные облака нам удавалось разглядеть горный склон или проблеск долины. На более низких горах на большом расстоянии друг от друга находились обособленные поселения — как правило, убогая хижина да клочок земли с кольцовано подрезанными деревьями. Какой-то священник недавно предпринял попытку навестить некоторые из этих хижин и донести до их обитателей свое послание. В одной убогой бревенчатой лачуге он обнаружил бедную женщину и после беседы на серьезные темы пожелал помолиться вместе с ней. Она не возражала, и он опустился на колени и стал молиться. Женщина слушала его и какое-то время с любопытством наблюдала за ним, пытаясь уразуметь, чем это он занимается, а затем изрекла:

«Ну надо же, точно так же мужик делал, когда мою девчонку в яму опускал».

Ближе к вечеру ветер развернулся с юга на северо-запад, и мы отправились на Хай-Блафф — точку на северном крае, где над вечнозелеными растениямигромоздятся несколько скал, чтобы полюбоваться закатом. Во всех направлениях горы были видны отчетливо, открывая взору необъятный горизонт, холмы и низины нескольких штатов — поистине континентальный пейзаж, которому едва ли сыщется равный где-либо еще по разнообразию и дальности. Величие гор во многом зависит от состояния атмосферы. Грандфатер вырисовывался гораздо величественнее, чем накануне, гигантский хребет Блэкс заявлял о себе мрачной неприступностью, а на юго-западном горизонте виднелась маленькая пирамидка — гора Кингс-Маунтин в Южной Каролине, расстояние до которой оценивается в сто пятьдесят миль. К северу Роун отвесно обрывается отсюда, и перед нами, как на ладони, легла низина, тянущаяся вплоть до Виргинии. Облака лежали словно озера в долинах невысоких холмов, и во всех направлениях тянулись цепи гор, поросших лесом до самых макушек. На западе с южным уклоном залегали Великие Дымчатые горы, оспаривая первенство у Блэкс.

Сколь бы великолепным и впечатляющим ни было это зрелище, мы были вынуждены признать его проигрыш в сравнении с Белыми горами. Порода здесь представляет собой нечто вроде песчаника или конгломерата; известняка или гранита нет и в помине. И все холмы покрыты деревьями. Многим этот зеленый наряд кажется наиболее умиротворяющим и приятным. Мне же не хватало резких очертаний, изящных художественных линий неба, отчетливо прорисованных на фоне обнаженных гранитных пиков и хребтов с пурпурными и фиолетовыми тонами северных гор, которые, как мне кажется, придают известняковые и гранитные образования. Здесь нет тех грандиозных ущелий и жутких бездн Белых гор, поскольку и долины, и горы здесь куда более однообразны по очертаниям. Тут мало обрывов и выступающих утесов, а гигантские ребра и кости планеты видны гораздо меньше.

И все же Роун — величественная гора. Какая-то дама из Теннесси спросила меня, видел ли я когда-нибудь что-либо подобное — по ее мнению, равного нет во всем мире. На Юге порой приходится уворачиваться от подобных вопросов, дабы не задеть справедливую местную гордость. Это, безусловно, одна из самых пригодных для жизни крупных гор. Наверху просторно, есть где походить без излишней усталости, и там можно с удовольствием провести сезон, если у вас приятная компания и соответствующие природные склонности.

Спускаться с Роуна по южному склону не так просто, как подниматься по северному; дорога на протяжении пяти миль до подножия горы представляет собой не что иное, как реку из гальки, размытую проливными дождями, по которой лошади мучительно выбирали путь. Путешественники попытались принять лихой и кавалерийский вид перед группой дам, махавших им на прощание из отеля, когда они двинулись по опустошенным и продуваемым ветрами склонам, но это было лишь показным, ибо кони не желали ни гарцевать, ни покусывать удила (при стоимости проката доллар в день) под уклон по скольким камням, и, по правде говоря, странники с сожалением отвернулись от общества праздности и насмешек, чтобы лицом к лицу встретиться с дикими дебрями округа Митчелл.

«Как тяжек путь, — воскликнул Профессор, подгоняя Лору Матильду легким шенкелем, чтобы привлечь ее пристальное внимание к дороге,—

Как тяжело в дорожный путь пускаюсь,Когда конец моих уставших ногТвердит о том, что я уже удаленОт друга на сто миль у самых ног!Конь, что меня несет, томясь тоской,Влачится вяло под ношей междоусобной,Словно бедняга чувствует душой,Что конник не спешит к тебе свободно:Кровавый шпора не заставит шаг ускорить,Что гневом иногда вопьется в бок крутой,И тяжко стоном он готов ответить,Болезненней для сердца, чем укол лихой;Ведь этот стон напоминает снова:Моя печаль впереди, а радость позади у дома».

Это произносилось не для той группы, что махала прощальными платками, а изливалось безропотному лесу, который по мере их спуска поднимался все более величественными и грандиозными рядами, чтобы приветствовать путников — безмолвный, бескрайний лес, где не слышно птичьей трели или беличьего цоконья, лишь ветер раскачивает высокие кроны в ответ на сонет. Есть ли хоть один уголок или жизненное обстоятельство, которое поэт не предвидел и для которого не предусмотрел ответа? Но какими были бы его чувства, узнай он, что спустя почти три века после того, как были написаны эти строки, их используют для выражения эмоций несентиментального путешественника в девственных лесах Нового Света? Во всяком случае, он населил Новый Свет детьми своего воображения. И подумалось Другу, чье внимание к лошади не позволяло ему ударяться в поэзию, что Шекспир вполне мог иметь видение этого необъятного континента, хотя прямо о нем и не упомянул, когда воскликнул:

«Изведал ли ты плоть, из каковских субстанцийТы соткан, коль влекут за тенью миллионы странствий?»

Бакерсвилл, столица округа Митчелл, находится в восьми милях от вершины Роуна, причем последние три мили пути всадникам попались вполне сносные, так что кони смогли показать свой аллюр. Долина выглядела довольно зажиточной и светлой, став приятным введением в Бакерсвилл — симпатичное местечко в холмах с населением около шестисот человек, двумя церквями, тремя посредственными отелями и зданием суда. Этот горный городок, расположенный на высоте 2550 футов над уровнем моря, как утверждается, обладает приличным зимним климатом с небольшим количеством снега, благоприятным для садоводства и, в отличие от Новой Англии, ободряющим людей со слабыми легкими.

Это центр добычи слюды и средоточие немалого ажиотажа вокруг полезных ископаемых. Вокруг холмы усеяны «раскопками». Большинство хорошо дающих рудников обнаруживают признаки того, что их разрабатывали раньше, очень давно — несомненно, обитателями, жившими здесь до индейцев. Слюда отличается превосходным качеством и легко добывается. Ее извлекают крупными кусками неправильной формы и доставляют на фабрики, где тщательно расщепляют вручную, а полученные пластины максимально возможных размеров обрезают ножницами и увязывают в пачки для рынка. Количество отбросов, битой и трухлявой слюды, наваленных вокруг фабрик, огромно, и все окрестные дороги блестят от ее чешуек. В пластинах нередко вкраплены гранаты, сплющенные под воздействием колоссального давления, которому подвергалась вся масса. Слюда — завораживающий в обращении материал, и мы развлекались, экспериментируя с тем, до какой тонкости можно расщепить ее пластинки. Именно в Бакерсвилле мы увидели образцы слюды, напоминавшие тончайшие узоры в моховом агате и обладавшие радужным отливом — нежнейшими зелеными, красными, синими, пурпурными и золотистыми тонами, сменяющими друг друга в отраженном свете. В текстуре проступали очертания окаменелых форм папоротников и изысканнейшая хрупкая растительная красота угольного периода. Однако магнит показывает, что этот узор — железо. Нам также показали изумруды и «бриллианты», найденные в этих местах, и все местные жители питают смутную надежду на обнаружение великих минеральных богатств. Диковинным продуктом этого края является гибкий песчаник. Это самый жутковатый камень. Полоска его длиной в пару футов и дюймом в поперечнике гнется в руке, как полузамерзшая змея. Подобное поведение вещества, которое нас приучили считать несгибаемым, подрывает уверенность в стабильности природы и действует на человека так же, как землетрясение.

Этот ажиотаж вокруг слюды и прочих ископаемых приводит к обычному результату: оживлению дел и ожесточению нравов. Состояния сколачивались и растрачивались в бурных гулянках; десятки прожектеров потерпели разочарование; судебные процессы из-за прав на участки и претензий умножились, а ссоры, заканчивающиеся убийствами, стали частым явлением в последние годы. Слюда и нелегальный виски действовали рука об руку, превращая этот край в очаг беззакония и насилия. Путникам рассказывали истории об отсутствии элементарной морали и приличия в этих местах, но они не стали их записывать. И, пожалуй, к счастью, их не было здесь во время судебной недели, чтобы воочию лицезреть описываемые сцены вседозволенности. Эта судебная неделя, привлекающая сюда все население, сродни неким Сатурналиям. Возможно, худшее из этого уже осталось в прошлом; ибо бесчинства годичной давности достигли такой точки, что совместными усилиями продажа виски была прекращена (не запрещена законом, а именно прекращена), и ни единой капли спиртного нельзя было купить ни в самом Бакерсвилле, ни в радиусе трех миль от него.

Тюрьма в Бакерсвилле — жилище крайне незатейливое. Главное здание кирпичное, двухэтажное, размером примерно двенадцать футов в квадрате. Стены сложены настолько непрочно, что кажется, будто цветной арестант может пробить их головой. К нему примыкает комната тюремщика. На нижнем этаже находится деревянная клетка, сбитая из бревен на болтах и утыканная шипами, девять на десять футов в плане и, пожалуй, футов семи или восьми в высоту. Между этой клеткой и стеной остается проход шириной в восемьнадцать узких дюймов. В ней имеется узкая дверь, лаз для подачи еды заключенным и жесток, выводящий наружу. Разумеется, там быстро становится грязно, а в теплую погоду еще и душно. Недавний узник, пожелавший большей вентиляции, чем ему позволял штат, умудрился — то ли с помощью расшатанной доски, если не ошибаюсь — проломить дыру в наружной стене напротив окна в клетке, и этот рваный проем, показавшийся тюремщику удачным санитарным решением, так и остался. В момент нашего визита это помещение занимали два убийцы. Во время недавней сессии суда в этом тесном пространстве ютились десять человек, у которых не было места даже для того, чтобы лечь всем вместе. Клетка в комнате наверху, чуть побольше, содержала постояльца, упрятанного за решетку из-за какого-то недоразумения с бухгалтерией и, судя по словам тюремщика, по всей видимости, невиновного. Эта коробка — убогое жилище месяцы напролет в ожидании суда.

Из наводок мы уяснили, что добиться от присяжных обвинительного вердикта по делу об убийстве в здешних местах практически невозможно и что эти признанные головорезы несомненно уйдут от ответственности. Мы даже слыхали, будто присяжные здесь продажны и успех человека в суде зависит от толщины его кошелька. Это настолько неслыханная вещь, что мы отказались ей верить. Когда Друг попытался вызвать у Профессора возмущение варварством этой тюрьмы, тот встал на ее защиту на том основании, что раз заключение — единственное наказание, которое убийцы способны получить в этих краях, то неплохо бы сделать их содержание под стражей неприятным. Но Другу эта клетка для диких зверей не пришлась по душе, и он мог лишь воскликнуть:

«О преступление! Какие злодеяния творятся именем твоим».

Если товарищи и желали приключений, они получили небольшое из них, куда более интересное для них самих, чем для публики, в то самое утро, когда они выехали из Бакерсвилла в Бернсвилл, позиционирующий себя столицей округа Янси. Дорога первые три мили пролегала вдоль ручейка по довольно обжитой долине, где дома, лавка и водяная мельница свидетельствовали о новой предприимчивости края. Прибыв к реке То, мы оказались перед выбором маршрута. Можно было переправиться вброд через То в том месте, где река широка, но мелка и пересечение безопасно, а затем карабкаться через гору по ухабистой, но живописной дороге, либо спускаться вдоль потока по дороге получше и форсировать реку в месте, довольно опасном для тех, кто с ним не знаком. Опасность нас привлекала, но мы без промедления выбрали горную дорогу из-за видов, ибо мы уже устали от ограниченных речных перспектив.

Река То даже здесь, где она поворачивает на запад, являет собой весьма солидный по размерам водный поток, с которым после ливня шутки плохи. Она постепенно сворачивает на север и, сливаясь с Ноллечаки, вливается в речную систему Теннесси. Мы пересекли ее по длинному диагональному броду, скользя и переступая по круглякам-валунам, и начали подъем на крутой холм. Солнце палило немилосердно, дорога изобиловала камнями, и лошадям вовсе не улыбалось это утомительное карабканье. Профессор, шедший впереди не ради лидерства, а чтобы первыми обнаруживать усыпанные ягодами кусты ежевики, которые начали предлагать путникам случайное подкрепление, удрученный негостеприимной дорогой и, возможно, угнетенный моральной отсталостью всего сущего, воскликнул:

«Утомлен я всем, хочу уйти к покою,—Ведь нищета природой рождена,И нагота рядится в пышность строя,И чистая вера вероломно предана,И честь в почете ложном погибает,И девственность беззастенчиво растленна,И правый суд неправо распинают,И хромая власть над силой воцаренна,И мастерству указом рот заткнули,И глупость важно учит мастерство,И простоту за глупость упрекнули,И рабьим благам служит божество:Утомлен я всем, ушел бы без сомненья,Когда б любовь одну не оставлял в мученье».

В разгар оживленной дискуссии об этом пессимистическом взгляде на жизненные неравенства, где заслуги и способности столь часто оказываются в проигрыше перед рождением в нищенских условиях, а наглая самоуверенность поднимает туклу от колес своей колесницы, заставляя скромные таланты плестись в хвосте, Профессор соскочил с лошади, чтобы атаковать куст ежевики, а Друг, олицетворявший простую правду и жаждавший расширить кругозор, погнал своего коня вверх по склону. Наверху он столкнулся с незнакомцем на буланой лошади, завел с ним разговор и вытянул из того все мрачные предостережения относительно дороги на Бернсвилл.

Тем не менее вид открывался прекрасный и обширный. Мало что может сравниться с воодушевлением от конной или пешей прогулки по высокому гребню, и дух путешественника поднялся далеко выше точки покоя у смерти, о которой взывал Профессор, когда повстречал кусты ежевики. К счастью, Друг вскоре тоже поддался аналогичному искушению и спешился. Он обнаружил нечто, что напрочь отбило у него аппетит к ягоде. Его пальто, притороченное сзади к седлу, развязалось, карман расстегнулся, и бумажник пропал. Это было серьезно. Ибо если Профессор исполнял роль кассира и путешествовал подобно Ротшильду с крупными векселями, то Друг представлял министерство финансов. В то же самое утро, в ответ на расспросы о финансовых силах в дороге, Друг продемонстрировал, даже не пересчитывая, пачку банкнот. Теперь же эти банкноты исчезли, и когда Друг повернул назад, чтобы сообщить о своей утрате в образе нищего нагненья без нарядности, у него нашелся сочувственный слушатель для этой истории скорби.

Возвращаться назад в таком путешествии — горчайший опыт, но шаги свои приходится повторять. Быть может, бумажник валялся на дороге не больше чем в полумиле отсюда. Но ни через полмили, ни через милю его не нашли. Вероятно, тогда его подобрал тот всадник на буланой лошади? Но кем был этот человек на буланой лошади и куда он ускакал? Возможно, пальто развязалось при переправе через реку То, и бумажник унесло течением. Число вероятностей было бесконечным, и каждая казалась правдоподобнее предыдущей по мере того, как приходила на ум. Мы расспрашивали в каждом доме, мимо которого проезжали, опрашивали каждого встречного. Наконец стало казаться маловероятным, что кто-то вообще упомнит, подбирал ли он утром бумажник. Как раз такие вещи начисто вылетают из ненатренированной памяти.

У почтового отделения, докторской лавки или постоялого двора для погонщиков — это могло быть чем угодно или ничем из перечисленного, — где у изгороди привязано несколько лошадей, а группа мужчин откинулась на спинки плетеных кресел на веранде, мы выкладывали свое несчастье и наводили подробные справки о человеке на буланой лошади. Да, такой человек, по имени Дэвид Томас, только что проскакал в сторону Бакерсвилла. Если он подобрал бумажник, мы его вернем. Он человек честный. Впрочем, мог он угодить и в такие руки, которые вцепятся в него мертвой хваткой.

После совещания вынесли общий вердикт: в округе найдутся люди, которые придержали бы вещицу, если б подобрали ее. Но собравшиеся проявили живейший интерес к происшествию. Один вспомнил про реку То. Другой счел рискованным ронять кошелек на любой дороге. Зато хором было высказано пожелание, чтобы мы его отыскали, и в этом беспокойстве проявилась решительная щепетильность в отношении чести округа Митчелл. Было обидно, что чужак уйдет с впечатлением, будто здесь небезопасно оставлять деньги где бы то ни было. Мы выразили глубокую признательность за это искреннее сочувствие и сказали им, что если бы бумажник потерялся подобным образом на дороге в Коннектикуте, никакой окружной ответственности за это не ощутили бы и никого бы не заинтересовал инцидент, кроме потерявшего и нашедшего.

К тому моменту, когда путешественники остановились у лавки в Бакерсвилле, они уже потеряли всякую надежду отыскать пропавшую вещь и вовсю обсуждали вложение новых денег в объявление в еженедельной газете столицы. Профессор, чьи реформистские настроения совпадали с направлением газеты, горячо это советовал. Возле лавки толпились праздные зеваки — утренние знакомцы со слюдой и местные философы, — и Друг начал разговор с вопроса, не видали ли в городе человека по имени Дэвид Томас. Тот был в городе, приехал с час назад, и его брат, находившийся тут же в толпе, вызвался его разыскать. Затем поведали о пропасти и о том, что всадник встретил Дэвида Томаса как раз перед ее обнаружением на горе за То. Новость произвела фурор, и к моменту появления Дэвида Томаса вокруг всадников собралась сотня зевак, алчущих дальнейших подробностей. Сам мистер Томас выказал наименьшее волнение из всех, заняв позицию на тротуаре, сознавая достоинство момента и то, что ему предстоит вступить в поединок, на кону в котором стоят и репутация, и выгода. Он припомнил утреннюю встречу с путешественниками.

Друг произнес: «Я обнаружил пропажу кошелька сразу после нашей встречи; возможно, он выпал в реке То, но мне тут подсказали: если его подобрал Дэвид Томас, он в такой же безопасности, как в банке».

«А что за бумажник-то?» — осведомился мистер Томас.

«Из крокодиловой кожи, ну или из того, что под нее продают, весьма вероятно, что имитация, и вот такого размера — показывая размеры».

«Что в нем лежало?»

«Разные вещи. Образцы слюды; кое-какие банковские чеки, немного денег».

«Еще что-то?»

«Да, фотография. И, о да, нечто такое, чего, полагаю, нет ни в одном другом бумажнике в Северной Каролине: в конверте — локон волос Джорджа Вашингтона, Отца нашей Страны».

«Сколько в нем было денег?»

«Этого я точно назвать не могу. Припоминаю четыре двадцатидолларовые банкноты США да пачку мелких купюр, пожалуй, чуть больше сотни долларов».

«Это он?» — спросил Дэвид Томас, не спеша извлекая любимый и оплаканный предмет из кармана брюк.

«Он самый».

«Присягнуть на нем готов?»

«С огромным удовольствием».

«Ну, денег там, сдается мне, не так много. Можешь пересчитать [протягивая его]; ничего оттуда не пропало. Я-то грамоте не обучен, но мой приятель вон пересчитал и говорит, что там не наберется столько».

Жгучий интерес к результатам подсчета. Сто десять долларов! Друг выбрал одну из лучших по качеству банкнот и обратился к толпе, считал ли кто-нибудь это честным поступком. Толпа сочла именно так, а Дэвид Томас заявил, что это с избытком. И тогда Друг произнес:

«К тому же я вам чрезвычайно благодарен. Волосы Вашингтона становятся наперечет, и мне вовсе не хотелось терять эти немногие волоски, пусть они и седые. Вы поступили честно, мистер Томас, как от вас и ожидали. Вы могли бы оставить себе все. Но полагаю, если бы в этой книжке было пятьсот долларов и вы бы их присвоили, это не принесло бы вам и половины той пользы, какую принес отказ от них; а ваша репутация честного человека стоит куда дороже этого бумажника. [Профессор был в восторге от этого изречения, потому что оно напомнило ему воскресную школу.] Я уеду отсюда с высочайшим мнением о честности округа Митчелл».

«О, он живет в Янси», — раздалось два или три голоса. После чего раздался громкий смех.

«Ну, мне было интересно, откуда он родом». И жители округа Митчелл снова посмеялись над самими собой, и собрание рассеялось. Было чрезвычайно приятно видеть, какую радость мы доставили, разнося новости о найденном имуществе в тот же день пополудни в каждом доме на пути к реке То. Каждому казалось, что честь этих мест подверглась испытанию — и выдержала его.

К утренней поездке теперь добавлялось еще восемьнадцать миль до Бернсвилла, однако путешественники пребывали в приподнятом настроении, ощущая всю истинность поговорки о том, что лучше любить и потерять, чем не терять вовсе. Поразмыслив, они решили присоединиться к почтальону, который направлялся в Бернсвилл более коротким путем и мог провести их через опасный брод на реке То.

Почтальон оказался тощим, с землистым цветом лица, жилистым мужчиной, сидевшим верхом на жалкой гнедой кобылке, которая, впрочем, оказалась породистой, ходовой и выносливой. Почтальон был молчалив — обычное дело для человека, который круглый год разъезжает в одиночку по уединенной дороге и которому совершенно не о чем думать. Он пробыл на войне шестнадцать месяцев, в полку Хью Уайта, — полагаю, вы о нем слышали?

«Конфедерат?»

«Чего?»

«Он воевал на стороне северян или конфедератов?»

«О, за северян».

«Вы участвовали в каких-нибудь сражениях?»

«Чего?»

«Вам довелось повоевать?»

«Не то чтобы регулярно».

«И что же вы делали?»

«Чего?»

«Что вы делали в полку Хью Уайта?»

«Да так, шастали по горам туда-сюда».

«Жили за счет местных?»

«Чего?»

«Подбирали все, что удавалось найти: кукурузу, бекон, лошадей?»

«Вроде того. Не велика разница, чья сторона кругом, округу все равно вычищали подчистую».

«Похоже, целью была нажива?»

«Чего?»

«Вы добывали себе пропитание за счет фермеров?»

«Еще бы».

Наш друг и проводник, судя по всему, был партизаном-джейхокером и горным мародером — только на правильной стороне. Его привязанность к слову «чего» не располагала к оживленной беседе, и в его голове, казалось, роилось лишь две темы: первая касалась лошадей и седел, а вторая — опасности брода, к которому мы приближались; причем он проявлял немалую изобретательность, пытаясь нас запугать. Он возвращался к теме брода из любого другого разговорного отступления и после каждой паузы.

«Я вот не знаю, есть ли тут какая-то особая опасность; разве что если не знаешь брод. Людей тут уносит. Река То вздувается вмиг. Дождей-то в последнее время выпало немало.

Если боитесь, можете переправиться на долбленой лодке, а я ваших лошадей переведу вброд. Может, вы привычные к бродам? Для тех, кто его не знает, это местечко скверное. Но проедете, если будете смотреть в оба. Там есть камни, за которыми надо следить. Но все будет в порядке, если поедете за мной».

Не преуспев особо в том, чтобы вызвать у нас страх перед опасностями его брода — хотя он никак не мог отказать себе в злорадном удовольствии попытаться заставить незнакомцев чувствовать себя не в своей тарелке, — он в конце концов переключился на торг. «Эта моя лошадь, — заявил он, — как раз та скотина, что вам нужна для здешних мест. Ваши лошади слишком тяжелые. Как насчет поменяться на ту вашу?» Повторные заверения в том, что лошади не наши, а арендованные, производили на него мало впечатления. Всю дорогу до Бернсвилла он возвращался к теме обмена. Страсть к «мену» была у него в крови. Встретив пару волов, он разворачивался и приставал к их хозяину с предложением обмена. Наши седла пришлись ему по вкусу. Они были армейского образца, и он признал, что одно из них подошло бы ему идеально. Сам он ехал на небольшом плоском английском седле, через которое была перекинута сумка для американской корреспонденции, судя по всему, пустая. Он напирал на то, что его седло новое, а наши — старые, и на те выгоды, которые мы извлечем из обмена. Ему было все равно, что они побывали на войне — а они побывали, — поскольку армейские седла ему нравились. Друг ответил за себя, что седло, на котором он едет, принадлежит выдающемуся генералу северян, и в нем застряла пуля, выпущенная нерадивым конфедератом в первом сражении при Булл-Ране, и владелец ни за какие деньги с ним не расстанется. Но почтальон отвечал, что его это не смущает. Он был не против сменять свое новое седло на мое старое, да еще на резиновый плащ и гамаши. Задолго до того, как мы добрались до брода, нам захотелось сменять проводника, даже рискуя утонуть. Брод в свое время благополучно миновали, если не считать мокрых ног, поскольку вода доходила лошадям до груди; но поскольку река была широкой, бурной, полной подводных валунов и скользких камней, а переправа — извилистой, рекомендовать этот брод никак нельзя. У всадника, пересекающего бурную и широкую реку, возникает странная иллюзия. Ему кажется, что его стремительно сносит вверх по течению, тогда как на самом деле коня всегда тянет по течению.

Дорога после полудня была по-своему живописной из-за рек и вечно прекрасных лесов, но виды неизменно оставались очень ограниченными. В сельскохозяйственном отношении край был развит слабо. Путешественники попытались узнать у почтальона примерные цены на землю. Продается мало, ответил он. «В прошлом году была одна продажа крупного участка; хозяин уполномочил Большого Тома Уилсона продать его, но я не знаю, сколько он за него выручил».

Всю дорогу жилищами служили небольшие бревенчатые хижины о комнатах с замазанными глиной щелями, и стояли они далеко друг от друга; лишь изредка рядом попадалось похожее бревенчатое строение без замазки, сложенное в точности как карточный домик, служившее конюшней. Земледелие почти не велось, если не считать редких клочков бедной кукурузы на крутом склоне холма, изредка попадавшихся яблонь и персикового дерева без плодов. Кое-где встречался полупостроенный и заброшенный дом или лачуга, в которой молодая пара только начинала совместную жизнь. В общем и целом хижины (что подтверждает точность переписи 1880 года) кишмя кишали детьми, а почти все женщины выглядели тощими и болезненными.

За весь сегодняшний день мы не увидели ни одной колесной повозки, а лошадей — лишь изредка. На дороге нам попадались небольшие волокуши, запряженные волом, а иногда коровой, на которых везли на мельницу мешок зерна; а мальчишки верхом на волах приветствовали нас с такой гордостью, словно восседали на норовистых конях.

В доме получше, который служил почтовой станцией и где почтальон долго совещался с хозяйкой насчет заказного письма, мы обнаружили комнаты, украшенные рекламными картинками патентованных лекарств, нередко обрамленными полосками слюды, — свидетельство культуры, заслуживающее упоминания. Слюда вошла в моду. Все, с кем мы беседовали, за исключением почтальона, в той или иной степени страдали минеральной лихорадкой. Было распространено мнение, что горный регион Северной Каролины вступает в полосу удивительного развития добычи полезных ископаемых, и на этот счет питались самые невероятные надежды. Слюда была главным блестящим предметом «разведки», но и золото значилось в планах.

Окрестности Бернсвилла не просто умеренно живописны, но и весьма приятны. Бернсвилл, центр округа Янси, расположенный на высоте 2840 футов, больше похож на новоанглийскую деревню, чем все, что мы видели до сих пор. Большинство домов группируется вокруг площади, на которой стоит обветшалое здание суда; вокруг него лепятся две небольшие церкви, тюрьма, заманчивый постоялый двор с длинной верандой и пара лавок. На возвышающемся холме красуется семинария. Добыча слюды — это бурная местная индустрия, но в сельскохозяйственном отношении здесь благодатный край. Постоялый двор недавно расширили, чтобы удовлетворить новые потребности приезжих; это просторное здание, пахнущее свежей краской и еще не до конца обустроенное. Путешественников сильно впечатлили сияющие покои, полы в которых были выкрашены чередующимися полосами яркого зеленого и красного цветов. Хозяин, очень умный и предприимчивый человек, часто бывавший на Севере, горел проектами развития своего края, стоял во главе местных начинаний и собрал значительную минералогическую коллекцию. К тому же, больше всех остальных встреченных нами людей, он ценил красоту родных мест и отвел нас на соседний холм, откуда открывался вид на гору Тейбл-Маунтин на востоке и более близкие гигантские Блэк-Хиллз. Благодаря высоте Бернсвилл отличается восхитительным летним климатом, мягкие холмистые ландшафты радуют глаз, виды величественны, воздух превосходен, и в целом это очень «пригодное для жизни» и привлекательное место. При хороших путях сообщения оно стало бы излюбленным летним курортом. Близость к великим горам (весь хребет Блэк-Маунтин находится в округе Янси), прекрасный чистый воздух, возможности для рыбалки и охоты делают его привлекательным для тех, кто ищет интересного и умиротворенного летнего отдыха.

Впрочем, стоит сказать, что прежде чем этот край сможет привлекать и удерживать путешественников, его жителям необходимо научиться хоть чему-то в деле приготовления пищи. Если бы, например, жена хозяина постоялого двора в Бернсвилле путешествовала вместе с мужем, ее стол, вероятнее всего, больше соответствовал бы его кругозору, и на нем нашлось бы что-нибудь съедобное для странника, пусть даже и северянина. За время этой поездки мы уже несколько раз собирались высказать мысль — но воздерживались из-за нежелания касаться политики, — что неудивительно, будто народ с такой кухней поднял бунт. Путешественники большую часть времени пребывали в бунтарском настроении.

Признаки предприимчивости в этих местах радовали глаз, но наблюдатели все же не могли не сожалеть о вторжении духа наживы, который неминующе разрушит значительную часть нынешней простоты. Пока что он в известной степени смягчен духом философским. Другим гостем постоялого двора был степенный бородатый коммивояжер какой-то филадельфийской фирмы, и вечерами они с хозяином заводили беседу о том, что Сократ называет вредом погони за богатством в ущерб всем благородным целям, и позволяли своей фантазии поиграть вокруг Вандербильта, который, по общему мнению, был богатейшим человеком в мире или во всей истории.

«Все, что мне нужно, — сказал бородатый мужчина, — это жить в комфорте. Я бы не взял богатство Вандербильта, даже если бы он отдал его мне даром».

«И я тоже, — подхватил хозяин. — Дайте мне ровно столько, чтобы жить в комфорте». [Турист не мог не заметить, что его представления о достатке для комфортной жизни сильно изменились с тех пор, как он бросил свою ферму, занялся слюдяным бизнесом, съездил в Нью-Йорк, а также расширил и покрасил свой постоялый двор.] «Интересно было бы узнать, что такого Вандербильт получает от своих денег, чего не получаю от своих я. Я слышал историю об одном молодом человеке, который пришел к Вандербильту просить работы. В конце концов Вандербильт предложил парню, если тот будет у него трудиться, ровно то же, что получает он сам. Парень ухватился за это обеими руками — такая плата его вполне устраивала. И тогда Вандербильт сказал, что все, что он получает, — это еда и одежда, и предложил парню кров и харчи».

«Клянусь, — вымолвил бородатый мужчина. — Вот именно. Вы никогда не видели дом Вандербильта? Я тоже нет, но слышал, что у него там построен пятифутовый сейф из сплошного металла. Он сложил туда двести миллионов долларов золотом. Через год он открыл его, добавил еще двенадцать миллионов и назвал этот год неудачным. Говорят, у него в доме золотые оконные ставки, по крайней мере, я так слышал».

«Не удивлюсь, — отозвался хозяин. — Я слышал, у него в доме есть одна дверь стоимостью сорок тысяч долларов. Ума не приложу, из чего она сделана, разве что из чистого золота».

Воскресенье выдалось жарким и тихим. Лавки были закрыты, как и обе церкви, поскольку сегодня было не воскресенье бродячего проповедника. Тюрьма также не подавала признаков жизни, а когда мы о ней расспросили, то узнали, что она пустует уже довольно давно. Никакого спиртного в селении не продавали, да и поблизости, по меньшей мере в радиусе трех миль, тоже. Держать тюрьму без выпивки — дело малополезное.

Утром приковыляла парочка дюжих молодцов, притащивших с собой арестованного ими молодого человека — судя по всему, без всякого ордера, но они хотели, чтобы его предали суду и заперли. В вину ему вменялось ношение пистолета: парень ни в кого из него не стрелял, но размахивал им и угрожал, а соседи такого терпеть не намеревались; они твердо решили добиваться исполнения закона против ношения скрытого оружия.

Похитители были совершенно добродушны и вполне дружелюбны с юношей, который не оказывал сопротивления и, казалось, не против отправиться в тюрьму. Но тут возникла практическая трудность. Тюрьма была заперта, шериф уехал вглубь округа с ключом, и войти внутрь никто не мог. Не было никаких указаний и на то, как содержать арестанта в тюрьме; по сути, за ней вообще никто не присматривал. За шерифом послали, но его не нашли, и заключенный со своими похитителями весь день околачивался на площади, сидя на загородке и валяясь на траве, причем всех их поддерживала простая вера в то, что тюрьму когда-нибудь да откроют.

Под вечер мы оставили их там — они все еще пытались пробраться в тюрьму. Но мы вынесли из этого личный урок. Наши вирджинские друзья, опасавшиеся за нашу безопасность в этом диком краю, убеждали нас не соваться туда без оружия — взять с собой хотя бы по револьверу, настаивали они. И теперь мы могли поздравить себя с тем, что не послушались. Сделай мы это, нам бы наверняка пришлось в то воскресенье ждать вместе с другим нарушителем закона у входа в тюрьму округа Янси.

 III

Из Бернсвилла нашим следующим пунктом назначения должен был стать Эшвилл, самый значительный город западной Северной Каролины, модный курорт и столица округа Банком. До него было миль сорок-сорок пять — слишком длинный путь для одного дня по таким дорогам. Более легкий и привычный маршрут пролегает через брод Биг-Айви, в восемьнадцати милях, служащий первой остановкой; и это была долгая поездка на исходе дня, когда мы уже были готовы тронуться в путь.

Хозяин предложил выбрать другой путь: заночевать на реке Кани у Большого Тома Уилсона, всего в восьми милях от Бернсвилла, пересечь гору Митчелл и спуститься по долине Сваннаноа в Эшвилл. Он расписал этот маршрут как более короткий и бесконечно более живописный. Через Биг-Айви смотреть было абсолютно не на что. Почти не раздумывая, пока седлали лошадей, мы решили ехать к Большому Тому Уилсону. Я не мог понять тогда и не понимаю сейчас, почему Профессор согласился. Я бы и сейчас едва ли осмелился признаться в своем твердом намерении подняться на гору Митчелл. Профессор же твердо решил ее не штурмовать. Мы особо это не обсуждали. Но можно смело сказать: если у него и была одна четко определенная цель в этой поездке, так это не карабкаться на Митчелл. «Не то чтобы», как он выразился, —

«Ни собственные страхи, ни пророческий дух
Всего широкого мира, грезящего о грядущем»,

не намекали на саму возможность того, что он это совершит.

Но в тот момент проще всего было поехать к Уилсону. А уже оттуда можно было свернуть через поля к Биг-Айви, хотя, говорил хозяин, через Митчелл перебраться так же легко, как и куда-либо еще — на прошлой неделе какая-то дама проехала прямо через его пик и даже не слезла с лошади. Вы ведь не обязаны туда идти; у Большого Тома можете повернуть куда вашей душе угодно.

К тому же сам Большой Том весил на весах побольше горы Митчелл, и не повидать его означало упустить один из самых колоритных местных типов — типичного забулдыгу-лесничего, охотника, проводника. И вот мы поехали вниз по ручью Боллинг-Крик через красивую пересеченную местность, пересекли реку Кани и двинулись вверх по ее течению на несколько миль к усадьбе Уилсона. Вдоль реки тянулись небольшие речные долины, где косили сено и выращивали кукурузу, однако местность была мало расчищена, и скот бродил по лесу. Уилсон служит управляющим у нью-йоркского владельца участка леса площадью около тринадцати тысяч акров, куда входит большая часть горы Митчелл — диких мест, где полно медведя и оленя, а в реках кишит форель. Это еще и излюбленное раздолье для гремучих змей. При всех этих прелестях жизнь Большого Тома протекает в постоянных хлопотах: он ловит браконьеров и пытается выдворить бродячий скот немногих соседей. Не то чтобы скотина наносила большой вред лесу, но присмотр за ней служит лишь предлогом для шатания по окрестностям, а бродяги то и дело вынуждены защищаться от оленей или проявляют праздное любопытство к медведям, а в последнее время еще и взялись глушить рыбу взрывчаткой в реках.

Усадьба Большого Тома состоит из открытой конюшни, криво сбитого каркасного дома о двух комнатах с кухней и верандой спереди, чердака и ледника-родника сзади. Куры и прочая живность разгуливают по двору без всяких преград. На крыльце висели рыболовные удочки, а охотничье снаряжение красовалось на крючках в проходе на кухню. В одной комнате стояло три кровати, в другой — две, и лишь одна — на кухне. На крыльце стоял ткацкий станок с недотканным полотном. Заведение производило впечатление живущего само по себе. Ни Большого Тома, ни его жены дома не оказалось. Воскресенье, похоже, было днем визитов, и путешественники встречали на дороге немало конных компаний. Миссис Уилсон уехала погостить на день-другой. Один из сыновей, слонявшийся по веранде, в конце концов соизволил заняться лошадьми; в кухне обнаружилась очень старая женщина, которая что-то бормотала и искоса глядела на гостей, но добиться от нее внятного ответа не удалось. Вскоре появилась бойкая девчушка, ведавшая хозяйством. Она сообщила, что ее папаша ушел к брату (брат недавно женился и жил выше по реке, в том самом доме, где останавливался мистер Мурчисон), чтобы попытаться поймать медведя, который шастал по кукурузному полю минувшей ночью. Она ждала его обратно к закату — ну или к темноте. Разве что он увязался за медведем, и тогда неизвестно, когда вернется.

Оказалось, что Большой Том весьма преуспел в деле продолжения рода. Появились и другие мальчики. Женат был только один, но четверо уже «получили свободу». По мере приближения ночи, в отсутствие Уилсона, разгорелись громкие и оживленные споры по поводу скота и домашних хлопот, причем девочка принимала в них самое деятельное и разумное участие, показывая готовность выполнить свою долю работы, но не взваливать все на себя. Пора было идти на дорогу разыскивать коров; пропал мул, и его нужно было отыскать до темноты; парочка быков куда-то подевалась еще позавчера, и посреди мягких препирательств о том, чья это вообще забота, раздался крик о том, что скот забрел на кукурузное поле, и девочка бросилась туда бегом. Именно благодаря организаторским способностям этой маленькой девчушки — после того как подоили коров, отыскали мула и как следует растолкали парней — нам подали ужин. Он состоял из кленчатой скатерти, железных вилок, оловянных ложек, бекона, горячего хлеба и меда, отличаясь при этом от всех трапез, что нам довелось пережить или оценить раньше, появлением жареных яиц (как завтрак на следующее утро отличался присутствием курицы), и подавала его расторопная служанка с самыми сердечными намерениями и подлинным гостеприимством.

В разгар ужина, уже после девяти часов, явился Большой Том и, с простым приветствием усевшись за стол, принялся за еду и рассказы о медведе. Рассказывать было особо нечего, кроме того, что медведя он не видел, но судя по следам и тому, как тот шлепал по грязи, зверь должен быть знатным. Однако на него поставили ловушку, и он полагал, что вскоре у нас появится медвежатина. Большой Том Уилсон, каким его знают во всей этой части штата, своей полнотой внимание бы не привлек. Ростом он шесть футов и два дюйма, очень сухощав и мускулист, с рыжеватыми волосами, длинной седой бородой и честными голубыми глазами. Он пользуется репутацией человека огромной силы и выносливости; он прост от природы и обладает мягкими манерами. Он отчасти ждал нас, судя по письму мистера Мурчисона; тот писал (его сын зачитывал письмо вслух), что Большой Том должен хорошо о нас позаботиться, а любой, кого пришлет мистер Мурчисон, получит все самое лучшее, что у него есть.

После ужина Большой Том присоединился к нам в нашей комнате. Эта горница с двумя исполинскими пуховыми перинами была увешана всяким хламом из поношенной семейной одежды, а в торце зияла огромная пасть камина. Пол был неровным, а камни очага ходили волнами. Когда зажгли огонь, игра яркого света в камине и тяжелых теней по углам комнаты показалась вполне рембрандтовской. Большой Том сидел с нами у огня и травил медвежьи байки. Разговор? О, это давалось ему без малейших усилий. Река речи текла без единой ряби. «Да старик, — доверительно сообщил нам на следующее утро один из сыновей, — может начать рассказ прямо поверх горы Митчелл и до самого обратного пути, и ни разу не запнется». Хотя Большой Том вел с медведями войну длиной в жизнь и содрал шкуру по меньшей мере с сотни из них, я не заметил в нем никакой мстительности к этому зверю, лишь ненасытную страсть к охоте на него, и он относился к нему с тем полуироничным чувством, с каким медведь всегда предстает перед тем, кто его изучает. Что до оленей — он не мог сосчитать, сколько их убил. Но Большой Том был джентльменом: он никогда не убивал оленей ради простой забавы. С гремучими змеями дело обстояло иначе. Вон на дереве висит шкура одной, прямо у дороги, по которой мы поедем утром, знатная змеюка, он содрал с нее шкуру вчера. В речах Большого Тома начисто отсутствовало какое-либо хвастовство, но по мере того, как он продолжал, фигура лесного жителя вырастала в нашем воображении все больше и больше, и он казался странно знакомым. Наконец до нас дошло, где мы его уже встречали. Точь-в-точь Кожаный Чулок из романов Купера. И при этом он был совершенно оригинален, ибо заверил нас, что никогда в жизни не читал «Кентавров» [в оригинале: Leather-Stocking Tales — Прим. пер.]. Какая фигура, думалось мне, из него получилась бы в недавней войне! Такой стрелок, такая великолепная физическая форма, такая железная выносливость! Я почти страшился слушать его рассказы о том уроне, который он нанес армии северян. Да, он воевал, этот гомеровский муж, шестнадцать месяцев состоял в армии конфедератов. В каком звании? «О, я был флейтистом!»

Но охота и война вовсе не занимали всю жизнь Большого Тома. Он также вовсю судился. У него давным-давно тянулась тяжба с соседом из-за клочка земли и предполагаемого нарушения границ, и они судились годами без всякого определенного результата; однако в качестве темы для разговора это столь же ярко иллюстрировало жизнь фронтира, как и схватки с медведями.

Уже за полночь, когда мы все легли спать, сквозь тонкую перегородку, отделявшую нас от кухни, было слышно, как Большой Том все еще продолжал рассказывать младшему сыну про медведя: до мельчайших подробностей — как он выслеживал его, в какой угол поля тот зашел, откуда вышел, каков его примерный размер и возраст и каковы шансы на то, что он вернется; таковы были детали реальной повседневной жизни, стоившие того, чтобы толковать о них часами. Мальчику никогда не надоедало следить за этими деталями. Да и сам Большой Том в своем восторге перед всем этим был сущещим мальчишкой.

Возможно, обаяние Большого Тома, а возможно, и уверения в том, что мы уже изрядно отклонились от маршрута через Биг-Айви и что переход через гору на самом деле сэкономит время и весь путь можно будет проделать верхом, заставили Профессора без каких-либо заслуживающих внимания протестов согласиться на подготовку к восхождению на Митчелл, происходившую как нечто само собой разумеющееся. Во всяком случае, завтрак был ранним, с собой упаковали ланч, и в половине восьмого мы уже поднимались вдоль Кани — день выдался полупасмурным, Большой Том шел впереди размашистым шагом, треща без умолку. В воздухе чувствовалась восхитительная свежесть, от покрытых росой кустов и лесного аромата. Через полчаса мы заглянули в охотничью хижину мистера Мурчисона, расписались на стене по обычаю и пожалели, что не можем остаться в этом уединении хоть на денек и половить пятнистую форель. Пробираясь сквозь низкорослый кустарник долины, мы вышли в прекрасный светлый лес, по которому журчал шумный ручей, и после часа спокойного хода добрались до настоящего подъема.

От усадьбы Уилсона до пика Митчелл семь с половиной миль; мы преодолели их за пять с половиной часов. Конная тропа была прорублена много лет назад, но теперь ее совершенно забросили. Она сильно размыта, камениста, грязна, а дорогу лошадям преграждают рухнувшие гигантские деревья. В таких местах приходилось делать длинные обходы по крутым склонам и через овраги, преодолевать коварные провалы среди камней, топи, груды бурелома и гниющие стволы. Те, кто хоть раз пытался провести лошадей по такой почве, не станут удивляться нашей черепашьей скорости. Не пройдя и половины подъема, мы осознали всю глупость попытки одолеть его верхом; но двигаться дальше казалось уже не менее просто, чем возвращаться. Местами путь был исключительно крутым, и с учетом корней, бревен, скользких камней и валунов подъем для лошадей превратился в отчаянное испытание.

Что за великолепный лес! Дубы, каштаны, тюльпанные деревья, тсуги, магнолия заостренная (разновидность магнолии с розоватыми шишками, похожими на огурцы) и всевозможные северные и южные породы деревьев соседствуют здесь в великолепном убранстве. И этот гигантский лес, почти не теряя в размерах деревьев, простирался на две трети пути к вершине. По мере продвижения мы отмечали клен, черный орех, конский каштан, гикори, робинию, а проводник указал на одном участке на самые большие деревья вишни, какие нам доводилось видеть; великолепные стволы, каждый из которых стоил бы целое состояние, сумей кто дотащить его до рынка. Оставив позади великанов, мы попали в рощу белых берез, затем на болотистое плато, густо заросшее малиной, и наконец на гребне оказались в густых зарослях мрачной черной пихты.

На половине подъема Большой Том показал нам свое любимое дерево — самое крупное из всех, что он знал. Это был тополь, или тюльпанное дерево. Оно стояло скорее как колонна, уходя высоко в небо практически без заметного сужения, и футов шестьдесят, а то и все сто, не выпускало ни единой ветки.

Его обхват на высоте шести футов от земли составляет тридцать два фута! Думаю, его можно было бы назвать Большим Томом. Оно, конечно, стояло здесь гигантом еще тогда, когда Колумб отплывал из Испании, и, быть может, какой-нибудь сентиментальный путешественник прикрепит к нему имя Колумба.

В лесу почти не наблюдалось признаков живности, едва слышалось птичье пение, однако, продвигаясь сквозь первозданную тишину, мы то и дело замечали громкое и непрерывное гудение над головой, почти напоминавшее шум ветра в вершинах сосен. То жужжали пчелы! Верхние ветви кишели этими трудолюбивыми созданиями, и Большой Том все время высматривал и помечал дупла с диким медом, которые мог бы навестить позже. Охота за медом — одно из его занятий. Сбор еловой смолы — другое, и он то и дело срубал топориком наплывы этого полупрозрачного вещества. До чего же богаты и ароматны эти леса! Кое-где еще цвел рододендрон, а тут и там вспыхивали яркими красками цветы.

Ближе к вершине подъем становился все круче, а почва под ногами лошадей — все хуже. Порой безопаснее было спешиться и вести их в гору по скользким склонам в поводьях; но и это таило опасность, поскольку в исступленной борьбе на крутой, мокрой, узкой и заросшей колючим кустарником тропе коней было трудно удержать от того, чтобы они не наступали нам на пятки. На одном необычайно рискованном участке, где мокрая скала уходила в топь, всадник Джека счел за благо спешиться, однако Большой Том настаивал, что Джек «справится» без проблем, только отпустите его поводья. Всадник отпустил ему поводья, и в следующую секунду все четыре копыта Джека взлетели в воздух, и он моментально рухнул на бок. Всадник по счастливой случайности вытащил ногу, отделавшись без травм, Джек выкарабкался со сломанной подковой, и обаковыляли дальше. Просто удивительно, как лошади не ломали себе ноги по дюжине раз.

Приближаясь к вершине, Большой Том указал направление — примерно в полумиле отсюда — на небольшой пруд, крошечное горное озерцо под защитой скального уступа, где профессор Митчелл расстался с жизнью. Большой Том был тем проводником, который нашел его тело. В тот день, сидя на вершине, он в мельчайших подробностях поведал историю, общая канва которой всем хорошо известна.

Первая попытка измерить высоту Блэк-Маунтин была предпринята в 1835 году профессором Элишей Митчеллом, профессором математики и химии в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилле. Мистер Митчелл был родом из Коннектикута, родился в Вашингтоне, округ Личфилд, в 1793 году; окончил Йель, был рукоположен в пресвитерианские пасторы, некоторое время служил государственным землемером, а в 1818 году стал профессором в Чапел-Хилле. Он первым установил и опубликовал тот факт, что горы Блэк-Маунтин — самые высокие к востоку от Скалистым гор. В 1844 году он вновь посетил эти места. Позднее измерения проводились профессором Гийо и сенатором Клингманом. Одна из вершин была названа в честь сенатора (на карте штата вершина, следующая за Митчеллом по высоте, обозначена как Клингман), и возник спор о том, действительно ли Митчелл посетил и измерил самую высокую вершину. Сенатор Клингман по сей день утверждает, что нет, и что пик, ныне известный как Митчелл, — это именно тот, который Клингман описал первым. Оценки высот, сделанные тремя названными исследователями, заметно различались. Ныне установленная высота горы Митчелл составляет 6711 футов; гора Вашингтон имеет 6285 футов. В этом хребте насчитывается двенадцать пиков выше горы Вашингтон, а если добавить к ним вершины в Грейт-Смоки-Маунтинс, превосходящие ее, то в этом штате наберется порядка двух десятков вершин выше гранитного гиганта Нью-Гэмпшира.

Желая подтвердить свои выкладки, профессор Митчелл (тогда уже на шестьдесят четвертом году жизни) предпринял третье восхождение в июне 1857 года. Он был один и поднимался со стороны Сваннаноа. Он не вернулся. Поначалу беспокойства не было в течение двух или трех дней, поскольку он слыл отличным альпинистом, и предполагалось, что он перешел через гору и выбрался наружу по реке Кани. Но когда прошло несколько дней, а вестей от него не поступало, была сформирована поисковая партия. Большой Том Уилсон участвовал в ней. Они безуспешно обследовали гору во всех направлениях. Наконец Большой Том отделился от товарищей и пошел по тому пути, который, по его разумению, выбрал бы человек, заблудившийся в облаках или темноте. Он вскоре напал на след скитальца и, следуя по нему, обнаружил тело Митчелла, лежащее в луже у подножия скалистого обрыва высотой футов тридцать. Было очевидно, что Митчелл, пробираясь вдоль хребта в темноте или тумане, сорвался вниз. Шел девятый (или одиннадцатый) день с момента его исчезновения, однако в чистом горном воздухе тело совершенно не изменилось. Большой Том привел товарищей к этому месту, и после совещания было решено оставить тело нетронутым до прибытия друзей Митчелла.

Шли разговоры о том, чтобы похоронить его прямо на горе, но друзья решили иначе, и останки с большим трудом спустили в Эшвилл и предали земле.

Несколько лет спустя, кажется, по настоянию научного сообщества, было решено перевезти тело на вершину горы Митчелл; ибо трагическая гибель исследователя навсегда закрепила за горой его имя в народной памяти. Задача была непростой. Пришлось прокладывать дорогу, по которой можно было протащить волокушу, и выносливым горцам, взявшимся за перевозку, потребовалось три дня, чтобы добраться со своей ношей до вершины. Тело сопровождало значительное стечение народа, а в последнем прощании на вершине участвовало около сотни ученых и видных мужей из разных концов штата. Столь странный кортеж еще никогда не нарушал тишину этой уединенной глуши, и вряд ли какие-либо похороны могли сравниться по своей выразительности с этим диким погребением над облаками.

Все время нашего подъема перед нами шел огромный медведь. Что он был огромен, матер и представлял собой чудовищного старого зверя, Большой Том понял по размеру следов; а то, что он поднимался в то утро впереди нас, Большой Том определил по свежести тропы. Мы могли натолкнуться на него в любую секунду; он вполне мог оказаться в зарослях малины или на поляне. Убежден, что мы не встретили его лишь по вине самого медведя, а вовсе не Большого Тома.

После пятичасовой борьбы мы вырвались из зарослей бальзамической пихты и колючников на прекрасную открытую поляну с сочным клевером, тимофеевкой и мятликом. Мы расседлали лошадей и отпустили их пастись. Луг поднимался к полосе пихт и елей, увенчанной крутым каменистым уступом, и, вскарабкавшись на него пешком, в час дня мы оказались на вершине Митчелла. Мы успели как раз вовремя: облака уже готовились обрушить то, что, судя по всему, в эту пору года является ежедневной бурей.

Вершина представляет собой почти ровную площадку размером футов тридцать или сорок в любую сторону, с каменным полом из обломков и валунов. Низкорослые пихты были вырублены, чтобы открыть вид. Простор открывается необъятный, и мы видели весь горизонт, за исключением направления на гору Роун, чей длинный массив тонул в облаках. Нам говорили, что отсюда видны части шести штатов, но это лишь географическая условность. Куда бы мы ни бросили взгляд, везде простиралось нераспутываемое скопление гор без всякого порядка или руководящих линий направления — купола, пики, хребты, бесконечные и бесчисленные, одни в тени, другие увенчанные лучами солнца, сплошь покрытые зеленью или чернотой лесов, с более мягкими очертаниями, чем наши северные холмы, но все же дикие, одинокие, устрашающие. Где-то на юго-западе, поднимаясь в просвете западного неба, горы Грейт-Смоки-Маунтинс вырисовывались мрачной континентальной крепостью, угрюмой и далекой. Соседние пики Клингман, Гиббс и Холдбэк казались равными по высоте, так что Митчелл выглядел лишь частью могучего собрания гигантов, а вовсе не обособленной вершиной.

В центре каменистой площадки на вершине покоятся останки Митчелла. Выкопать могилу в скале было невозможно, но сыпучие камни расчистили на глубину около фута, поместили туда тело и засыпали камнями обратно. Изначально планировалось воздвигнуть памятник, но на этом энтузиазм устроителей столь царственного погребения иссяк. Могила окружена невысокой оградой из неотесанных камней, и каждый посетитель добавляет по камушку, так что со временем этот каменный тур может вырасти до внушительных размеров. Исследователь покоится там без имени и надгробной плитке на месте своего страшного упокоения. Сама гора служит ему памятником. Он один на один с ее величием. Он там, среди облаков и бурь, где сверкают молнии и рокочут громы, среди стихийного грохота, изредка сменяющегося глубоким штилем, тишиной и бледным солнечным светом. Это самое величественное, самое одинокое погребение на земле.

Пока мы сидели там, слегка придавленные этим величием, с разных сторон стали собираться облака, дрейфуя в нашу сторону. Мы могли наблюдать за зарождением гроз и производством бурь. Мне часто доводилось замечать на других высоких горах, как облака, формируясь подобно выпущенным из земли джиннам, взмывают в верхние слои атмосферы и массами разорванных клочьев тумана мчатся по небу, словно на шабаш ведьм. Здесь зрелище было иным. Эти облака плавно плыли от далекого горизонта, как корабли в воздушном путешествии. Одни были ниже нас, другие — наравне с нами; все они представляли собой четко очерченные массивные фигуры с расплавленным серебром на палубе, волочащимся позади дождевым шлейфом и сопутствуемыми исполинскими тенями на земле, которые двигались вместе с ними. Эта странная армада боевых кораблей, гонимая переменчивыми течениями, маневрировала перед боем. Едва оказавшись в зоне досягаемости вокруг нашего наблюдательного пункта, они один за другим открывали огонь. Резкие вспышки молний полосовали пространство от одного судна к другому; языки пламени перекинулись через промежуток и вонзились в грудь противника; и с каждым залпом грохот тяжелых орудий отзывался эхом в горах. Это было нечто большее, чем королевский салют могиле смертного у наших ног, ибо облачные массы рвались в схватке, с каждым залпом дождь проливался все более яростными потоками, и вскоре исполинские громадины волокли за собой разорванные клочья и гирлянды тумана, словно сбитый в бою такелаж и паруса кораблей. Постепенно от этой стрельбы одиночными орудиями на дальних дистанциях и обмена бортовыми залпами они сошлись в более тесном бою, столкнувшись друг с другом, и мы потеряли из виду отдельных участников в общем галдеже этой воздушной войны.

У нас оставалось едва ли двадцать минут на наблюдения, когда подошло время уходить; и мы едва успели покинуть пик, как его окутали облака. Под угрожающим небом мы поспешили вниз к седлам и ланчу. Сразу за вершиной, среди камней, находится настоящий шатер или туннель из рододендронов. Западный писатель сделал это пещерное место ареной отчаянной схватки между Большим Томом и дикой кошкой или американской пумой, которая угодила в ловушку, утащила ее туда, преследуемая Уилсоном. Это чрезвычайно живописное повествование оживлено утверждением, будто накануне вечером Большой Том выпил весь виски компании, ночевавшей на вершине. Самим же Большим Томом было заверил, что вся эта история с виски — чистой воды выдумка; он (что правда) не имел привычки злоупотреблять, а если когда и прикладывался, то разве что к капле на горе Митчелл; на самом деле, когда он поинтересовался, нет ли у нас фляжки, то заметил, что глоток сейчас пришелся бы ему весьма кстати. Мы пожалели, что в багаже ее не оказалось. Но больше всего Большого Тома склоняло к тому, чтобы вовсе не верить россказням западного писателя, то обстоятельство, что за всю жизнь у него не было никаких столкновений с дикими кошками и он никогда не видел их в этих горах.

Наш ланч прошел в спешке. Большой Том отказался от припасенной для нас курицы и подкрепился ломтями сырого соленого сала, которые отрезал от шмата перочинным ножом. Мы поймали и оседлали лошадей, неохотно покидавших богатый корм, облачились в непромокаемые плащи и вернулись на каменистую тропу для спуска как раз в тот момент, когда хлынул ливневый поток. Дождь действительно лил как из ведра. Сверкали молнии, грохотал гром, ветер выл и гнул верхушки деревьев. Казалось, за наше вторжение нас преследуют мстительные горные духи. Такая буря на этой высоте внушала трепет даже нашему закаленному проводнику. Ему хотелось оказаться пониже, пока она бушует. Грохот и раскаты грома волновали нас куда меньше, чем хлеставшие по лицам мокрые ветки и ужасная дорога с грязью, цепляющимися корнями, рыхлыми камнями и скользкими валунами. Продвигались мы медленно. Лошади каждую секунду рисковали переломать ноги. В первый час спуска почти не получилось. Мы преодолевали вершины Клингман, Гиббс и Холдбэк, окутанные облаками. Дождь прекратился, но туман все еще скрывал любые виды, если таковые вообще были доступны, а кусты и тропы были залиты водой. Спускаться оказалось еще неприятнее, чем подниматься, и большую часть пути нам приходилось вести уставших лошадей вниз по скользким камням.

От вершины до дома вдовы Паттен, где мы собирались провести ночь, было двенадцать миль — расстояние, которое мы проехали верхом или спустились пешком, карабкаясь по скверной дороге, за пять с половиной часов. На полпути мы вышли к расчищенному месту, ферме с фруктовыми деревьями и разрушенным домом. Когда-то здесь стоял летний отель, куда до войны охотно ездили отдыхать, но теперь он был заброшен. Чуть выше мы свернули в сторону, чтобы полюбоваться видом с утеса Элизабет — названного так в честь дочери владельца отеля, которая, по словам Большого Тома, часто сиживала здесь до того, как покинуть этот мир. Это отвесный скалистый уступ, и вид с него на юг, без сомнения, самый прекрасный, восхитительный и живописный из всех, что нам встретились в этих горах. На переднем плане лежит глубокое ущелье одного из притоков Сваннаноа, а напротив возвышается грандиозная стена Голубого хребта (Голубой хребет — самая капризная и необъяснимая система), уходящая к Черным горам. Глубина ущелья, изгиб линии горизонта и безмятежный вид залитой солнце южной стороны делали этот пейзаж одновременно величественным и прелестным. Природа не всегда добавляет нужную нотку поэзии в свои бескрайние виды.

Покинув эту поляну и заброшенный ныне родник, у которого светское общество некогда утоляло жажду, мы зигзагами спустились по склону горы через лес, где деревья с каждым шагом становились все крупнее и величественнее, и в конце концов вышли к небольшому ручью — Северной скважине Сваннаноа, — который привел нас к первому селению. Как раз с наступлением темноты — было около семи часов — мы вошли в один из самых величественных лесов, какие мне доводилось видеть, и некоторое время ехали по аллее из рододендронов, чьи ветви образовывали над головой свод, создавая подобие беседки. Это напоминало неф в храме: высоко над головой простирался мрачный лиственный полотняный кров, поддерживаемый гигантскими колоннами. Мало у какой вдовы к ее владениям ведет столь великолепный подъездной путь, как у вдовы Паттен.

Каким бы отрадным ни был этот исход дневной борьбы с непогодой, Профессор казался погруженным в глубокую печаль. Предзнаменования, которые Друг усматривал в этих признаках цивилизации в виде очаровательного постоялого двора и королевского ужина, не рассеяли меланхолии в его душе. «Увы, — сказал он,

«Зачем день дивный обещал ты мне,
И в путь пустился я без плаща впотьмах,
И тучи низкие настигли вдруг в пути,
Скрыв доблесть твою в отвратительных дымках?
Недостаточно того, что сквозь тучу ты пробиваешься,
Чтоб высушить дождь на моем иссеченном бурей лице,
Ибо никто не станет хвалить мазь,
Что залечивает рану, но не исцеляет позор:
И твой стыд не излечит мою скорбь:
Хоть ты и раскаиваешься, утрата все равно моя».

— Потеря чего? — воскликнул Друг, стестнув своего хромающего скакуна.

— Потеря самоуважения. Я чувствую себя униженным тем, что согласился взобраться на эту гору.

— Ерунда! Ты еще будешь благодарить меня за это как за лучший поступок в своей жизни. Все уже позади, и тебе будет что рассказать друзьям.

— В том-то и беда. Меня спросят, поднимался ли я на Милле и, и мне придется ответить, что поднимался. Моей репутации последовательного человека конец. Не то чтобы меня сильно волновало чужое мнение, но мое собственное самоуважение пропало. Я и не думал, что дойду до такого. В моем возрасте человек не может позволить себе ронять себя в собственных глазах.

Дом вдовы Паттен был всего лишь затерянным далеко в горах форпостом в этой узкой долине на горном склоне, однако небольшая группа построек, изгородь и калитка придавали ему вид обжитого места, к тому же некогда за ним ухаживали лучше, чем теперь. Путники заглядывают туда редко, и искусство гостеприимства, если оно вообще здесь существовало, пришло в упадок. Мы спешились у веранды и уселись, чтобы обсудить наше приключение, познакомиться с домочадцами и послушать последнюю байку от Большого Тома. Горец, хоть и промок насквозь, выглядел свежим как огурец, и усталость ничуть не мешала ему вести неторопливую и веселую беседу. Он явно пользовался любовью соседей и не без удовольствия сознавал масштабы своей известности. Однако здесь мы столкнулись с иным социальным кругом. Вдова Паттен происходила из весьма знатного рода. Мы быстро выяснили, что она урожденная Александер. Она была школьной подругой сенатора Вэнса — для нее он так и остался «Зебом Вэнсом», — и сенатор с женой останавливались в ее доме. Хотел бы я сказать, что ужин, которого мы прождали до девяти часов, отличался столь же «высоким происхождением», как и хозяйка. Тем не менее этот ужин оставил неизгладимый след в памяти. Нас разместили в отдельном домике, который целиком поступал в наше распоряжение; потрескивающий в камине дровяной огонь с лихвой искупал прочие неудобства. Двери приходилось держать закрытыми, чтобы не пустить бродячих коров и свиней, и должен признаться, что, несмотря на ночные голоса, спали мы там сном праведников.

Утром нас ждал подлинный сюрприз: казалось невероятным, но завтрак оказался намного хуже ужина; а когда мы оплатили счет, немалый по здешним меркам, нас утешала мысль, что мы платим как за знатное происхождение, так и за удобства. Это заведение было вполне официальным постоялым двором, так что его можно было превозносить, не нарушая приличий.

Поврежденная подкова Джека требовала починки, и все утро по дороге вниз по долине мы искали кузнеца. Нам встретились три кузнечные лачуги, но после долгих ожиданий, пока за мастером пошлют, каждый раз выяснялось, что у него нет ни подков, ни гвоздей, ни железа, чтобы сделать то или другое. Мы сделали трехмильный крюк к тому месту, что значилось как настоящая кузница. Хозяин раздобыл чернокожего кузнеца для особой работы и вовсе не горел желанием возиться с нами; у него тоже не было ни подков, ни гвоздей. Однако чернокожий кузнец, оценив наше плачевное положение, вызвался сковать подкову и выпросить четыре гвоздя из тех, что он отложил для пары мулов; после изрядной задержки мы смогли продолжить путь. Этот случай как нельзя лучше демонстрирует убожество и запущенность здешних мест. Всадник, с которым мы ехали утром, дал местным жителям крайне низкую оценку с точки зрения их надежности. Долина дика и очень живописна на всем протяжении вплоть до усадьбы полковника Лонга — двенадцать миль пути, — но здешний жалкий на вид народ живет крайне убого.

Незадолго до усадьбы полковника Лонга мы перешли вброд ручей (на этот раз весьма полноводный), поскольку мост разрушился, и встретили под деревьями компанию отдыхающих на пикнике — верный знак цивилизации; неподалеку располагалась железнодорожная станция. Усадьба полковника Лонга представляла собой типичное южное поместье: белый дом, а точнее, три одноэтажных дома, пристроенных друг к другу наподобие ряда пчелиных ульев, сплошь состоящих из веранд и галерей. Дома никого не было, кроме кухарки — круглолицей женщины с широким лицом и веселым взглядом, один вид которой сулил отменную стряпню и гостеприимство; хозяйка с детьми ушли рыбачить к реке; полковник бродил где-то поблизости — словом, вечно отсутствовал, когда он был нужен. Она предполагала, что он нас приютит, человек полковник на редкость достойный; и она отправила ребенка из задней хижины разыскать его. Полковник был большим другом ее родных из Гринвилла; они часто бывали здесь. Боже упаси, сама она здесь не жила. Приехала лишь на лето поправить здоровье. Богом забытый народ тут живет, голытьба. Она бы и дня здесь не осталась, но полковник — друг ее родных, самых первых людей в Гринвилле. Вокруг нет никого, с кем ей стоило бы знаться. Сама она пресвитерианка, а здешний народ по большей части баптисты да методисты. В пресвитерианах куда больше шика. Замужем? Нет, упаси бог. Ей вовсе не улыбается содержать какого-нибудь мужа. Хватает забот и о собственной персоне. Это ее дочурка? Нетушки; у нее всего один ребенок, остался в Гринвилле — самый красивый мальчик на свете, бел как полотно. Как она... что? совмещает такое положение дел с тем, что она не замужем и притом пресвитерианка? Тьфу ты! Ей нравится иметь при себе толику религии; временами это чертовски удобно, пусть даже и не круглые сутки. О да, своей верой она наслаждалась вовсю.

Появился полковник и оказал нам самый радушный прием. Толстая и веселая кухарка засуетилась и приготовила отличный обед, памятный своим «белым» хлебом — первым, который мы увидели со времен Крэнбери-Фордж. Полковник в некотором роде был публичным человеком, поскольку служил почтовым агентом и состоял республиканцем. Он показал нам фотографии и гравюры северных политиков и держался как человек, бывший в Вашингтоне. Это был прекрасный край для любых фруктов — яблок, винограда, груш; здесь требовалось лишь немного северной предприимчивости, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Путники были обязаны полковнику восхитительным полуденным отдыхом и с сожалением отклонили его настойчивое приглашение провести у него ночь.

Поездка вниз по Сваннаноа до Эшвилла была приятной и пролегала через возделанные места по хорошей дороге. Впрочем, Сваннаноа — река мутная. Чтобы получить наиболее впечатляющий вид на Эшвилл, мы подъехали к нему через Боукачевский холм — крутую возвышенность в миле к западу от города. Полагаю, это название представляет собой искажение какого-то описательного французского слова, но оно уже давно стало излюбленным местом отдыха для приезжающих в Эшвилл, и, возможно, здесь издавна принято считать это место лучшим для охоты за женихами. На вершине красуется загородный особняк, а с этого хребта открывается захватывающий своей ширью и разнообразием вид, обладающий тем достоинством, что он «внезапно обрушивается» на путника, когда тот переваливает через холм. Прекрасный городок Эшвилл раскинулся на нескольких холмах, мягко поднимающихся из долины; сама же долина, богатый сельскохозяйственный край, изобильный водой и плодородный, со всех сторон окружена живописными холмами, некоторые из которых возвышаются до ранга настоящих гор. Самая приметная из них — гора Писга, лежащая в восемнадцати милях к юго-западу, представляющая собой пирамиду хребта Бальзам высотой 5757 футов. Своими очертаниями гора Писга привлекательнее всех в этих краях.

Лучи заходящего солнца падали на великолепную панораму, смягчая ее краски. Окна в городе вспыхивали, словно охваченные пламенем. С крутого склона доносились смешанные звуки: крики детей, возвращаемое домой стадо и тот самый жизненный гул, который знаменует собой подготовку густонаселенной местности к ночи. Настал час праздного досуга августовского полудня, и Эшвилл жил всей курортной суетой, когда мы придержали коней у отеля «Сваннаноа». На балконе играл оркестр. Мы добрались до ледяной воды, цирюльников, официантов и цивилизации.

 IV

Эшвилл, восхитительно расположенный на небольших холмах, поднимающихся над рекой Френч-Брод ниже ее слияния со Сваннаноа, приходится чем-то вроде троюродного брата Саратоге. Источников здесь нет, но лежа на высоте 2250 футов над уровнем моря в прекрасной долине, окруженной горами, он отличается чистым воздухом и ровным климатом; будучи одновременно летним и зимним курортом, он приобрел неповторимый курортный лоск. Некоторые южане заявляют, что летом здесь слишком жарко, а замкнутое кольцо гор препятствует свободному движению воздуха. И тем не менее здешние пейзажи столь очаровательны и величественны, поездки так разнообразны, дороги на редкость проходимы для южных краев, а возможности для экскурсий столь широки, что Эшвилл неизменно остается излюбленным местом отдыха.

В архитектурном отношении местечко ничем не примечательно, но его рельеф настолько неровен, здесь так много возвышенностей и глубоких долин, которые никогда не удастся сгладить никаким благоустройством, что оно поневоле выглядит живописно. Оно также любопытно, если не сказать приятно, своими контрастами: предприимчивость вкуса и погоня за наживой борются здесь с южным laissez-faire. Негр, полагаю, должен рассматриваться как консервативный элемент; у него мало склонности менять свою одежду или хижину, а его роящееся повсюду присутствие придает новой цивилизации некий неряшливый вид. Честно говоря, новому элементу южной щеголеватости недостает того аккуратного усердия, к которому привыкли на Севере; впрочем, отдыхающий путник вовсе не склонен спорить с расслабленными устоями, на которых строится здешняя жизнь.

Излишне говорить, что Эшвилл показался донельзя веселым и оживленным тем, кто прибыл сюда из диких мест. Профессор, который даже не пытается выказывать снисходительность к Природе, взял реванш, пока мы прогуливались по улицам (достойна внимания по сути лишь одна), до крайности увлеченный живописными контрастами. Он заявил, что здесь за пять минут происходит больше жизни и развлечений, чем за пять дней так называемых красот природы — впрочем, нынешнее повальное увлечение пейзажами и без того лишь дань моде и современное изобретение. Друг заподозрил по этой страсти к городу, что Профессор, должно быть, вырос в сельской местности.

Впрочем, в праздности Эшвилла было нечто преднамеренное и нарочитое, что неизменно присуще курортным местам и придает им ту меланхолическую нотку, которая вечно витает над веселыми уголками. Нам показалось, что живописное движение на улицах лишено налета реальности. Музыканты на балконе «Сваннаноа» пиликали, дули в трубы и тренькали с наемным видом, а на противоположном балконе «Игла» соперничающий оркестр вторил им, усугубляя казенную радость. Веселье было заразным: лошади чувствовали его; те, что несли легкую ношу из красавиц, гарцевали и выбивали дробь, пони в двуколке норовил сорваться в галоп, редкие проезжавшие экипажи выгляделы прогулочными; а цветное население — миловидная официантка и слоняющийся по углам бездельник — отзывалось на живой ритм праздничных мелодий. Ближе к вечеру улицы заполнились людьми, повозками, экипажами, всадниками — все дышало атмосферой праздника, сдобренной африканским колоритом и юмором; это была беспечность самой беззаботной и комичной расы на свете, возможно, даже более комичной, чем юмористичной; странная и занятная смесь недавней цивилизации и грубости; счастливое, казалось бы, соединение южного безрассудства и северного богатства, хотя Север в этот сезон был представлен слабо.

С наступлением вечера улицы, хоть на них и не было газа, становились еще оживленнее; магазины были открыты, иные весьма неплохие, а толпа белых и черных — особенно черных, ибо негр есть птица по преимуществу ночная — все прибывала. В отелях обещали танцы — было объявлено о проведении германа; на галереях и в коридорах толпилась молодежь, ведавшая себя несколько шумливо и громко — молодой человек с излишне вычурными манерами при поклонах и приподнимании шляпы да цветущие девицы из провинциальных южных городков с легким местным акцентом, но при этом с такой открытой и располагающей сердечностью, которая столь же очаровательна, сколь и типична. Не знаю, что побудило Профессора задаться вопросом, не превосходят ли южные девушки юношей, но он вечно задает вопросы, на которые никто не может ответить. В «Сваннаноа» остановилось с полдюжины новобрачных пар, легко узнаваемых по тому несомненному виду людей, которые прожили в браке уже давным-давно. До чего же интересны такие юные путешественники и как интересны они друг другу! Колумб никогда не открывал столь огромного мира, какой предстоит им открыть и познать друг в друге.

Среди вечерних развлечений было трудно сделать выбор. На Бэттери-Пойнт (где впоследствии построили прекрасный отель) анонсировалась лужайка-вечеринка, и после наступления темноты мы поднялись на этот округлый холм. Это возвышенность с рощей, откуда открывается восхитительный вид и где во время войны были устроены укрепления. Мы обнаружили там иллюминацию из китайских фонариков; расставленные под деревьями столики с пирожными и мороженым давали незнакомцам возможность пожертвовать деньги на нужды пресвитерианской церкви. Боюсь, это развлечение не принесло большого дохода, поскольку мужчины, казалось, были заняты делами в другом месте, зато дамы вокруг столов образовали очаровательные группы в освещенной роще. Мужчина в лучшем случае — глупое создание, иначе он бы не усложнял так сильно задачу женщинам, пытающимся собрать немного денег на благотворительные цели. Но, вероятно, женщинам этот способ сбора средств нравится больше, чем прямой.

Вечернее веселье в городе было распределено повсеместно. Когда мы спустились к Судебной площади, вокруг высокой платформы собралась огромная толпа — черные, белые и желтые, — где четыре ярких факела освещали диковинную сцену, и те, кто умел читать, могли разобрать на штандарте позади сцены следующую надпись:

СЧАСТЛИВЫЙ ДЖОН.
ОДИН ИЗ РАБОВ УЭЙДА ХЭМПТОНА.
ПРИХОДИТЕ ПОСМОТРЕТЬ НА НЕГО!

Счастливый Джон, разделивший платформу с Мэри, «светлой» желтокожей девицей, представлял комическую сторону своей расы, что привело публику в полный восторг. Его лицо было вымазано до надлежащего цвета сценического мавра, а сам он облачился в кричащий ситцевый костюм: брюки и сюртук в продольную полоску, в точности по представлению «Панча» об «Дяде Сэме», сюртук с фалдами, окаймленными и отделанными алым, а на голове красовалась белая шляпа с высокой тульей. Эта выдумка с цветным янки потрясающе позабавила зрителей всех оттенков кожи. Мэри, «светлая» женщина (так повсеместно называют светлокожих мулаток), была привлекательной, но дерзкой желтокожей девицей; на ней красовалась щегольская шапочка с алыми лентами, а держалась она с той самоуверенностью и нахальством, что свойственны всем бродячим балаганным артистам.

— О да, — воскликнула бойкая женщина в толпе, — Счастливый Джон и вправду был рабом Уэйда Хэмптона, и он чертовски хорош собой, когда с него смыта вся эта чернота!

Счастливый Джон оправдывал свое имя неуемной жизнерадостью и наслаждением текущим моментом; язык у него был подвешен хорошо, он отличался отточенным, грубоватым остроумием и общался с публикой в восхитительной манере, где дерзость смешивалась с почтением и покровительственным тоном, отпуская общие замечания в адрес зрителей, раздавая советы и наставления в ключе юмора, который держал публику в приятном возбуждении. Он поочередно брал в руки банджо и гитару и без умолку болтал, когда не пел. Мэри (до чего же огрубевшей и бесстыдной кажется женщина в подобной роли по сравнению с мужчиной того же покроя!) исполняла необученным фальцетом сентиментальные песни, порой рискованного свойства, сольно и вместе с Джоном, но с холодным, отстраненным видом, резко контрастировавшим с буйным весельем ее напарника.

Любимая песня, которую толпа заставляла ее исполнять на бис, слегка касалась превратностей любви, выраженных в жалобном фальцетном припеве:

«Мэри ушла с енотом».

Все это — при луне, в мягком летнем ночном воздухе, среди пестрой толпы чернокожих и белых, под ораторские излияния Счастливого Джона, пение, смех и чадящие факелы — представляло собой дикое зрелище. Представление было совершенно бесплатным, причем во время него время от времени пускали по кругу шляпу для сбора пожертвований.

Больше всего нас поразило то, как Счастливый Джон использовал «ниггерскую» сторону чернокожего человека ради низкопробной комедии, и то, с каким восторгом это воспринимали все цветные зрители. Они, казалось, ценили комическую жилку в самих себе ничуть не меньше остальных, а Счастливый Джон подчеркнул ее, сгустив природный цвет кожи и утрируя «ниггерские» особенности. Подозреваю, никто из них не анализировал природу его заразительного веселья и не задумывался о том трагизме, что таился рядом — в факте его недавнего рабства, в гордости званием «ниггера Уэйда Хэмптона» и в меланхоличном фарсе, с которым эта беспечная раса высмеивала сама себя.

Затем последовал номер, который вызвал у толпы куда больший отклик, чем остроты Счастливого Джона или потускневшие песни желтокожей девицы. Джон взял два сладких пирожного, раскрошил каждое в блюдечко и, сдобрив эту сухомятку сахаром и расхваливая ее, призвал двух маленьких чернокожих добровольцев из числа зрителей выйти на сцену и уплести их. Он пообещал приз в пятнадцать центов тому, кто первыми съест содержимое своей тарелки без помощи рук и поднимет пустое блюдечко в знак победы. Пирожные выглядели соблазнительно, пятнадцать центов — неотразимо, и пара мальчишек в рваных рубахах, коротких штанишках и с единственной лямкой на плече смущенно поднялась на сцену побороться за приз. Каждый ухватился за свое блюдечко обеими руками и, склонившись над тарелкой, стал ждать команду «марш», которую Джон дал, сопровождая начало состязания игрой на банджо. Подхватить ртом сухое пирожное и протолкнуть его внутрь оказалось не так просто, как думали мальчишки, но они набросились на дело изо всех сил, жадно заглатывая угощение, словно обожали пирожные, то и дело косясь на блюдечко соперника, чтобы оценить успехи друг друга, пока Джон бренчал на инструменте, иронично подбадривая их, а толпа ревела. По мере того как борьба накалялась, а участники давились, набивали рты и плевались, толпа заходилась в спазмах смеха. Младший мальчик победил с отрывом в пару секунд, подняв пустое блюдечко; рот его был набит до отказа, он отчаянно пытался проглотить пищу, точно цыпленок с застрявшим в горле сухим зерном, и был совершенно не в состоянии произнести хоть слово. Беспристрастный Джон расхвалил победителя в шутливых героических тонах, но заявил, что борьба была настолько равной, что он разделит приз: десять центов одному и пять другому — этот акт справедливости значительно укрепил его популярность. После чего он распустил собравшихся, сказав, что обещал мэру сделать это пораньше, поскольку не желает составлять конкуренцию политическому митингу, проходившему в здании суда.

Действо в большом зале суда оказалось менее оживленным, чем на улице; с полдюжины сальных свечей, вставленных в настенные бра и прилепленных к длинному столу судьи, тускло освещали пеструю толпу черных и белых, сидевших на скамьях и на их спинках, и лишь изредка выхватывали из темноты оратора, который расхаживал взад-вперед и колотил кулаком по барьеру. Предполагалось совместное обсуждение программ двух кандидатов в выборщики президента от этого округа, но республиканец отсутствовал, и его место занял какой-то молодой горожанин. Оратор-демократ воспользовался отсутствием оппонента, чтобы описать вчерашние дебаты и обрисовать портрет своего противника. Тот был представлен в виде помеси бабуина с ослом, которая стала бы природным диковинным экспонатом для Барнума. «Я намерен, — заявил оратор, — посадить его в клетку и возить по всему дистрикту». Эта политическая шпилька вызвала бурные аплодисменты. Все его аргументы носили столь же отточенный характер, и казалось, что возразить на них нечего. Оратор как будто доказывал, что в лагере противника нет ни единого порядочного человека, который бы не занимался выколачиванием какой-нибудь должности, и ни единого белого вообще, кто не сидел бы на каком-нибудь посту. Если в этой предвыборной кампании и были какие-то вопросы или принципы, оратор делал публике комплимент, предполагая, что та и без того все знает, поскольку он ни разу о них не упомянул. В ином обществе подобная речь, изобилующая переходами на личности, могла бы привести к перестрелке в будущем, но нет сомнений, что его противник отплатит ему той же монетой при следующей встрече, а само это представление явно воспринималось здесь как вполне удовлетворительная и просвещенная политическая агитация за голоса избирателей. Отвечавший ему оратор начал свое выступление с благородной дани уважения женщине (так же, как первый оратор закончил свое), обратившись к дюжине особ слабого пола, сидевших в сумраке в углу. Молодой человек был умерен в сарказме и попытался заговорить о национальных проблемах, однако толпа не испытывала особого аппетита к подобным материям. К одиннадцати часам, когда мы выбрались из этого душного помещения (больше половины свечей уже погасло), оратор с черепашьей скоростью продвигался сквозь изысканное сквернословие этого вечера. Когда мы поднялись в свою комнату, в отеле все еще танцевали герман, и мы утвердились во мнении, что Эшвилл — город живой.

Путник, остановившийся в Эшвилле, может отлично развлечься пешими или конными прогулками к многочисленным живописным видовым точкам вокруг города; конные заводы здесь на каждом шагу, а дороги хорошие. Боукачевский холм неизменно притягателен; а Коннолли, частное имение в пару милях от города, расположено просто идеально — на пологом холме в долине, откуда виден весь круг гор, ибо оно исполнено того спокойствия, которое так редко ощущается при выборе места для дома в Америке, откуда открывается столь необъятный простор. Ну а если гость не расположен к физическим нагрузкам, он может посидеть в гостиных гостеприимного Эшвиллского клуба; или устроиться на тротуаре перед отелями и поболтать с полковниками, судьями, генералами и бывшими членами Конгресса — разговор обычно сводится к новой торговой и промышленной жизни Юга и касается политики лишь постольку, поскольку она на нее влияет; и его наверняка порадует, если беседа принимает мемуарный характер, отсутствие озлобленности и дружелюбный тон. Проблема негров обычно обсуждается философски и без излишнего накала, однако всегда чувствуется скрытая решимость не допустить, чтобы негры когда-либо вновь обрели законодательный перевес. А джентльмен из Южной Каролины, владеющий фермой в холмистой местности, искренне радующийся отмене рабства и желающий, чтобы негры получили образование, когда дело заходит о политическом господстве — таком, какое штат уже пережил однажды, — сам спрашивает вас, как бы поступили на его месте вы сами. Здесь не место вдаваться в политико-социальные вопросы, однако автор может отметить одно впечатление, вынесенное из многочисленных дружеских и приятных бесед. Оно заключается в том, что южные белые превратно понимают «социальное равенство», делая из него пугало. Когда во время войны на Севере стоял вопрос о предоставлении цветным жителям северных штатов избирательных прав, аргументы против этого обычно формулировались в виде вопроса: «Вы хотите, чтобы ваша дочь вышла замуж за негра?» Что ж, негр имеет свои политические права на Севере, и никаких изменений в социальных условиях при этом не произошло. И нет никаких сомнений в том, что социальные условия на Юге остались бы ровно такими же, если бы негр пользовался всеми гражданскими правами, даровать которые пытается Конституция. Самый здравомыслящий взгляд на весь этот вопрос высказал интеллигентный чернокожий мужчина, чей брат некогда заседал в Конгрессе в качестве депутата. «Социальное равенство, — говорил он по сути, — это обман. Мы на него не рассчитываем и не добиваемся его. Его не существует и среди самих чернокожих. У нас есть собственные социальные ступени, и мы сами выбираем себе круг общения. Нам просто нужны обычные гражданские права, при которых мы могли бы жить и преуспевать в мире и согласии. Это необходимо для нашего самоуважения, а без самоуважения невозможно ожидать прогресса расы. Я объясню вам, что имею в виду. Моя жена — скромная, интеллигентная женщина с хорошими манерами, она всегда опрятна и со вкусом одета. И вот, когда она отправляется сесть на поезд, ее не пускают в чистый вагон к приличным людям, а требуют пройти в отталкивающее место и заставляют находиться в обществе, от которого шарахнется любая утонченная женщина. Но тут появляется вызывающе одетая особа с сомнительной репутацией, знать которую для моей жены было бы позором, и занимает любое место, какое можно купить за деньги. Вот такого рода вещи ранят по-настоящему».

Одним вечером мы сели на восточный поезд до Раунд-Ноба (станция Генри), расположенного примерно в тридцати милях отсюда, чтобы увидеть удивительную железную дорогу, которая спускается на протяжении восьми миль от вершины Сваннаноа-Гэп (высота 2657 футов) к отелю «Раунд-Ноб» (1607 футов). Перевал Сваннаноа служит водоразделом между реками, текущими в Атлантический океан, и теми, что впадают в Мексиканский залив. Этот факт неизменно подчеркивали местные жители, извлекающие из него немалую долю утешения. Подобные водоразделы всегда служат предметом местной гордости. К сожалению, возможно, было уже слишком темно, прежде чем мы добрались до станции Генри, так что нам не удалось разглядеть дорогу во всех ее петлях и параллельных участках, какими они предстают на карте, но зато мы получили куда более сильный эффект. Отель, когда мы увидели его впервые, со всеми его окнами, залитыми ярким светом, лежал на дне какого-то колодца. Рядом с ним — света было достаточно, чтобы это разглядеть — в воздух бил водяной столб прямой как стрела, достигавший, как мы узнали впоследствии из двух официальных источников, высоты в 225 и 265 футов; при этом было добавлено, что это самый высокий фонтан в мире. Эта мощная струя, прямая как флагшток, с увенчанной перьями тумана верхушкой, серебрящейся в сгущающемся сумеречном свете, производила потрясающее впечатление. Мы миновали отель и фонтан, скрыв их из виду, но ощущали, как нас несет по крутому спиральному спуску, и вскоре они вновь показались перед нами. Снова и снова они исчезали и появлялись вновь — то с одной, то с другой стороны, пока наш поезд не казался зачарованным, совершая отчаянные попытки с помощью зигзагов и поворотов, то ныряя в туннели, то проносясь по высоким эстакадам, избежать неизбежного притяжения, влекущего его вниз к гостеприимным огонькам на дне колодца. Когда утром мы карабкались обратно по этой дороге, у нас появилась возможность рассмотреть это чудо инженерной мысли, однако разглядывать там больше было почти нечего, поскольку виды оставались неизменно скудными.

Отель на дне ущелья, на склоне горы Раунд-Ноб, не может похвастаться особыми видами, но это живописное местечко, и когда мы пришли к обеденному столу, нам стало понятно, почему он битком набит отдыхающими. Пожалуй, это было самое благоустроенное заведение во всем штате, а поскольку оно лежало среди Черных гор, отсюда открывались отличные возможности для рыбалки и горных восхождений.

Утром фонтан, который, разумеется, был рукотворным, отказался бить: ночной дождь намыл туда мусора, забившего трубу. Но вскоре он прочистился и долго бил ввысь, точно капризный гейзер, грязью и мутной водой. Когда же напор освободился и вода стала относительно прозрачной, мы заметили, что она поднимается пульсирующими толчками, которые на коротких расстояниях отмечались срывающейся вниз водой, придавая водяному столбу сходство с позвоночником. Верхушка столба, неустанно бьющаяся о воздух в попытках взлететь выше, опадала вуалью тумана.

Существуют определенные экскурсии, которые обязательно должен совершить каждый гость Эшвилла. Он должен проехать сорок пять миль на юг через Хендерсон и Трансильванию до Цезарс-Хеда на границе Южной Каролины, где горная система обрывается в просторы необъятной южной равнины и где перед наблюдателем, стоящим на краю обрыва, открывается величайший контраст из всех, что способна предложить природа. Ему также следует сесть на поезд до Уэйнсвилла, посетить популярнейшие Белые Серные Источники среди гор Бальзам, проникнуть в глубь хребта Грейт-Смоки через Куаллатаун и познакомиться с остатками индейцев чероки, живущих на северном склоне горы Чиоа. Профессор мог бы поставить себе в заслугу то, что он избежал всех этих встреч с дикой и живописной природой, если бы его конь не был слишком изнурен для столь дальних вылазок. Впрочем, публике достаточно лишь объяснить, что путешественники не являются обжорами по части пейзажей и были не против оставить часть штата на суд будущих исследователей.

Но об ущелье Хикори-Нат-Гэп ходило столько разговоров, что избежать визита туда было невозможно. Ущелье находится примерно в двадцати четырех милях к юго-востоку от Эшвилла. По мнению сведущего полковника, который уговаривал нас совершить эту поездку, это красивейший пейзаж в здешних краях. Мы были воспитаны на правиле «бери лучшее», и с большими надеждами пустились в путь около одиннадцати часов одним теплым туманным утром. Мы ехали по весьма хорошей дороге через изрезанную, живописную местность, которая постепенно становилась все более дикой и заброшенной. Большая часть дня выдалась дождливой на холмах, и время от времени над нашей дорогой проносился ливень. Примечательным ориентиром, к которому мы ехали все утро, был правильный конический холм у начала ущелья.

В три часа мы остановились у вдовы Шеррилл пообедать. Ее дом, расположенный всего примерно в миле от вершины, живописно раскинулся на крутом склоне, откуда открывался широкий вид на долину и горы. Дом старый, раскидистый, многокомнатный, с широкими галереями по двум сторонам. Если бы кому-то захотелось уединиться на несколько дней ради чистейшего воздуха и сносного времяпрепровождения, это место можно было бы порекомендовать. Здесь отличный фруктовый край; яблоки особенно крепкие и с приятным вкусом. То же самое можно сказать обо всей этой части штата. Климат здесь подходит для яблок так же, как холмистая часть Новой Англии. Полагаю, что фрукты созревают медленно, как в Новой Англии, и не склонны к быстрому гниению, в отличие от многих плодов, выращиваемых на Западе. Но и виноград прекрасно растет во всем этом горном регионе. Лишь отсутствие предприимчивости мешает любому фермеру наслаждаться изобилием фруктов. Промысел, которым в данный момент занимались у вдовы Шеррилл, заключался в искусственной сушке яблок на продажу. Яблоки очищают от кожицы, удаляют сердцевину и нарезают спиралью с помощью механизма, а затем сушат на жестяных листах в запатентованной машине. Этот промысел, судя по всему, здесь прибылен и является едва ли не единственным, где задействованы плоды изобретательности.

Пока готовился наш обед, мы изучали известные портреты «Джейн» и «Элизы», фотографии конфедератов, так и не вернувшихся с войны, и родственников, которых разъезжающие фотографы вечно норовят запечатлеть унылыми парочками, а также несколько потрепанных томиков Воскресной школы. Госпожа Шеррилл, которая ведет хозяйство после смерти мужа, — женщина с сильным и независимым складом ума; она сообщила нам, что находит мало утешения в местных церквях, и обрисовала удручающую картину поверхностного благочестия этого края.

Спуск от вершины ущелья к дому судьи Логана длиною в девять миль крут, а дорога дикая и порой живописная; она вьется вдоль реки Брод — поначалу это был небольшой ручей, но теперь он ревет, бурлит среди камней и грязи из-за частых дождей, то и дело срываясь вниз порогами. Шумный поток оживлял поездку, а то и дело попадавшиеся на глаза хижины, убогие фермерские дома, мельница, школа, лавка с привязанными к коновязям тощими лошадьми давали Профессору повод для рассуждений о ценности жизни при таких обстоятельствах.

Долина, по которой мы спускались, вероятно, обязана своей славой редкому явлению — обнаженным скалам и обрывам. Окружающие горы высотой от 3000 до 4000 футов, в основном покрытые лесом. Не думаю, что это ущелье прославилось бы в краю, где обнаженные кручи и подпирающие стены скалы обычное дело. Оно примечательно лишь в сравнении с местными пейзажами. Примерно в миле выше дома судьи Логана мы сквозь деревья заметили знаменитый водопад. С вершины высокого хребта справа практически отвесный каскад низвергается по уступу скалы и теряется в лесу. Нам виден был почти весь водопад на большой высоте перед нами на противоположном берегу реки, и потребовался бы добрый час крутого подъема, чтобы добраться до его подножия. Оттуда, где мы на него смотрели, он казался тонким и не слишком внушительным, но несомненно очень красивым каскадом, серебряной лентой среди массы зеленой листвы. Говорят, высота падения составляет 1400 футов. Наш полковник настаивает на тысяче. Возможно, так оно и есть, но долина, где мы стояли, находится на высоте по меньшей мере 1300 футов; мы никак не могли поверить, что хребет, с которого низвергается вода, намного выше 3000 футов, а длина водопада явно не казалась равной четверти высоты горы с нашей точки наблюдения. Но у нас не было ни малейшего желания умалять достоинства этого миловидного каскада, особенно когда мы обнаружили, что судья Логан сочтет отнятый у полутора тысяч футов фут личным оскорблением. Мистер Логан некогда исполнял обязанности местного судьи — это было республиканское назначение, — а ныне восседает в своих владениях, наслаждаясь былом достоинством и тем обстоятельством, что его жена служит почтмейстером. Его гостеприимный дом находится на дне долины — в месте замкнутом, теплом, сыром и не располагающем к долгому пребыванию, хотя здешние места и могут похвастаться немалым количеством природных диковин.

Именно здесь мы вновь столкнулись с политическим течением, от которого были оторваны целый месяц. Сам судья держался сдержанно, как и подобает публичному человеку, но зато на видном месте вывесил грандиозный проспект предвыборной биографии Блейна и Логана, присланный из Огасты, в котором Профессор с дрожащими коленями вычитал следующие строки: «Несомненно, это будет величайшая и самая жаркая [предвыборная и гражданская битва] из всех, что когда-либо виделись на этом свете. Гром этой величайшей схватки и его раскаты будут сотрясать континенты на протяжении месяцев и отзовутся от Полюса до Полюса».

По этой и другим причинам место это казалось рискованным для пребывания. В мрачной атмосфере было нечто зловещее, к тому же подозревались комары. Если бы здесь не останавливались другие путешественники, мы чувствовали бы себя еще более неуютно. Дом выходил фасадом на Лысую гору высотой 4000 футов — холм, пользовавшийся весьма дурной славой несколько лет назад и привлекавший внимание газетных репортеров. По сути, это та самая знаменитая Трясущаяся гора. Долгое время у нее была привычка дрожать, словно в эпилептическом припадке, но с содроганием, весьма отличным от того, что производят землетрясения. Единственная польза от этого заключалась в том, что она перепугала всех «самогонщиков» и заставила их вступить в церковь. О том, что стало с церковью впоследствии, не сообщается. Теперь считается, что дрожь вызывалась растрескиванием огромного пласта на горе, который медленно раскалывался надвое. Лысая гора служит местом действия восхитительной повести миссис Бернетт «Луизиана» и пьесы «Эсмеральда». Возле вершины нам указывают на скалу, в которой наблюдателя просят разглядеть сходство с хижиной, и называют ее «Коттеджем Эсмеральды». Но эта привлекательная дева удалилась, и мы не обнаружили в округе ни одной женщины, которая хоть отдаленно соответствовала бы ее описанию.

Утром мы проехали полторы мили через лес и поднялись вдоль небольшого ручья, чтобы посмотреть знаменитые котловины, одна из которых, по словам судьи, достигала двухсот футов в глубину, а другая была и вовсе бездонной. Эти котловины — не круглые, но с одной стороны кольцеобразные углубления диаметром около двадцати футов, выточенные в скале галькой — представляют собой весьма хорошие и, пожалуй, примечательные образцы «гигантских котлов». Тем не менее здесь они считаются одним из чудес света. По пути к ним мы любовались прекрасными цветущими дикими кампсисами, оплетавшими деревья гирляндами.

Ручей, берущий начало в ущелье Хикори-Нат-Гэп, — это самый западный приток из нескольких рукавов реки Брод, которые сливаются на юго-востоке в округе Резерфорд, текут к Колумбии и впадают в Атлантику через русло Санти. Его не следует путать с Френч-Брод, которая берет начало среди холмов Трансильвании, течет на север мимо Эшвилла и прокладывает себе путь к Теннесси через ущелье Уорм-Спрингс в горах Бэлд-Маунтинс. Поскольку французы претендовали на владение всеми притоками Миссисипи, последнюю называли Френч-Брод.

Каким же облегчением было на следующее утро на обратном пути подняться из безжизненной атмосферы ущелья в бодрящий воздух у вдовы Шеррилл, чья усадьба располагалась на триста футов выше Эшвилла. День выдался дождливым, и рассеянное население, казалось, предавалось праздности; возле каждой лавки и мельницы собирались толпы бездельников, привязавших своих тощих лошадей и мулов к изгородям и обладавших профессиональным видом праздных гуляк и сплетников, каких полно по всему свету. Встречавшиеся на дороге повозки представляли собой разновидность фургонов переселенцев — длинные повозки с дугообразным верхом, на который натянута хлопчатобумажная ткань. В повозках не было сидений, а брезент висел слишком низко, чтобы можно было сидеть прямо, даже если бы они были. Седоки вползали с любого конца, усаживались или укладывались на дно повозки и тряслись по ухабам в пресловутом неудобстве.

Поездка вниз по реке Френч-Брод была одной из изначальных целей нашего путешествия. Путешественников с теми же намерениями следует предупредить, что конный маршрут здесь неосуществим. Расстояние до Уорм-Спрингс составляет тридцать семь миль; до Маршалла, что составляет чуть больше половины пути, дорога чистая, так как она пролегает по противоположному от железной дороги берегу реки, а долина представляет собой нечто большее, чем просто реку и рельсы. Но ниже Маршалла долина сужается, и рельсы на значительной части пути проложены прямо по старой почтовой дороге. Идти пешком по путям можно, но ехать верхом по шпалам, водопропускным трубам и то и дело попадающимся мостам, уворачиваясь от поездов, небезопасно и неприятно. Мы отправили лошадей в обход — гонец взял на себя риск провести их между поездами последние шесть-восемь миль, — а сами сели на поезд.

Миновав пару миль лугов, железная дорога жмется к реке на всем протяжении. Пейзаж вовсе не отличается величественностью. Холмы низкие, монотонные по форме, и поток петляет между ними, делая множество красивых поворотов и излучин, при этом по обеим сторонам едва остается узкая полоска земли. Река мелкая, быстрая, каменистая, мутная, изобилующая валунами, с редкими островками, поросшими низким кустарником. Породы кажутся глинистыми, выветрившимися и цветными. По мере приближения к Уорм-Спрингс пейзаж становится чуть более выразительным, и мы выходим в открытое пространство вокруг источников через более узкое ущелье, охраняемое скалами, поистине живописными по своей окраске и расщепленному возрасту; одна из них, разумеется, известна как «Утес Любовников» — название, распространенное в любой точке современного или древнего мира, где есть поселение близ обрыва, причем с неизменно привязанной к нему легендой.

В Уорм-Спрингс есть небольшая деревенька, но отель — впоследствии сгоревший и отстроенный заново (и который можно кратко описать как роскошную хибару) — стоит особняком прямо у реки, которая здесь представляет собой глубокий, быстрый, мутный поток. Когда-то мост соединял его с дорогой на противоположном берегу, но его унесло три или четыре года назад, и его обломанные устои служат памятником промедлению, в то время как реку переправляют с помощью плоскодонки и троса. Перед отелем, на пологом склоне к реке, раскинулась скудная рощица акаций. Знаменитый источник у самой воды отмечен лишь грубым деревянным ящиком да железной трубой, а вода, имеющая температуру около ста градусов, стекает в обветшалую купальню внизу, где оборудован бассейн для купания. Купание весьма приятно, теплая вода на редкость мягка и хороша. Она обладает слегка сернистым вкусом. Ее целебные свойства превозносятся весьма активно. Территория, которая при должном уходе могла бы быть очень красивой, содержится плохо и неряшливо, завалена мусором, словно все пущено на самотек ради беспечного нрава прислуги. Главное здание — кирпичное, со сплошными верандами и галереями по всему периметру, а также колоннадой из тринадцати огромных кирпичных оштукатуренных колонн в честь тринадцати штатов, что служит реликтом послереволюционных времен, когда это заведение было излюбленным местом отдыха южной знати и романтиков. Эти колонны устояли во время одного пожара, а возможно, и недавнего, уничтожившего остальную часть строения. Здание продолжено длинным деревянным корпусом с галереями и наружными лестницами, причем общая длина фасада составляет почти семьсот футов. В тыльном здании располагается огромная столовая барачного типа с великолепным бальным залом наверху, ибо танцы — главное занятие приезжих.

Место это весьма живописное, и заведение обладает своеобразным очарованием. Даже уродливое маленькое кирпичное строеньице возле купальни выдает себя за коттедж Уэйда Хэмптона. Разумеется, нам это место понравилось куда больше, если бы оно было шикарным; мы наслаждались небрежной обстановкой и той непринужденностью, с которой здесь воспринимается жизнь. Было какое-то ощущение изобилия в виде расхаживающих на цыпочках по верандам кур, а встреча с цыпленком в гостиной служила своего рода гарантом того, что позже мы встретим его в столовой. Присутствие свиней, индеек и цыплят на территории не казалось неуместным: оно гармонировало с добродушным чернокожим обслуживанием и всеобщим гостеприимством; а мысль о том, что все калитки — если бы они тут вообще были — непременно сорвало бы с петель, давала нашему разуму блаженный покой. Гостей принимали поистине превосходно и не стесняли никакой дисциплиной. Длинная колоннада служила отличным променадом, местом для праздного времяпрепровождения и наблюдательным пунктом. Было любопытно наблюдать за компаниями под акациями, следить за управлением паромной переправой, посадкой и спешиванием конных прогулок, а также изучать краски на крутом холме напротив, на половине подъема которого прятался аккуратный домик с цветником. Типажи местных жителей несли в себе очень приятный южный колорит. Полковники и политики собираются группами и травят байки, за которыми следуют взрывы смеха; время от времени они удаляются в бар, откуда возвращаются, вспомнив новые истории, и неизменно отвешивают галантные поклоны и прерывают рассказы, когда мимо проходит дама. Рота солдат из Ричмонда разбила палатки неподалеку от отеля, и по вечерам бальный зал оживлялся мундирами. Среди изящных танцоров — а танцевали все прекрасно и с огоньком — нам указали на молодую вдову сына Эндрю Джонсона, чей прелестный коттедж возвышается над деревней. Но Профессор, которому сообщили эту новость, усомнился, было ли здесь большей честью оказаться дочерью владельца этих мест, нежели состоять в родстве с президентом Соединенных Штатов.

Над рекой Френч-Брод и Уорм-Спрингс витает особый ореол романтики и преданий, в который путешественнику необходимо погрузиться, чтобы оценить их по достоинству. Когда-то это была главная торговая и транспортная артерия. В определенные сезоны здесь проходила почти непрекращающаяся процессия стад скота и овец, направлявшихся на восточные рынки, а также вереницы огромных повозок, пробивавшихся к манящим землям, омываемым Теннесси. Летом сюда съезжались южные плантаторы в каретах о четырех лошадях, со свитой домашней прислуги, и месяцами поддерживали тот уникальный уклад общественной жизни — смесь учтивого этикета и абсолютной свободы, — ту цивилизацию, у которой с одного конца была гостиная, а с другого негритянские бараки, и которая теперь канула в Лету. Это было продолжением в нашу неспокойную эпоху нравов и литературы времен Георга III со свойственным им юмором и беззаботным упадком чернокожих рабов. По дороге вниз мы видели на берегу реки, под деревьями, старый полуразрушенный постоялый двор Александра — некогда притягательный трактир, бывший одной из примечательных остановок на реке. Хозяин и изысканная дама, угодливый потешающийся темнокожий слуга, неуклюжая карета и толпа праздной, веселой публики — все это исчезло. В этой долине не осталось места для старых порядков и для железного пути.

«Когда в хрониках былых времен я зреюОписание чистейших лицИ вижу красоту, что красит старый стихВо славу дев ушедших и прекрасных рыцарей,Мы, в наши дни взирающие на них,Имеем взор дивиться, но немеем от похвал».

Это вольное обращение с благородным стихом было единственным ответом, который Друг получил в своей попытке впасть в сентиментальную ностальгию по прошлому реки Френч-Брод.

Читателю не следует думать, будто в этом успокаивающем и сонном курорте полностью отсутствует предприимчивость. Самодовольному янки приходится усвоить, что не он один способен преуспеть в хитрости. В Уорм-Спрингс действует процветающая мельница по дроблению и измельчению барита, в просторечии известного как тяжелый шпат. Именно вес этого тяжелейшего минерала, а вовсе не его прекрасные кристаллы, придает ему ценность. Породу дробят, промывают, сортируют вручную для удаления посторонних примесей, затем перемалывают и подвергают воздействию кислот, и в результате она становится такой же белой и тонкой, как мука высшего сорта. Этот тяжелый заполнитель отправляется на Север в больших количествах — управляющий обмолвился, что недавно получил заказ на сто тысяч долларов. Какова же польза от этого порошка? Что ж, он идет на пользу дельцам, торгующим белилами для краски, чтобы увеличивать вес свинца, а среди местных бытует мнение, что его подмешивают к сахарной пудре. Этот промысел приносит прибыль тем, кто им занят.

Получить хоть сколь-нибудь вразумительную информацию о нашем пути в Теннесси не представлялось возможным, если не считать того, что нам предстояло ехать через Пэйнт-Рок и пересечь гору Пэйнт-Маунтин. Поздно утром — позднее отправление здесь неизбежно — в сопровождении целой кавалькады мы переправились через реку на канатной паромной переправе и порысью двинулись по живописной дороге, возвышающейся над рекой и укрытой тенью деревьев, откуда то и дело открывались восхитительные виды на стремительную воду и свисающую листву (железная дорога любезно занимала противоположный берег реки), до Пэйнт-Рок, преодолев шесть миль. Этот Пэйнт-Рок представляет собой обнаженный обрыв у обочины дороги высотой футов в шестьдесят, пользующийся большой местной славой. Говорят, на его поверхности видны рисунки, оставленные индейцами, и никому не понятные иероглифы. На этой крутой, осыпающейся скале бесчисленные приезжие оставили свои имена. Мы долго всматривались в нее в надежде обнаружить краску и иероглифы, но не увидели ничего, кроме следов ржавчины. За поворотом обнаружился фермерский дом и пристанище для туристов — аккуратный коттедж с выставкой ракушек, минералов и цветочных горшков; здесь мы повернули на север, пересекли небольшой ручей под названием Пэйнт-Ривер — единственную чистую воду, виданную нами за целый месяц, — въехали в штат Теннесси и по пологому подъему взобрались на гору Пэйнт-Маунтин. Открытая лесная дорога под журчание ручья внизу доставляла восхитительное бодрящее чувство, и по мере нашего подъема пейзаж разворачивался: внизу лежала прекрасная долина, позади остались Лысые горы, а по мере преодоления хребта поднимались горы Батт-Маунтинс.

Никто по дороге — ни одна из растрепанных женщин или непонятливых мужчин — ничего не знал о маршруте и не мог дать нам никаких сведений о лежащих впереди местах. Но по мере нашего спуска в Теннесси местность и фермы заметно похорошели — то тут, то там стали попадаться яблони и виноградная лоза.

Восьмимильная поездка привела нас к Уоддлу, голодных и готовых принять гостеприимство. Мы миновали старые хозяйственные постройки и выехали к новому двухэтажному дому со свежей краской, стоявшему на холме. Внешность оказалась обманчивой. В новом доме с молодой четой нам могли предложить лишь пахту. С какой стати кто-то должен кормить бродячих странников? Что же касается наших лошадей, то молодая женщина с младенцем на руках заявила:

«Для скота у нас ничего нет, кроме грубого корма; может, удастся раздобыть что-нибудь в другом доме».

«Грубый корм», как мы выяснили в другом доме, на здешнем языке означал сено. Мы раздобыли для лошадей скудную порцию зеленого овса, а вместо собственного обеда напились из ручья, после чего Профессор выдал пару сонетов. На этом подкрепляющем рационе мы проехали еще почти две милии по холмистой, благодатной земледельческой местности, не дававшей повода для долгих разговоров, в поисках ночлега у кого-нибудь из братьев Снэп. Но один брат отказал нам в приюте под предлогом болезни жены, а второй — потому, что его жена жила в Гринвилле, и с наступлением сумерек мы оказались без крыши над головой в краю, лишенном трактиров. Между этими двумя отказами нам посчастливилось лицезреть самый живописный уголок за весь день — у переправы через Кэмп-Крик, стремительный ручей, который с шумом кружил под сенью крутых скал перед бродом. Как мы узнали, это излюбленное место для проведения палаточных лагерей-молений. Мэри звала скот домой на ферме второго Снэпа. Это была очень умиротворенная сцена сельской жизни, и мы были не против задержаться, но Мэри, вместо того чтобы звать нас домой вместе со скотом, посоветовала ехать к Александеру, пока не стемнело.

Справедливости ради стоит сказать, что у Александера мы начали понимать, какими могут и будут эти приятные и плодородные земли при должном усердии и разумном ведении хозяйства. Мистер Александер — зажиточный фермер, владеющий многочисленным скотом и хорошими амбарами (что всегда служит свидетельством процветания), обязанный своим успехом трудолюбию и открытому для новых идей уму. Во время войны он был юнионистом, а ныне примыкает к демократам, хотя его округ (Грин) неизменно голосовал за республиканцев. Мы весь день ехали по благодатным землям, то и дело встречая зажиточных фермеров. Вокруг изобиловали персиковые деревья (хотя этот год выдался неурожайным для фруктов), а яблоки и виноград процветали. Это земля молока и меда. Прекрасно родится хурма; и в знак всеобщего изобилия, как нам показалось, над округом кружили огромные стаи стервятников-индюшек — величественных парителей в высоках небесах. Этот край в годы войны поочередно разоряли то юнионисты, то конфедераты, причем беспристрастные патриоты по ходу дела подчистаивали кукурузу, бекон и лучших лошадей, оставляя фермерам лишь жалкие крохи для выживания. Ферма мистера Александера обошлась ему в сорок долларов за акр и приносит хорошие урожаи пшеницы и маиса. Это был первый дом на нашем пути, где за завтраком вознесли молитву перед едой, хотя за многими другими столами в ней нуждались куда сильнее. С порога открывался вид на величественный массив Биг-Бэлд, находящийся совсем неподалеку; хозяин обмолвился, что у него там есть хижина, куда он обычно отправляется с семьей на месяц-полтора летом, чтобы насладиться подлинной первобытной лесной жизнью.

Освеженные этим мимолетным соприкосновением с цивилизацией и с хорошо накормленными лошадями, мы следующим утром продолжили путь в сторону Джонсборо по холмистой, довольно невыразительной местности, однако облагороженной горными хребтами Биг-Бэлд и Батт, которые сопровождали нас справа весь день. В полдень мы пересекли реку Нолечаки вброд — вода доходила до подпруги седла, река была широкой, быстрой, мутной, с коварным каменистым дном, — и въехали в крошечный хутор Бойлсвилл с мукомольной мельницей и гостеприимным старомодным домом, где мы укрылись от полуденного зноя и где дочери хозяина, особенно одна миловидная девушка в короткой юбке и щегольской фуражке, опровергали устоявшееся мнение о том, будто этот мир представляет собой скорбную юдоль. Большая гостиная с фотографиями, стереоскопом, поделками из ракушек и минералов, пианино, фисгармонией и желанным старинным буфетом из красного дерева напоминала сельскую Новую Англию. Быть может, эти изыски объяснялись близостью Вашингтонского колледжа (учебного заведения для обоих полов). Мы обратили внимание на странное употребление слова «фрукт» за столом в этих краях. Когда нас спрашивали: «Не желаете ли фруктов?» — и мы отвечали согласием, нам неизменно подавали яблочный соус.

Еще десять миль пути поздним днем привели нас в Джонсборо, старейший город штата, живописное местечко с налетом старины, красиво раскинувшееся на холмах в окружении величественных гор. Приезжие с юга находят это место приятным для летнего отдыха, и неплохой отель со странными галереями спереди и сзади не испытывал недостатка в постояльцах. Институт Уоррена для чернокожих процветает здесь со времен войны.

Двадцатимильная поездка на следующий день привела нас в Юнион. До полудня мы перешли вброд Ватогу — реку не столь крупную, как Нолечаки, — и были приняты в большом кирпичном доме мистера Дево, процветающего и гостеприимного фермера. Это богатый край. Утром нам то и дело попадались доверху груженные арбузами и дынями повозки, направлявшиеся в Джонсборо, и мистер Дево выставил перед нами изобилие этих освежающих плодов, пока мы отдыхали на крыльце перед обедом.

Именно здесь мы познакомились с чернокожей женщиной — сморщенной, согбенной старой пенсионеркой этого дома, чье трудолюбие (она превосходила любой современный патентный нож для чистки яблок) не ослабевало, хотя по ее собственному признанию (женщина, полагаем, никогда не признается в своем возрасте, пока не перешагнет этот рубеж) и свидетельству окружающих ей исполнилось сто лет. Однако годы не убавили ни блеска ее глаз, ни гибкости языка, ни здравого житейского смысла. Она откровенно рассуждала об отсутствии приличий и морали у современной чернокожей молодежи. В ее годы все было иначе. Много-много лет назад ее с мужем продали с шерифского аукциона разлученными, и больше у нее не было мужей. Не то чтобы она сильно винила хозяина — он ничего не мог поделать, погряз в долгах. И она изложила свою философию относительно богачей и грозящей им опасности. Главная беда в том, что когда человек богат, он может так легко занимать деньги, продолжая тянуть их из банка и нагромождая долги словно поленья одно на другое, пока для подъема на эту кучу не потребуется лестница; а затем все это рушится грудой, и бедолаге приходится начинать с самого нижнего полена. Если бы ей довелось прожить жизнь заново, она бы откладывала деньги; прежде она об этом особо не заботилась. Расторопная, проницательная старуха все еще немало передвигалась пешком и приглядывала за окрестностями. Выходя в то утро из дому, она заметила у дороги покосившуюся изгородь, требующую починки, и заявила мистеру Дево, что не выносит такого разгильдяйства; хотя она еще не знала, так ли уж белые лучше чернокожих. Рабство? Да, рабство было штукой скверной — ей доводилось видеть в поле пятьсот негров в наручниках разом, проданных на отправку на Юг.

Примерно в шести милях отсюда находится буковая роща, представляющая исторический интерес, — ее стоило бы навестить, если бы мы могли позволить себе потратить время. В ней растет та самая крупная буковая древесина (шесть с половиной футов в обхвате на высоте шести футов от земли), на которой Дэниел Бун застрелил медведя, бродяжничая в этих местах. Он сам вырезал на дереве надпись, увековечивавшую его подвиг, и она по сей день отчетливо читается:

Д. БУН УБИЛ МЕДВЕДЯ НА ЭТОМ ДЕРЕВЕ, 1760.

Это дерево служит местом паломничества, и на нем вырезаны имена людей со всех концов страны, так что для новых свидетельств подобного благоговения почти не осталось свободного места. Роща выглядит древней, деревья узловаты и покрыты мхом. Сюда стекаются сотни людей, и стволы сплошь исцарапаны их бессмертными именами.

Приятная поездка по богатой холмистой местности с редкими полосками леса привела нас под вечер в Юнион без каких-либо приключений, кроме встречи на дороге с паровой молотилкой, которая с грохотом катила вперед с поднятыми парами. Сам дьявол не смог бы изобрести машину, способную так подействовать на нервы лошади. Джек бросил на нее один взгляд, после чего шарахнулся в лес, сорвав шляпу с головы седока, но не сумев сбросить ношу или повалить деревья.

Юнион, расположенный у железной дороги, — это самое убогое из всех малых селений с населением около трехсот человек и захудалым отелем, которым заправляет бывший кучер. В деревеньке, раскинувшейся на реке Холстон, нет питьевой воды и не хватает предприимчивости, чтобы ее провести; в ее пределах нет ни колодца, ни родника, и за питьевой водой все отправляются через реку к источнику на противоположном берегу. Значительная доля деревенского труда уходит на переноску воды через мост. На холме с видом на селение возвышается большой претенциозный кирпичный дом с башней, убранство которого служит предметом изумления для тех, кому довелось его увидеть. Он принадлежал покойной миссис Стовер, дочери Эндрю Джонсона. Все семейство бывшего президента уже покинут сей мир, но память о нем по-прежнему жива в здешних краях, где его едва ли не боготворили — так говорят о нем местные жители.

Сколь бы убогим ни казался отель в Юнионе, дочери хозяина уже начали задирать планку в вопросах сельского изящества. Одна из них училась в школе в Абингдоне. Другая, взрослая девица лет пятнадцати, подававшая на стол, в часы досуга после ужина попросила у Друга огоньку для самокрутки, которую она ловко скрутила.

«Зачем вы курите?»

«Чтобы не пристраститься к закладыванию табака за губу. А вы считаете, это хорошо?»

Путешественник был вынужден признать, что не считает, хотя ему довелось повидать этого в избытке везде, где бы он ни побывал.

«Здесь все девчонки закладывают. Но мы с сестрой лучше покурим, чем привыкнем к этой гадости».

На замечание о том, что Юнион кажется скучным местом:

«Ну что вы, зимой здесь весело — танцы. Любите танцевать? Еще бы! Прошлой зимой я ездила в Блаунтсвилл на танцы в здании суда; между Юнионом и Блаунтсвиллом устраивали состязание на лучших танцоров. Можете не сомневаться, я унесла главный приз и голубую ленту!»

Местность становилась излишне искушенной, и путешественники поспешили к концу своего пути. На следующее утро они двинулись в Бристол — сначала через холмистую равнину с великолепными дубами (к счастью, не окольцованными, какими эти величественные монархи так часто представали вдоль дорог в Северной Каролине), а затем вверх вдоль Бивер-Крик, мутного ручья, вращающего колеса мельниц. Когда Профессору (который все еще путешествовал в поисках реформ) указали на закрытую шерстопрядильную фабрику как на результат конгрессских дебатов, он заметил, что да, следствие этих дебатов очевидно по всем разрушенным плотинам и старинным заброшенным мельницам, виденным нами за последний месяц.

Бристол состоит главным образом из одной длинной улицы с несколькими хорошими магазинами, но в целом потрепанной и сонливой в это жаркое утро. Одна сторона улицы находится в Теннесси, другая — в Виргинии. Как это было бы удобно для боевых действий во время войны, если бы Теннесси вышел из состава Союза, а Виргиния осталась. В отеле — да проснется же добрая Провидение к своим обязанностям — мы имели удовольствие прочитать одну из тех шутливых рекламных листовок, что распространяют крупные железнодорожные компании Запада и чей простодушный юмор так радует наших английских друзей. Эта была выпущена аккредитованными агентами железной дороги Огайо и Миссисипи и датирована 1 апреля 1984 года. Достаточно одной фразы:

«Позвольте поблагодарить наших старых попутчиков за многочисленные услуги в нашей сфере, и если вы отправляетесь в свадебное путешествие или навестить свою девушку на Запад, загляните в главное управление железной дороги Огайо и Миссисипи, и мы обустроим вас в стиле королевы Анны. Пассажирам, направляющимся в Дакоту, Монтану или на Северо-Запад, пальто и шапка из нерпы прилагаются ко всем билетам, купленным в вышеуказанную дату или позднее».

Великая республика все еще не умеет относиться к себе всерьез. Будем надеяться, что ее юмора хватит еще на одно поколение. Размышляя об этом, на закате мы приветствовали шпили Абингдона и пожалели об окончании путешествия, которое, казалось, было предпринято безо всякой цели.