ОБО ВСЕМ НА СВЕТЕ

АВТОР:

РОБЕРТ К. БЕНЧЛИ

НЬЮ-ЙОРК

HENRY HOLT AND COMPANY

1921

Table of contents

ПОСВЯЩАЕТСЯ ГЕНРИ БЕССЕМЕРУ

Тому, без чьего неустанного терпения, непоколебимого трудолюбия и неиссякаемого рвения бессемеровский конвертер никогда не стал бы реальностью, эта книга с любовью посвящается

АВТОРОМ.

Эти очерки первоначально были опубликованы в журналах Vanity Fair, The New York Tribune Sunday Magazine, Collier's Weekly, Life и Motor Print, причем все эти журналы, за исключением двух, вскоре после этого либо прекратили свое существование, либо сменили владельцев. Тем из них, кто достаточно стар, чтобы помнить об этом, а также новому руководству остальных изданий автор выражает свою признательность за разрешение на перепечатку материалов для этой книги. (На самом деле, разрешения никто никогда не спрашивал, но они, вероятно, все равно не будут возражать.)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда в ходе человеческих событий становится необходимым для одного народа расторгнуть политические узы, связывающие его с другим, и занять среди держав мира отдельное и равное положение, на которое законы природы и Бога природы дают ему право, должное уважение к мнению человечества требует, чтобы он изложил причины, побуждающие его к отделению.

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. Всякий раз, когда какая-либо форма правления становится губительной для этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и с такой организацией власти, которые, по его мнению, должны наилучшим образом обеспечить его безопасность и счастье. Разумеется, благоразумие требует, чтобы правительства, установленные давно, не менялись под влиянием незначительных и преходящих причин; и, как показывает весь опыт, человечество более склонно терпеть, пока зло еще терпимо, чем восстанавливать свои права, упраздняя формы, к которым оно привыкло. Но когда длинный ряд злоупотреблений и узурпаций, неизменно преследующих одну и ту же цель, обнаруживает стремление подчинить народ абсолютному деспотизму, он имеет право и обязанность свергнуть такое правительство и установить новые гарантии своей будущей безопасности. Таково было терпеливое страдание этих колоний; и такова теперь необходимость, которая вынуждает их изменить свои прежние системы правления. История нынешнего короля Великобритании — это история повторяющихся несправедливостей и узурпаций, имеющих своей прямой целью установление абсолютной тирании над этими штатами. В подтверждение чего пусть будут представлены факты беспристрастному миру.

R.C.B.

"The Rookery"

Breeming Downs

Wippet-cum-Twyne

New York City

August 24, 1921

CONTENTS

PREFACE
OF ALL THINGS!
I THE SOCIAL LIFE OF THE NEWT
II "COFFEE, MEGG AND ILK, PLEASE"
III WHEN GENIUS REMAINED YOUR HUMBLE SERVANT
IV THE TORTURES OF WEEKEND VISITING
V GARDENING NOTES
VI LESSON NUMBER ONE
VII THOUGHTS ON FUEL SAVING
VIII NOT ACCORDING TO HOYLE
IX FROM NINE TO FIVE
X TURNING OVER A NEW LEDGER LEAF
XI A PIECE OF ROAST BEEF
XII THE COMMUNITY MASQUE AS A SUBSTITUTE FOR WAR
XIII CALL FOR MR. KENWORTHY!
XIV FOOTBALL; COURTESY OF MR. MORSE
XV A LITTLE DEBIT IN YOUR TONNEAU
XVI A ROMANCE IN ENCYCLOPÆDIA LAND
XVII THE PASSING OF THE ORTHODOX PARADOX
XVIII SHAKESPEARE EXPLAINED
XIXTHE SCIENTIFIC SCENARIO
CAST OF CHARACTERS
XX THE MOST POPULAR BOOK OF THE MONTH
XXI CHRISTMAS AFTERNOON
XXII HAIL, VERNAL EQUINOX!

TABLOID EDITIONS
THE AMERICAN MAGAZINE
HARPER'S MAGAZINE
THE SATURDAY EVENING POST

ОБО ВСЕМ НА СВЕТЕ!

I

СОЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ТРИТОНА

Мало кому известно, что тритон, будучи одним из самых маленьких наших североамериканских животных, ведет чрезвычайно счастливую семейную жизнь. Это как раз один из тех фактов, которые никогда не становятся достоянием широкой общественности.

Я впервые заинтересовался социальными феноменами жизни тритонов ранней весной 1913 года, вскоре после того, как завершил свои исследования половой дифференциации у амеб. С тех пор я практически жил среди тритонов, записывая наблюдения, изготавливая диапозитивы, наблюдая за их работой и играми (а вы можете быть уверены, что эти маленькие плутишки любят поиграть — а кто не любит?), пока от долгого лежания в исследовательской позе на животе над вольером, в котором они содержались, у меня не начали развиваться, как я опасался, зачатки способности передвигаться ползком. И вот, поздней осенью, я выпрямился и вошел в свой дом, где немедленно приступил к систематизации сделанных мною заметок.

На этом с нетехническим вступлением покончено. Оставшаяся часть этой статьи обещает быть вполне научной.

При изучении более интимных сторон жизни тритонов больше всего поражают методы, с помощью которых самцы навязывают свое внимание самкам, преследуя цель вступить в брак. Ведь тритон, в конце концов, всего лишь тритон, и у него есть свои слабости, как и у любого из нас. И я, со своей стороны, не хотел бы, чтобы было иначе. В мире и так достаточно мало веселья.

Особенность ухаживания тритона заключается в его сдержанности. Оно всегда проводится с соблюдением минимальной дистанции в пятьдесят шагов (в тритоньем исчислении) между самцом и самкой. Некоторые более смелые самцы могут время от времени пытаться переступить границы приличий и сократить дистанцию до сорока пяти шагов, но такая тактика не одобряется Комитетом по правилам. Глазу непосвященного наблюдателя может показаться, что пара исполняет несколько наиболее открытых фигур менуэта.

Средства, используемые самцами для привлечения внимания и завоевания расположения особей противоположного пола (самок), разнообразны и чрезвычайно стратегичны. До ценных исследований Струдлехоффа в 1887 году (в его работе «Entwickelungsmechanik») никто не мог точно установить, что именно делает самец тритона, чтобы самка нашла в нем что-то, ради чего стоит связать с ним свою судьбу. Было замечено, что даже самый непривлекательный внешне тритон мог приблизиться на пятьдесят шагов к знакомой самке и с помощью некоего coup d'œil довести ее до состояния, когда она недвусмысленно выражала готовность вступить в брачную церемонию в ближайшее время.

Именно Струдлехофф обнаружил, наблюдая за несколькими тысячами ухаживающих друг за другом тритонов под увеличительным стеклом (что, несомненно, сомнительно с точки зрения вкуса, но в патологической любви все средства хороши), что самец в брачный период (сезон открывается десятого марта и длится до конца февраля следующего года, оставляя около десяти дней на общий ремонт и переоформление) испускает странное фосфоресцирующее свечение из центра своего ярко окрашенного спинного гребня, по эффекту несколько напоминающее блеск бриллиантовой булавки в красном галстуке. Это свечение, по словам Струдлехоффа, настолько очаровывает самку своим налетом элегантности и признаком богатства, что она немедленно становится жертвой его притягательности.

Но маленькое создание, верное своему половому инстинкту, не сразу показывает, что ее моральный дух сломлен. Она притворяется застенчивой и равнодушной, передвигаясь боком по дну аквариума, повернув голову через правое плечо в сторону от кавалера. Натренированное ухо могло бы даже уловить, как она насвистывает что-то с безразличным видом.

Самец тем временем неистово мигает своим «фонариком» на расстоянии двух кварталов и проделывает всевозможные привлекательные трюки, рассчитанные на то, чтобы склонить даму-тритона к согласию. Я видел, как самец, находясь в стрессе от своего затруднительного ухаживания, вставал на передние лапы, жестикулируя в любовной манере задними лапами в воздухе. Франц Ингехальт в своей работе «Über Weltschmerz des Newt» рассказывает, что наблюдал отчетливое и преднамеренное волнообразное движение тела, начинающееся с плеч и заканчивающееся кончиком хвоста, которое вполне могло быть прообразом того, что сегодня в научных кругах известно как «шимми». Цель, по-видимому, та же, за исключением того, что в случае с тритоном активным агентом является самец.

Чтобы проверить наблюдательность самца во время этих маневров, я осторожно убрал самку, ради которой он совершал свои волнообразные движения, и поместил на ее место, в медленной последовательности, другую (но менее очаровательную) самку, бронзовое пресс-папье в форме тритона и, наконец, обычный резиновый ластик. С того расстояния, на котором велось ухаживание, самец (который, надо признать, был немного близорук от рождения) не смог заметить смену объекта и продолжал, даже в присутствии резинового ластика, вращаться и извиваться самым добросовестным образом, все еще пребывая в уверенности, что совершает завоевание.

Наконец, изнуренный своими усилиями и разочарованный скудостью реакции ластика, он издал тихий крик ярости и отчаяния и пошатывающимся шагом направился к стоявшей неподалеку плошке с ячменной водой, из которой принялся пить, пока не довел себя до состояния полного отупения.

Так, маленькое создание, закончился твой роман, и кто скажет, что его финал был хоть сколько-нибудь менее трагичным, чем финал Камиллы? Только не я... На самом деле, эти два случая вовсе не аналогичны.

А теперь, когда мы увидели, как чудесно природа работает в исполнении своих законов даже среди своих крошечных созданий, давайте на минуту изучим срез общественной жизни тритона. Это жизнь, полная всевозможных захватывающих приключений, от плетения гнезд до ползания на солнце и ловли личинок насекомых и ракообразных. День тритона практически никогда не заканчивается, главным образом потому, что личинки насекомых размножаются в три миллиона раз быстрее, чем тритон может их поймать и съесть. И требуется самая тесная командная работа в колонии тритонов, чтобы хоть что-то привести в порядок к наступлению темноты.

Раннее утро, рабочие только появляются, спеша к старому бревну, которое станет местом их трудов. Какая суета! Какая беготня! Ах, маленькие суетливые создания! Ах, маленькие трудяги! Как вам повезло, и как вы мудры! Вы работаете долгие часы без оплаты, просто из любви к работе. Идеальное существование, скажу я научному миру.

Здесь, справа от бревна, находятся Мастера-Волочильщики. Из всех рабочих-тритонов они самые бесполезные, что является высокой похвалой. Подойдем ближе и посмотрим, что именно они делают.

Тот, что впереди, вытаскивает кусочек тины из воды на край, под солнечные лучи. Вслед за ним, гуськом, идут остальные Мастера-Волочильщики. Они ничего не волокут, а скорее помогают лидеру, толкаясь вокруг него и откусывая маленькие кусочки от кончика его хвоста.

И вот они достигли вершины. Лидеру, благодаря усердной работе лап, удалось затащить свой приз на гребень бревна.

Маленькие рабочие, достигнув цели со своим драгоценным грузом, теперь передают его Мастерам-Толкальщикам, которые все это время ждали их на солнце. Работа Мастеров-Толкальщиков завершается быстро, ибо она состоит лишь в том, чтобы столкнуть кусок тины на другую сторону бревна, пока он с плеском не упадет в воду, где и исчезнет.

Завершив эту часть дневной задачи, крошечные труженики отдыхают, сбившись в кучку и покачивая головами из стороны в сторону, как бы говоря: «Вот — готово!» И действительно, готово, мои маленькие Мастера-Волочильщики и мои маленькие Мастера-Толкальщики, и сделано хорошо. Хотел бы я, чтобы моя собственная работа была такой же четкой и приносящей удовлетворение.

И так продолжается изо дня в день. День за днем занятая армия тритонов продолжает делать мир лучше для жизни. У них есть свои маленькие испытания и трагедии, это правда, но у них есть и свои радости, что может подтвердить любой, взглянув на бревно, усеянное спящими тритонами в жаркий летний день.

И, в конце концов, что еще может предложить жизнь?

II

«КОФЕ, ЯЙЦО И МОЛОКО, ПОЖАЛУЙСТА»

Дайте мне любую тему по современной социологии, например, «Рабочий класс против рабочего класса» или «Различные аспекты минимальной заработной платы», и я могу говорить об этом с большой уверенностью. Я без колебаний ставлю рабочего как такового на его место среди тех, кто рубит дрова и носит воду — необходимое дополнение к нашей современной жизни, если хотите, но не имеющее большого реального значения в великих событиях мира.

Но когда я сталкиваюсь вживую с «крупным планом» рабочего, обладающего хоть какой-то властью, пусть даже самой малой, я немедленно теряю перспективу — а также самообладание. Я становлюсь подобострастным, почти раболепным. Мне кажется, что мои скромные требования к его времени могут, если не представить их тактично, оскорбить его и привести к чему-то — я не смог проанализировать, к чему именно, возможно, к публичному унижению.

Например, всякий раз, когда я вхожу в лифт в общественном здании, я обычно повторяю про себя номер этажа, на котором хочу выйти. Лифтер производит впечатление социального работника, выполняющего эту работу только на один день, чтобы помочь основному лифтеру, и я чувствую, что самое меньшее, что я могу сделать, — это показать ему, что я знаю, что к чему. Поэтому я не называю ему номер этажа, как только вхожу. Так делают только пожилые дамы. Я продолжаю шептать его про себя, думая сказать его миру, когда придет подходящее время. Но тут возникает большой вопрос — какое время подходящее? Если я хочу выйти на восемнадцатом этаже, должен ли я сказать ему на шестнадцатом или семнадцатом? Я решаю на шестнадцатом и готовлю губы, чтобы сказать: «Восемнадцатый, пожалуйста». (Почему нужно добавлять слово «выход» к номеру этажа, неясно. Когда вы говорите «восемнадцать», очевидная конструкция фразы заключается в том, что вы хотите выйти на восемнадцатом этаже, а не войти там или быть спущенным через пол кабины в этой точке. Однако вы обнаружите, что самые искушенные пассажиры лифта, а именно посыльные, всегда добавляют слово «выход», и хорошо следовать тому, что делают посыльные в таких делах, если не хотите ошибиться.)

И вот я стою, беззвучно произнося фразу: «Восемнадцатый, пожалуйста», пока мы проносимся мимо десятого, одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого этажей. Затем я начинаю паниковать. А что, если я забуду свои слова! Или скажу их слишком рано! Или слишком поздно! Мы уже на пятнадцатом этаже. Я прочищаю горло. Шестнадцатый! Хрипло я бормочу: «Восемнадцатый, пожалуйста». Но в тот же миг мужчина с сигарой во рту выкрикивает: «Семнадцатый, пожалуйста!», и меня не слышат.

Лифт останавливается на семнадцатом, и я доверительно подхожу к лифтеру и повторяю с попыткой небрежности: «Восемнадцатый, пожалуйста». Но как раз когда я произношу эти слова, дверь с лязгом закрывается, заглушая мою просьбу, и мы снова устремляемся вверх. Я делаю еще одну попытку, но становлюсь косноязычным и преуспеваю лишь в том, что издаю звук, похожий на человека, который душится. И к этому времени мы уже на двадцать первом этаже, а облегчения не предвидится. Раздавленный, я отступаю в заднюю часть кабины и еду до крыши и обратно, стараясь выглядеть так, будто я работаю в этом здании и вынужден это делать, как бы скучно это ни было. На обратном пути мне уже все равно, что обо мне думает лифтер, и я говорю ему на каждом этаже, что я лично собираюсь выйти на восемнадцатом, независимо от того, что делает кто-либо другой в кабине. Я бываю достаточно диктаторским, когда меня разозлят. Только в первых раундах я жмусь к канатам.

Моя робость при общении с мелкими чиновниками прежде всего отражается на моем голосе. У меня есть множество свидетелей, которые подпишутся под заявлением о том, что мой голос изменился около двенадцати лет назад и что в обычном разговоре мой тон, если и не особенно мужественный, то по крайней мере последовательный и ровный. Но когда, например, я делаю заказ у стойки с газировкой, если клерк хоть немного подавляет меня, мой голос срывается на йодль, который делает фразу «Кофе, яйцо и молоко» милым отрывком песни, но практически бесполезным в качестве заказа.

Если стойка с газировкой заполнена клиентами, а клерки так заняты разрыванием чеков и бросанием их в игрушечные копилки, что, кажется, возмущаются любой просьбой смешать им напиток, я мог бы с таким же успехом сэкономить время, пойти домой и взбить яйцо с молоком для себя, ибо меня не обслужат до тех пор, пока все остальные не покинут стойку и они не начнут накрывать карамель сетками на ночь. Я знаю это. Я проходил через это слишком много раз, чтобы быть обманутым.

Ибо есть что-то в осознании того, что я должен выкрикнуть свой заказ раньше кого-то другого, что абсолютно подавляет мои способности к выкрикиванию. Я буду стоять у стойки, вертя в руках десятицентовый чек и ожидая, когда клерк подойдет достаточно близко, чтобы я мог сказать ему, что хочу, в то время как за это время десять или дюжина человек протиснулись рядом со мной, сделали свои заказы, получили напитки и ушли. Время от времени я ловлю взгляд клерка и наклоняюсь вперед, бормоча: «Кофе» — но это все, чего я достигаю. Кто-то другой проталкивается вперед и кричит: «Кока-кола», а я отступаю, чтобы не мешать струе газировки. (Кстати, люди, которые проталкиваются вперед и нарушают очередь своими заказами, всегда просят «Кока-колу». Почему-то им кажется, что заказывать тонизирующее средство для нервов — это все равно что красить лилию.)

Тогда я решаю, что мне нужно говорить громко и действовать нагло. Поэтому я прочищаю горло и, положив обе руки на стойку, издаю то, что обещает быть идеальным ревом: «КОФЕ, ЯЙЦО И МОЛОКО». Это производит примерно такое впечатление, какого и следовало ожидать, как на моих соседей, так и на клерка, особенно учитывая, что это произносится тоном, варьирующимся от богатого баритона до довольно резкого тенора. После этого я отхожу и направляюсь к другому концу стойки, где могу начать жизнь заново с чистого листа.

Здесь, возможно, я внезапно сталкиваюсь с нетерпеливым клерком, который находится в совершенном неистовстве, чтобы схватить мой чек и разорвать его на кусочки, чтобы бросить в свою коробку. «Что будете?» — бросает он мне. Я немедленно теряю память и забываю, что именно я хотел. Но перед нами человек, которому нужно обслужить много людей и который, несомненно, получает зарплату в зависимости от объема бизнеса, который он приносит. У меня нет права вмешиваться в его работу. Рядом со мной протискивается крупный мужчина, который, несомненно, через секунду крикнет «Кока-кола». Поэтому я опережаю его и говорю: «Кока-кола», что, вероятно, является последним напитком в магазине, который я хочу купить. Но это единственное, что я могу вспомнить в данный момент, несмотря на то, что все утро думал о том, как вкусно было бы выпить кофе с яйцом и молоком. Я полагаю, что один из психологических принципов рекламы заключается в том, чтобы так вбить название своего продукта в сознание робкого покупателя, что, когда он сталкивается с резким требованием сделать заказ, он не может придумать ничего другого, хочет он этого или нет.

Этот страх оскорбить мелкого чиновника или оказаться в невыгодном свете перед клерком распространяется даже на прием пищи. Не думаю, что я когда-либо заходил в ресторан и заказывал именно то, что хотел. Если бы только официант дал мне меню и оставил в покое, скажем, на пятнадцать минут, как он делает, когда я хочу, чтобы он принес мне счет, я мог бы составить обед в соответствии с тем, что я люблю. Но когда он стоит надо мной с явным отвращением на лице, я заказываю то, что люблю меньше всего, и считаю, что мне повезло, если я отделался таким небольшим позором.

И все же я не сомневаюсь, что если бы можно было увидеть его в семейной жизни, рабочий был бы таким же обычным человеком, как и все мы. Он, вероятно, совсем не такой, каким мы представляем его в наших отношениях с ним — суровый, диктаторский, нетерпимый самодур, а скорее добрая душа, которая больше всего любит сидеть у камина с детьми и читать.

И он, вероятно, был бы первым, кто посмеялся бы над мыслью, что может меня напугать.

III

КОГДА ГЕНИЙ ОСТАВАЛСЯ ВАШИМ ПОКОРНЫМ СЛУГОЙ

Конечно, я на самом деле ничего об этом не знаю, но готов поспорить, что последними словами Пенелопы, когда Одиссей сбегал по ступенькам крыльца с сумкой в руках, были: «Только не забудь написать, Оди. Ты найдешь папирус, свернутый в твоем чистом пеплосе, просто черкни мне пару строк, как только представится возможность».

И с тех пор люди обещают писать, а потом объясняют, почему они не написали. Большая часть личной переписки сегодня состоит из писем, первая половина которых отведена под индексированный список причин, почему автор не писал раньше, за которой следует один абзац светской беседы, а остальное посвящено причинам, по которым необходимо закончить письмо. Так много людей начинают свои письма с того, что они были смертельно заняты в течение последнего месяца и поэтому не нашли времени написать, что задаешься вопросом, откуда берутся все те взрослые люди, которые ходят в кино в одиннадцать утра. Где-то произошло недопонимание слова «занят».

Метод написания писем стал настолько объяснительным, что вполне вероятно, если бы Одиссей был современным путешественником, его письма домой Пенелопе выглядели бы примерно так:

Калипсо, пятница после обеда.

ДОРОГАЯ ПЕН: — Я был так занят работой на прошлой неделе, что у меня не было возможности подойти к столу, чтобы написать тебе. Я пытался каждый день, но в последнюю минуту постоянно что-то возникало, что мешало мне. В прошлый понедельник я развернул папирус, а потом мне пришлось заниматься Сциллой и Харибдой (возможно, я уже писал тебе о них раньше), и к тому времени, как я с ними закончил, было уже время спать, а поверь мне, я стараюсь ухватить каждую минуту сна, какую только могу в эти дни. И так оно и шло: сначала лестригоны, потом что-то еще, и вот уже пятница. Ну, новостей особо нет. Здесь все идет как обычно. Здесь есть одна молодая нимфа, которая, кажется, владеет этим местом, но у меня не было возможности познакомиться с ней поближе. Ну, вот и корабельный колокол. Думаю, пора заканчивать. У меня еще куча работы, прежде чем я оденусь, чтобы пойти на ужин к той нимфе, о которой я тебе рассказывал. Я познакомился с ее братом, и мы с ним интересуемся одним и тем же товаром. Он был со мной под Троей. Ну, думаю, пора заканчивать. Постараюсь отправить письмо подлиннее через день-два.

Твой любящий муж, ОДИ.

P.S. — У тебя там все еще околачивается та кучка бездельников во дворце? Скажи Телемаху, что я заберу его из школы, если услышу, что он водится с кем-то из них.

Но было время, когда написание писем было такой модой, особенно среди молодых девушек, что если бы им пришлось выбирать между тремя приемами пищи в день и написанием письма, они бы даже не задумывались о еде. На самом деле, они не могли делать и то, и другое, ибо длина девичьих писем в те дни исключала любое время для еды. Возможно, они прерывались на несколько минут в самый жаркий час дня, чтобы понюхать флакон с нюхательной солью, но погрызть что-то более существенное, чем салат, было бы для них немыслимо.

Возьмем, к примеру, мисс Клариссу Харлоу. В книге Ричардсона (которая, несмотря на мою личную неприязнь к ней, была провозглашена каждым великим писателем, от Поупа до Стивенсона, как совершенно потрясающая) ей предоставлена возможность рассказать историю на 2400 плотно напечатанных страницах с помощью писем своей подруге, мисс Хоу (которая играет роль, похожую на дирижера оркестра в номере Фрэнка Тинни). И 2400 страниц для нее — это пустяк. Когда книга заканчивается, она только начинает входить во вкус. Как только она закончила с этим, она, вероятно, села и написала серию писем в лондонские газеты о необходимости призыва на военную службу для борьбы с индейцами в Америке.

Для такой девушки, как Кларисса, в середине восемнадцатого века ни один день не был настолько полон ужасов, ни один час не был настолько перегружен страшными событиями, чтобы помешать ей сесть за стол (она, должно быть, носила стол с собой, пристегнутым через плечо) и набросать двадцать или тридцать страниц подруге Анне, рассказывая ей обо всем. Единственный способ, которым она могла делать это так эффективно, — это иметь мальчика-посыльного, стоящего у нее под локтем, который брал письмо, лист за листом, по мере того как она его писала, и мчался с ним к печатнику.

Трудно сказать, что девушка того периода считала более важным: события, о которых она писала, или само письмо. Она, безусловно, никогда не пренебрегала письмом. Если событие хотело настичь ее и запрыгнуть на стол рядом с ней — хорошо, но, событие или нет, она собиралась отправить это письмо с ближайшей почтой или умереть при попытке. К сожалению, она никогда не умирала при попытке.

Таким образом, нападение на дом молодой леди бандой головорезов, приведшее к сожжению строения и ее похищению, могло быть описано в системе писем восемнадцатого века следующим образом:

Понедельник, вечер.

МИЛАЯ АННА: — В момент написания этих строк я нахожусь в самых ужасных обстоятельствах, какие только можно вообразить. Представь себе, если сможешь, моя дорогая Анна, группу гнусных разбойников, настоящих головорезов, всех до одного, возглавляемых угрюмым парнем в зеленом альпака с белой вставкой, которые силой проламываются сквозь стену твоего дома, как кучка уродливых захватчиков, и угрожают тебе гнусными проклятиями, чтобы заставить тебя раскрыть тайник с семейными драгоценностями. Если одна мысль о такой возможности болезненна для тебя, моя любимая Анна, подумай, что это значит для меня, твоей нежной подруги, с которой это происходит на самом деле в эту самую минуту! Ибо именно такова ситуация, которая разворачивается в моей комнате, пока я пишу. Не более чем в трех футах от меня находится тот самый отвратительный человек, о котором я говорила. Сейчас он угрожает мне с новой силой! Сейчас он положил свои грубые руки мне на горло, полностью скрыв жемчужное ожерелье, которое папа привез мне из Эпсома прошлым летом и которым ты, а также молодой Пиндлсон (чье имя я упоминаю с румянцем), так часто восхищались. Но об этом позже, а пока, поверь мне, моя дорогая Анна, что я

Твоя вечно огорченная и любящая КЛ. ХАРЛОУ.

Понедельник, вечер. Позже.

ДОРОЖАЙШАЯ АННА: — Теперь, действительно, очевидно, мой лучший, мой единственный друг, что я стою лицом к лицу с самой горькой судьбой. Ты помнишь, что в своем последнем письме я говорила тебе о группе беспринципных негодяев, которые вторглись в мои покои. И теперь я обнаруживаю, что они, в продолжение своих непростительных планов, подожгли ту часть дома, которая находится прямо за этой, так что, когда я прикладываю перо к бумаге, пламя ползет, как голодные существа, сквозь перегородки и в эту самую комнату, так что, если бы я ценила свою безопасность больше, чем переписку с тобой, мой драгоценный спутник, я бы уже готовилась к немедленному отъезду. О, моя дорогая! Быть схваченной, как я сейчас, беспринципным главарем банды и быть унесенной грубой силой вниз по лестнице через буфетную в комнату для прислуги, продолжая писать на ходу, опираясь своей бедной бумагой на плечо моего ненавистного похитителя, — это, согласись, моя милая Анна, поистине жалкий эпизод.

Прощай, мой близкий друг.

Твой покорный слуга, КЛ. ХАРЛОУ.

Задаешься вопросом (или, по крайней мере, я задаюсь, а этого достаточно для целей данной статьи), что бы делала пишущая письма молодая леди того периода, если бы жила в наши дни открыток с изображением скал в Скипависсете или Публичной библиотеки в Ист-Тарвии. Она могла бы использовать их для некоторых своих более коротких сообщений, но я сомневаюсь. Предыдущая сцена вряд ли была бы достойно отражена на открытке с изображением Главной улицы города, смотрящей на север от Памятника солдатам, со следующей подписью:

«Наш дом третий слева, с кустом сирени. Крестиком отмечено окно, куда только что вломилась банда хулиганов, они грабят и поджигают дом. Похоже, будет плохая ночь. Жаль, что тебя здесь нет. К.Х.»

Нет, это бы не подошло, но это было бы большим облегчением для почтальона или того, кто должен был доставлять излияния мисс Клариссы до места назначения. Почта в понедельник утром, после весеннего воскресенья, должно быть, представляла собой нечто вроде воза рулонов газетной бумаги, которые раньше можно было видеть стоящими перед редакциями газет в старые добрые времена, когда газеты печатались на бумаге. Конечно, у почтальона была возможность скоротать время между станциями, читая некоторые из наиболее пикантных моментов в этой подборке, но даже у почтальона должны были быть чувства, и человек не может читать такие вещи все время и сохранять здоровье.

Конечно, сейчас есть много людей, которые пишут письма, потому что им это нравится. Также есть те, кто делает это, потому что чувствует, что обязан этим потомкам и своим издателям. Как только человек начинает чувствовать шанс, что он может стать умеренно знаменитым, он склонен подтянуть свое умение писать письма и никогда не отправлять ничего, что не было бы отполировано и вычитано, с мыслью, что когда-нибудь кто-нибудь соберет все его письма и сделает из них книгу. По-видимому, большинство великих людей, чьи письма были опубликованы, имели предчувствие своего величия, будучи еще совсем молодыми, так как их детские письма несут следы тщательного и обдуманного внимания к рекламным ценностям. Можно почти представить себе подающего надежды гения в возрасте восьми лет, сидящего за своим столом и говорящего себе:

«В этом спонтанном письме к отцу я не должен забывать, что сейчас переживаю период Sturm und Drang (бури и натиска) своей юности и что это письмо должно быть сгруппировано составителем в разделе Sturm und Drang (буря и натиск) в моих собраниях писем. Поэтому я должен придерживаться тона и цитировать только тех моих любимых авторов, которые будут способствовать эффекту. Думаю, сегодня я использую Вертера... Мой дорогой Отец» — и т.д.

Я не знал многих гениев в их юности, но мне указывали на нескольких юношей их родители как на гениев, и должен признаться, что я никогда не видел письма ни от одного из них, которое сильно отличалось бы от писем нормального мальчика, если не считать, возможно, менее точного написания слов. При определенных неинтересных условиях, скажем, в школе-интернате, я верю, что письмо домой среднего способного мальчика читалось бы примерно так:

Эксетер, Нью-Гэмпшир, среда, 25 апреля.

МОИ ДОРОГИЕ ОТЕЦ И МАТЬ:

Я довольно много работал на этой неделе, готовясь к экзамену по истории, поэтому у меня не было возможности написать вам. Здесь все по-прежнему, и, кажется, нет никаких новостей, о которых можно было бы написать. Посылка пришла, спасибо большое. Всем ребятам понравилось, особенно маленькие яблочные пироги. Спасибо большое, что прислали. С тех пор как я писал вам на прошлой неделе, здесь мало что произошло. Мне пришлось купить новую пару трусов для бега, которые обошлись мне в пятьдесят центов. Это вычитается из моих карманных денег? Или вы заплатите за них? Других новостей, кажется, нет. Ну, вот и звонок, так что, думаю, буду заканчивать.

Ваш любящий сын, БАКСТОН.

При тех же, даже менее интересных условиях мальчик, каким, должно быть, был Стивенсон (судя по его письмам), вероятно, мог бы выдать нечто подобное, и даже больше:

Уикхем-Уикхем, десятое число.

ДОРОГОЙ ПАТЕР: — Сегодняшний день был невероятно изысканным! Огромные, волнистые облака, катящиеся стройными рядами по небу цвета чистого лазурита. Я чувствую себя тем, кого Апдайк называет «мирмидонянином недрогнувшей амплитуды». И совершенная жемчужина письма от Тото завершила это счастливое переживание. Ты вряд ли поверишь, и все же ты должен в своем cœur des cœurs знать, что коричневые, эзотерические холмы этого восточного убежища действуют на меня, как красное вино Русильона, и, будучи неимущим в этих делах, я не могу не чувствовать, что ты, как говорит Герберт:

«Режь или рассуждай; не бойся голода. Кто режет — добр к двоим, кто говорит — ко всем».

Вчера я видел маленького местного мальчика, настоящего уличного мальчишку, играющего в игру, настолько наивную и в то же время блистательную, что я был непреодолимо привлечен к ее созерцанию. Ты, несомненно, будешь насмехаться, когда я расскажу. Он подбрасывал маленький блатч, такие растут здесь в большом изобилии, взад и вперед между собой и стеной лимпла. Я был ошеломлен на мгновение, а затем понял, что смотрю в самую душу крестьянства, открытое клеймо нации. Как все это казалось странным! Разве нет?

Ты, несомненно, считаешь меня неблагодарным парнем за то, что я не упомянул восхитительный ассортимент вкусностей, которые прибыли, как дыни к Артемиде, в это темное общество в прошлый четверг. Они были поглощены до последней крошки, и мне вспомнились, пока мы ели, как многие вурасы, те строки того великолепного Герберта, к которому я так привязан:

«Должно ли все быть скрыто, пока тот, кто читает, угадывает, улавливая смысл на двух удалениях?»

Поднимается ветерок, и он приносит мне послания с открытых лугов Литцеля, глубоко украшенных буйством глорианн. Как тихо они кажутся мне сейчас, когда я думаю о них! Как символично! Знаешь, мой дорогой Родитель, что иногда я задаюсь вопросом, не лучше ли, в конце концов, мечтать, и мечтать... и мечтать.

Твой любящий сын, БЕРГКВИСТ.

Так что не беспокойся о своем мальчике, если он пишет домой подобным образом. Возможно, у него просто есть глаз на славу и будущую компиляцию.

IV

ПЫТКИ ГОСТЕЙ НА ВЫХОДНЫХ

Нынешняя ситуация с рабочей силой показывает, до какой красивой черты могут дойти вещи из-за отсутствия понимания между вовлеченными сторонами. Я привожу нынешнюю ситуацию с рабочей силой просто для того, чтобы придать этому делу оттенок своевременности. Если бы я писал для рождественского номера, я бы начал так: «Беспорядочная раздача рождественских подарков показывает, до какой красивой черты могут дойти вещи из-за отсутствия понимания между вовлеченными сторонами».

Идея, которую нужно донести, заключается в том, что вещи могут дойти до красивой черты для сторон, вовлеченных в дело любого рода, если они не придут к пониманию перед началом операций.

Надеюсь, я ясно выразил свою мысль. Особенно это верно (будьте внимательны сейчас, так как вся суть статьи будет через минуту), особенно это верно в отношениях между хозяином и гостем во время визитов на выходные. (Вот, вы поняли! На самом деле, название всей этой вещи вполне могло бы быть «Необходимость более четкого определения отношений между хозяином и гостем во время визитов на выходные», и это было бы совсем не преувеличением.)

Логика этого будет очевидна любому, кто когда-либо был хозяином или гостем на вечеринке в выходные, классификация, охватывающая практически всех европеоидов старше одиннадцати лет, которые могут напудрить нос или завязать галстук-бабочку. Кто не хотел, чтобы его хозяин откровенно высказался в начале визита и недвусмысленно заявил о правилах и предпочтениях домохозяйства в таких вопросах, как время завтрака? И кто не прощупывал своего гостя, чтобы узнать, что он любит в регулировании своей диеты и modus vivendi (образе жизни)? Коллективные переговоры со стороны профсоюзов и капитала позволяют работодателям знать, что именно думают рабочие по вопросам, представляющим общий интерес. Неужели коллективные переговоры между хозяином и гостем так невозможны?

Возьмем, к примеру, вопрос о подъеме по утрам. Конечно, если это большая компания, проблема проста, ибо вы всегда можете слышать, как другие ходят и чистят зубы. Вы можете регулировать свой собственный подъем по количеству людей, которые, кажется, уже на ногах. Но если вы единственный гость, может возникнуть ужасное недопонимание.

«В какое время завтрак?» — спрашиваете вы.

«О, в любое время по воскресеньям», — отвечает хозяйка с щедрым жестом. — «Спите сколько хотите. Это

Сентиментальность в этом отношении совершенно потрясающая, но в ней нет ничего, за что можно было бы действительно ухватиться. Она удовлетворяет в данный момент, но утром в ней есть некая неопределенность, которая просто ужасает.

Допустим, вы проснулись в восемь. Вы прислушиваетесь и не слышите никого, кто бы двигался. Затем снова на прохладную подушку до восьми двадцати. Снова на локоть, с головой, наклоненной набок. Скрип в направлении лестницы. Они все могут быть уже на ногах и идти завтракать! Это дело одной минуты — выскочить из постели и прислушаться у двери. Возможно, скромно открыть ее и выглянуть. Мертвая тишина, нарушаемая, как говорится, только тиканьем часов в холле, и ни души в поле зрения. Вероятно, они поздно встают. Может быть, одиннадцать часов — их воскресное время подъема. Некоторые люди такие.

Закройте дверь и сядьте на край кровати. О большем сне не может быть и речи. Давайте взглянем на картины в гостевой комнате, просто чтобы скоротать время. Вот одна из «Лорны Дун». Как дела, Лорна? Вот группа — снятая в 1902 году — показывающая вашего хозяина в вечернем костюме, держащего мандолину. Вероятно, член его университетского музыкального клуба. Довольно неопрятно выглядящая компания, надо сказать. Ну, а как насчет этой? Офорт, показывающий подозрительно выглядящие баржи на том, что, вероятно, является Темзой. Вполне неплохо.

Вернитесь к двери и снова прислушайтесь. Тик-так-тик-так. Вероятно, если бы вы начали принимать ванну, вы бы разбудили весь дом. Давайте снова сядем на край кровати.

Привет, вот несколько книг на столе. «Пятьдесят знаменитых сонетов», иллюстрированных Максфилдом Пэрришем. Никогда не прикасайтесь к сонету до завтрака. «Мои приключения в Альпах», написанные женщиной-альпинисткой, которая написала на форзаце: «Моим добрым друзьям Элбриджам, в память о многих счастливых днях вместе в Шамони. Октябрь, 1907». Это решает дело. «Эссе о компенсации» в мягком кожаном переплете, автор Р.У. Эмерсон, опубликовано Houghton, Mifflin & Co. О, очень хорошо! Вы полагаете, они думали, что это будет выше вашего понимания, да? Ну, мы им покажем! Мы прочитаем это просто назло. Открываем на красной ленточке:

«Подобной природы есть то ожидание перемен, которое мгновенно следует за приостановкой нашей добровольной деятельности. Ужас безоблачного полдня —»

Кстати, сейчас должно быть уже почти полдень! Десять минут десятого, всего лишь! Ну, единственное, что остается, — это одеться и пойти прогуляться по территории. Исключите ванну как слишком шумную. И вот, очень осторожно, почти тайком, вы начинаете одеваться.

А теперь, просто чтобы обратить процесс вспять. Допустим, вы хозяин. Вы встали в восемь и прислушались у двери гостя. Ни звука. На цыпочках вернитесь и оденьтесь, разговаривая шепотом с женой (хозяйкой) и запихивая фланелевых медведей в рот младенцу, чтобы он не беспокоил спящего.

«Билл выглядел уставшим вчера вечером. Лучше дать ему поспать подольше», — предлагаете вы. И вот, вниз по лестнице на четвереньках, и просмотрите воскресные газеты. Затем бодрящая прогулка по веранде, приводящая к ужасному аппетиту.

Взгляд на часы показывает девять часов. Воскресный завтрак обычно в восемь тридцать. Теплый аромат кофе просачивается из кухни, и где-то кто-то печет маффины. Это ужасно! Вы полагаете, что чувствуешь себя примерно так, когда застрял на льдине без еды и умираешь от голода. Только там ты не можешь чувствовать запах кофе и маффинов. Вы прокрадываетесь в столовую и крадете один из декоративных апельсинов с буфета, но маленький Эдгар видит вас и поднимает такой вой, что вам приходится отдать его ему. Хозяйка предполагает, что у вашего друга может быть сонная болезнь. Ослабленный голодом, вы горячо возмущаетесь этим, и одно слово ведет к другому.

«О, очень хорошо, я пойду и выгоню его», — рычите вы.

Снова наверх, и замрите в слушающей позе прямо перед дверью гостя. Медленно дверь открывается, дюйм за дюймом, и, наконец, его голова осторожно высовывается навстречу вашей.

«Привет, Билл», — говорите вы сухо, — «что это ты встаешь в такое время утра? Думал, я сказал тебе поспать подольше».

«Утро, Эд», — говорит он так же сухо, — «надеюсь, я не заставил вас всех ждать». Затем вы оба лжете и завтракаете.

Такое недопонимание может зайти почти до любой крайности. Я однажды знал человека в гостях на выходных, который провел целое воскресенье в своей комнате, прислушиваясь у двери, чтобы узнать, встала ли семья, в то время как семья, один за другим, на цыпочках подходила к его двери, чтобы увидеть, не смогут ли они обнаружить какие-либо признаки жизни от него.

Каждый думал, что другому нужен отдых.

Часам к трем дня семья отбросила всякое гостеприимство и села завтракать, стараясь как можно тише греметь столовыми приборами, даже не подозревая, что их гость уже в девятый раз просматривает календарь «Молитва на каждый день» и всерьез подумывает о том, чтобы спуститься из окна по простыне и успеть на ближайший поезд. Вскоре после наступления темноты поползли упорные слухи, что он покончил с собой, и все поднялись наверх принюхиваться, не пахнет ли газом. И только когда горничная, не посвященная в эту тайну, ворвалась в комнату, чтобы расстелить ему постель на ночь, она обнаружила, что он ходит на цыпочках, упаковывает и распаковывает чемодан и жадно прислушивается к стене. (Только не спрашивайте, как вышло, что горничная не знала, что его постель с утра не была застелена. Да какая разница? Именно такие вопросы и губят любые попытки индивидуального творчества в этой стране.)

Не думайте, что раз я отвел столько места проблеме утреннего подъема, то больше нечего добавить. О нет, вовсе нет. Есть, например, вопрос физических упражнений. После обеда хозяин говорит про себя: «Надо что-то предпринять. Интересно, любит ли он гулять». Вслух же он произносит: «Ну что, Билл, как насчет небольшой прогулки по окрестностям?»

Поскольку прогулка по окрестностям — это последнее, чего Билл хочет на свете, он отвечает: «С удовольствием! Как скажешь». И вот, хотя ходьба — страшное испытание для хозяина, у которого слабые лодыжки, он кутается в одежду с видом величайшего радушия и хватает свою палку так, словно это единственное, ради чего он живет.

Проковыляв около мили по проселочной дороге, хозяин с надеждой говорит: «Не хочу тебя утомлять, старина. Если хочешь повернуть назад, только скажи».

Гость, с тоской вспоминая камин, отмахивается от мысли о возвращении, настаивая, что если есть на свете что-то, что он любит больше ходьбы, так это бег. И они продолжают трусить дальше, прыг-скок, прыг-скок, и каждый мечтает, чтобы пошел дождь, тогда можно было бы развернуться и пойти домой.

И здесь дело может дойти до трагического финала. Допустим, ни у кого не хватает духу предложить повернуть назад. Они могут дойти до самой Канады или же выбиться из сил, и их придется затащить в придорожный трактир, где они будут есть «старомодный обед по-южному за 2 доллара из жареного цыпленка и вафель». Воображение отказывается представлять дальнейшие последствия такого отсутствия взаимодействия между гостем и хозяином.

Однажды я гостил у человека, у которого в поместье был открытый плавательный бассейн. (Считайте, что это было сказано очень небрежно.) Это было в апреле, задолго до того, как весна по-настоящему поняла, чего от нее ждут. В мой первый вечер там хозяин сказал:

— Вы любите утренние окунания?

Подумав, что он имеет в виду окунание в ванну в теплой ванной комнате, я просиял и сказал: — Еще бы!

— Тогда я зайду за вами в семь утра, — сказал он, — и мы пойдем к бассейну.

Очевидно, это была его утренняя привычка, и я не собирался допустить, чтобы обо мне сказали, будто мужчина средних лет может превзойти меня в мужественности. И вот, в семь утра, в густом тумане (с редкими косыми струями холодного дождя), мы пробирались к бассейну и разыграли живую сцену из сибирского кинофильма, показывающую голых крестьян, купающихся в Неве. Мой визит длился пять дней, и позже я узнал от человека, которому доверился мой хозяин, что это были худшие пять дней в его жизни и что в результате тех окунаний у него начались хронические боли в суставах. «Но я не мог позволить, чтобы меня превзошел какой-то юнец, — сказал он, — а парень определенно получил удовольствие».

Всего этого можно было бы избежать, если бы в моей спальне на видном месте висела табличка следующего содержания: «Лично я не люблю купаться в бассейне в это время года. Гости, желающие это сделать, могут получить полотенца у администратора». Как просто и практично!

Система табличек — единственное решение, которое я могу предложить. Это грубо и прямолинейно, но не допускает двусмысленности. Табличка в каждой гостевой комнате с указанием времени приема пищи, политических и религиозных предпочтений семьи, общих взглядов на физические упражнения и т. д., с пустыми графами, где гость мог бы указать свои собственные взгляды по этим вопросам, позволила бы гостить (или принимать гостей) с чувством безопасности, доселе неведомым на нашей планете.

V

ЗАМЕТКИ О САДОВОДСТВЕ

За последний месяц почти каждая газета, за исключением сельскохозяйственных журналов, завела сельскохозяйственный отдел, содержащий короткие статьи лорда Нортклиффа или кого-то еще из редакции, у кого был свободный пишущий аппарат, рассказывающие американскому гражданину, как завести небольшой сад и поддерживать к нему интерес. Каталог семян стал катехизисом патриота, и если вам не по душе читать сухие, прозаические инструкции по посадке, приведенные там, вы можете найти то же самое в стихах в своем любимом поэтическом журнале или в специальном разделе в «Веке сантехники» под заголовком «Сад сантехника: как и когда сажать».

Но все эти редакционные советы, похоже, ведутся профессионалами для блага дилетантов, что кажется мне довольно однобоким подходом к делу. Очевидно, что советы должны исходить от самого дилетанта в виде предостережений другим.

Я квалифицирован для написания такой статьи благодаря двухнедельной службе на своем собственном заднем дворе, внося свою лепту для Питера Хендерсона и сажая в землю всякую всячину без малейшей надежды когда-либо увидеть что-то из этого снова. Если, по счастливой случайности, появится росток, несомненно являющийся результатом одной из моих посадок, я буду готов подтвердить, что Природа чудесна. На самом деле, я бы счел это за личное одолжение и почувствовал бы, что все, что я могу сделать для Природы в будущем, — это сущая малость в ответ на ту особую работу, которую она взяла на себя ради меня. Но все это при условии, что хоть что-то из моего вырастет до зрелости. В противном случае Природа может идти своей дорогой, а я — своей, как мы и шли до сих пор.

Однако, хотя я и любитель, мне придется принять в своем письме тон профессионала, иначе никто не поверит тому, что я говорю. Поэтому, если с этого момента я буду звучать немного холодно и недружелюбно, вы поймете, что профессиональный сельскохозяйственный писатель должен иметь хоть какое-то достоинство в своих материалах, а под моей грубой внешностью я вполне приятный человек в общении.

Подготовка почвы для сада

Это одна из самых важных вещей, которую должен сделать начинающий садовод. На самом деле, многие начинающие садоводы никогда не делают ничего больше. Какая-нибудь наследственная слабость, о которой они раньше не подозревали, может проявиться в процессе: слабая спина, склонность лопаток к окостенению, смещение нескольких важных позвонков — все это может быть обнаружено впервые в течение одного дня копания. Если на следующее утро после первой попытки подготовить землю к посадке вы сможете дойти в полусогнутом состоянии до ванны (и без посторонней помощи поднять одну ногу в воду), вы можете льстить себе, что вы, сустав к суставу, в таком же идеальном состоянии, как человек из рекламы резиновых каблуков.

Авторитеты расходятся во мнениях относительно лучшего способа копания. Все согласны, что невозможно избежать ходьбы в течение следующей недели так, словно вы изображаете старого чернокожего официанта с люмбаго; но существуют две школы, каждая со своей теорией относительно менее болезненного метода. Одна выступает за то, чтобы наклониться и не разгибаться, пока не будет выкопан весь ряд. Другие, к числу которых я должен признаться принадлежу и я, считают, что лучше приводить тело в более или менее вертикальное положение после каждой лопаты. В поддержку этого утверждения Грейц, известный авторитет по мышцам спины, говорит на странице 233 своих «Исследований о преступлениях против нравственности и социальной биологии»:

«Постоянное напряжение и расслабление широчайшей мышцы спины, осуществляемое при подъеме тела, когда земля отбрасывается в сторону, имеет тенденцию снимать нагрузку, распределяя ее поровну между нижней задней зубчатой мышцей и углом 34-й улицы». Затем он продолжает говорить практически то же самое, что я сказал выше.

Необходимость такой напряженной работы в простых подготовительных процессах посадки сада объясняется тем, что средний задний двор до настоящего времени вел себя меньше всего как сад. Вы могли бы подумать, что задний двор, обладающий обычным количеством порядочности и гражданской гордости, когда-нибудь в своей карьере сказал бы себе:

«А ну-ка послушай! Когда-нибудь меня могут попросить стать садом, и самое малое, что я могу сделать, — это привести себя в какой-то вид, чтобы, когда придет время, я был достаточно готов принять семечко или два».

Но нет! Год за годом они дрейфовали в раю для дураков, накапливая камни и странные, неразличимые банки и вещи, пока не стали готовы стать чем угодно: карьерами, железными рудниками, прилавками с мелочевкой — чем угодно, только не садами.

Я сохранил в коробке все вещи, которые выкопал со своего заднего двора, и когда я их соберу, все, что мне понадобится, — это хороший двигатель, чтобы сделать из них вполне приличный автомобиль — ничего сложного, заметьте, но достаточно хорошего, чтобы возить семью по воскресеньям.

А еще есть куча других вещей, которые даже не поместились бы в автомобиль. Странного вида объекты; вещи, которые, возможно, в свои лучшие времена были довольно потрясающими, но теперь приобрели вид безразличия, как будто говоря: «О, называй меня как хочешь, старина, ледоруб, пружина, прикуриватель, что угодно, мне все равно». Говорю вам, этого достаточно, чтобы заставить человека остановиться и задуматься. Но нет, я не должен становиться сентиментальным.

При подготовке почвы к посадке вам понадобится несколько инструментов. Динамит был бы прекрасной вещью, но он имел бы тенденцию разносить грязь в переднюю и пачкать лестницу. Поскольку это непрактично, нет другого пути, кроме как взяться за дело с помощью вил (о, не будьте глупыми), лопаты и граблей. Если у вас есть пустой и отсоединенный котел печи, вы можете принести его, чтобы наполнить камнями, которые вы выкопаете. Если это маленький сад, вам не придется опорожнять котел более трех или четырех раз. Любой сосед, который строит каменный дом, будет рад заключить с вами контракт на камни, а те, что останутся после того, как он построит свой дом, можно продать другому соседу, который строит другой каменный дом. Ваш рынок ограничен только количеством соседей, которые строят каменные дома.

В первый день, когда вы окажетесь перед участком нетронутой земли, который нужно «перевернуть» (технический термин, означающий «перевернуть»), вы можете быть несколько в замешательстве, не зная, с чего начать. Такая нерешительность вполне естественна и не должна вызывать беспокойства у начинающего садовода. Это то, через что мы все должны пройти. Вы можете почувствовать, что было бы бесполезно и бессистемно копать вилами здесь, а лопатой там, разбрасывая землю наугад, в надежде, что со временем вы перекопаете участок. Так оно и есть.

Нужно решить, где именно вы хотите разбить сад и каковы будут его размеры. Это потребует предварительного составления схемы, показывающей, что именно и где будет посажено. Поскольку эта схема станет причиной значительных обид в семейном кругу, обычно провоцируя драку из-за количества рядов лука, которые нужно посадить, я не буду касаться этого в данной статье. Есть вещи слишком интимные, чтобы о них писал даже профессиональный агроном. Скажу, однако, что те члены семьи, которые настаивают на луке, лучше бы сэкономили свое время и чувства, притворившись, что уступают, а затем, позже в тот же день, прокрались бы и сами посадили ростки в каком-нибудь месте, где они будут знать, как их снова найти.

Решив общий план и размеры участка, соберите семью, как для закладки первого камня, а затем устройте довольно впечатляющую церемонию вбивания первого колышка, попросив своего маленького сына спеть первые двенадцать слов какого-нибудь патриотического гимна. (Если он не знает первых двенадцати, подойдут любые двенадцать. Идея в том, чтобы музыка звучала во время вбивания колышка.)

Колышек нужно вбить в воображаемый угол того, что будет вашим садом, натянуть веревку к другому колышку в другом воображаемом углу, и вот у вас есть линия, вдоль которой нужно копать. Это будет большим утешением. Вы почувствуете, что наконец-то у вас есть что-то осязаемое. Теперь остается только перекопать землю, проборонить ее, аккуратно разровнять, посадить семена, культивировать их, проредить растения и собрать урожай.

Может показаться, что я потратил большую часть своего времени на советы по подготовке земли к посадке. Вполне возможно, что так оно и есть, поскольку это все, до чего я дошел. Затем я нашел человека, который любит делать такие вещи и чей врач сказал ему, что он должен все время быть на свежем воздухе. Он итальянец и берет совсем немного, если учесть, чего он достигает. Любые дальнейшие советы по созданию и поддержанию сада мне придется попросить его написать для вас.

VI

УРОК ПЕРВЫЙ

Честно говоря, я не большой мастер в технике любого рода. У меня нет предубеждения против нее как таковой, ибо некоторые из моих лучших друзей имеют технический склад ума, и они очень милые ребята. Но точилка для карандашей в нашем офисе — это примерно предел того, до чего я лично дошел в плане управления сложным механизмом с какой-либо степенью успеха.

Поэтому, когда Джордж предложил научить меня водить его машину, это показалось разумным предложением. Очевидно, кто-то должен был меня научить. Нельзя было ожидать, что я пойду и освою это сам, как учатся есть оливки. Как бы я ни старался и как бы долго ни упорствовал, скорее всего, я никогда не смог бы научиться водить машину, просто сидя в кресле и возясь с приборами, пока не нашел бы нужные. Обязательно случилось бы что-то, что испортило бы все дело задолго до того, как я бы освоился.

Машину поэтому вывели на подъездную дорожку сбоку дома, как быка, которого ведут на арену для жаркого полудня с матадором. Именно здесь Джордж начал показывать свое истинное лицо, ибо он заглушил двигатель, который работал очень хорошо, и сказал, что мне лучше начать с обучения заводке, так как в будущем я, вероятно, буду тратить семь восьмых своего времени за рулем на заводку.

Мне это не понравилось в Джордже. Это показывало, что он подходит к делу не с тем настроем. Он начал с предположения, что я выставлю себя дураком, а так как я уже начал предполагать то же самое, это выглядело довольно мрачно для урока, когда обе стороны придерживаются одной и той же пессимистичной мысли.

Поэтому я сразу же сказал:

— Нет, Джордж. Мне кажется, ты должен заводить ее сам. Сегодня я учусь водить машину. «Одно дело за раз» — мой девиз. Именно это привело нашу современную промышленную систему к нынешнему состоянию эффективности: разделение труда — один человек, который делает только отверстия в шайбах, другой, который делает только то, что надевает шайбы на штуковины, к которым они принадлежат; один человек, который посвящает все свое время вождению машины, другой, который специализируется на ее заводке. Теперь, в ранние дни промышленности, когда гильдия была единицей организации среди рабочих...

Джордж, заведя двигатель, жестом пригласил меня на водительское сиденье и занял место рядом со мной. Меня поразило, что все устроено очень плохо, в том смысле, что место, которое должен занимать водитель, очевидно, самый важный человек в машине (кроме, конечно, дамы в составе компании на заднем сиденье, которая держит путеводитель и дает неверные указания по поворотам), было загромождено кучей аппаратуры, педалей и прочего, настолько, что мне пришлось втянуть живот и сжаться, чтобы протиснуться мимо руля на свое сиденье. И даже тогда я был вынужден вытянуть одну ногу так далеко, что пнул маленькую штуковину на коробочке на приборной панели, которая, по-видимому, остановила двигатель. Когда он завел его снова, Джордж сказал, среди прочего, что это невозможно было сделать иначе как нарочно, и что он может понять шутку не хуже других, но, черт возьми, зачем быть ослом?

Как будто я, не имея никакого механического инстинкта, знал, что в этой коробке! Я не знаю даже сейчас, а у меня есть водительские права.

Джордж наконец привел все в движение и залез внутрь, оставив дверь приоткрытой, несомненно, для того, чтобы в случае чрезвычайной ситуации он мог дойти, а не бежать, до улицы через ближайший выход.

— Коробка передач этой машины планетарного типа, — сказал он, открывая семинар, в то время как мотор вел себя так, будто пытался вытряхнуться из-под подушек и укусить меня. — Эта планетарная система дает две скорости переднего хода и одну заднего.

— Ничего не может быть справедливее этого. Звучит как почти идеальное устройство для меня, — сказал я, чтобы показать, что слушаю. А затем, чтобы показать, что я тоже думаю об этом, спросил: — Но ты же не должен крутить педали сам, используя силу ног! Все эти педали внизу, кажется, оставляют очень мало работы для бензина.

— Эти три педали и делают всю работу, — объяснил Джордж. А затем зловеще добавил: — Если ты сейчас нажмешь на левую, ты выжмешь сцепление.

— Пожалуйста, Джордж, не будь таким мрачным, — запротестовал я. — Я и так достаточно нервничаю, чтобы еще беспокоиться о собственной физической безопасности.

— Средняя педаль, помеченная «R», — это задний ход, а та, что справа, помеченная «B», — это ножной тормоз. Теперь, когда ты хочешь тронуться...

— Минуточку, пожалуйста, — сказал я строго. — Ты пропускаешь их, как будто есть что-то, чего ты немного стыдишься, Джордж. Ты что-то скрываешь от меня насчет заднего хода и ножного тормоза?

— Я не знал, что где-то в твоем ценном университетском курсе тебя учили, что значит «задний ход», и я был уверен, что твой маленький сын рассказал тебе все о ножном тормозе на своем экспресс-вагоне, — сказал Джордж, становясь саркастичным в манере технического специалиста, коим он и является.

— Я не хочу, чтобы ты принимал что-то как должное, обучая меня управлять этой штукой, — ответил я. — Именно эти мелочи имеют значение, знаешь ли, и я чувствовал бы себя так же плохо, как и ты, если бы я загнал твою машину со скалы в каменистое ущелье из-за какой-то детали, о которой я был не проинформирован. Ты же знаешь это, Джордж.

— Очень хорошо, — сказал он, — я перейду к основам. Когда ты нажимаешь на педаль заднего хода, ты ведешь машину в направлении, противоположном тому, в котором она направлена. Это делается путем затягивания внешних стяжных лент сцепления, которые находятся между передачами и дисковым сцеплением.

Почему-то это показалось мне смешным. Идея реверса путем затягивания каких-либо лент, тем более внешних стяжных, была тем самым, что нужно, чтобы отправить меня в приступы хохота. Все это казалось таким плоским после волнений войны и всего остального.

Естественно, Джордж не понял. Это было выше его понимания, и я знал, что нет смысла пытаться объяснить ему это. Поэтому я просто продолжал хихикать и бормотать: «Внешние стяжные ленты сцепления! Ты меня когда-нибудь доконаешь, Джордж!»

Но я чувствовал, что с каждой минутой ситуация накаляется. Мы с моим инструктором все больше отдалялись друг от друга духом, и, в конце концов, это была его машина, и он тратил немало усилий, чтобы научить меня ею управлять, и самое меньшее, что я мог сделать, — это отнестись к нему серьезно, независимо от того, казалось ли мне это разумным или нет.

Поэтому я с некоторым усилием успокоился и попытался перевести разговор в русло, открывающее ему возможность для дальнейших объяснений.

— Но, отбросив шутки, Джордж, как ты можешь быть так уверен в этих вещах? Ты говоришь, что когда нажимаешь на педаль заднего хода, ты затягиваешь внешние стяжные ленты сцепления. Ты когда-нибудь видел, как они затягиваются? Или ты принимаешь чьи-то слова на веру? Помни, как немецкий народ годами обманывали их правители! Теперь предположим — просто предположим, — что какому-то недобросовестному человеку было выгодно заставить тебя думать, что...

— Послушай, Боб, — сказал Джордж (меня зовут Боб, и я не вижу причин, почему, просто потому что я пишу статью о себе, я должен притворяться, что меня зовут Стюарт или Уилл, тем более что это прямо там, черным по белому, в начале истории. Это принятие новых имен авторами — литературная манерность, которую следует искоренить раз и навсегда). — Послушай, Боб, — сказал Джордж очень тихо и очень отчетливо, — единственное, что тебе нужно сделать, если ты собираешься научиться управлять этой штукой, — это перейти к делу и управлять ею, и чем скорее ты попробуешь, тем лучше.

— О, вы, практичные ребята! — сказал я. — Ничего не поделаешь, вы всегда должны переходить к делу. Именно такие люди, как вы, вытесняют всю поэзию из мира.

— Ты мне льстишь, — сказал Джордж, грубо потянувшись через меня, как будто он искал соль и перец, и настраивая пару штуковин на рулевом колесе. — Это здесь — зажигание, а это — дроссель. Дроссель регулирует подачу газа, а зажигание регулирует... э-э, ну, оно регулирует зажигание.

— Что только не придумают эти ученые? — изумился я. — Это сверхъестественно, вот что это такое — сверхъестественно.

— А теперь: держи ногу на педали сцепления и держи ее в нейтральном положении, пока толкаешь ручной рычаг вперед до упора. Вот так!... Отлично... дальше вперед... теперь... вот так... отлично!

Я был так воодушевлен тем, как все идет, что убрал все ноги со всех вещей, на которые они наступали, и вздохнул:

— Давай отдохнем минутку, старина. Я весь дрожу. Это гораздо проще, чем я думал, но я предпочел бы делать все поэтапно, чем сразу бросаться в омут с головой.

Проблема заключалась в том, что, подняв ноги, я обескуражил мотор, который вздохнул и перестал функционировать, придав машине игривую тряску, как у пригородного поезда, останавливающегося на станции Бэббит (Нью-Джерси) по сигналу. Поэтому Джордж сказал, что в будущем, как бы хорошо все ни шло, никогда больше не поддаваться своим эмоциям, а продолжать работать, даже если кажется, что я рискую стать экспертом-водителем за три минуты. Всегда есть чему поучиться, сказал он. Затем он вышел и завел двигатель.

Мы проделали тот же процесс снова, только я держал ногу на педали «vox humana», пока не вдавил ее до самого «fortissimo». И вдруг произошло чудесное событие. Все — машина, двигатель, Джордж и я — начали двигаться, все вместе. Это был великий момент в моей жизни. Я уже видел заголовки в вечерних газетах:

МОЛОДОЙ ПИСАКА ПРЕОДОЛЕВАЕТ ЗАКОНЫ ПРИРОДЫ
Заставляет автомобиль двигаться нажатием педали

Но это ликование длилось лишь мгновение. Ибо, пока мы спорили, кто-то подкрался перед нами и пересадил куст гортензии с лужайки сбоку прямо на середину подъездной дорожки — глупое место для гортензии в лучшем случае, но абсолютно фатальное в тот момент, когда по двору ведут автомобиль.

Мне потребовалась всего секунда, чтобы почувствовать опасность. Однако нам потребовалось полсекунды, чтобы медленно и неуклюже зашуршать в пышную листву куста. Так что я опоздал всего на полсекунды, что я не считаю плохим результатом для новичка.

— Жми на тормоз! — закричал Джордж.

Быстро, как моргнул (один из тех долгих чувственных подмигиваний), я сообразил, где тормоз, найдя символическую «B» на педали. Как обученный механик, я нажал на нее.

— Сначала отпусти сцепление, ты, бестолочь! — закричал Джордж поверх ужасного скрежета. — Отпусти сцепление!

Это было больше, чем могли вынести плоть и кровь. Снова я освободил свои ноги от какой-либо ответственности в этом деле и повернулся к своему инструктору.

— Не кричи так! — рявкнул я в ответ. — И не продолжай называть это моим сцеплением! Может быть, потому, что я вырос в пуританской семье, но вся тема сцеплений для меня — закрытая книга. Если это то, что я должен знать, ты можешь рассказать мне, когда мы войдем в дом. Но пока давай оставим эту тему. Во всяком случае, я остановил твою чертову машину, со сцеплением или без.

И так я и сделал. Вот мы и оказались посреди куста гортензии, очень тихо и мирно, как пара птиц в птичьем домике на вершине шуршащего дуба (или клена, если уж на то пошло). Даже двигатель заглох.

Я протянул руку и сорвал цветок, который выглядывал над приборной панелью там, где должно было быть гнездо для кнута. В конце концов, нет места лучше, чем деревня. Я сказал это Джорджу, и он молча согласился. По крайней мере, я принял это за согласие. Это было определенно молчаливое согласие. Я боялся, что он немного обижен тем, что я сказал о сцеплении, поэтому решил, что лучше не упоминать эту тему снова. На самом деле, казалось мудрее вообще уйти от темы автомобилей. Поэтому я тихо сказал:

— Джордж, приходило ли тебе когда-нибудь в голову, как война изменила нашу повседневную жизнь? Мы не только должны были изменить наши методы снабжения наших столов и кормления наших семей, но мы приобрели определенную отстраненность ума, определенную новую достаточность духа.

(Мы оба вышли из машины и встали, каждый с одной стороны, чтобы выкатить ее из объятий куста гортензии.)

— Я читал книгу на прошлой неделе о проблемах реконструкции, — продолжал я, — и я был впечатлен мыслью, которая уделяется развитию пустошей на Западе.

(К этому времени мы выкатили машину обратно на подъездную дорожку.)

— Проблема детей также является захватывающей для лет, которые лежат перед нами. Мы не можем вернуться к старым методам воспитания детей, так же как не можем вернуться к старым методам дипломатии. Война создала зияющую пропасть. То, что последует, будет зависеть от рвения, с которым Америка применит себя к своей задаче реабилитации.

(Машина теперь была пришвартована на своем парковочном месте у портика, и тормоза были задействованы.)

— Мне кажется, что мы живем в великий период перехода; разве тебе не кажется так, Джордж?

— Да, — сказал Джордж.

И мы пошли в дом.

VII

МЫСЛИ ОБ ЭКОНОМИИ ТОПЛИВА

Этой зимой в журналах и газетах было уделено немало места официальным и экспертным указаниям о том, как управлять вашей печью и экономить уголь — как будто эти две вещи совместимы. Некоторые сопровождались диаграммами печи в ее нормальном состоянии, показывающими точное положение артерий и жизненно важных органов, со стрелками, указывающими в интересных направлениях, обозначающими теоретический ход тепла.

Я уделил некоторое время изучению этих графиков и пришел к выводу, что когда авторы таких статей и я произносим слово «печь», мы имеем в виду совершенно разные вещи. Они имеют в виду некое идеализированное, сублимированное творение; возможно, ту «печь», которая существовала изначально в уме Горация У. Фёрнеса, изобретателя; в то время как я, с другой стороны, имею в виду ту штуку, которая находится в моем подвале. Неудивительно, что я не могу понять их диаграммы.

Поэтому для собственного удовлетворения я составил несколько правил, которые могу понять, и изложил их самым неформальным образом, чего бы они ни стоили. Любой другой, кто сверил официальные инструкции по печи с Жизнью, как она есть на самом деле, и нашел что-то не так, может зайти так далеко, как ему нравится, с результатами моих исследований. Я отдаю их миру.

Экономия угля сейчас является главной заботой большинства домовладельцев, ибо мы вступаем в ту часть солнцестояния, когда становится необходимо проходить некоторое расстояние в бункер за углем. Когда впервые были выпущены списки официальных увещеваний, в начале сезона, было трудно поверить, что они когда-нибудь понадобятся. Бункер был так полон, что напоминал витрину аптеки, заваленную соленым арахисом. (На самом деле, вероятно, нет ничего, на что уголь был бы меньше похож, чем на соленый арахис, но эффект огромного количества был тем же.) Авантюрные куски буквально выскакивали из заточения и катились по подвалу. Казалось, что там достаточно угля, чтобы дать «Левиафану» хороший шанс и, возможно, довезти его до острова Бедлоу. Фиг вам с устройствами для экономии угля!

Но теперь сезон в самом разгаре, и плохие новости слишком очевидны. Домовладелец, обнаруживая, что он идет все дальше и дальше в бункер за следующей лопатой, понимает, что скоро придет время, когда нужно будет сгребать остатки в угол, к стенке бункера, и подбрасывать уголь в огонь, кусок за куском, между пальцами, ожидая, пока дилер доставит следующую партию, «прямо сейчас, вероятно, сегодня, завтра в крайнем случае».

Поэтому крайне важно, чтобы мы направили конструктивную мысль на тему сохранения угля. Я бы предложил, во-первых, точный прицел при забрасывании угля в топку.

Под этим я подразумеваю развитие точного прицела при забрасывании угля в топку. В моем собственном случае (если мне будет позволено вставить личный элемент в эту статью на одну секунду), я знаю, что часто случается, что когда у меня наготове большая лопата угля для огня, а дверца топки открыта максимально широко, тем не менее может быть отклонение, возможно, на восьмую часть дюйма между точкой, где лопата должна была закончить дугу в своем движении вперед, и точкой, где она на самом деле останавливается. Говоря менее техническим языком, я иногда задеваю краем лопаты порог топки, вместо того чтобы забросить ее внутрь, как следует. Теперь, поскольку я обычно делаю довольно длинный, низкий замах с большой силой (если уж я сам об этом говорю), внезапный контакт лопаты с порогом приводит к мощному выбросу многих кусков угля (и всего остального, что идет с углем в придачу) во все углы подвала. Я видел, как уголь летел с моей лопаты при таких обстоятельствах с такой скоростью, что приземлялся среди консервов на другом конце подвала и в направлении, противоположном тому, в котором я стоял лицом.

Теперь, это очевидная трата угля. Было бы невозможно наклоняться по всему подвалу, собирая бродячие куски, которые разлетелись, даже если бы удар лопаты о печь временно не парализовал вашу руку и не заставил вас посвятить все свое внимание сочинению новых и описательных словесных картин.

Я бы предложил для этой проблемы принятие «стойки» перед топкой, возможно, с меловыми отметками для направления ног на правильном расстоянии. Затем серия подготовительных замахов, как при ударе в гольфе, сначала пустой лопатой, затем с постепенно увеличивающимся количеством угля. Единственная опасность в этом заключалась бы в том, что вы могли бы задеть ручкой лопаты мусорный бак или что-то позади вас и таким образом просыпать столько же угля, сколько и раньше. Но нет, нет — если вы собираетесь накликать беду таким образом, вы могли бы сдаться прямо сейчас.

Еще одна неприятность подобного рода происходит, когда лопата золы из-под решетки ударяется о выступающий встряхиватель, заставляя золу разлетаться по полу и обуви. Это очень обескураживающая вещь, ибо, поскольку зола вполне может содержать по крайней мере три или четыре куска несгоревшего угля, это означает, что эти куски можно считать потерянными, если у вас нет времени их искать. Это также означает, что нужно снова чистить обувь.

Я нахожу, что эффективным средством предотвращения этого является снятие встряхивателя, когда он не используется, и постановка его в угол. Там худшее, что он может сделать, — это упасть на ваши голени, когда вы роетесь в поисках щетки для печи среди остального хлама, который висит на стене.

И, кстати, на стене моего подвала висят по крайней мере два предмета оборудования с длинными ручками (предметы из имущества бывшего жильца, который, должно быть, был каким-то любителем), использование которых я так и не смог понять. Я пробовал их на разных частях печи в разное время, но, поскольку снаружи печи мало что можно сделать, кроме как тыкать, кажется довольно глупым иметь полдюжины клюшек-кочерг, чтобы это делать. Одну из них, по форме напоминающую мостик, который используется во всех случаях новичками в бильярде, я испытал однажды ночью и так плотно заклинил ее где-то за решеткой, что мне пришлось дать огню погаснуть и вынимать мертвые угли, кусок за куском, через дверцу, чтобы добраться до захваченного инструмента и освободить его. И, конечно, все эти эксперименты тратили уголь.

Встряхиватель, однако, является важным фактором в поддержании работы печи, ибо это практически единственное средство для удаления шлака, который застрял в решетке — то есть, если только вы не можете пнуть печь достаточно сильно, чтобы стряхнуть их. Я, в моменты, когда, боюсь, я был не совсем в себе, пинал печь с немалой силой, но я никогда не видел, чтобы это имело какой-либо эффект на шлак. Это, однако, не означает, что это невозможно сделать. Я был бы первым, кто пожелал бы удачи человеку, который это сделал.

Но, как правило, встряхиватель является принятым агентом для того, чтобы поставить шлак на место. И в причудливом ассортименте угля, модном в этом сезоне (одна треть угля, одна треть сланца и одна треть леденцов), шлаки обгоняют горючее вещество чуть больше, чем в равной гонке. Эта проблема, следовательно, является той, с которой нужно столкнуться.

Я нахожу, что большое удовлетворение, если не осязаемые результаты, можно получить от олицетворения печи и строптивого шлака, наделяя их человеческими качествами, такими как страх, огорчение и восприимчивость к физической и ментальной боли. В этой причудливой манере с ними можно разговаривать, как если бы они были людьми, тем самым придавая пикантность процессу, которой полностью отсутствовал бы в состязании с неодушевленным предметом.

Таким образом, когда обнаруживается, что решетка застряла, вы можете сказать вполголоса:

— Хо-хо! Ты *********! Так вот твоя игра, да?

(Я не стал бы пытаться диктовать конкретные эпитеты. Каждый человек знает гораздо лучше, чем кто-либо другой, что именно приносит ему наибольшее утешение в этом отношении, поэтому было бы самонадеянно устанавливать какую-либо формулу. Лично у меня есть замечательный набор замечаний и имен собственных, которые я подобрал однажды летом у ловца омаров в Мэне, которые по душераздирающему богохульству абсолютно непревзойденны. Я буду рад предоставить этот набор любому, кто пришлет конверт с маркой и обратным адресом.)

Затем вы хватаете встряхиватель обеими руками и делаете резкий рывок, бормоча сквозь зубы:

— Мы еще посмотрим, мой любезный друг! Мы еще посмотрим!

Это обычно очень эффективно для подрыва морального духа шлака, ибо он тогда понимает прямо с самого начала, что он противопоставлен человеку, с которым нельзя шутить.

За этим должны последовать несколько коротких и мощных рывков, подчеркнутых на каждом захвате удара бормотанием: «Ты *********!»

Если у вас не хватает дыхания, сила этого восклицания может уменьшаться по мере увеличения количества рывков, и в этом случае будет хорошо отдохнуть несколько секунд.

В этот момент можно применить небольшую стратегию. Вы можете отвернуться, как будто вы побеждены, возможно, сказав громко, чтобы шлак мог слышать: «Хо-хум! Ну, думаю, на сегодня хватит», и притвориться, что идете наверх.

Затем, быстро как моргнул, вы должны повернуться и прыгнуть обратно к встряхивателю, и, прежде чем штука сможет оправиться от удивления, сделать рывок, который либо сорвет ее с креплений, либо заставит ваши собственные позвонки поменяться местами с резким щелчком. Это шанс пятьдесят на пятьдесят.

Но следует соблюдать большую осторожность перед попыткой этих героических мер, чтобы убедиться, что штифты, удерживающие встряхиватель на месте, надежны. Ослабленный штифт выдержит только определенное количество встряхиваний, а затем он незаметно выйдет наружу и будет искать что-то еще, что можно сделать. Это всегда создает неловкую ситуацию, ибо рывок, следующий за выпадением штифта, далеко не достигая своей цели по удалению шлака, сбросит вас назад среди мусорных баков с такой злобой, в которой невозможно не заметить что-то личное.

Сразу после такого небольшого расстройства планов, возможно, естественным импульсом будет встать в некотором раздражении и заняться взысканием карательных возмещений. Это не окупается в конце концов. Если вы ударите встряхивателем по любой открытой части печи, скорее всего, вы сломаете ее, что, хотя, несомненно, очень болезненно для печи в то время, в конечном итоге потребует дорогостоящего ремонта. А если вы бросите в нее уголь, вы потратите уголь. Это, если вы помните, статья о том, как экономить уголь.

Еще один полезный момент — предотвратить затухание огня. Это может быть достигнуто одним способом, в котором я уверен. А именно: взяв книгу, или доску для спиритических сеансов, или какое-то другое домашнее развлечение вниз и сидя в двух футах от печи весь день, сменяясь вашей женой ночью (или, само собой разумеется, наоборот). Я никогда не знал, чтобы этот метод поддержания огня в живых не удался, за исключением случаев, когда наблюдатель засыпал на десять или пятнадцать минут. Этого времени достаточно, чтобы бушующий огонь тихо угас, и я могу это доказать.

Конечно, это лечение урезает вашу социальную жизнь, но я не знаю ничего другого, что было бы безотказным. Я не знаю ничего другого, что может сделать невозможным то гнетущее предчувствие, выраженное вашей женой, когда она говорит: «Ты смотрел на огонь в последнее время? Здесь становится прохладно», за которым следует тревожный поход вниз, жадно прислушиваясь к каким-либо признакам калорийной жизни изнутри покрытой асбестом гробницы; страшная пауза перед открытием дверцы, надеясь против надежды, что следующее движение обнаружит румяное свечение, которое можно легко выходить обратно к здоровью, но чувствуя, в интуитивных глубинах вашей души, что вы могли бы так же хорошо начать комкать газету прошлого воскресенья, чтобы зажечь, ибо Мрачный Жнец прошел этим путем.

А затем осторожный рывок за дверцу, открывая ее дюйм за дюймом, пока не откроется горькая правда — зияющая пещера черноты с тусклыми, серыми очертаниями сгоревших углей на переднем плане, мрачная двойная игра: прах к праху.

Эти маленькие мысли об уходе за печью и сохранении угля не предназначены для того, чтобы их считали в каком-либо смысле окончательными. Кто-то другой, возможно, обнаружил, что верно обратное; в этом случае ему было бы хорошо сделать научный отчет об этом, как сделал я. Это помогает покупать уголь.

VIII

НЕ ПО ХОЙЛУ

Я только что закончил читать статью эксперта по преферансу, и она повергла меня в холодный пот. Насколько я могу понять, она предполагает, что каждый, кто играет в бридж, знает, что он делает, прежде чем он это делает, что просто означает, что я все это время работал по совершенно неправильной теории. Это может попутно объяснить, почему меня никогда не выбирали самым популярным игроком в бридж в Уимблхерсте и не вручали кубок восхищенные члены Соседского клуба.

В противовес системе «думай, прежде чем ходить», которую отстаивает этот эксперт, моя игра строится исключительно на интуиции. При выборе карты я почти полностью полагаюсь на сиюминутные внутренние подсказки. Я не утверждаю, что в этом есть что-то спиритическое, поскольку результат не настолько стабильно успешен, чтобы казаться хоть сколько-нибудь сверхъестественным. На самом деле, это доставляет мне массу хлопот. Когда полагаешься на инстинкт, чтобы вспомнить, что является козырем или сколько козырей уже вышло, неизбежно время от времени случаются промахи.

Но что меня огорчает после прочтения статьи эксперта, так это мысль о том, что всё это время я, возможно, играл с людьми, которые на самом деле заранее всё продумывали в такой приземленной манере, подсчитывая вышедшие козыри и вычисляя, у кого дама или где лежит десятка. Я и не думал, что на свете есть такие люди.

А я всё это время продолжал играть в честной, дружелюбной манере, иногда ходя в масть, иногда перебивая взятку партнера, всегда принимая как должное, что цель игры — разыграть сдачу как можно быстрее, чтобы потом обсудить её и рассказать друг другу, как можно было сыграть иначе.

Правда, время от времени я замечал косые взгляды, которые бросали на меня мои партнеры, но обычно я списывал их на свою маленькую привычку тихонько напевать во время игры, и всегда прекращал напевать, как только партнер выказывал признаки недовольства, будучи вполне готовым пойти навстречу любому, чтобы сделать вечер приятным для всех участников. Но теперь я боюсь, что, возможно, напевание было лишь мелким проступком. Я в ужасе от мысли, в чем же на самом деле была проблема.

Мне вообще не следовало позволять втягивать себя в это. Моя первая большая ошибка была совершена, когда в минуту слабости я согласился научиться этой игре; ведь человеку, который может прямо сказать: «Я не играю в бридж», разрешается уйти в угол и самому крутить пианолу, в то время как бедному неофиту, сколько бы он ни уверял, что он «совсем не игрок, на самом деле я играю просто ужасно», никогда не верят, а втягивают в игру, где обнаруживается, увы, слишком поздно, что он говорил правду.

Но поначалу это было семейное дело. Дора состояла в вист-клубе, который собирался каждую пятницу после обеда на строго партийных началах, за исключением одного раза в год, когда они приглашали мужчин. Мой опыт общения с этой организацией был неизбежно ограничен, так как она проводила свои заседания в мои рабочие часы. Однако изредка я возвращался домой как раз вовремя, чтобы встретить в прихожей опаздывающих гостей, которые как раз уходили среди всеобщего поиска мехов и галош, и по какой-то необъяснимой причине я обычно чувствовал себя очень глупо в таких случаях. Конечно, по общему праву я имел право входить в свою собственную парадную дверь, но у меня всегда было подлое чувство, там, посреди уходящих гостей, что смеются надо мной.

Однажды в пятницу, когда я был прикован к постели из-за приступа невралгии (она была в лице, если вам интересно, и вся правая сторона распухла до размеров вдвое больше обычного — я бы хотел как-нибудь рассказать вам об этом подробнее), я слышал звуки карнавала, происходящего внизу. Шумы, издаваемые женщинами, играющими в бридж, своеобразны. Сначала слушатель улавливает некое подобие предварительного разговорного гула с постоянным аккомпанементом тасуемых карт. Затем наступает неестественная тишина, прерываемая глухим стуком украшенных драгоценностями костяшек пальцев или звоном браслетов, когда карты разыгрываются по сукну, с редкими маленькими вскриками досады или восторга от некоторых более экспрессивных дам и случайным «Хорошо сыграно, партнер!» от признательного болвана. Постепенно, по мере того как сдача близится к завершению, начинает раздаваться низкий звук, похожий на ропот сценической массовки за кулисами, который быстро нарастает, пока комната не наполняется пронзительным щебетом, напоминающим птичник в Центральном парке, из которого можно различить лишь дикое попурри:

«Если бы ты пошла с дамы — так боялась, что она перебьет — дорогая, у меня не было ни одной картинки в моей — сбросила совсем не то — была валет, 10, 9 и 7 — думала, у Элис король — туз и три мелкие — как насчет почестей? — дорогая, просто ужасно — если бы ты вернула мой ход — дорогая!»

Это подслушивание за бриджем, однако, было самым близким моим знакомством с фронтом, пока не пришло время Пятничному клубу снять запреты и устроить Мужской вечер. У меня не было иллюзий по поводу этого «Мужского вечера», но это был вопрос: либо мне учиться играть в бридж и сопровождать Дору, либо она найдет какого-нибудь мужчину с улицы, чтобы занять мое место, и я решил, что будет меньше разговоров, если я буду играть сам. Сейчас, обдумывая это, я чувствую, что план с незнакомцем мог бы сработать с меньшим количеством комментариев, чем вызвала моя игра.

Но именно для этой цели я позволил обучить себя основам бриджа. У меня не было мыслей о чем-то постоянном, когда я усваивал эти принципы, и я полностью рассчитывал забыть их на следующий день после вечеринки. Похоже, я просчитался примерно на один день.

Эксперт, чья статья послужила для меня таким вдохновением, имел для себя нарисованные аккуратные маленькие диаграммы, показывающие, где именно лежали карты в четырех руках, и с игроками, обозначенными как A, B, Y и Z; по-видимому, те же самые люди, выбившиеся в люди, которые в наших учебниках алгебры несколько лет назад покупали и продавали друг другу яблоки с лихорадочным коммерческим азартом и устраивали гонки со всякого рода несправедливыми гандикапами. Какой же тесный мир, в конце концов!

Мне кажется, поэтому, поскольку это довольно техническая статья, было бы неплохо, если бы я использовал то же самое диаграммное устройство и лаконичный метод описания, чтобы показать точный ход первой сдачи, в которой я участвовал на вечеринке.

A и B — наши противники, X — мой партнер, а я (как ни странно) — сам. A — это Ральф Тиббетс, один из тех хладнокровных дьяволов, которые думают, что знают всё об игре, и обычно так оно и есть. У него есть раздражающая манера выкладывать свои карты, когда рука разыграна наполовину, и говорить: «Ну, остальные мои», и самая раздражающая часть всего этого заключается в том, что, когда вы настаиваете на том, чтобы посчитать всё самостоятельно, оказывается, что он прав. Я невзлюбил его с самого начала.

B — это миссис Лукас, которая тяжело дышит и ничего не говорит, но с решительностью хлопает картами по столу, как бы говоря: «Получай!» Она заставила меня нервничать.

X, мой партнер, раньше был моим хорошим другом. И, что касается меня, я был бы вполне готов забыть прошлое и снова быть в дружеских отношениях.

Используя метод описания эксперта, я немного улучшу его, также указывая разговор, сопровождающий каждый ход, — особенность, которая имеет немаловажное значение в игре.

B сдает и в конце концов назначает три бубны, после того как X пытался торговаться червами без поддержки с моей стороны. Я пасую из принципа, будучи совсем не уверен в этом предложении по торговле.

Я хожу, имея свободное поле и не имея никакой конкретной цели, 8 бубен. Она выглядит так же бескомпромиссно, как и любая другая карта в моей руке. «Ход с козырей», — говорит X, приподнимая брови. «Что ты об этом знаешь!» — восклицаю я. «Я забыл, что они козыри. Должно быть, я сплю. Как тот старый ирландец, когда святой Петр спросил его, откуда он, а он ответил: 'Begorra...'» A прерывает эту историю, сыграв 3 бубен; X с некоторой резкостью сбрасывает 3 пик, и B берет взятку десяткой. Тишина.

«Эту историю об ирландце и святом Петре», — продолжаю я, — «рассказал мне на прошлой неделе один парень в Буффало, который только что приехал из Франции. Он сказал, что, находясь в местечке под названием 'Музон' или 'Музанг', он действительно видел...»

«Ваш ход», — говорит X. «О, прошу прощения», — говорю я, — «чей это валет пик?» «Мой», — говорит B, барабаня ногтями по столу и оглядывая комнату в поисках картин. Имея в руке больше плохих бубен, чем чего-либо другого, и стремясь как можно скорее избавиться от них, чтобы дать шанс хорошим картам, я играю 5 бубен.

«Что, козыряешь? У тебя нет пик?» — кричит A. Я вижу, что я его ошарашил; поэтому, хотя на самом деле у меня полно пик, я многозначительно улыбаюсь и сижу смирно. Эти умники меня тошнят, указывая, чем мне ходить, а чем не ходить. A принимает неизбежное и играет свою двойку. X, заметно приободрившись, играет 4 и говорит: «Наша взятка, партнер». Я собираю карты и смешиваю их с теми, что уже у меня в руке, возвращаясь на время к покерной тактике. Эта ошибка, единственная среди всех, что я совершаю во время игры, остается незамеченной.

«Ну, я полагаю, вы все взволнованы по поводу того нового ребенка у вас дома», — говорю я любезно A, просто чтобы показать ему, что могу быть любезен как в победе, так и в поражении. «Дай-ка подумать, мальчик или девочка?»

«Ваш ход!» — отрезает он.

«Прошу прощения», — говорю я, — «я, должно быть, точно сплю сегодня». И, поскольку мой большой палец лежит на 5 бубен, я хожу ею.

«Эй, эй!» — говорит A, — «разве это не 5 бубен, которой ты только что козырнул минуту назад?» У этого человека ясновидение. На самом деле, я подозреваю, что с ним что-то нечисто. «Да, это она», — подтверждает B в своей самой длинной реплике за вечер. X говорит: «Где та взятка, которую мы взяли?» И тут обнаруживается, что она попала ко мне в руку, откуда её с немалым трудом извлекают и отделяют. Что касается меня, я свожу всё к шутке.

«Я видел сегодня утром в газете», — начал я, когда ситуация стала немного менее сложной, — «как женщина в Перт-Амбое нашла сто долларов в подкладке старой кушетки в...»

«Ваш ход, если не возражаете», — очень отчетливо говорит A. «Вы сделали только один фальстарт из возможных трех. Попробуйте еще раз». Я делаю вид, что не слышу этого сарказма, и, просто чтобы показать ему, что есть еще порох в пороховницах, хожу своим тузом пик.

«Послушайте, дорогой сэр!» — говорит A, уже совсем расстроенный. «Всего одну сдачу назад вы отказались от пик и козырнули ими. Этот ваш ренонс дает нам три взятки, и мы прекращаем игру».

«Справедливо», — весело парирую я, — «три — это как раз то, что вы назначили, не так ли? Довольно забавное совпадение, я считаю», — и с этими словами я с немалым облегчением бросаю карты на стол. Ничего хорошего из этой сдачи не вышло бы, даже если бы мы играли до полуночи.

Со всех сторон теперь раздавались знакомые звуки разбора полетов: «У меня были валет, 10, 9 и 7, все хорошие, но я просто не могла ими зайти... Если бы ты только пошла с короля, мы могли бы посадить их как минимум на две... Я знала, что у Грейс дама, но не рискнула попробовать финесс... У нас были простые почести... Как только я увидела, что ты ходишь с пик, я поняла, что ничего не выйдет» и т. д., и т. д.

Но за нашим столом разбора полетов не было. Не потому, что не было смерти, а потому, что, казалось, сказать об этом было нечего. Поэтому мы сидели, записывая свои очки, пока Дора не подошла ко мне сзади и не сказала: «Ну, дорогой, как продвигается твоя игра?»

Поскольку никто другой не собирался говорить, я сказал: «О, прекрасно, я осваиваюсь в два счета».

Мой партнер пробормотал что-то о том, что повешение было бы слишком мягким наказанием, что показалось мне несколько неуместным.

И так я провел вечер, встречая новых людей и заводя новых друзей. А поскольку Дора забыла научить меня тонкостям ведения счета, мне пришлось самому придумать систему, в результате чего я закончил вечер с общим количеством 15 000 очков на своей карточке и выиграл первый приз.

«Новичкам везет», — скромно и добродушно сказал я.

IX

С ДЕВЯТИ ДО ПЯТИ

Одной из необходимых квалификаций эффективного делового человека в наши дни индустриальной литературы, по-видимому, является способность написать на ясном и идиоматичном английском языке 1000-словный рассказ о том, насколько он эффективен и как он этого добился. Беглый взгляд на любой из наших более живых коммерческих журналов послужит отличной иллюстрацией моей мысли, ибо именно после беглого просмотра одного из них всего пять минут назад эта мысль пришла мне в голову.

«Что заставляет наш бизнес расти»; «Моя система поиска копий на 10 000 долларов»; «Заставляя оборот оборачиваться»; «Если я могу заставить свои очистки от карандашей работать, почему не можете вы?»; «Получение продаж из Сахары» и т. д. — вот некоторые из интригующих заголовков, которые бросаются в глаза студенту мировых дел, когда он листает деловые журналы в газетных киосках перед покупкой газеты. Кажется, будто весь деловой мир посвящает свои рабочие часы созданию школы интроспективной литературы.

Но беда с этими писателями в том, что они все успешны. В их материалах слишком много однообразия. У них, правда, есть свои маленькие неприятности поначалу, такие как отсутствие координации в центральном машинописном отделе или скопление офисных мальчиков в комнате, где расположен кулер с водой; но рано или поздно вы можете быть совершенно уверены, что Правда восторжествует и что молодой продавец принесет заказ, который снова поставит фирму на ноги. У них, кажется, нет воображения, у этих писателей деловых исповедей. То, что нужно этому искусству, — это какой-нибудь Стриндберг от коммерции, который изложил бы на бумаге неприглядные факты Жизни такими, какие они есть на самом деле, и показал бы, горькими словами циничного реализма, что ластики для чернил не всегда рассортированы, а ваучеры не всегда такие, какими должны быть, и что за счастливым фасадом многих красного дерева перил не всё так уж чертовски хорошо в этом мире, в конце концов.

Теперь, не претендуя на роль Стриндберга, я хотел бы дать старт движению к более реалистичной школе деловой литературы, изложив в своей грубой, импульсивной манере несколько пунктов из отчета «Как мы заставляем наш бизнес терять 100 000 долларов в год».

Все, что мне нужно в качестве оснащения, — это иллюстрация, показывающая американского делового человека с квадратной челюстью и чисто выбритым лицом, сидящего за столом и грозящего пальцем другому человеку, совершенно очевидно главе отдела продаж, потому что так написано под картинкой, который стоит, засунув большие пальцы в проймы жилета, грызя большую черную сигару и глядя в окно на дымовые трубы завода. С этой картинкой в качестве отправной точки и парой графиков я могу построить вокруг них вполне приличную деловую историю.

Прежде всего, позвольте мне сказать, что то, что мы сделали в нашем бизнесе, любая фирма может сделать в своем. Дело не в том, что у нас есть какие-то необычайные таланты в области организации. Мы просто взяли уроки, извлеченные из повседневной торговли, табулировали и подшили их в трех экземплярах. А потом мы их забыли.

Я лучше всего смогу дать представление о секрете нашей посредственности как деловой организации, обрисовав типичный день в наших офисах. Я делаю это не из хвастовства, а просто чтобы показать этим тысячам систематизированных деловых людей, которые посвящают себя литературе, что где-то во всем этом миазме успеха сияет луч неэффективности, дающий обещание дня, который должен наступить.

Первая часть утра в нашем учреждении посвящена почте. Это правильно начинает день, так как дает каждому что-то делать, что, как я обнаружил, является большим фактором в поддержании занятого вида в помещении.

Лично я не являюсь тем, что называется «бойким» диктатором. Меня нервирует, когда стенографистка сидит там и ждет, пока я что-нибудь скажу, чтобы она могла наброситься на это и разорвать на иероглифы. Я чувствую, что мысленно она сравнивает меня с другими мужчинами, которые диктовали ей, и что меня помещают в класс 5а, вместе с лицензированными пилотами и умственно отсталыми, и чем больше я об этом думаю, тем более бессвязным я становлюсь. Если бы точные и подробные записи одного из моих продиктованных писем, включая мыслительные процессы и всё остальное, были сохранены, они могли бы выглядеть примерно так:

«Доброе утро, мисс Кеттл... Запишите письмо, пожалуйста... в компанию Nipco Drop Forge and Tool, Скенектади... С-к-е-н-е-к... э-э... ну, Скенектади; вы знаете, как это пишется, я полагаю, мисс Кеттл, ха-ха!... Компания Nipco Drop Forge and Tool, Скенектади, Нью-Йорк... Господа — э-э (деловое постукивание кончиками пальцев и задумчивый взгляд в потолок) — Ваше письмо от 17-го числа получили, и в ответ хотели бы заявить, что — э-э (мне следовало бы продумать это письмо, прежде чем начинать диктовать, и решить, что именно мы хотим заявить в ответ) — и в ответ хотели бы заявить, что — э-э... наш мистер Меллиш сообщает, что — э-э... где это письмо от мистера Меллиша, мисс Кеттл?... То, что про отливки... О, неважно, думаю, я могу вспомнить, что он сказал... Посмотрим, на чем мы остановились?... О, да, что наш мистер Меллиш сообщает, что он видел отгрузку — я имею в виду видел отгрузку — что со мной такое? (эта девушка, должно быть, думает, что я полный дурак)... что он видел отгрузку, о которой идет речь, на платформе станции в Миллерс-Фолс, и что она — э-э... а... о-о-м... (я усыплю эту девушку в её кресле через минуту. Готов поспорить, она пойдет и расскажет другим девушкам, что только что приняла письмо от человека с умом восьмилетнего мальчика)... Мы могли бы, запятая... что такое?... О, я, кажется, не закончил то другое предложение... Посмотрим, как оно шло?... О, да... и что я, или, вернее, она, была в хорошем состоянии... э-э, вычеркните это, пожалуйста (эта девушка просто тратит здесь свое время. Я мог бы выложить это кубиками с алфавитом быстрее и позволить ей скопировать это)... и что она была в отличном состоянии в то время — э-э... или, вернее, в то время... э-э... точка. Новый абзац».

«Мы, запятая, следовательно, запятая, не в состоянии... алло, мистер Уоттерли, буду с вами через полсекунды... Я закончу это позже, мисс Кеттл... спасибо».

Когда с почтой покончено, у нас наступает то, что называется Часом меморандумов. В течение этого периода каждый посылает меморандумы каждому другому. Если у вас случайно нет ничего конкретного, о чем можно продиктовать меморандум, вы диктуете меморандум кому-то, говоря, что у вас нет ничего, что можно предложить или о чем можно сообщить. Это дает стимулирующий обмен идеями, а также помогает использовать синие бланки меморандумов, которые были напечатаны с некоторыми затратами именно для этой цели.

В качестве примера того, как работает эта система, я приведу типичный случай её процедуры. Мой партнер, скажем, входит и садится за стол напротив меня. Я замечаю, что его булавка для галстука вылезает из галстука. Я вызываю стенографистку и говорю: «Запишите меморандум мистеру МакФердлу, пожалуйста. Касательно ослабленной булавки для галстука. Вы теряете свою булавку для галстука».

Как только она напечатает это, оно передается секретарю мистера МакФердла, а копия подшивается в файлы. Мистер МакФердл, получив мой меморандум, поправляет булавку и вызывает своего секретаря.

«Меморандум мистеру Бенчли, пожалуйста. Касательно затянутой булавки для галстука. Спасибо. Я уделил этому вопросу внимание».

Как только я получаю копию этого напечатанного ответа на мой меморандум, мы приятно киваем друг другу и продолжаем работу. В общей сложности было потрачено не более получаса, и у нас есть полная запись переговоров в наших файлах на случай, если когда-нибудь возникнет какой-либо вопрос относительно них. В случае, если никакой вопрос никогда не возникнет, у нас все равно есть полная запись. Так что мы не можем проиграть — если только вы не хотите назвать этот полчаса потерей.

Затем почти время обеда. Беглый взгляд на стопку копий отчетов фабрики, которые имеют для меня мало значения из-за того, что цифры неразборчивы (это пятая копия); быстрый обзор материалов, представленных на мое утверждение, за большинство из которых я не хочу брать на себя ответственность и поэтому передаю их мистеру Хотеллингу для его утверждения; короткая борьба в умывальнике с контейнером для жидкого мыла, в котором нет жидкого мыла, и тщательное вытирание рук носовым платком, так как бумажные полотенца закончились еще утром, и я готов идти обедать с человеком из компании Eureka Novelty, который хочет продать нам центральную систему подачи клея (при которой весь офисный клей хранится в одном большом чане в кладовой, а отдельные порции на кисточке берутся только по заявкам, утвержденным главой отдела).

Будучи оба практичными деловыми людьми, мы проводим за обедом всего два часа. И, будучи оба практичными деловыми людьми, мы знаем все тонкости продаж. Хорошо известно, что личность играет большую роль в так называемой «игре в продажи» (одной из серии американских игр, среди которых «газетная игра», «рекламная игра», «игра в плащи и костюмы», «игра в дамские макинтоши и галоши», «игра в изюм без косточек и сухофрукты» и т. д.), и поэтому мистер Ганц из компании Eureka Novelty тратит первые час и три четверти на развитие своей «личностной привлекательности». На протяжении всего томатного супа-биск с гренками и жареных ребер говядины с подливкой он применяет на практике принципы, изложенные в книгах по продажам, с помощью которых обсуждаемый предмет откладывается тонким образом до тех пор, пока продавец не получит шанс впечатлить своего потенциального клиента своей приветливостью и улыбкой (привлекательная улыбка, как известно, продавала вагон котелков стиля 1897 года, согласно авторитетам в области Улыбки в продажах), своими знаниями бейсбола, своим богатым запасом историй и своим общим нежеланием переходить к неприятной причине своего визита.

Единственная проблема с этой системой в том, что я сам делал то же самое так много раз, что знаю, какой будет его следующая реплика, и могу довольно точно вычислить на каждом этапе его разговора, когда он собирается перейти на одну позицию ближе к тому, что он должен продать. Я знаю, что у него нет ни малейшего интереса к моему развлечению, кроме продажи системы центральной подачи клея Eureka, и он знает, что я это знаю, и поэтому мы тратим час и три четверти, обманывая официанта, заставляя его думать, что мы заняты бескорыстным товариществом.

Пятнадцать минут мы говорим о делах, и я соглашаюсь обсудить этот вопрос с директорами на следующем собрании, сохраняя мысленную оговорку, что система центральной подачи клея будет установлена на нашем заводе только через мой труп.

Это занимает нас до половины третьего, и мне нужно спешить обратно на конференцию. У нас есть два вида «конференции». Одна — это та, на которую ссылается офисный мальчик, когда говорит соискателю на работу, что мистер Блевитч «на конференции». Это означает, что мистер Блевитч в добром здравии и читает газету, но в остальном ничем не занят. Другой вид «конференции» является добросовестным в том смысле, что он подразумевает, что три или четыре человека разговаривают вместе в одной комнате и не хотят, чтобы их беспокоили.

Эта конференция, скажем, на тему витринных карточек для рекламной выкладки: должны ли они быть треугольными или ромбовидными?

Нас четверо, и мы все начинаем с того, что откусываем кончики четырех сигар. У Уоттерли есть стопка образцов витринных карточек различных форм, которые он с большим трудом развешивает на стене и к которым больше не возвращаются. У него также есть несколько идей по психологии витринных карточек.

«Мне кажется», — начинает он, — «что у нас здесь очень важный вопрос. От него может зависеть успех наших продаж на Среднем Западе. Проблема, как я её вижу, заключается в следующем: какова будет реакция на сетчатку глаза потенциального клиента, вызванная видом ромбовидной карточки, висящей в витрине? Хорошо известно в прикладной психологии, что когда вы приводите среднего человека в темную комнату, ослабляете ему воротник и внезапно кричите ему «Бриллианты!», его ментальная реакция такова, что в ней преобладают идеи Богатства, Ценности, Роскоши и т. д. Теперь, логично предположить, что визуальная реакция от вида ромбовидной карточки в витрине будет...»

«Извини меня на минутку, Джордж», — говорит МакФердл, который почерпнул несколько советов по дистрибуции из книги под названием «Мировой продавец», — «я не думаю, что так важно сначала заниматься психологией этого дела, как важно тщательно обрисовать Теорию зонирования, по которой мы собираемся работать. Если бы мы могли составить график, показывающий красными чернилами типы розничных магазинов, а зелеными чернилами типы оптовых учреждений в этом районе, тогда мы могли бы подойти к оформлению витрины с этого угла и заняться психологией позже, если вообще будем. Теперь, на таком графике я бы попытался показать зоны Покупательной способности, и из них можно было бы вывести...»

«Минуточку, Гарри», — перебивает Инглсби, — «позволь мне вклиниться на полсекунды. Эта система графиков хороша, когда вы продаете товары, с которыми публика уже знакома через ассоциацию с другими брендами, но с нашими всё иначе. Мы должны сначала оценить Потребительский спрос в терминах единиц по доллару с четвертью и построить нашу организацию продаж вокруг этого. Теперь, если я хоть что-то понимаю в человеческой природе — а я думаю, что понимаю, после пятнадцати лет в игре с ковким чугуном — люди в этой части страны представляют собой совершенно другой торговый поток, чем...»

В этот момент я предлагаю несколько замечаний по поводу одного из моих любимых хобби — влияния Гольфстрима на региональную торговлю, и затем мы все снова говорим те же вещи, что говорили раньше, после чего мы говорим их снова, тон разговора повышается при каждом повторении взглядов, а комната становится всё более наполненной сигарным дымом. Наше окончательное решение — провести конференцию завтра после обеда, перед которой каждый должен «обдумать вопрос и сообщить о своих реакциях».

На этом день заканчивается. В нем не было ничего примечательного, как первым признает читатель. И все же он показывает секрет того, чего мы не достигли за прошедший год в нашем бизнесе.

И это также показывает, почему мы, практичные деловые люди, имеем так мало симпатии к такому провидческому, непрактичному устройству, как эта Лига Наций. Президент Вильсон был хорош по-своему, но он был слишком академичен. Что нам, практичным людям в Америке, нужно, так это дела, а не слова.

X

ПЕРЕВЕРНУТЬ НОВУЮ СТРАНИЦУ БУХГАЛТЕРСКОЙ КНИГИ

В новогоднее утро примерно девяносто два миллиона человек в этих Соединенных Штатах сделают еще одну попытку вести личные и домашние счета на предстоящий год.

Через месяц после Нового года в гонке останется примерно семьдесят три из этих бухгалтеров (все начали). Из них шестьдесят будут ошеломлены, но все еще полны решимости и готовы свалить разницу между фактическим балансом в своих карманах и теоретическим балансом в книгах под эластичный заголовок «Общие расходы» или «Непредвиденные расходы» и начать снова в феврале. Оставшиеся тринадцать, которые сошлись, будут либо профессорами бухгалтерского учета в бизнес-школах, либо совершенно ненадежными.

Этот высокий уровень смертности среди бухгалтеров-любителей является одной из больших проблем современной эффективности домашнего хозяйства и уступает по масштабам только количеству схем, разработанных для упрощения домашнего учета. Каждый домашний журнал, посреди своих автобиографических отчетов о несчастливых браках, должен обязательно опубликовать график, показывающий, как далеко может зайти семья с доходом в 1500 долларов в год, не попавшись, и при этом отложить что-то на канарейку. Каждая страховая компания подготовила экспертами таблицу цифр, объясняющую, как, свалив всё, кроме Аренды и Непредвиденных расходов, в Роскошь и обходясь без них, вы можете сэкономить достаточно из обломков 1200 долларов в год, чтобы попасть на их специальный Полис сорокалетней отсрочки.

Те публикации, которые не могут найти эксперта, чтобы подсчитать, сколько вы должны тратить в день, будут публиковать письма от молодых домохозяек, показывающие, как они составили бюджет, который в конце концов принес им больше денег, чем они заработали, и заставил бакалейщика и компанию электроснабжения быть им должными.

Проблема всех этих викарных бюджетов в том, что они предполагают со стороны пользователя способность складывать и вычитать. Они принимают как должное, что вы собираетесь сделать всё правильно. Теперь, при всем уважении к нашей системе начального и среднего образования, это абсурдно. Кое-где вы можете найти кого-то, кто может взять страницу цифр и помять их так, чтобы они сошлись внизу, но кто хочет быть таким человеком? Какое удовольствие он получает от жизни, всегда уверенный в том, каким будет результат?

Что касается меня, дайте мне обычный метод сложения по логике; то есть, если полученный результат на двенадцать отличается от результата, который должен был быть получен, тогда, ergo, двенадцать — это сумма, на которую вы просчитались, и её следует, следовательно, прибавить или вычесть, в зависимости от обстоятельств, к или из фактического результата где-то посередине колонки, чтобы в конце концов всё сошлось. И вот вы здесь, с тем же самым результатом, как если бы вы часами работали над страницей и придирались к каждой маленькой точке и цифре. Нет смысла становиться рабом числовых знаков, которые сами по себе не стоят бумаги, на которой они написаны. Именно воображение, которое вкладываешь в учет, делает его увлекательным. Если есть свободный стих, почему бы не быть свободной арифметике?

Именно для честных, которые признают, что не могут работать с одной из бюджетных систем для психически бодрых, была разработана прилагаемая.

Давайте возьмем, например, семью, чей доход составляет 750 000 долларов в год, исключая чаевые. В семье есть отец, мать и фокстерьер. Расходы такой семьи подпадают под заголовок Обязательства и распределяются между шестью счетами: Еда, Жилье, Дополнительные расходы, Дополнительные расходы, Непредвиденные расходы и Дополнительные расходы. Для этой пары я бы посоветовал следующую систему:

Возьмите содержимое еженедельного конверта с зарплатой, 14 423,08 доллара (если кто-то достаточно подл, чтобы пойти и разделить 750 000 на пятьдесят две части, чтобы увидеть, правильно ли я сделал, он обнаружит, что это не совсем доходит до восьми центов, но вы, конечно, не заставите меня доводить это до большего количества знаков. У меня ушло с трех часов вчерашнего дня до ужина, чтобы сделать то, что я сделал). Возьмите содержимое конверта и разложите их на кухонном столе маленькими кучками, столько-то на мясо, столько-то на яйца, столько-то на лейкопластырь и т. д., пока кухонный стол не будет покрыт. Затем сметите всё это в мешок и сведите свои книги.

Сведение книг — это еще один момент в идеальной системе, который часто создает проблемы. Приверженцы формы настаивают на том, чтобы две стороны страницы сходились, даже ценой вашего самоуважения. Именно искусственность этого ранит. Неважно, сколько вы тратите, неважно, сколько вы получаете, внизу страницы они должны складываться в одно и то же, с двойной красной линией под ними, чтобы показать, что опросы закрыты.

Но поскольку это принятый способ делать вещи, мы могли бы так же хорошо уступить этот момент и строить наши планы соответственно. Сначала возьмите сумму, которая у вас осталась в домашней казне в конце месяца. Положите её, или её эквивалент в форме чека, на стол перед собой. Затем, работая в обратном направлении, выясните, сколько вы потратили с первого числа месяца. Эта сумма — суть всей системы. Разделите её на столько равных частей, сколько у вас счетов. Например, Еда, Аренда, Одежда, Страхование и Сбережения, Операционные расходы, Высшая жизнь. Если вы не можете разделить её так, чтобы она сошлась ровно, припишите немного к счету Высшей жизни. И, как говорит студент французского, «Voilà» (вот оно)!

Возможно, вы задавались вопросом, что я имел в виду под «Высшей жизнью». Я тоже. Было бы неплохо заявить об этом здесь, чтобы мы все могли прояснить это в своих умах. Под счетом «Высшая жизнь» вы можете записать всё, что хотите сделать, но чувствуете, что не можете себе позволить. Если вы хотите сходить на неважное театральное представление и не можете совсем примирить это со своей совестью, посчитайте это так: сходив на это шоу, вы будете настолько разочарованы тщетностью таких вещей, что выйдете из театра, сияя решимостью делать мужскую работу в мире, как только вы выспитесь. Конечно, это подпадает под «Продвижение» или «Высшую жизнь».

Бюджетные пособия по страхованию всегда включают в «Продвижение» деньги, потраченные на лекции. Теперь, может быть, я отошел от великих вещей в жизни с тех пор, как переехал в деревню, но почему-то я не могу прямо сейчас вспомнить, как стоял в очереди в кассу на лекцию. Но тогда моя домашняя жизнь очень приятна.

Лекции были бы очень удобным заголовком, тем не менее, чтобы иметь его в своем бюджете. Тогда любые мелкие пункты, которые ускользают от вашего внимания в течение месяца, вы можете сгруппировать под лекциями и отметить десять шагов в своей таблице продвижения.

Чтобы заранее наметить, что именно вы можете потратить на то и на это (а обычно это на «то»), было бы неплохо взять другую семью с представительным доходом. Скажем, что в семье четверо и что доход примерно на 1000 долларов в год меньше, чем нужно. Если бы такая семья села однажды вечером и нарисовала график, показывающий способность отца зарабатывать одной красной линией, а способность семьи тратить — одной черной линией, они бы не только приятно провели вечер, но и получили бы хороший, аккуратный график, нарисованный и подходящий для оформления в рамку.

Есть один маленький технический момент, который бухгалтеру-любителю будет полезно запомнить. Это придает странице отличие и показывает, что вы знакомы с бухгалтерской мудростью. Это вот что: пометьте свою колонку дебета «кредитами», а свою колонку кредита «дебетами». Вы могли бы подумать, что то, что вы получаете в казну, будет кредитоваться, а ваши расходы дебетоваться, но именно здесь вы упускаете всю теорию практического учета. Это было бы слишком просто, чтобы быть эффективным. Вы должны стать трансцендентным и сказать: «Я, как индивидуализированная сущность, — ничто. Всё — это всё; всё — это всё». Есть трансцендентный Счет, перед которым ответственны все остальные счета, и, следовательно, деньги, переведенные на Счет Корицы, не кредитуются на этот счет, а скорее дебетуются на него, ибо Корица тем самым берет на себя ответственность за сумму. По мере того как деньги тратятся на Корицу, её счет кредитуется, ибо она освобождается от этой ответственности. Не начинайте задаваться вопросом, где в конечном итоге оседает ответственность, или вы выбьете что-то из колеи в своем мозгу.

Некоторые люди заявляют, что насмехаются над введением бухгалтерского учета в ведение домашнего хозяйства. Это просто потому, что они никогда не пробовали прелести этого дела.

Преимущество ведения семейных счетов очевидно. Если вы их не ведете, вы смутно осознаете тот факт, что тратите больше, чем зарабатываете. Если вы их ведете, вы это знаете.

XI

КУСОК ЖАРЕНОЙ ГОВЯДИНЫ

Лично я отношу жареную говядину к вкусным продуктам питания наряду с кресс-салатом и ванильным пудингом из кукурузного крахмала. В ней, несомненно, больше необходимого количества калорий; она перегибает палку в своем стремлении занять высокое место среди наших лучших белков, и, согласно яркой таблице в конце кулинарной книги, она равна по пищевой ценности трем сушеным изюминам, сложенным одна на другую, плюс арахисовое масло размером с яйцо.

Но при всем при том я никак не могу почувствовать, что хорошо провожу время, пока ем её. Она стимулирует во мне те же нервные центры, что и лекция с фонариком на тему «Палестина — старая и новая».

Однако я заметил, что есть люди, которые не скучают от неё; на самом деле, я видел, как они намеренно заказывали её в ресторане, когда у них был выбор чего-то другого; поэтому я подумал, что единственное честное, что я могу сделать, — это изучить вопрос и посмотреть, нет ли в этом великом городе каких-то других способов подачи жареной говядины, чтобы разнообразить её монотонность.

Жареная говядина стоит не одинаково во всех местах питания. Что создает разницу? Что получает посетитель в Ritz в своем «жареном ребре говядины au jus», что делает его отличным от «Специального предложения дня — жареная говядина и картофельное пюре» в ресторане Бауэри?

Чтобы ответить на эти вопросы, я отправился в тур по представительным местам питания некоторых из наших самых известных слоев общества, и, каковы бы ни были мои выводы, вы можете быть уверены, что они совершенно неэкспертные.

Сначала я попробовал то, что называется Bay State Lunch, так называемое потому, что по четвергам у них есть специальное рыбное блюдо. Это одна из сотен «самообслуживаемых» закусочных, где вы подходите к мраморной стойке и делаете заказ тихим тоном человеку в парикмахерском халате, а затем повторяете его с интервалом в одну минуту, каждый раз громче и каждый раз другому человеку, пока вас не заставят указать на бадью с салатом из лосося и сказать: «Немного этого», после чего ваш билет пробивается, и вам разрешается взять свою порцию и нянчиться с ней на чрезмерно развитом подлокотнике стула.

Здесь жареная говядина выстрелила через устройство Punch and Judy в стене, кусок мяса размером примерно с мужскую варежку, пропитанный собственным соком и бледно-красноватого оттенка. Цена была двадцать центов, что включало порцию картофельного пюре, выложенную ложкой для мороженого, щедрую порцию нежного горошка, две горячие чайные булочки и соответствующее масло.

Учитывая основной ингредиент, это был вполне удовлетворительный обед, и я чувствовал, что двадцать центов — это небольшая плата за него, особенно учитывая, что он шел в мой отчет о расходах.

Для следующего эксперимента я отправился в ресторан, где деловые люди имеют обыкновение собираться на обед, люди, которые гордятся своей проницательностью и приверженностью принципам эффективности. У заведения французское название, а меню напечатано на карточке размером с бесплатный календарь страховой компании, что всегда является зловещим знаком. Жареная говядина здесь подавалась холодной, с тарелкой салата из эскариоля (когда я был мальчиком, мне приходилось выкапывать эскариоль с передней лужайки совком, чтобы у травы был шанс) за семьдесят пять центов.

Мясо было немного больше, чем в Bay State Lunch, но когда жир был срезан и удален, остаток был размером с детскую варежку. Что касается вкуса, единственная разница, которую я смог обнаружить, заключалась в том, что одно было горячим, а другое холодным.

И, кстати, у официанта были близкие друзья в соседней комнате, которые очаровали его настолько, что мне стоило больших усилий заставить его понять, что если он не будет подходить ко мне время от времени, просто ради приличия, у меня не будет возможности дать ему на чай. Говядина и салат, плюс чаевые, девяносто центов.

В тот вечер я прогуливался вверх по Бауэри, пока не дошел до ресторана Busy Home. На черной доске перед входом было написано: «Жареная говядина, картофельное пюре и кофе, 10 центов». Мой старый голод снова охватил меня. Я сказал себе: «Послушай! Будь мужчиной! Эта штука берет над тобой верх». Но прежде чем я успел опомниться, я уже был внутри и сидел за столом, покрытым клеенкой, говоря хриплым голосом: «Жареную говядину!»

Официант был одет в неформальный костюм, с закатанными рукавами рубашки и мулатским фартуком на талии, но он приветливо улыбнулся, когда принял мой заказ, и вернулся с ним через две минуты. Сам продукт был стандартного размера, нарезан, возможно, немного тоньше и граничил с серым оттенком, но, несомненно, это была жареная говядина. Она тоже имела тягу к собственному соку и скромно пряталась под лавиной картофельного пюре. Чашка кофе также была включена в первоначальные расходы в десять центов, но я почему-то не был кофе-жаждущим в тот вечер и поэтому не попробовал его. Но я помог себе тарелкой, наполненной свежим хлебом, которую оставили передо мной. В общем и целом, это был то, что я назвал бы представительным обедом из жареной говядины. И я получил больше, чем на десять центов калорий, я знаю.

Но до сих пор я держался ниже пояса Четырнадцатой улицы в своих исследованиях. Жареная говядина — это космополитическая привычка, и она не знает произвольных границ; поэтому я отправился в центр города. В один из крупнейших наших отелей, тот, который не так близко к Центральному вокзалу, чтобы быть в депо, и все же не так далеко от него, чтобы быть представленным другим членом Ассамблеи. Здесь, я чувствовал, будет тест. Может ли жареная говядина вернуться? В окружении сверкающих люстр и богатых гобеленов, белоснежного столового белья и серебряной посуды, здесь был шанс для обычной жареной говядины стать настоящим деликатесом, с некоторым характером, некоторым отличительным штрихом, который должен поднять её выше всего того, что жареная говядина означала раньше. Я вошел в столовую, полный надежд.

Облачившись в мужской прогулочный костюм из добротного твида, я счел, что одет вполне пристойно. Не то чтобы вызывающе пристойно, заметьте, но, поскольку большинство других посетителей были в вечерних костюмах, я подумал, что выгляжу довольно distingué.

Но, по-видимому, гостиничную прислугу не учили заглядывать за грубую внешность и находить под ней благородные качества. Они-то как раз заглянули за мою грубую внешность, но на благородных качествах не остановились. Они посмотрели прямо сквозь меня на человека позади и дали ему знак, что для него есть свободное место.

Однако, не желая оставаться в долгу, я занял свое место под солнцем, ловко подставив подножку сопернику, когда он проходил мимо, так что он свалился в фонтан, а я сел на стул, который метрдотель придвинул для него. И как только я уселся, им ничего не оставалось, как позволить мне остаться.

Через несколько минут после того, как я там обосновался, подошел официант и постелил свежую скатерть. Пять минут спустя другой человек положил нож и ложку к моей тарелке. Позже вечером мимо прошел мальчик с корзинкой булочек и с помощью щипцов выложил одну на мой стол. Лично я был даже рад, что все так складывается, ведь это сделает мою историю только лучше, но ведь я мог и действительно торопиться к обеду.

Прошло не так уж много времени, как один из младших помощников официанта соизволил подойти и узнать, не нужно ли мне чего-нибудь еще, кроме одной булочки, ножа и ложки. Я просмотрел меню с видом человека, пребывающего в довольно придирчивом настроении, а затем, с видом гурмана, который испил до дна все приправы Аравии и чей пресыщенный вкус больше ничем не удивить, заказал «ростбиф».

В счете он значился как «90 (.80)», что не показалось мне слишком дорого, учитывая накладные расходы, которые, должно быть, уходят на содержание групп официантов и помощников, слоняющихся без дела в дальнем углу зала.

Официант не проявил особого энтузиазма по поводу моего заказа, и что-то удержало меня от вопроса, не полагается ли к мясу «гарнир» из картофельного пюре. Он, казалось, ожидал чего-то большего, даже после того, как я заказал картофель, поэтому я предложил артишок. Это взбодрило его больше, чем все, что я сделал за вечер, и он стал по-настоящему фамильярен и сказал: «Может, немного салата, сэр?» Я снова изобразил человека, который имеет больше опыта с салатами, чем любые трое других вместе взятых, и который нашел их жалким обманом.

«Нет, пока это все», — сказал я и устало отвернулся. Мне хотелось сказать ему, что у меня дома есть смокинг, который выглядит куда лучше его, но нет смысла устраивать сцену, когда ее можно избежать.

В течение следующих двадцати минут оркестр сыграл один раз, а я съел свою булочку. Затем принесли ростбиф.

На серебряном подносе, под серебряной крышкой, его поставили передо мной в наилучших декорациях. Но то, что предстало моему взору, когда крышку подняли, могло бы с таким же успехом оказаться тем же самым дежурным куском ростбифа, который соседствовал с комочком картофельного пюре в закусочной Bay State. В нем было чуть больше жира, он был на оттенок розовее, и, возможно, микрометр мог бы обнаружить чуть больший объем, но, что касается меня или калорий, это было одно и то же. Я не скажу, что это было то же самое, что «Фирменный ростбиф» в ресторане Bowery, потому что обслуживание в ресторане Bowery было бесконечно лучше.

В качестве подходящего гарнира к такому блюду на углу подноса был приколот букетик кресс-салата. Во всяком случае, можно было сказать, что он не опьяняет, а значит, никогда не принесет в этот мир настоящего горя.

Я поклевал свой ростбиф, но дух мой был сломлен. Я провел неделю в самоограничении, заказывая ростбиф, когда жаждал нормальной еды, обедая в ресторанах, пока моя семья ждала меня дома, и вот результат моих изысканий: ростбиф — это ростбиф, и ничто не может этого изменить. От десятицентовой порции в ресторане Busy Home до того куска, который я ел сейчас, это была одна и та же суровая реальность, и единственным оправданием разницы в цене был серебряный поднос или официант в смокинге.

«Но, — сказал я себе, — восемьдесят центов — это не так уж много. К тому же я слышал, как оркестр играет одну мелодию каждые полчаса, и удостоился доброго слова от одного из chargé d'affaires официантского штата».

Это меня вполне примирило, пока не принесли счет. Там, в дополнение к первоначальным восьмидесяти центам, были накладные расходы, такие как «Сервировка, 25 центов», «Картофель, 30 центов». И к этому нужно добавить скромные чаевые в двадцать центов официанту и десять центов гардеробщику, который выдал мне чужую шляпу. Итого расходы на один кусок ростбифа — 1,70 доллара.

Эти исследования, возможно, не станут большим вкладом в современную науку или экономику. Сомневаюсь, что они когда-нибудь попадут в какой-нибудь учебник, даже если это будет учебник по данному предмету. Но я должен приписать себе одну заслугу: ни разу за весь отчет я не упомянул район Тендерлойн.

XII

ОБЩЕСТВЕННЫЙ МАСКАРАД КАК ЗАМЕНА ВОЙНЕ

Когда война и выпивка исключены из списка «Что происходит на этой неделе», как человечество будет проводить долгие летние вечера? Некоторые выступают за еще одну войну. Другие рекомендуют кусочек дрожжей в стакане виноградного сока. Говорят, эффект столь же разрушителен.

Но есть новая школа во главе с Перси Маккеем, которая выдвигает план по заполнению свободного времени мира, имеющий, по крайней мере, привкус новизны. Он предлагает общественный маскарад в качестве замены войне. Всякий раз, когда район или округ чувствует приближение старой тяги к кровопролитию и газовым атакам, созывается городское собрание и составляются планы представления маскарада под названием «Демократия» или «От куколки до бабочки». Таким простым способом все без исключения будут находиться на свежем воздухе и лучше узнают друг друга, тем самым удовлетворяя свои воинственные порывы прямо там, на деревенской площади, среди своих, не втягивая в это дело иностранное государство. Лозунг таков: «Сначала сразись со своими соседями. Зачем ехать за границу ради войны?»

Идея общественного маскарада сама по себе неплоха. Безусловно, нет никакого вреда в том, чтобы нарядиться, изображая Систему трех взводов или Дух машин, и декламировать белый стих о том, что:

«Я — Система трех взводов. Пожарных я представляю, И лязг и звон пожарной команды».

Никто не мог бы придраться к этому, при условии, что те, кто принимает в этом участие, делают это по своей собственной воле и понимают, что они делают.

Проблема с общественным маскарадом не столько в маскараде, сколько в обществе. Ибо, хотя маскарад может быть пятизвездочным спортивным событием, только что вышедшим из-под пера Перси Маккея, общество — это все то же старое общество, которое годами собиралось на межвоскресные школьные соревнования по легкой атлетике и любительские театральные постановки клуба «Парик и рампа», и результат всегда был один и тот же.

Допустим, например, что община Уимблхерста начинает чувствовать нехватку хорошей, воодушевляющей войны, чтобы занять Женскую гильдию и мужчин старше тридцати пяти лет. Что может быть естественнее, чем позвать мистера Маккея и сказать: «Что у вас есть в плане приятного маскарада для пригородного района, где много социально приемлемых людей и других, которые могли бы очень хорошо смотреться в массовке?»

Выбирается что-то под названием «Марш цивилизации», потому что для этого нужны форма бойскаутов и костюм Богини Свободы, которые есть в наличии, вместе с кучей регалий Красного Креста, оставшихся после военных сборов. Сюжет повествует о приключениях юной девушки Цивилизации, которая покидает свой дом в эпоху неолита в сопровождении лишь своей верной старой няни Языка и маленьких детей Языка — Гласных и Согласных. Ее всю дорогу от эпохи неолита до наших дней преследует злой дух Несварение, но благодаря услугам Духов капиллярного притяжения и Неразрушимости материи она преодолевает все препятствия и наконец достигает своей цели — Лиги Наций.

Но по ходу ее странствий возникают всевозможные побочные сюжеты, которые привносят в дело элемент саспенса. Например, оказывается, что этот персонаж Несварение узнал что-то об отце Цивилизации, что дает ему преимущество над девушкой, и он вместе с двумя бандитами, Жарой и Влажностью, расставляет всевозможные ловушки, в которые бедняжка должна попасть. Но она советуется с доброй старой леди Самоопределением народов, и ей значительно помогает комический персонаж Ожирение, который всегда появляется в самый нужный момент. Так что в конце концов происходит большой ансамбль с участием бойскаутов, представителей тех союзников, которые в этом месяце на хорошем счету, семи мальчиков и девочек, олицетворяющих двенадцать месяцев года, работников Красного Креста, Приветственного комитета мэра, подборки главных пророков, детей, олицетворяющих десять различных способов приготовления яиц, и всепроникающего Духа почтового ведомства, сидящего на возвышении сзади и наблюдающего за собранием добрыми глазами с охапкой кирпичей.

Таков, вкратце, «Марш цивилизации», выбранный для представления Общественным советом Уимблхерста. Его должны провести на опушке леса, граничащего с полем для гольфа, и на бумаге все выглядит довольно неплохо.

Однако значительное недовольство возникает из-за выбора детей на роли Гласных и Согласных. Конечно, невозможно представить все гласные и согласные, так как они загромоздили бы сцену и могли бы оказаться неуклюжими в аллегро-пассажах. Поэтому достигается компромисс путем олицетворения только самых изящных из них, таких как S и строчная f, а это означает, что при выборе актеров нужно проявлять определенную разборчивость. Это также означает, что очень многие маленькие девочки будут разочарованы, а чувства их матерей — оскорблены.

Маленькая Элис Уитстенли выбрана на роль Движения ремесленных гильдий в промышленности, показывающую рост сотрудничества и единства среди рабочего класса. Ее выбрали потому, что у нее светлые волосы, которые можно уложить в косы на спине, что, очевидно, необходимо для правильного представления промышленной командной работы как движущей силы мирового прогресса. Однако так уж вышло, что дочь человека, которого выбрали на роль Влажности, положила глаз на эту роль с тех пор, как был распространен печатный текст, и ей ее практически пообещал глава домового комитета загородного клуба, благодаря любезности которого территория должна была быть использована для выступления. Между миссис Уитстенли и матерью обманутой девушки происходит жаркий спор о достоинствах двух претенденток, который заканчивается тем, что последняя отзывает свое предложение предоставить турецкие ковры для сцены «Восточный декаданс».

После этого более грубые элементы общины, привлеченные для участия в сценах, показывающих строительство пирамид и первую битву при Булл-Ране, появляются на одной из ранних репетиций в состоянии большевистского восстания, протестуя против несправедливого правила, которое заставляет их посещать все репетиции и ждать на склоне холма, пока их сцены не начнутся, оставляя их без дела иногда от двух до трех часов, в зависимости от того, насколько быстро главные герои закончат пролог и вступительные сцены, показывающие Сотворение мира. Пролетариат предъявляет ультиматум, заявляя, что ответственный комитет может либо сократить время их ожидания, либо снять ограничения на игру в кости на склоне холма во время их бездействия.

Проходит собрание режиссера и его помощников, которые выбирают делегацию для переговоров с бастующими легионерами, в результате чего компромисс не достигается, совет в полном составе выходит из маскарада, угрожая поджечь траву в первую ночь представления.

Во время репетиций мужа женщины, изображающей Озимую пшеницу, находят гуляющим вдоль ручья с ее сестрой-злаком Яровой пшеницей, что, конечно, делает дальнейшее вежливое сотрудничество между этими двумя основными продуктами невозможным, и Танец продуктов питания приходится отменить в последний момент. Это усиливает общее напряжение.

За три ночи до первого представления режиссер созывает всех на собрание в трофейном зале клуба и говорит, что, что касается его, шоу отменяется. Он тратил свое время, приходя сюда ночь за ночью, в попытке поставить маскарад, который сделал бы честь общине и стал бы значительным событием в мире искусства, и что он обнаружил? Равнодушие, безответственность, отсутствие сотрудничества, непосещение репетиций и дух laissez-faire, перед лицом которого невозможно создать успешный маскарад. Забота о собственной репутации, а также о репутации городка заставляет его бросить все это здесь и сейчас.

Затем встает председатель комитета, немного плачет и говорит, что уверен: если все согласятся сплотиться в эти последние три дня, добросовестно посещать репетиции и постараются выспаться, мистер Парсли, тренер, согласится помочь им с представлением, и он просит всех, кто готов сотрудничать, сказать «Да». Все говорят «Да», и мистер Парсли переубежден.

Что касается самого маскарада, то он, конечно, проводится; и поскольку в нем принимает участие большинство трудоспособных жителей общины, аудитория состоит в основном из пожилых и немощных, которые простужаются, сидя на открытом воздухе, и сильно скучают, за исключением тех сцен, в которых участвуют их родственники. Однако маскарад провозглашается большим успехом, несмотря на то, что община была разобщена, а общественная жизнь стала невозможной, пока не вырастет следующее поколение и не согласится забыть старые обиды.

Но как замена войне ему нет равных.

XIII

ВЫЗОВИТЕ МИСТЕРА КЕНУОРТИ!

Очень многие люди задавались вопросом в печати, куда деваются маленькие черные пуговицы от рубашек после того, как их отрывают. Другие пропускают это как несущественное, но их беспокоит окончательная судьба всех выброшенных карандашных огрызков. Такие тщетные размышления вполне подходят для тех, кому это нравится. Что касается меня, дайте мне большой, пульсирующий вопрос вроде этого: «Кто эти люди, которых вызывают по громкой связи в отелях? Они настоящие люди или это приманки? И если они настоящие, зачем их вызывают?»

Вот это уже что-то важное, над чем стоит подумать. И самое лучшее в том, что это можно выяснить простым процессом следования за посыльным, чтобы увидеть, найдет ли он когда-нибудь кого-нибудь.

Чтобы не экономить на расходах, я выбрал отель с плохим обслуживанием, что означает, что это был дорогой отель. Он был настолько дорогим, что все, что можно было услышать, — это голос посыльного, когда он проходил мимо; его шаги не производили шума на сверхтолстом бухарском ковре. Это было просто смешение плывущих голосов, вызывающих: «Мистер Бла-бла, мистер Швер-а-а, мистер Тва-а-а».

Из этого богатства экспериментального материала я выбрал мальчика с унылым голосом, как у Уоллеса Эддингера, который, казалось, говорил: «Я выкрикиваю эти имена — потому что это моя работа — если бы я не выкрикивал их — я бы выкрикивал суммы в кассе в столовой самообслуживания — но если бы кто-нибудь когда-нибудь откликнулся на одно из этих имен — мне бы стало не по себе».

Соблюдая для приличия дистанцию около пятнадцати футов, я последовал за ним через вестибюль. У него в руке была пачка квитанций, и с них он читал имена тех, кого вызывали.

«Вызывают мистера Кенуорти — мистера Шрайнера — мистера Бодкина — мистера Блевича — мистера Кенуорти — мистера Бодкина — мистера Кенуорти — мистера Шрайнера — вызывают мистера Кенуорти — мистера Блевича — мистера Кенуорти».

У мистера Кенуорти, казалось, было на 20 процентов больше шансов быть найденным, чем у любого из других претендентов. Вероятно, мальчик был романтического склада и ему нравилось это имя. Иногда это было единственное имя, которое он выкрикивал милю за милей. Мне пришло в голову, что, возможно, мистер Кенуорти был единственным, кого искали, а остальные имена были просто добавлены, чтобы усложнить задачу или придать делу солидности.

Но когда мы вошли в бар, юноша сменил тактику. Имя Кенуорти, очевидно, начало приедаться. Он был сыт по горло романтикой и хотел чего-то существенного, простого, возможно, но существенного.

Поэтому он бросил Кенуорти и выкрикнул: «Мистер Блевич. Вызывают мистера Блевича — мистера Шрайнера — мистера Бодкина — мистера Блевича —»

Но даже эта тонкая смена тактики не принесла ему клиента. Мы прошли через главный вестибюль, вдоль узкого прохода, заставленного диванами, где молодые люди ждали молодых женщин, которые опаздывали на сорок минут, через гриль-бар, и теперь пересекли бар, и никто даже не повел бровью. Неудивительно, что голос мальчика звучал уныло.

Когда мы проходили через один из второстепенных обеденных залов, зал, где сидит много грузных мужчин в деловых костюмах с сигаретами, которые склоняются над тарелками, чтобы более доверительно побеседовать со своими белокурыми спутницами, в этом зале жалобный призыв вызвал реакцию. Один из мужчин в деловых костюмах, сидевший за столом с другим мужчиной и двумя женщинами, поднял голову, когда услышал звук выкрикиваемых имен.

«Мальчик!» — сказал он и помахал рукой, как регулировщик, подающий сигнал: «Иди сюда!»

Посыльный с готовностью бросился вперед. Возможно, это был мистер Кенуорти! Или, что еще лучше, мистер Блевич.

«Здесь есть что-нибудь для Студза?» — спросил мужчина в деловом костюме, когда убедился, что его слушает достаточно людей.

«Нет, сэр», — вздохнул мальчик. «Мистер Блевич, мистер Кенуорти, мистер Шрайнер, мистер Бодкин?» — с надеждой предложил он.

«Не-а», — ответил мужчина и повернулся к своим спутникам с таким видом, будто хотел сказать: «Ужасное обслуживание здесь — только подумайте, никакого вызова для меня!»

Мы пошли дальше. Мальчик был явно настроен скептически. Он читал свои реплики без чувств. Руководство втянуло его в это; все, что он мог сделать, — это принять это с как можно большим достоинством.

Он проскользнул мимо гардеробщицы у выхода (что само по себе немалое достижение) и по коридору, исчезнув за качающейся дверью в конце. Я был не в настроении упустить финал после того, как прошел так далеко, и бросился за ним.

Дверь вела в небольшую нишу, а другая пульсирующая дверь в противоположном конце показала мне, куда он ушел. Стиснув зубы без всякой особой причины, я пробился сквозь нее.

Сначала, как бедный торговец оливками из «Тысячи и одной ночи», я был ослеплен блеском огней и сверканием стекла и серебра. О да, и еще снежной белизной столового белья. «По белизне столового белья» — неплохая фраза, чтобы выдать ее чуть позже в рассказе. Попробую.

Во всяком случае, мне потребовалась всего минута, чтобы понять, что я вошел через служебный вход в главный обеденный зал заведения, где, если вы не в вечернем костюме, вам остается только жевать хлеб с маслом, пока вы не умрете с голоду и вас не вынесут, волоча пятки, как неотесанного мужлана, коим вы и являетесь. Это была, если позволите, целая плеяда красоты, где все были разодеты как на картинках. А я вошел прямо спереди, у оркестра.

Теперь, заметьте, я не стыжусь своего серого костюма. Он мне нравится, и жена говорит, что у меня давно не было ничего столь подходящего. Но в нем я выглядел не очень солидно на фоне остальных парней в обеденном зале. Как серый костюм он безупречен. Как одежда, в которой нужно появиться в одиночку через люк перед обеденным залом хорошо одетых жителей Среднего Запада, это был провал от начала до конца. Добавьте к этому то, что мне пришлось сдернуть коричневую мягкую шляпу с головы, когда я понял, где нахожусь, из-за чего я уронил три вечерние газеты, которые держал под мышкой, и вы поймете, почему мое появление на сцене стало сигналом для внушительного поднятия нескольких дюжин бровей и почему метрдотель подошел ко мне точно так же, как один человек подходит к другому, когда собирается его вышвырнуть.

(Пустое место для вставки фразы «белизна столового белья», если желательно. Выбор остается за читателем.)

Я понял, что все, что я могу сказать, будет использовано против меня, и оставил его читать газеты, которые я уронил. Человек только унижает себя, препираясь с прислугой.

Постепенно я пробрался обратно через качающиеся двери в главный коридор и помчался к обычному входу в большой обеденный салон, чтобы подождать там, пока моя добыча не появится. А что, если он найдет всех своих адресатов в этом обеденном зале! Тогда я не смогу присутствовать при развязке и мне придется фальсифицировать свою историю, чтобы хоть как-то закончить ее. А это никуда не годится.

Время от времени я улавливал след, когда из гудящих глубин обеденного зала до меня доносилось слабое «Вызывают мистера Кенуорти», поднимающееся над щелканьем устричных раковин и мягким похрустыванием «картофеля жюльен» друг о друга. Так что я знал, что он меня не подвел и что если я буду верить и ждать достаточно долго, он вернется.

И, конечно же, он вернулся, и ни одно имя не пропало из его списка. Мне хотелось ликовать, когда я увидел, как его голова мелькает в толпе официантов и помощников, которые были заняты тем, что ставили чистые тарелки на столы, а затем убирали их через восемь секунд, чтобы освободить место для новых чистых тарелок. Из всех удручающих существований я не могу представить ничего хуже, чем существование вечно чистой тарелки. Не может быть никакого чувства выполненного долга, никакого сияния от исполненного долга в том, чтобы просто быть поставленным перед человеком, а затем убранным снова. Это должно быть почти так же плохо, как вызывать человека, который, как вы уверены, не находится в отеле.

Тщетность этого дела уже подействовала на нервы посыльного, и в дикой попытке выжать хоть немного удовольствия из этой задачи он принялся соединять имена, прививая слог одного к слогу другого, например: «Вызывают мистера Кенбодкина — мистера Шринуорти — мистера Блевитчера».

Это развлекало нас обоих некоторое время, но комбинации в таком деле ограничены, и к тому времени, как мы дошли до гриль-бара, он произносил имена правильно и с чуть большей уверенностью.

Именно в гриль-баре произошло счастливое событие. Мистер Шрайнер, тот, от кого мы ожидали меньше всего, внезапно появился за столом в одиночестве. Он был тихим человеком и совсем не был взволнован своей неожиданной честью. Он подал знак мальчику одной рукой, продолжая есть суп другой, и узнал, без эмоций, что его ищут по телефону. Он даже не сделал попытки оставить еду, чтобы ответить на звонок, и когда его видели в последний раз, он добавлял перец одной рукой и ел суп другой. Я подозреваю, что он был «подсадной уткой» или обычным сыщиком, помещенным туда специально, чтобы обмануть меня.

К этому времени мы побывали в каждом уголке отеля, кроме комнаты для писем, и, конечно, никто никогда не стал бы искать там постояльцев отеля. Видя, что мальчик вот-вот упадет, я подошел и заговорил с ним. Он продолжал шататься, думая, возможно, что я мистер Кенуорти, его давно потерянный идеал. Но я заговорил с ним по-доброму и предложил ему кусочек шоколадного батончика с миндалем, и вскоре, в истинно репортерской манере, выведал у него секрет, прежде чем он понял, что мне на самом деле нужно.

То, что я хотел выяснить, было, конечно, средним количеством ответов на один вызов. Поэтому я подошел к этому таким образом: предложив ему еще кусочек шоколадного батончика с миндалем, я хитро сказал: «Каково среднее количество ответов на один вызов?»

Думаю, сначала он что-то заподозрил, но этот вопрос полностью обезоружил его, и, прислонившись к пожилой леди-посетительнице, он рассказал мне все.

«Ну, — сказал он, — это так: иногда я нахожу человека, а иногда могу обойти все кругом без толку. Сегодня вечером, например, у меня четыре имени, и одно сработало. Это примерно средний показатель — может быть, один из шести».

Я спросил его, почему он дал мистеру Кенуорти такую фору в начале.

Слабая улыбка мелькнула на его лице, а затем исчезла.

«Я выкрикиваю имена, которые, как мне кажется, могут быть в той части отеля, где я нахожусь. Мистер Кенуорти должен быть в нарядном обеденном зале или в вестибюле, где ждут дам. Вы никогда не найдете его в баре или турецкой бане. С другой стороны, вы никогда не найдете человека по фамилии Блевич нигде, кроме бара. Конечно, я рискую и выкрикиваю каждое имя время от времени, где бы я ни был, но в целом я полагаюсь на собственное усмотрение».

Я дал ему еще кусочек шоколада и адрес хорошего сапожника и оставил его. То, что я услышал, отрезвило меня, и огни и музыка внезапно показались кричащими. Это не слабое чувство — осознавать, что ты был лицом к лицу с простым мальчиком, чьи шансы на успех в работе — один к шести.

И я обнаружил, что он не приукрасил действительность. В тот вечер я следовал за другими посыльными — некоторые вызывали «мистера Штруделя», некоторые «мистера Кармикла», а один был достаточно широко мыслящим, чтобы вызвать «миссис Бемис». Но все они возвращались с тем же усталым взглядом в глазах и надрывом в голосе.

И каждый из них был остановлен мужчиной в деловом костюме в обеденном зале внизу, и каждый раз он считал личным оскорблением, что не было вызова для «Студза».

Когда-нибудь я заставлю его вызвать, и когда он выйдет, я развяжу ему галстук.

XIV

ФУТБОЛ; С ЛЮБЕЗНОСТИ МИСТЕРА МОРСА

Воскресные утра в эти прекрасные осенние дни заняты чтением о «40 000 футбольных энтузиастов» или «празднично украшенной толпе из 60 000 человек, наблюдавших за игрой в субботу». И так оно, вероятно, и было, если только не было достаточно мужчин в больших меховых пальто, которые вскакивали при каждом розыгрыше и кричали: «Теперь мы пошли!», тем самым загораживая обзор значительному проценту зрителей.

Но зачем останавливаться на упоминании жалких 50 000, которые сидели в «Боуле» или на стадионе? Зачем забывать о дважды 50 000 по всей стране, в Чикаго, Сент-Луисе, Сан-Франциско, Атланте, которые наблюдали за той же игрой по тикеру, или сидели в задымленной комнате, слушая телеграфные объявления, розыгрыш за розыгрышем, или даже стояли на тротуаре перед редакцией газеты и наблюдали, как беспристрастный сотрудник двигает маленький желтый мячик по доске, обычно указывая направление, в котором настоящий футбольный мяч не двигался. Поскольку так важно назвать точное количество людей, видевших игру, почему бы не сделать все как надо и не сказать: «Результаты, которые сейчас поступают со Среднего Запада, причем некоторые сельские районы еще не дали ответа, показывают, что по крайней мере 145 566 человек наблюдали за вчерашним футбольным матчем Йель — Принстон. Секретарь Динвуди из Йельского клуба Сан-Франциско телеграфировал поздно вечером, что окончательный подсчет в этом городе, вероятно, увеличит общую сумму до круглых 150 395 человек. Это самая большая толпа, которая когда-либо собиралась в одной стране, чтобы посмотреть футбольный матч».

И наблюдение за игрой таким косвенным образом не так уж плохо, как хотелось бы думать парню, у которого есть билеты и деньги на проезд на настоящую игру. Вы находитесь в теплой комнате, где можно вытянуть ноги и регулировать свои замечания в соответствии с интенсивностью своих эмоций, а не с полом соседей. А что касается острых ощущений! «Драматический саспенс», вероятно, впервые был использован как термин в связи с этим видом спорта в помещении.

Сцена обычно представляет собой какой-нибудь студенческий клуб в городе — большая комната, полная дыма и выпускников. В одном конце находится табло и миниатюрное поле, по которому передвигается цветной счетчик, когда телеграф за доской отстукивает розыгрыши, горячие с настоящего поля. Есть также диктор, который, чтобы прояснить сообщение, изображенное на доске, читает неправильную телеграмму громким, ясным голосом.

Как раз в тот момент, когда толпа на футбольной арене съеживается в своих меховых пальто, чтобы лучше не видеть, как домашняя команда роняет мяч при начальном ударе, толпы в двух и десяти сотнях миль от них устраиваются поудобнее в своих креслах и раскуривают старые трубки, в то время как диктор с немецко-серебряным языком выходит на переднюю часть платформы и произносит следующее:

«Йель выиграл жребий и решил защищать южные ворота, Принстон — западные».

Эта ошибка вызывает много смеха, и остроумный выпускник, который только что пообедал, хочет знать, как один человек у остальных в зале, не в «кошки-мышки» ли они играют.

Инструмент за доской издает «Тик-ити-тик-тик-тикити».

Наступает тишина, нарушаемая только остроумным выпускником, который, воодушевленный своим первым успехом, снова хочет знать, не в «кошки-мышки» ли они играют. Это не имеет успеха.

«Глиблик ловит начальный удар и возвращает мяч на свою 3-ярдовую линию, где его сбивают на месте», — звучит объявление.

По этому поводу слышится ропот недоверия. Маленький мячик на доске стреляет в центр поля.

«Эй, как насчет этого?» — кричат несколько групп.

Диктор снова выходит вперед.

«Это было неверное объявление, — признается он. — Твиди поймал начальный удар и вернул мяч на двадцать пять ярдов к центру поля, где его сбили с потерей ярдов. В следующем розыгрыше был пас вперед, Клунг на Брейкуотера, который —»

Здесь сообщение обрывается. Интенсивное возбуждение.

«Тикити-тикити-тик-тикити».

Человек, поставивший 5 долларов на игру, закрывает глаза и говорит соседу: «Готов поспорить, его перехватили».

Ожидание в две тройные паузы, пока диктор заводит часы. Затем он выходит вперед. Наступает шумная тишина.

«По оценкам, 50 000 человек сегодня заполнили стадион Палмера, чтобы посмотреть на ежегодное футбольное состязание Йеля и Принстона, — читает он. — Йель вышел на поле без пяти два и был встречен залпами аплодисментов и приветствий со стороны сектора Йеля. Минуту спустя появилась команда Принстона, и это стало сигналом для принстонских когорт встать как один человек и дать волю своей знаменитой «Песне гробовщика»».

«Как насчет того паса вперед?» — это от аудитории как от одного человека.

Мяч дрожит и начинает двигаться вниз по полю. Раздается мощный крик. Затем что-то происходит, и мяч останавливается, смотрит, слушает и поворачивает в другую сторону. Громкие стоны. Деревянная задвижка в механизме табло с грохотом встает на место, вверх ногами. Ловкие зрители понимают, что это означает «Пас не удался».

Затем все оседают и говорят: «Им не следовало этого пробовать». Если бы квотербек мог услышать в этот момент поддержку выпускников, он бы тут же побежал в раздевалку.

Снова ясный голос с платформы:

«Твиди бьет —» (шумный продавец облигаций в задней части комнаты встает на стул и кричит «Ура!», и три или четыре дюжины соседей говорят ему «Заткнись») «на Гамбла на его 15-ярдовой линии. Гамбл роняет мяч».

Шумный продавец облигаций пытается завести приветственный крик, но ему мешают.

Наступает ужасное напряжение. Кто подобрал? Чей это мяч? На какой линии? Влажные ладони прижаты к штанинам. Как насчет этого?

«Тик-тикити-тик-тикити-тикити-тикити».

Слышно, как скрипят ботинки диктора, когда он выходит вперед.

«Мистера А.Т. Блевича вызывают к телефону», — произносит он.

Мистер А.Т. Блевич становится самым непопулярным человеком в этой части страны. Все оборачиваются, чтобы посмотреть, как может выглядеть человек такого сорта. Он так смущен, что сползает на сиденье и отказывается отвечать на вызов.

«Клунг обходит правый край, прибавляя два ярда», — следующее сообщение с фронта.

Продавец облигаций кричит «Ура!»

«Как насчет того фамбла?» — кричат все остальные.

Диктор уходит за кулисы, чтобы обсудить это с человеком, который управляет кукольным театром, и выходит, улыбаясь.

«В розыгрыше, предшествующем только что объявленному, — говорит он, — Гамбл уронил мяч, и его подобрал Брейкуотер, который пробежал десять ярдов для тачдауна —»

Столпотворение! Продавец облигаций сам заводит приветственный крик. Остроумный человек говорит: «Ничего особенного».

Снова наступает относительная тишина, и все раскуривают старые трубки, которые погасли.

Диктор выходит вперед с поднятой рукой, как будто регулируя движение.

«В только что сделанном объявлении была ошибка, — говорит он любезно. — Вместо «тачдаун» читайте «тачбэк». Мяч теперь в игре на 20-ярдовой линии, и Клинвелл только что прошел через центр на три ярда».

К этому времени никто в аудитории не имеет четкого представления о том, где находится мяч или у кого он. На доске он завис между центром поля и второй базой.

«В следующем розыгрыше Легли бьет —»

«Блокируй этот удар! Блокируй этот удар!» — предупреждает продавец облигаций, как будто это диктор противостоял Легли.

«Сядь, ты, бедолага!» — общее мнение.

«Легли бьет на Клунга на его 25-ярдовой линии, где заканчивается первый период».

И так продолжается всю игру; диктор выкрикивает прибавления, а фиктивный футбольный мяч регистрирует соответствующие потери; мистеров А.Т. Блевича и Л.Х. Янка вызывают к телефону в разгар пасов вперед; шумный человек в задней части комнаты кричит «Ура» по малейшему поводу и замолкает при каждой вспышке; и все гадают, что имел в виду квотербек, заказывая такие розыгрыши.

В небольших городах, где собирается лишь несколько человек, чтобы услышать результаты, дела не ведутся в таком масштабе. Фиктивное поле и фиктивный диктор упраздняются, и десяток или дюжина болельщиков кучкуются вокруг новостного тикера, большинство из них с намерением посмотреть всего несколько минут, а затем пойти домой или вернуться в офис. И они всегда ждут еще одного розыгрыша, переминаясь с ноги на ногу, пока игра не закончится.

У тикера только трое или четверо счастливчиков могут видеть ленту. Остальным приходится вставать на цыпочки и заглядывать через плечи человека впереди. Им все равно. Кто-нибудь всегда будет читать результаты вслух, так же как женщина будет читать вслух титры в кино. Тот, кто читает, обычно вставляет свои собственные небольшие прогнозы, когда новости приходят медленно, в результате чего те, кто сзади, получают впечатление, что у команды по крайней мере «разнообразная атака», временами совершающая филд-гол и пас вперед в одном розыгрыше.

Критический период в игре, когда он просачивается через тикер, выглядит примерно так:

ЙЕЛЬ.ПРИНСТОН.ИГРА....ЧЕКФМКЛ.......КЛУНГ.ОБХОДИТ.ЛЕВЫЙ.КРАЙ.С.ПРИБАВЛЕНИЕМ.ЯРДОВ.....ПАС.ВПЕРЕД.ТВИДИ.НА.КЛУНГА.ПРИНОСИТ..... (Тикер перестает тикать).

Ропот: «Давай, ну, в чем дело?»

Кто-то предполагает, что пас был незаконным и что вся команда была арестована.

Тикер прочищает горло. Бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р

Тикер выбивает линию точек и начинает:

«БОУИ.ПЕРВЫЙ.ЗАЕЗД..КОРЬ. ПЕРВЫЙ..13.60..И..6.00.УОРТЛБЕРРИ.ВТОРОЕ.МЕСТО.3.80..ЭММА ГОЛДМАН, ТРЕТЬЕ..ВРЕМЯ.1.09.4.5.НЕ.СТАРТ.ПРОКРАСТИНАЦИЯ. ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА»

В приватном кругу произносится несколько избранных замечаний, именно в том духе, который вы бы заподозрили.

Новичок проталкивается внутрь и говорит: «Что слышно? Есть счет?» и кто-то отвечает: «Да. Счет сейчас 206:0 в пользу Нотр-Дама». Эта мрачная шутка выражает отношение группы к новичкам. Теперь каждый сам за себя.

Бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

«Вот она, идет!» — шепчет человек, который висит над стеклянным терминалом новостей, читая вслух: «Йель-Принстон-Игра-Вторая четверть (Спокойной ночи, что случилось с тем пасом вперед в первой четверти?) Мяч Йеля в центре поля-Хорнунг берет мяч вокруг левого края, делая первый даун-Тинфойл отходит назад для попытки филд-гола. (О, боже! Давай же, ну!)»

«С какой стати они пробуют филд-гол на первом дауне?» — спрашивает сварливый выпускник-стратег. — «Теперь, что ему следует делать, так это продолжать пробиваться там, у тэкла, где он шел —»

Бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

«Спорим, он промахнулся!» — предлагает кто-то смутно азартный.

..ИНС.ИГЛЫ..1¼..ЦИНК..КОН..4½..ВАШН.. БЮРО ПЕРЕПИСИ ОЦЕНИВАЕТ ПОТРЕБЛЕНИЕ ХЛОПКОВЫХ ОТХОДОВ В ПРОИЗВОДСТВЕ АВТОМОБИЛЬНЫХ КАПОТОВ В 66.991.059 ФУНТОВ..ВКЛЮЧАЯ ЛИНТ И ВОЛОКНО ОБОЛОЧКИ..

И тут кто-то входит снаружи, весь свежий и неприятно веселый, и хочет знать, какой счет, пробовали ли делать много пасов вперед, кто играет квотербеком за Йель и есть ли у кого-нибудь сигарета.

Это действительно та же самая программа, что и в большом студенческом клубе, только в малом масштабе. Они все смотрят одну и ту же игру, и все желают одного и того же, и перед их мысленным взором картина того же стадиона, с роем пчелиных маток и трутней, цепляющихся за его бока. И каждый раз, когда вы, один из холодных и удачливых обладателей настоящего билета, видите, как бегущий вырывается для длинного забега, и слышите взрыв хриплых криков, который следует за этим, вы можете сосчитать до шестидесяти, а затем прислушаться к эху из каждого крупного города страны, где старые ребята только что получили новости.

XV

НЕБОЛЬШОЙ ДЕБЕТ В ВАШЕМ ЗАДНЕМ СИДЕНЬЕ АВТОМОБИЛЯ

Автомобилисты как класс не против публичного обсуждения своих проблем. На самом деле, часто удивляешься, как некоторые из них вообще находят время управлять своими машинами, настолько они кажутся связанными этими небольшими встречами по обмену опытом, на которых один человек рассказывает, с соответствующими жестами, как у него закончился бензин между Спрингфилдом и Вустером, в то время как другой показывает идеальный актерский этюд, чтобы продемонстрировать, как вел себя полицейский на окраине Трентона.

Но есть одна сторона автомобильных злоключений, которую водитель никогда не открывает публике. Он доверительно сообщит вам, насколько плохим был бензин, купленный в сельском гараже; он сделает секретом полишинеля тот факт, что по дороге из загородного клуба у него четырежды спускало колеса; но об одной из своих самых мучительных печалей он не говорит никогда. Я имею в виду гостей, которые уютно устраиваются на заднем сиденье его автомобиля.

Вероятно, заднее сиденье автомобиля изо дня в день доставляет больше раздражения, чем шины, и все же вы никогда не услышите, чтобы кто-то сказал: «Ну, сегодня я определенно возил с собой нечестивую компанию прихлебателей — друзей моей жены». Что ни говори, а среднему автомобилисту присуща врожденная деликатность, иначе подобное подавление эмоций было бы невозможно.

Рассмотрим типы гостей на заднем сиденье. Они так же типичны и фундаментальны, как спектр, и вы встретите их одновременно и в Мэне, и в Нью-Мексико.

Существует первая, или главная, классификация, которую можно обозначить как «Финансово парализованные». Люди этого класса, садясь в вашу машину, автоматически перекладывают все свои денежные проблемы на вас. На время поездки, будь то до ближайшего угла или до Палм-Бич, вы становитесь их финансовым опекуном, и любые мелкие расходы, сопутствующие поездке (например, трехразовое питание), попадают в ваш список текущих затрат. Похоже, в движении автомобиля есть что-то такое, что подавляет их способность тянуться к кошельку, и они становятся, если хотите выразиться поэтично, как глина в руках гончара. Куда идешь ты, туда пойдут и они; твоя чековая книжка — это их чековая книжка. Все как в одной большой, дружной семье, где вы — отец и спонсор.

Такие люди всегда устраивают целое представление при сборах в поездку. Вы заезжаете за ними, они появляются в окне, машут рукой, показывая, что видят вас, и совершают движения, означающие, что как только Клара наденет свои гетры, они спустятся. Вскоре они появляются, закутанные в огромное количество автомобильных накидок и вуалей (обычно гостей в машине можно узнать по количеству головных вуалей, которые они носят), и доходят до середины дорожки, когда Клара вспоминает о своем дождевике и вынуждена шуршать обратно наверх, вместе со всеми вуалями. Снова выходят, и как только они втискиваются на заднее сиденье, пожилой гость задается вопросом, есть ли у кого-нибудь время сбегать обратно и сказать Хельме, что если придет человек из Армии спасения за старыми журналами, она должна велеть ему прийти завтра. К тому времени, как это сообщение передается Хельме Гарсии, добрых полчаса из самого лучшего утреннего времени уже потрачено впустую. Это не мешает гостям заметить, когда мотор заводится, что день, безусловно, божественный и что лучше и быть не могло, если бы его заказали. Зная этот тип, вы можете сказать себе, что если бы день был заказан, вы знаете, кому пришлось бы делать заказ и оплачивать счет.

С этого момента вы — денежный интерес, стоящий за этим предприятием. Еда в придорожных закусочных, плата за проезд, вечерние газеты, горячий шоколад в сельской аптеке, сетка для волос для Клары и, конечно, щедрая порция бензина по дороге домой — все эти статьи расходов и еще около четырнадцати других ложатся на ваши плечи. Гостей пригласили покататься, а «что найдено — то присвоено». Если у вас достаточно денег, чтобы содержать машину, у вас, вероятно, достаточно денег, чтобы содержать их день или два. Это ведь справедливо, не так ли?

В этой же категории, в подразделе (а), идут гости, которых охватывает трупное окоченение, когда нужно сделать какой-либо ремонт машины. Мужчины-нарушители в этом плане, конечно, единственные, о ком здесь можно говорить; замена шины — не работа для женщин и детей. Но мужчина, который всю поездку был душой компании на заднем сиденье, который ни во что не ставит лазание по всей задней части машины, подражая римскому вознице, внезапно становится сторонником восьмичасового рабочего дня, который начался ровно восемь часов назад, как только нужно выполнить мужскую работу с одной из шин. Он будет наблюдать за вами, пока вы работаете, и всегда найдет доброе слово или шутку, чтобы подбодрить вас, но когда дело доходит до того, чтобы снять пиджак и помочь с домкратом, он становится подобен восточной подставке для благовоний на каминной полке в гостевой комнате. Он без обиняков признает, что он полный профан в обращении с техникой и что в такое время от него больше помех, чем пользы. И, может быть, он в конце концов прав.

Далее мы переходим к классу «груза» на заднем сиденье, который является великим сторонником того, что профессор Мюнстерберг называл «автосуггестией». Эти люди, хотя и не сидят на месте водителя, имеют свои собственные идеи о вождении и не жалеют сил, чтобы облечь свои теории в форму предложений. Справедливости ради по отношению к Великой армии безработных, известных как «гости», следует признать, что большой процент этих предложений исходит от кого-то из членов семьи владельца, а не от посторонних. Очень часто именно миссис Жена играет не по правилам, но поскольку она обычно находится на заднем сиденье, она подпадает под ту же классификацию.

Существуют различные способы формулирования предложений водителю с заднего сиденья. Все они одинаково раздражают. Среди лучших:

«Ради всего святого, Джордж, прими немного в сторону. Сзади машина, которая хочет нас обогнать».

«Смотри, куда едешь, Стэн».

«Генри, если ты не сбавишь скорость, я выйду и поеду обратно на поезде».

Если это сопровождается хватательным жестом за руку водителя, это наверняка приведет его в хорошее расположение духа на остаток поездки, так что все присутствующие отлично проведут время.

Хотя гости не так склонны давать советы по управлению машиной, как те, кто благодаря безопасности семейных уз может делать это, не опасаясь физической расправы со стороны водителя, тем не менее, гость может, согласно кодексу, перегнуться через спинку сиденья и вставить небольшие намеки относительно маршрута. Особенно если кому-то из них доверили «Синюю книгу», эта форма автосуггестии становится хронической.

«Здесь сказано, что нам следовало повернуть на ту дорогу направо, там у Памятника солдатам», — сообщает читатель через ваше плечо. Или —

«Почему-то это не похоже на правильную дорогу. Лично я думаю, что нам следует развернуться и вернуться к перекрестку».

Если это миссис Жена на заднем сиденье высказывает свои идеи о маршруте, вам лучше сдаться при ее первом же предложении, ибо риск того, что она права, слишком велик. Если она говорит, что посоветовала бы свернуть на переулок, который идет вокруг той школы, сворачивайте. Тогда, если он окажется тупиком, вы получите удовлетворение от того, что ничего не скажете — очень красноречиво и эффективно. Но если вы откажетесь последовать ее совету, а ваша дорога окажется хотя бы наполовину неверной, вы можете с таким же успехом передать руль своему маленькому сыну и уехать на юг на зиму, ибо вы никогда не услышите финального крика торжества. Ваш сезон будет практически испорчен. Я могу процитировать дословно из последнего случая такого рода:

(Голос с заднего сиденья): «Альберт, я думаю, нам следовало повернуть налево».

«Нет, не следовало».

«Я уверена в этом. Я видела знак, на котором было написано: "Пакстон"».

«Нет, не видела».

«Ну, подожди и увидишь».

«Я жду».

Десять минут тишины, пока машина подпрыгивает на дороге, которая становится все уже и каменистее.

(Голос с заднего сиденья): «Полагаю, ты думаешь, что это дорога на Пакстон?»

«Я определенно так думаю».

«О, ты меня бесишь!»

Тишина и толчки.

Внезапная остановка, так как дорога упирается в силосную башню.

«Прошу прощения [обращаясь к сельскому жителю], какая дорога ведет в Пакстон?»

«Пакстон?»

«Да».

«Дорога в Пакстон?»

«Да».

«Ну, вернитесь по той дороге, по которой только что приехали, мили на три, пока не доедете до поворота направо с указателем, на котором написано "Пакстон"».

(Голос с заднего сиденья, начиная с этого момента и продолжая всю дорогу назад, весь остаток дня и ночи, и до тех пор, пока не выпадет снег): «Вот! Что я тебе говорила? Но, о нет, ты же все знаешь. Разве я не говорила тебе...» и т. д., и т. д.

В целом, кажется, что художники, рисующие автомобильную рекламу, совершают ошибку, изображая заднее сиденье таким просторным и полным людей. Заднего сиденья быть не должно.

XVI

РОМАН В СТРАНЕ ЭНЦИКЛОПЕДИЙ

Написано после трех часов блуждания по новому комплекту Британской энциклопедии

Представьте себе ранний весенний полдень на берегах реки Аа, которая, беря начало в Тевтобургском лесу, впадает в Верре у Херфорда и судоходна до Сент-Омера.

Ветвистые мохообразные расстилали свои плоские, дорсивентральные тела, плотно прилегая к субстрату, на котором они росли, а листоватые гвоздичные переплетали свои чашелистики в расточительном изобилии, придавая сцене оттенок цвета. Было ясно, что природа готовится к своей эстивации.

Но не это привлекло взгляд молодого человека, который, прогуливаясь вдоль фонолитового образования речного берега, тихо играл сам для себя на двойном куртейле, или переделанном бас-поммере, на октаву ниже одиночного куртейля и, следовательно, идентичном по высоте и конструкции раннему фаготу в строе До.

Его мысли были о другом.

Он был, очевидно, меланохронического происхождения, с пятиугольным лицевым углом и сильными надбровными дугами, но сочетал это с тонкими чертами чистокровного уроженца Колла, где, собственно, и родился, в семи милях к западу от мыса Калиах, на Малле, и в полном виду сурового гнейса.

Пока он шел, в его мозгу снова и снова пульсировал прекрасный вступительный абзац работы Франтишека Палацкого (1798–1876) «Zur böhmischen Geschichtschreibung» (Прага, 1871), написанный сразу после того, как автор отказался от портфеля в кабинете Пиллерсдорфа, а также отказался принять участие в предварительном сейме в Кромержиже.

«Если он мог верить в такие вещи, почему не могу я?» — пробормотал молодой человек и раздавил гинкго под ногами. Молодые люди часто бывают такими. Это из-за элатериума весны.

«Клянусь Эрешкигаль, — тихо поклялся он сам себе, — я сделаю это».

Не успел он произнести это, как внезапно вышел из зарослей голосеменных, через листья которых, игольчатые и лишенные масляных желез, он пробирался, и вышел к полному виду широкого разлива Цугского озера, как раз там, где Лорце впадает в него у северной оконечности и в полутора милях к востоку от того места, где она снова вытекает, чтобы продолжить свой путь к Рейссу. Цуг в этой точке находится на высоте 1368 футов над уровнем моря и обзавелся своим первым пароходом в 1852 году.

«Что ж, — вздохнул он, глядя на широкую область оседания, — если бы я был сейчас экзархом, чье достоинство было в свое время промежуточным между патриаршим и митрополичьим и от чьего имени произошло название политико-религиозной партии экзархистов, я бы не сидел здесь, предаваясь мечтам. Я был бы далеко в Футскрее, городе округа Берк, Виктория, Австралия, нас. (1901) 18 301 человек».

И когда он сказал это, его глаза наполнились слезами, а под кожей, коричневой, как фустик, разлился слабый румянец, такой, какой часто образуется от цитроцида или пирохлорной кислоты при воздействии на недубленую кожу.

Далеко в долине местные жители праздновали день рождения Гамбринуса, мифического фламандского короля, которому приписывают первое пивоварение. Звук их голосов привел в движение продольные звуковые волны, и они, распространяясь через окружающую среду, встретили поверхность, разделяющую две среды, и частично отразились, возвращаясь от поверхности обратно в первую среду со скоростью, с которой они приближались к ней, как показано на рис. 10. Это вызвало эхо, которым по праву славится Цугское озеро.

Сумерки начали сгущаться, и далеко вверху появились мерцающие сигналы сначала Волопаса, затем Волос Вероники, за которыми некоторое время спустя последовали Большая Медведица и ее младший брат, Малая Медведица.

«Звезды сегодня ясны, — вздохнул он. — Интересно, видны ли они с дацитовой возвышенности, на которой живет ОНА».

У него был нетренированный ум. Его единственной школой была Элейская школа, утверждение которой заключалось в том, что истинное объяснение вещей лежит в концепции универсального единства бытия, или «Все-единства».

Но он знал, что ему нравится.

В спокойном свете звезд он почувствовал, как будто убан был снят с его сердца, 5 убанов равны 1 куату, 6 куатов — 1 аммату и 120 амматов — 1 сосу.

Он снова был свободен.

Повернувшись, он быстро зашагал вниз в долину, проходя мимо возвращающихся крестьян с их баа-путами, и вскоре увидел сияющие огни маленьких, но тщательно построенных пуру, которые выстроились вдоль дороги.

Дойдя до угла, он увидел деревенскую эпи, выглядывающую из-за верхушек деревьев, и рои цикад, чьи зубчатые фаморы передних ног сливались в сонном гудении, подобно множеству цихлид. Все это было очень по-домашнему для странника.

Внезапно на соседней возвышенности появилась группа гизаров, таких, которые во время Сатурналий, а также от Рождества до Богоявления имели обыкновение развлекаться в странных костюмах; все одетые в клоутинг и, очевидно, возвращающиеся после участия в праздновании.

Когда они подошли ближе, наш герой заметил в первом ряду молодую женщину, которая играла народные песни на кроморне с мундштуком с двойным язычком, заключенным в воздушный резервуар.

Несмотря на детрит, оставленный фестивалем, было что-то знакомое в букцинаторе ее лица и ее маленькой манере поднимать вторую фалангу. Это поразило его, как вспышка облака, сильно заряженного коалесценцией капель пара. Он подошел к ней, нежно, благоговейно.

«Ланж, Анна Франсуаза Элизабет, — сказал он, — я знаю вас. Вы французская актриса, родившаяся в Генуе семнадцатого сентября 1772 года, и вы впервые появились на сцене в "Шотландке" в 1788 году. Ваш талант и ваша красота принесли вам огромный успех в "Памеле". Мне потребовались годы, чтобы найти вас, но теперь мы наконец воссоединились».

Девушка обернулась, как испуганный трубкозуб, все еще держа кроморну в руке. Затем она улыбнулась.

«Веникс, Барнаби Бернард (1777–1829), — сказала она очень медленно, — вы начали бизнес в качестве издателя в Лондоне около 1797 года».

Они посмотрели друг на друга в молчании. Он заговорил первым.

«Мисс Ланж, Анна, — сказал он, — давайте поедем вместе в Лар — и будем счастливы там — счастливы, как два ай, или трехпалых южноамериканских ленивца».

Она опустила глаза.

«Я поеду с вами, мистер Веникс-Барни, — сказала она, — на край света. Но почему в Лар? Почему не в Уэм?»

«Потому что, — сказал молодой человек, — Лар — столица Ларистана, на 27 градусах 30 минутах с. ш., в 180 милях от Шираза, и содержит старый базар, состоящий из четырех аркад, каждая длиной 180 футов».

Их глаза встретились, и она вложила свои руки в его.

А из леса донеслось мелодичное ржание стада вип, шерсть которых высоко ценится для ткачества.

XVII

УХОД ОРТОДОКСАЛЬНОГО ПАРАДОКСА

Какой бы непоправимый вред ни был нанесен обществу недавней эпидемией криминальных, сексуальных и прочих диалектных пьес, одно большое облегчение все же наступило. Они на время вытеснили со сцены персонажей, которые существуют на чае и остротах в «Гостиной городского дома сэра Артура Пивершема, Гросвенор-сквер. Время: поздняя осень».

Персонаж в криминальной пьесе, возможно, и говорил на жаргоне преступного мира, который ни один уважающий себя преступник не позволил бы себе произнести, но он не сидел на диване, извергая ненормальные бонмо с каждым вдохом. Заблуждающаяся и дезинформированная дочь в пьесе о «себе и сексе» могла лепетать слова, которые должен слышать только интерн, но она не предлагала череду блестящих, но бессмысленных парадоксов в качестве замены реальному разговору.

Постоянно колкие ответы теперь встречаются в основном в таких номерах, как у «Куни и Леблана, эксцентричного комедийного танцевального дуэта».

И даже они умудряются обходиться без парадоксов.

Но было время, начиная с эпохи Оскара Уайльда, когда ни одна незащищенная мысль не была в безопасности.

Она могла быть в любой момент схвачена английским герцогом или леди Агатой и задушена до смерти. Даже дворецкие в конце восьмидесятых были остроумны и подавали эпиграммы вместе с бутербродами с огурцом; а человек, входящий в одну из этих гостиных и говорящий связными предложениями — легко понятными каждому — каждое с подлежащим, сказуемым и смыслом, был бы воспринят как высококлассный дебил. Можно было с таким же успехом пойти на обед к леди Ковентри без воротничка, как и без набора заученных парадоксов.

Поздний осенний полдень в одной из таких пьес в стиле Оскара Уайльда, например, выглядел бы примерно так:

СЦЕНА — Восьмиугольная комната в поместье лорда Рэймонда Ивестона в Шропшире.

ЛЕДИ ИВЕСТОН и СЭР ТОМАС УАФФЛТОН обнаружены за расстановкой красных цветов в вазе.

СЭР Т.: Я ненавижу красные цветы; они такие желтые.

ЛЕДИ И.: Какой вы циник, сэр Томас. Мне действительно не следует слушать вас, иначе я услышу что-то из того, что вы говорите.

СЭР Т.: Вовсе нет, моя дорогая леди Ивестон. Я ненавижу людей, которые слушают внимательно; они такие невнимательные.

ЛЕДИ И.: Умоляю, не будьте аналитичны, мой дорогой сэр Томас. Когда люди крайне аналитичны со мной, я уверена, что они поверхностны, а для меня нет ничего отвратительнее поверхностности, если только это не невыносимая степень дотошности.

(Входит Медоуз, дворецкий)

МЕДОУЗ (объявляя): Сэр Мортимер Лонгли и миссис Реннингтон — самая замечательная пара, — могу я сказать, объявляя их, — в том, что в них нет совершенно ничего замечательного.

(Входят сэр Мортимер и миссис Реннингтон)

МИССИС Р.: Так жаль опаздывать, дорогая леди Ивестон. Но так легко быть вовремя, что я всегда стараюсь опоздать. Это придает уверенности, а уверенность — очаровательное качество для любой женщины, разве я не права, сэр Томас?

СЭР Т.: Вы всегда правы, моя дорогая миссис Реннингтон, и никогда более, чем сейчас, ибо я не знаю более привлекательного качества, чем уверенность, если только это не смущение.

ЛЕДИ И.: Какие ужасные циники вы, мужчины! Право, сэр Томас, можно подумать, судя по вашим утонченным замечаниям, что вы выросли в деревне и не видели жизни.

СЭР Т.: Так оно и есть, моя дорогая леди Ивестон. На мой взгляд, Лондон — это не что иное, как деревня, а Шропшир — не что иное, как метрополия. Разница в том, что когда живешь в городе, живешь с другими, а когда в деревне — другие живут с тобой. И оба плана отвратительны.

МИССИС Р.: Какое ужасное сочетание! Я ненавижу ужасные сочетания; они всегда оказываются такими чрезвычайно приятными.

(Входит Медоуз)

МЕДОУЗ (объявляя): Сэр Роланд Пиншемтон; виконт Лемингем; графиня Троцки и мистер Питерс. Объявляя этих лиц, я не могу удержаться от замечания, что всегда был того мнения, что человек, который собирается жениться, должен либо знать что-то, либо ничего, предпочтительно и то, и другое.

(Выходит Медоуз)

ГРАФИНЯ Т.: Так жаль опаздывать, моя дорогая леди Ивестон. Было очаровательно терпимо с вашей стороны принять нас.

ЛЕДИ И.: Приглашения никогда не бывают терпимыми, моя дорогая графиня; терпимы всегда согласия. Но скажите мне, как ваш муж, граф, — или, возможно, он уже не ваш муж. В наши дни никогда не знаешь, является ли мужчина мужем своей жены или она просто его жена.

ГРАФИНЯ Т. (закуривая сигарету): Право, леди Ивестон, вы становитесь все интереснее. Я ненавижу интересных людей; они такие безнадежно неинтересные. Это как с красивыми людьми, которые обычно так удивительно некрасивы. Разве не таков был ваш опыт, сэр Мортимер?

СЭР М.: Могу ли я иметь удовольствие проводить вас в музыкальную комнату, миссис Реннингтон?

(Все уходят в музыкальную комнату на обед)

Занавес.

Именно от этого мы в некоторой степени избавились благодаря сценам в зале суда и всем медицинским драмам. Но парадокс все еще остается укрепленным в английской литературе за мистером Г. К. Честертоном, и его можно считать, с точки зрения литературных тактиков, значительной крепостью.

Здесь мы снова находим наши банальности, встряхнутые до тех пор, пока они не предстают в том, что выглядит как новая и чрезвычайно внушительная форма, и все они якобы доказывают противоположное тому, что мы всегда понимали. Если мы не совсем улавливаем точный смысл при первом прочтении, мы списываем это на наше несовершенное восприятие и пытаемся лучше понять при следующем. Нам редко приходит в голову, что он действительно может не иметь никакого смысла и никогда не предназначался для того, чтобы его иметь, не больше, чем акт висения вниз головой на параллельных брусьях имеет какое-то иное значение, кроме того, что вы можете это сделать.

Итак, прежде чем удалиться в уединение наших личных спален, давайте поблагодарим всеведущее Провидение за то, что драма-парадокс ушла в прошлое.

XVIII

ШЕКСПИР ОБЪЯСНЕННЫЙ

Доведение системы сносок до глупой крайности

ПЕРИКЛ

АКТ II. СЦЕНА 3

Входит первая фрейлина (Фанфары [1], гобои [2] и [3] факелы [4]).

Первая фрейлина — Что [5] за [6]! Где [7] музыка [8] [9] [10]?

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Фанфары: Ремарка здесь неясна. Кларк утверждает, что должно быть «flarish», тем самым меняя смысл отрывка на «flarish» (то есть королевский), но большинство авторитетов согласились, что должно остаться «flourish», подразумевая сказуемое, которое должно быть «flourished». В то время в сельской местности Англии существовал обычай размахивать шваброй как сигналом проезжающему торговцу ягодами, что означало, что в данном домохозяйстве есть потребительский спрос на ягоды, и это могло иметься в виду в данном случае. То, что Шекспир был осведомлен об этом обычае размахивания шваброй для ягод, показано в аналогичном отрывке во второй части «Короля Генриха IV», где он заставляет Третьего пажа войти и сказать: «Фанфары». Ср. также «Гамлет», IV, 7:4.

[2] Гобои, от французского «haut», означающего «высокий», и англ. «boys», означающего «мальчики». Слово здесь, несомненно, используется в смысле «высокие мальчики», указывая либо на то, что Шекспир намеревался передать идею духовного страдания со стороны Первой фрейлины, либо на то, что он этого не делал. Об этом Рольф говорит: «Здесь мы имеем одно из главных указаний на знание Шекспиром человеческой природы, его замечательную проницательность в мелкие слабости этого суетного мира». Ср. «Двенадцатая ночь» 4:6, «Мой глаз стал художником и запечатлел форму твоей красоты на таблице моего сердца».

[3] и. Любимый союз Шекспира при упоминании о необходимости более адекватного военно-морского флота для Англии. Таухниц утверждает, что его следует произносить как «und», делая ударение на антипенульте. Эта интерпретация, однако, не нашла одобрения у большинства комментаторов из-за ее ограниченной значимости. Мы находим тот же союз в «Конец — делу венец» 6:7, «Стальнокостная, непреклонная и неуступчивая добродетель», и здесь не может быть сомнений, что Шекспир имел в виду, что если бы король согласился на брак своей дочери, оправдание Стефано, предложенное в Акте 2, не имело бы никакого веса.

[4] Факелы. Интерполяция какого-то глупого актера, а вовсе не работа Шекспира (Уорб.). Критики прошлого века спорили, не было ли это написано с ошибкой в оригинале и не должно ли читаться «trochies» или «troches». Это вполне могло быть так, поскольку введение табака в Англию в то время нанесло ущерб голосам актеров, и мы вполне можем представить, что при выходе Первой фрейлины мог быть, возможно, один из гобоев, упомянутых в предыдущем отрывке, несущий коробку леденцов или «trognies», чтобы актеры могли их сосать. Об этом выходе Кларк замечает: «Благородная смесь одухотворенной твердости и женской скромности, тонкого чувства и истинного смирения, ясной проницательности и отсутствия тщеславия, страстной теплоты и чувствительной деликатности, щедрой любви и неуверенности в себе, которыми Шекспир наделил эту Первую фрейлину, делает ее в наших глазах одним из самых восхитительных его женских персонажей». Ср. «Сон в летнюю ночь» 8:9, «Что спаивает близкие невозможности и заставляет их целоваться».

[5] Что — Что.

[6] За! В сочетании с предыдущим словом, несомненно, означает «Что за!», измененное Кларком на «Что ху!». В оригинальной рукописи написано «Что хи!», но это приписывают тенденции того времени писать «Что хи», когда имелось в виду «Что за». Только Технер настаивает, что должно читаться «Что хумпф!». Ср. «Гам.» 5:0, «Эй-хо!»

[7] Где. Чтение фолио, сохраненное Джонсоном, редакторами Кембриджа и другими, но не исключено, что Шекспир написал «почему», как дают Поуп и другие. Это заставило бы отрывок читаться «Почему музыка?» вместо «Где музыка?» и было бы гораздо более вероятной интерпретацией в свете музыки того времени. Ср. Джордж Эйд. Басня № 15, «Почему мешок?»

[8] есть — не есть. То есть, не было бы.

[9] музыка. Ср. «Гам.» 4:6. «С. в л. н.» 3:5. «К. — д. в.» 2:6. «Д. н.» 1:3 и «Макбет» 3:1, «что связывает распутанные рукава заботы».

[10] музыка. Объяснено Мэлоуном как «искусство создания музыки» или «музыка, которая создается». Если у него есть только одно из этих значений, мы склонны думать, что это первое; и это, кажется, подтверждается тем, что предшествует: «музыка!» Ср. «Венецианский купец» 4:2, «Человек, в котором нет музыки».

XIX

НАУЧНЫЙ СЦЕНАРИЙ

Рано или поздно кто-нибудь выйдет и скажет, что кино — это слишком низкопробно. Я прямо вижу, как это приближается. Может быть, кто-то уже сказал это, не донеся до моего сведения, так как я был очень занят последние две недели своими годовыми отчетами (я имею в виду свои отчеты за 1920 год. Из-за того и сего я немного отстал в своей бюджетной системе).

И всякий раз, когда происходит это осуждение кино, первое, что будет подвергнуто конкретной критике, — это тип истории, который сейчас используется для сценариев. Как нация может надеяться привить хоть какую-то культуру в умы своих людей, если она кормит их киноисториями, имеющими дело с элементарными эмоциями, такими как любовь, ненависть и страсть к вечерним платьям? У сегодняшних сценариев нет культурного фона. Вот в чем их беда. У них нет культурного фона.

Теперь, если мы хотим, чтобы кино имело хоть какое-то значение в умственном развитии наших людей, мы должны строить его из более сурового материала. Мы должны делать их из историй и книг, которые относятся к разуму, а не к телу. Действие должно быть церебральным, а не физическим, и вместо того, чтобы трепетать при виде двух всадников, скачущих вдоль утеса, нам следует дать возможность увидеть два противоборствующих ума, сцепившихся в схватке на краю хорошей проблемы в диалектике или метафизике.

Я бы предложил в качестве книги, из которой можно было бы сделать миленький сценарий, «Воспитание Генри Адамса». Этот том имел замечательный успех в течение прошлого года среди высокообразованных классов. Записи публичных библиотек показывают, что больше людей солгали о том, что читали его, чем любую другую книгу за десятилетие. Она содержит пятьсот страниц ментального мазохизма, в которых автор мучает себя за то, что ни к чему не приходит в своих мозговых процессах. Он просто, кажется, не может продвинуться дальше эволюции элементарной Динамической теории истории или дилетантского баловства с Законом ускорения. А ведь он был из умной семьи.

Я сам не особо увлекаюсь написанием сценариев, но готов помочь делу улучшения кино, предложив здесь набросок для шестичастного фильма под названием «ВОСПИТАНИЕ ГЕНРИ АДАМСА; или ПОЧЕМУ УМЫ СХОДЯТ С УМА».

АКТЕРСКИЙ СОСТАВ

Генри Адамс.

Левая лобная доля мозга.

Правая лобная доля мозга.

Слуга.

Толпа сельских жителей, рефлексы, комплексы и ментальные процессы.

Первая сцена, согласно украшенному титру: «В КАБИНЕТЕ ГАРВАРДСКОГО КОЛЛЕДЖА ГЕНРИ АДАМСА, ОТПРЫСКА СТАРОЙ НОВОАНГЛИЙСКОЙ СЕМЬИ, В НОЧЬ ПЕРЕД БОЛЬШОЙ ЦЕРЕБРАЛЬНОЙ ФУНКЦИЕЙ ЕГО МОЛОДОСТИ».

Генри Адамс, студент младших курсов, обнаружен сидящим за своим столом в комнате в Холворти-холле. Перед ним открыт блокнот по ледниковому периоду и палеонтологии. Он думает о своем воспитании. (Флешбэк, показывающий курсы, пройденные с первого курса. Пианист играет «Carry Me Back to Old Virginie».) Он кусает нижнюю губу и переворачивает страницу своих заметок.

Титр: «ДЕРЖИТ ЛИ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛИЗМ КЛЮЧ?... ИНТЕРЕСНО....»

(Затемнение, показывающее, как он кусает верхнюю губу, все еще думая.)

Вторая сцена происходит в Риме.

Титр: «ЗДЕСЬ, ПОСЛЕ ГОДА СТРАНСТВИЙ ПО СЧАСТЛИВЫМ, УЛЫБАЮЩИМСЯ ЗЕМЛЯМ ЕВРОПЫ, ПРИХОДИТ МОЛОДОЙ ГЕНРИ АДАМС В ПОИСКАХ ВОСПИТАНИЯ. И ТЕПЕРЬ, В ТЕНИ ДРЕВНЕГО РИМА, ОН НАХОДИТ ПОКОЙ, НО НЕ ТОТ ПОКОЙ, КОТОРОГО ОН ИСКАЛ».

Он обнаружен сидящим на камне среди руин Капитолия, думая. Он перебрасывает камешек из одной руки в другую и хмурится. Тени сгущаются, и он встает, проводя рукой по лбу. (Флешбэк, показывающий латинские глаголы, которые управляют дательным падежом. Пианист играет: «Марш веселых гренадеров».)

Он медленно идет в Национальный музей, где стоит, размышляя перед статуей Венеры, думая о римском искусстве и истории — и о своем воспитании.

Титр: «МОЖНО ЛИ ВСЕ ЭТО ВПИСАТЬ В ХРОНОЛОГИЧЕСКУЮ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ? МОЖНО ЛИ РИЕНЦИ, ГАРИБАЛЬДИ, ТИБЕРИЯ ГРАКХА, АВРЕЛИАНА, ЛЮБОЕ ИЗ ЭТИХ ЗНАМЕНИТЫХ ИМЕН РИМА АДАПТИРОВАТЬ К СИСТЕМАТИЧЕСКОЙ СХЕМЕ ЭВОЛЮЦИИ? НЕТ, НЕТ... ТЫСЯЧУ РАЗ НЕТ!»

Он опускается на камень и горько плачет.

Следующая сцена происходит в Англии, и наш герой найден сидящим за столом в своем кабинете в Лондоне. Он смотрит в пространство — думая.

Титр: «И ТАК, ВСЕ ДОЛГОЕ, УТОМИТЕЛЬНОЕ ЛЕТО ГЕНРИ АДАМС СИДЕЛ, ОБХВАТИВ ГОЛОВУ РУКАМИ, ЗАДАВАЯСЬ ВОПРОСОМ, ПРАВ ЛИ БЫЛ ДАРВИН. ДЛЯ НЕГО ЛЕДНИКОВАЯ ЭПОХА КАЗАЛАСЬ ЗИЯЮЩЕЙ ПРОПАСТЬЮ МЕЖДУ УНИФОРМИСТСКИМ МИРОМ И НИМ САМИМ. ЕСЛИ ЛЕДНИКОВЫЙ ПЕРИОД БЫЛ ЕДИНООБРАЗИЕМ, ТО ЧТО БЫЛО КАТАСТРОФОЙ?... И НА ЭТОТ ВОПРОС ПРОХЛАДА ЛЕТНЕГО ВЕЧЕРА В ШРОПШИРЕ НЕ ПРИНЕСЛА ОБЛЕГЧЕНИЯ».

Он медленно встает и подходит к книжным полкам, откуда достает экземпляр «Происхождения видов». Положив его перед собой на стол, он медленно переворачивает страницы, пока не доходит до той, которая удерживает его внимание.

Крупный план страницы 126, на которой читается: «Общеизвестно, что специфические признаки более изменчивы, чем родовые...»

 Feet
Palæzoic strata (not including
igneous beds)57,154 
Secondary strata13,190 
Tertiary strata2,400"

Книга падает на пол из его безвольных пальцев, и он прячет голову в руки, рыдая. (Музыка: «Когда мы были молоды, Мэгги».)

«ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ... ГЕНРИ АДАМС БОЛЬШЕ НЕ МОЛОД, НО В ЕГО СЕРДЦЕ ВСЕ ЕЩЕ ЖИВЕТ ГОЛОД ПО ВОСПИТАНИЮ. ДВИГАЯСЬ ВПЕРЕД, ВСЕГДА ВПЕРЕД, ОН КАК НИКОГДА ПОНИМАЕТ, ЧТО БЕЗ МЫСЛИ В ЕДИНИЦЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЕДИНСТВА. МЫСЛЬ ОДНА ЕСТЬ ФОРМА. РАЗУМ И ЕДИНСТВО ПРОЦВЕТАЮТ ИЛИ ПОГИБАЮТ ВМЕСТЕ».

(Аллегорический флешбэк, показывающий, как Разум и Единство погибают вместе.)

Герой теперь виден сидящим в кресле Морриса в Вашингтоне, задумчиво соединив кончики пальцев. Медленно поднявшись, он подходит к окну и смотрит на Лафайет-сквер. Затем он закуривает сигару и возвращается в свое кресло. Он размышляет и пытается определить, когда, между 3000 г. до н. э. и 1000 г. н. э., импульс Европы был наибольшим, как это показано в математике такими мастерами, как Архимед, Аристарх, Птолемей и Евклид.

(Флешбэк, показывающий математические теории Архимеда, Аристарха, Птолемея и Евклида. Музыка: «Старая Ирландия будет свободна».)

Снова встав с кресла, он ходит по комнате, сжимая руки за спиной в немой ярости.

Титр: «БОЖЕ, СМИЛУЙСЯ НАДО МНОЙ! Я ВИЖУ ВСЕ — Я НИКОГДА НЕ БЫЛ ВОСПИТАН!»

НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ: БЕРТ ЛАЙТЕЛЛ В «SARTOR RESARTUS», ГРОМКИЙ ШЕСТИЧАСТНЫЙ ФИЛЬМ ТОМА КАРЛАЙЛА

XX

САМАЯ ПОПУЛЯРНАЯ КНИГА МЕСЯЦА

ТЕЛЕФОННЫЙ СПРАВОЧНИК ГОРОДА НЬЮ-ЙОРК (включая все районы) — N.Y. Telephone Co., N.Y. 1920. 8vo. 1208 стр.

Взяв в руки это новое издание популярного фаворита, рецензент сталкивается с тонкой проблемой литературной этики. Читатель должен угадать, в чем она заключается.

Можно сказать, что в мире есть два класса людей: те, кто постоянно делит людей мира на два класса, и те, кто этого не делает. Оба класса крайне неприятны в общении, не оставляя практически никого в мире, кого хотелось бы узнать поближе. Это чувство становится мучительным, доходя до одержимости, при внимательном чтении настоящего тома.

Здесь нам представлены около пятисот тысяч персонажей, каждый из которых искусно нарисован в строке или двух агатовым шрифтом, каждый выделяется среди остальных в смелом рельефе. Трудно сказать, кто из них самый милый. В одном настроении мы бы сказали — У. С. Кастард с Миннифорд-авеню. В другом, более восприимчивом настроении, мы бы поддержали персонажа, который открывает книгу и который первым вводит нас в это Королевство воображения — мистера В. Аагарда, старого «Импт. и Экспт.». Как живо представляешь его, имптирующим и эксптирующим весь жаркий летний день напролет, год за годом, всегда возглавляющим список, но всегда скромным и непритязательным, всегда с добрым словом и улыбкой для прохожих на Бродвее!

Пожалуй, неточно будет сказать, что В. Аагард знакомит нас с книгой. Он первый человек из плоти и крови, с которым вступает в контакт читатель, но первое место в списке технически должно принадлежать A. & A.A. Excelsior Co. Отдав должное там, где оно причитается, давайте все же выразим наше личное мнение, что это название — просто трюк, призванный вытеснить всех других конкурентов в борьбе за честь быть на первом месте, ибо любому человеку хоть с какой-то проницательностью должно быть очевидно, что название не имеет смысла. Ни одна фирма не могла бы называться A. & A.A. Co., и автору телефонного справочника лучше было бы приберечь свои шутки до основного текста книги. В конце концов, Гелетт Берджесс делает подобные вещи гораздо лучше, чем кто-либо другой мог бы надеяться.

Но, начиная с В. Аагарда и продолжая до миссис Л. Зайферс с Йеттман-авеню, читатель постоянно осознает тот факт, что перед ним реальные люди, живущие в реальном городе, и что они представляют собой проблему, с которой необходимо столкнуться.

Насколько острой мы находим прорисовку персонажей в книге, действие, написанное и подразумеваемое, еще более замечательно. Возьмем, к примеру, мистера Сэмюэля Дрейслингера, чей бизнес — «Furn Reprg», или Питера Шалиджиана, который занимается «pmphlt bindg». В чей опыт не вписываются эти описания? Автору достаточно упомянуть человека, переплетающего брошюры, чтобы вернуть поток воспоминаний каждому из нас — возможно, наш старый родной город в Новой Англии, где переплет брошюр был почти ритуалом в долгие зимние месяцы, а также общественным мероприятием немалого масштаба. Именно способность предлагать, внушать эти автоматические воспоминания со стороны читателя без использования лишних слов делает автора этой работы столь достойным звания мастера в литературных анналах дня.

Пожалуй, наиболее искусно сделан небольшой портрет Луизы Уинклер, деревенского «специалиста по склп». Не нужно быть знатоком средневековой истории, чтобы помнить, какое положение занимал специалист по склп в обществе во времена Войны Алой и Белой розы. Или, если уж на то пошло, во времена восстания Шейса. В те дни должность специалиста по склп была столь же важной, как и должность «клб бдг стблс» (которую сейчас в Нью-Йорке занимает мистер Грэм). Люди приезжали издалека, чтобы проконсультироваться с местным специалистом по склп по вопросам, касающимся не только склп, но и кнт гдс и вр уилс — оба этих направления нашей повседневной жизни теперь переданы отдельным ведомствам. Затем постепенно, с ростом движения торговых гильдий, наступила Эра специализации в промышленности, и высокие полномочия специалиста по склп были распределены между другими ремеслами, пока не осталось только то, что строго подпадало под категорию склп спецлзнг. К этому состоянию пришла мисс Уинклер, и в той части книги, где речь идет о ней и ее работе, мы имеем, так сказать, небольшой эпос о переменчивости человеческих усилий. Однако все это слишком коротко, и вскоре после этого мы погружаемся в унылый круговорот эксптинга и имптинга, на сей раз через персонажа по имени Дж. Вуббе, который интересен лишь постольку, поскольку он связан с М. Врубелем и А. Н. Вуббенхорстом, которые все вместе встречаются внизу колонки.

Сюжет, несмотря на все достоинства, которые могут проистекать из едкого описания персонажей и ярких картин действия, является самой слабой частью произведения. Ему не хватает связности. Ему не хватает устойчивости.

Возможно, это связано с самой природой книги. Возможно, автор слишком хорошо знал Дансейни. Или Уэллса. Или Брэдстрит. Но, по мнению нынешнего рецензента, слабость сюжета объясняется огромным количеством персонажей, которые загромождают страницы. В этом виновата русская школа. Мы видим здесь логический результат усердного подражания таким писателям, как Толстой, Андреев, Тургенев, Достоевский или даже Пушкин, чьим метье было заполнять страницы своих книг чрезмерным количеством персонажей, многих из которых читатель встречал лишь однажды — скажем, на Невском проспекте или в Смольном институте, — но все они добавляли свои причудливые имена (мы полагаем, что не обидим никого, назвав русские имена «причудливыми») к общей неразберихе.

На практике книга не безупречна. В ней пятьсот тысяч имен, каждое с соответствующим номером телефона. Но из-за какой-то ошибки при редактировании все номера неверны. Доказательство этого можно получить простым способом: позвонить любому из абонентов, используя номер, присвоенный автором этому имени. (Подойдет любое имя — скажем, Николас Уимпи — Харлем 2131.) Если позвонить рано утром, то к моменту, когда вечером того же дня зажгутся огни, по проводу придет сообщение, что «Харлем 2131 не отвечает». Остальные номера неизменно столь же безрезультатны. Вывод очевиден.

Если не считать этого момента, книга удалась.

XXI

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОСЛЕОБЕДЕННЫЙ ЧАС

Исполнено в манере, если не в духе, Диккенса

Что за день! Мистер Гаммидж сказал, что, по его оценке, такого дня не было с тех пор, как мир начался, — мнение, которое было горячо поддержано миссис Гаммидж и всеми маленькими Гаммиджами, не говоря уже о родственниках, которые приехали из Джерси на один день.

Прежде всего, была скука. И какая скука! Тяжелая, подавляющая скука, возникающая после восьми перемен блюд, дымящихся от подливки, и соленых орешков, о которых маленькая старая дева Гаммидж из Оук-Хилл сказала, что никогда не знает, когда остановиться, — и, по правде говоря, она и не останавливалась, — тягучая, лишающая сил скука, которая оставила своих жертв лежать в гостиной в различных позах, напоминающих окаменевших обитателей недавно раскопанного дома в Помпеях; скука, которая сопровождалась свитой из зевков, рычания и едва прикрытых оскорблений и которая закончилась разрывами в семейном духе, достаточно серьезными, чтобы длиться весь грядущий новый год.

А еще были игрушки! Три с четвертью дюжины игрушек, которые нужно было разделить между семью детьми. Конечно, вы или я могли бы сказать, что этого достаточно, чтобы удовлетворить малышей. Но это потому, что мы не знали этих малышей. Входит малыш Лестер Гаммидж, сын Лилиан, волоча электрический зерновой элеватор, который оказался единственной игрушкой во всей коллекции, приглянувшейся маленькому Норману, пятилетнему сыну Лютера, жившего в Рэуэе. Входит кудрявая Эффи в неистовом и хриплом споре с Артуром-младшим из-за обладания зеброй на шарнирах. Входит Эверетт, неся механического негра, который больше не танцевал из-за того, что малыш ранее насильно запихнул маршмэллоу в единственное доступное отверстие. Входит Фонлансби, вцепившись зубами в руку маленького Ормонда, который держал популярный, но потрепанный остаток того, что когда-то было гордой фальшивой манишкой гусарского мундира. Все они входили один за другим, некоторые плакали, некоторые огрызались, некоторые тянули, некоторые толкали — все взывали к своим родителям за помощью в этой междоусобной войне.

А сигарный дым! Миссис Гаммидж сказала, что она не против дыма от хорошей сигареты, но не возражали бы они, если бы она открыла окна всего на минуту, чтобы очистить комнату от тяжелого аромата выкуренных сигар? Мистер Гаммидж твердо настаивал, что это были хорошие сигары. Его брат, Джордж Гаммидж, сказал, что он тоже так считает. На эту шутку оба брата Гаммидж раздраженно рассмеялись, тем самым побив рекорд по смеху за весь день.

Тетя Либби, жившая с Джорджем, заметила из темного угла комнаты, что ей это кажется воскресеньем. Кузен, работавший в страховом бизнесе, внес поправку в это утверждение, заявив, что это хуже, чем воскресенье. Бормотание, свидетельствующее о столь же горячем согласии с этим мнением, насколько позволяла их летаргия, донеслось от других членов семейного круга, что заставило мистера Гаммиджа предложить прогулку на свежем воздухе, чтобы улегся обед.

И тут поднялся такой хор протестов, какой редко приходилось слышать. Слишком облачно для прогулки. Слишком сыро. Похоже на снег. Похоже на дождь. Лютер Гаммидж сказал, что ему в любом случае пора собираться домой, что вызвало едкий вопрос миссис Гаммидж, не скучно ли ему. Лилиан сказала, что чувствует, как начинается простуда, и добавила, что что-то из того, что они ели на обед, должно быть, было недожарено. И так продолжалось туда-сюда, вверх-вниз, внутрь и наружу, пока предложение мистера Гаммиджа о прогулке на свежем воздухе не превратилось в жалкую невозможность, а вся компания не запылала неприязнью.

Тем временем мы не должны забывать о детях. Никто другой не мог. Тетя Либби сказала, что не думает, что есть что-то лучше детей для создания Рождества; на что дядя Рэй, тот, что с масонским брелоком, сказал: «Нет, слава Богу!» Хотя Рождество должно быть сезоном доброго настроения, вы (или я, если уж на то пошло), слушая малышей, не смогли бы сказать, что это не сезон Армагеддона для детей, когда Природа постановила, что выживут только сильнейшие, чтобы род продолжался самыми сильными, самыми хищными и теми, кто обладает лучшей защитной окраской. Хотя постоянно звучали увещевания к Фонлансби: «Дай Ормонду этот свисток, он его», и к Артуру-младшему не быть эгоистом, а «отдать детскую машинку Эффи; она меньше тебя», конечный результат всегда был таким: Фонлансби оставлял свисток, а Артур-младший продолжал постоянно, хотя и оспариваемо, владеть машинкой. О, чтобы мы, смертные, противопоставляли себя непостижимым действиям Природы!

Алло! Много шума! Это дядя Джордж споткнулся об электрический поезд, который перестал работать еще днем и был оставлен прямо поперек порога. Много плача! Это Артур-младший оплакивал разрушение своего и без того бесполезного поезда, о котором он забыл до этого момента. Много взаимных обвинений! Это Артур-старший и Джордж пытались его починить. И наконец, сильный грохот! Это малыш Лестер повалил елку на себя, что потребовало применения всех знаний дяди Рэя по лесному хозяйству, чтобы вытащить его из-под обломков.

И наконец миссис Гаммидж пустила по кругу рождественские конфеты. Мистер Гаммидж впоследствии признал, что это была тактическая ошибка со стороны его супруги. Я не больше верю в то, что миссис Гаммидж думала, что они хотят этих рождественских конфет, чем в то, что она думала, что они хотят холодную индейку, которую она предложила позже. Мое мнение таково, что она хотела выпроводить их домой. Во всяком случае, именно этого она и добилась. Раздались крики: «Уф! Не показывайте мне больше ничего съедобного!» и «Уберите это!» Затем последовала суматоха в гардеробной в поисках галош. Раздались резкие звуки, издаваемые сердитыми родителями, когда они одевали детей. Были неискренние призывы «приходить к нам почаще» и «как-нибудь собраться на обед». И, наконец, хлопанье дверей и тишина полного изнеможения, пока миссис Гаммидж ходила и собирала разбросанные листы оберточной бумаги.

И, как мог бы сказать Крошка Тим, говоря о рождественском послеобеденном времени как об институте: «Боже, помоги нам всем».

XXII

ПРИВЕТСТВУЕМ ВЕСЕННЕЕ РАВНОДЕНСТВИЕ!

Если все, что я слышу, правда, то немало было написано, в конечном счете, о том времени года, которое мы на сленге называем «Весной»; но я не помню, чтобы видел это сделанным действительно первоклассно — то есть так, чтобы это оставляло вам что-то для размышления, что-то, на что можно указать пальцем и сказать: «Вот, вот она, Большая, Жизненная Мысль, которую я могу унести с собой в свою комнату».

То, что действительно нужно Весне, — это обычный пиар-материал, что-то с изюминкой, статья, которая заставит людей встрепенуться и сказать себе: «Черт возьми, в конце концов, в этой Весне что-то должно быть».

Какую популярность имело Образование, пока заочные школы и энциклопедии не начали рекламировать его в своих объявлениях? Где была бы Музыка сегодня, если бы не призывы компаний, производящих говорящие машины и механические пианино, рассказывающие через своих авторов рекламных текстов о духовном подъеме, который приходит от любви к музыке? Эти вещи были хороши по-своему до того, как за них взялся пиарщик, но они никогда не смогли бы надеяться достичь своего нынешнего положения без него.

Конечно, все это лишь подводило к мысли, которую я хочу высказать: о Весне нужно написать что-то еще. Когда вы учитываете, что все, включая меня, согласны с тем, что больше ничего не следует писать об этом, я думаю, что я довольно хорошо справился, доказав столько, сколько смог до сих пор. И, зайдя так глубоко в это дело, я не могу теперь просто отступить.

Ну что ж, Весна — великое время года. Никто не будет мне возражать. Без нее мы бы рухнули прямо из Зимы в Лето без шанса переодеться в легкое белье. Я мог бы написать целую статью только об этой фазе, и, если бы меня прижали к стенке, я сам мог бы развить ее сейчас, выдумывая воображаемые разговоры людей, застигнутых в трикотажном белье первым знойным днем лета. Но у меня так много других вещей, которые нужно сказать о Весне, что я не могу останавливаться на таких пустяках. Подобное литературное заполнение пустот следует оставить тем, кто не так полон своей темой, как я.

Готовясь к этой статье, я решил немного изучить техническую сторону Весны, о которой так мало известно, по крайней мере мне. И вы поверите, Британская энциклопедия, которая в своих рекламных объявлениях утверждает, что не только делает своих читателей председателями Советов директоров любых компаний, которые они могут выбрать, но и показывает, как легко было бы дедушке или маленькой Эдне переносить весь комплект из комнаты в комнату, если бы им вдруг захотелось, — эта самая Британская энциклопедия не упоминает о Весне, за исключением попутных упоминаний, наряду с пружинами для кроватей и бьющими ключами.

Это пренебрежение к одному из наших самых популярных времен года, вероятно, связано с тем, что Весна не является исключительно британским продуктом и не была изобретена британцем. Если бы Весне посчастливилось иметь Второго графа Стропшир-Стропшир-Стропшир в качестве одного из своих основателей, Британская энциклопедия, вероятно, нашла бы возможность дать ей пятистраничную статью, подписанную куратором Отдела нефрита в Британском музее и проиллюстрированную цветными таблицами, показывающими влияние Весны на вертикальные и поперечные срезы тычинок южноафриканских молочайных.

Я был, как вы могли бы, но, вероятно, не стали бы называть, ошеломлен тем, что не нашел ничего о Сезоне любви в энциклопедии, ибо без этой помощи какую научную статью я мог бы сделать на эту тему? Я не силен в импровизации на ходу, особенно в астрономических вопросах. Но нас, американцев, не так легко сбить с толку. В мгновение ока я посмотрел «Равноденствие».

В последнее время возобновились споры об отмене латыни в наших учебных программах. Если бы я не знал латыни, я бы никогда не смог понять, что означает «равноденствие», и эта статья никогда не была бы написана. Получите, мистер Флекснер!

Однако, находя «равноденствие», я наткнулся на слово «равновесие», которое стоит перед «равноденствием», и я был весьма поглощен тем, что там говорилось по этому вопросу. Там было много вещей, о которых я никогда не мечтал раньше, даже в своих самых диких фантазиях на тему равновесия. Например, знали ли вы, что если накрыть голову птицы, «как при надевании клобучка на сокола» (помните старые добрые времена, когда вы сбегали из школы, чтобы надевать клобучки на соколов?), птица лишается способности к произвольному движению? Только подумайте об этом, лишается способности к произвольному движению просто потому, что ее голова накрыта!

И, как будто этого было недостаточно, там сказано, что то же самое верно и для рыбы! Если вы когда-нибудь, из-за личной неприязни, захотите взять верх над рыбой, просто подкрадитесь к ней под каким-нибудь предлогом и внезапно накройте ее глаза тканью, и вот она, беспомощная и неспособная двигаться. Вы можете тогда оскорблять ее, а она не сможет ничего, кроме как дрожать от ярости.

Именно такие маленькие практические вещи вы подхватываете, читая хорошую справочную книгу, вещи, которые вы никогда не получите за десять лет в колледже.

Например, возьмем слово «эквиты», которое следует за «равноденствием» в энциклопедии. Что вы знаете об эквитах, мистер Бизнесмен? Конечно, вы смутно помните, что они были римскими всадниками или кем-то в этом роде, но, в более широком смысле слова, могли бы вы сказать, что термин «эквиты» во времена Гая Гракха стал означать любого, у кого было четыреста тысяч сестерциев? Нет, я так и думал. А ведь это вопрос, который может возникнуть в любой день в офисе. Клиент из Сент-Пола может зайти, и, конечно, вы пригласите его на обед, надеясь получить крупный заказ. Где бы вы оказались, если бы его хобби оказались «эквиты»? И если бы он в середине разговора выдал: «Кстати, вы помните, сколько сестерциев нужно было иметь во время правления Гая Гракха, чтобы принадлежать к Эквитам?», если бы вы могли сразу ответить: «Четыреста тысяч, я полагаю», заказ был бы обеспечен. И если бы в дополнение вы могли добровольно сообщить, что отличный отчет о семейной жизни Эквитов можно найти в «Римском государственном праве» Моммзена, том 3, ваш клиент, вероятно, не только подписал бы десятилетний контракт, но и настоял бы на оплате обеда.

Но, конечно, это практически не имеет отношения к Весне, или, как называют ее ребята, «весеннему равноденствию». Весеннее равноденствие — это серьезное дело. На самом деле, я думаю, я могу сказать, не нарушая никакой конфиденциальности, что это начальная точка, от которой измеряются прямые восхождения и долготы небесных тел. Это утверждение, вероятно, вызовет бурю насмешек на мою голову, но посмотрите, как высмеивали Фултона.

На самом деле, я мог бы пойти еще дальше и сказать, что путь к поиску Весны — это не следовать за поэтами и эссеистами в леса и поля и стоять в грязи, пока полуголая птица не выйдет и не пискнет. Если вы действительно хотите присутствовать при официальном приходе Весны, вы можете посидеть в хорошей теплой обсерватории и, совершенно не опасаясь простуды, проделать следующий простой курс:

Возьмите сначала концепцию фиктивной точки, которую мы назовем, ради забавы, Средним равноденствием. Это Среднее равноденствие движется с почти равномерной скоростью, медленно меняясь от столетия к столетию.

А вот и хитрость. Среднее равноденствие — это просто приманка, и, как только вы определили его, вы внезапно переходите к Истинному равноденствию, которое вы можете определить, согласно трактату профессора А. М. Клерк по этому вопросу, потому что оно движется вокруг Среднего равноденствия в период, равный периоду лунных узлов. Теперь все, что вам нужно сделать, это выяснить, что такое лунные узлы (разве не забавно, что вы можете быть так знакомы с объектом, как с Луной, и видеть ее почти каждую ночь, и при этом никогда не знать, что у нее есть хотя бы один узел, не говоря уже об узлах?), а затем выяснить, как быстро они движутся. Это сделано, и вы обнаружили Весеннее равноденствие, или Весну, и не пролив ни одного дактиля.

Насколько это проще, чем старый, романтический способ определения того, когда пришла Весна! Поэт должен полагаться на свою интуицию для получения информации, и в вопросе о приходе Весны интуиция может быть сбита с толку чем угодно. Вы можете сидеть у одного из тех радиаторов, которые скрыты под подоконниками, например, и, прежде чем вы осознаете это, почувствовать то, что вы принимаете за первый прилив Весны, охватывающий вас. Было бы очевидно преждевременно выходить и писать стихотворение о Молодости, Любви и Молодом луке на основании этого.

Я однажды слышал о молодом человеке, который в ноябре обнаружил, что у него есть интеллектуальная привязанность к определенной молодой женщине и он чувствует, что супружеская жизнь с ней будет, без сомнения, успешной. Но он никак не мог довести себя до достаточного эмоционального энтузиазма, чтобы представить ей предложение в выражениях, которые, как он знал, она привыкла получать от других поклонников. Он знал, что она не откликнется на предложение руки и сердца, сформулированное в терминах сделки с недвижимостью. Тем не менее, только такие слова он чувствовал себя способным произнести в данный момент при преобладающих погодных условиях. Поэтому, зная кое-что о биологии, он упаковал свой маленький чемодан и арендовал нишу в соседней теплице, где он грелся в усиленном солнечном тепле и аромате молодых тубероз, пока с криком не разбил стекло, отделявшее его от предмета его желаний, и не помчался за угол к ее дому, ворвавшись через заднюю дверь и бросившись к ее ногам, когда она взбивала сливки, и там излил такой поток пылких чувств, что бедной девушке действительно ничего не оставалось, как выйти за него замуж в тот же день.

На самом деле, если вы хотите говорить астрономически (некоторые люди хотят), вы можете определить Весну еще более определенно. Поскольку мы все здесь вместе и хорошие друзья, давайте возьмем центр земли в качестве начала координат, и, как только мы это сделаем, наиболее естественной фундаментальной осью является, очевидно, вращение земли. Фундаментальная плоскость, перпендикулярная ей, — это плоскость экватора. Это само собой разумеется.

А теперь поехали! Координаты, к которым обращаются в этой системе, называются экваториальными, и я думаю, вы согласитесь со мной, что ничего не может быть справедливее этого. Очень хорошо, тогда. Раз это так, мы можем определить Весну следующим геометрическим представлением, в котором угол ZOP, образованный радиус-вектором с фундаментальной плоскостью, показывает весеннюю тенденцию.

Этот рисунок мы можем по праву озаглавить «Весна», и хотя в нем, пожалуй, нет тех красок, что мы находим на одноименной картине Боттичелли, он столь же верно представляет весну в наших краях, как и неустойчивые дамы на той, более знаменитой картине.

Мне лишь жаль, что у меня мало места, чтобы рассказать обо всем, чем наполнено мое сердце в связи с этой темой. Я ведь только начал.

ТАБЛОИДНЫЕ ИЗДАНИЯ

АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ

Что я заставил себя узнать о вас

Рассказ о том, как один бизнесмен научился придавать значение мелочам. А вы?

Мои дела (резиновые изделия) шли из рук вон плохо. Почему-то никак не удавалось получить прибыль, достаточную для уплаты подоходного налога. Мы с женой были откровенно расстроены.

Наконец, однажды утром она подошла ко мне и сказала: «Фред, ребенку скоро семь месяцев, ему нужно какое-то профессиональное обучение. Что нам делать?»

Та ночь была самой безрадостной в моей жизни. Я думал, что пришел конец. И вдруг меня осенило: «Почему бы не попробовать продавать характер?»

Вам это может показаться глупостью. Так оно и есть. Но это сработало.

Я начал продавать свою личность. Каждого мужчину, заходившего в мой магазин, я отводил в сторону и демонстрировал ему разные настроения. Сначала я рассказывал смешную историю, чтобы доказать, что я больше, чем просто бизнес-автомат. Затем я рассказывал жалостливый случай, который видел на улице неделю или две назад. Это раскрывало мою душу. Потом я исполнял фрагмент танца босиком и рисовал карикатуру на Ллойд Джорджа, чтобы показать, что я человек света. После этого я был готов продать ему то, зачем он пришел, и он уходил, унося с собой вполне определенное впечатление о моих личных качествах — и кое-что из моих товаров в свертке.

Неделя торговли резиновыми изделиями в таком духе — и я уже на эстраде, зарабатываю 250 долларов в неделю. А сколько зарабатываете вы?

Интересные люди

Человек, который преуспел благодаря тритонам

Если когда-нибудь будете в Литтл-Фолс, поверните направо, и вы увидите процветающее заведение, которым управляет Айра С. Уип, известный во всем Литтл-Фолс как король тритонов. Начав практически с ничего, имея лишь двух симпатичных тритонов, мистер Уип за последние десять лет вырастил не менее 4000 этих маленьких ящероподобных животных, всех их пришлось выбросить, так как рынка для домашних тритонов практически нет, за исключением эпизодических ролей в аквариумах с золотыми рыбками. Но мистер Уип сделал то, что задумал, а это в жизни значит немало. Можете ли вы сказать то же самое о себе?

Человек, который преуспел

История человека, который преуспел

Лорри Уэтмор сидел в унынии в фонтане в парке Мэдисон-сквер. Он был одинок. Он был неудачником... Да, был. Не спорьте со мной. Он был ужасным неудачником. И, как я уже сказал в начале этой истории, он был одинок.

«Я провалил дело», — пробормотал он статуе адмирала Фаррагута. — «Я не преуспел».

Вдруг добрая рука легла ему на плечо. Он обернулся и увидел дрессировщика анютиных глазок, который следит за тем, чтобы клумбы в парке соответствовали сезону.

«Не сдавайся, сынок», — сказал старик. — «Вспомни слова Хенли, который учредил знаменитую Хенлийскую регату и тем самым сделал себе имя: "Я — властелин своей судьбы. Я — капитан своей души"».

«Черт возьми», — пробормотал Лорри статуе Сэлмона П. Чейза, — «я могу преуспеть, и я преуспею!»

И с этими словами он вылез из фонтана и решительно направился через площадь к огромному магазину «Маршалл Филд и Ко». (Реклама.)

Через семь недель он стал членом правления фирмы.

Вам от 7 до 94 лет?

Если да, то сказанное здесь этим выдающимся специалистом по росту относится непосредственно к вам и вашей семье

Каждый мужчина, женщина и ребенок в возрасте от 7 до 94 лет проходит процесс роста или метаморфозы, знают они об этом или нет. Используете ли вы по максимуму эту возможность, которая выпадает вам (если ваш возраст попадает в указанный выше магический круг) каждый день вашей жизни? Понимаете ли вы, что в этот решающий период в вашей власти сделать из себя то, что вы хотите, при условии, что вы знаете, как действовать, и не совершаете ложных шагов?

По мере того как вы растете день ото дня — умственно, морально или физически, — вы можете говорить себе, проснувшись утром:

«Сегодня я буду развиваться. Я стану больше — умственно, морально или физически. Может быть, если день будет хороший и теплый, я вырасту сразу во всех трех направлениях».

И, конечно же, когда вечером вы вернетесь домой после дневных трудов, вы обнаружите, что в чем-то изменились по сравнению с тем, кем были утром: либо из-за того, что с тыльной стороны ваших рук сошла сухая кожа (которая, согласно одному из самых удивительных процессов природы, заменяется новой, как только старая исчезает), либо из-за того, что вы прибавили долю дюйма в росте или объеме, либо благодаря другим непостижимым алхимиям природы.

Обдумайте это сегодня по дороге на работу и посмотрите, не скажет ли это вам что-нибудь о вашей проблеме.

Как я стал знаменитым

Было семь часов вечера, когда я впервые попал в Нью-Йорк. Я приехал из городка на Среднем Западе, чтобы попытать счастья на писательском поприще, и уже был разочарован. Я никого не знал в Большом городе и рассчитывал, что членство в Национальном географическом обществе поможет мне найти друзей среди коллег по обществу в городе. Но вскоре я обнаружил, что дух братства на Востоке гораздо менее сердечен, чем в моем родном округе, и слишком поздно понял, что я совсем один.

На несколько монет, которые отец сунул мне в руку при отъезде, я снял крошечный номер в «Сент-Реджисе» и принялся за писательство.

Первые 10 000 рукописей, которые я разослал, у меня сейчас на руках. (В настоящее время я перерабатываю их в сериал для еженедельника «Saturday Evening Post», на котором рассчитываю заработать 25 000 долларов). Но это к слову. Для целей настоящего повествования я был неудачником. Управляющий отелем требовал арендную плату, которая уже на несколько часов просрочена. Я не давал чаевых горничной с самого завтрака. Я сидел, глядя в окно на убогую стену отеля «Риц». Я встретился с Нью-Йорком лицом к лицу — и проиграл.

Нет, не проиграл! Оставался еще один шанс. Я сел и с лихорадочной поспешностью написал восторженный отчет о своем провале. Я не пощадил ни одной детали своего унижения, вплоть до того, что брал фрукты со стола в отеле к себе в номер.

Затем я начал сочинять. Я рассказал, как преодолел все эти препятствия и добился успеха. Я солгал. Я сказал, что теперь зарабатываю 200 000 долларов в год, но никогда не забывал своих старых друзей. Это была хорошая байка, но мне потребовалось много времени, чтобы ее придумать. И когда она была готова, я отправил ее в «American Magazine».

Вот она!

Насколько вы безумны?

Ниже приводится тест, используемый во всех государственных больницах для определения пригодности пациентов к временному увольнительному. Попробуйте пройти его сами и посмотрите, что из этого выйдет.

ТЕСТ № 1

Если вы действительно являетесь реинкарнацией Учености, напишите что-нибудь здесь... но если вас преследует куча родственников, которых вы не любите, позвоните и входите. Затем, допуская все это, как получается, что вы, член Комиссии по торговле между штатами, носите без воротничка?... Ха-ха, мы вас поймали! Но в остальном напишите любую букву, начинающуюся с w, в этом месте. Да, вот это место, что с вами такое? Вернитесь и посмотрите еще раз... Вы победили. Теперь, вопреки тому, что говорят соседи, приведите три причины, чтобы не приводить три причины, почему это доказывает, что вы в здравом уме, или, как сложится.

ЖУРНАЛ ХАРПЕРА

Через Добруджу с ружьем и фотоаппаратом

Когда мы покидали Иланлак, шел густой туман, делая козбары (местные доблаки) вдвойне неразличимыми. Это было досадно, так как мы планировали сделать много фотографий, некоторые из которых воспроизведены здесь.

Наша группа состояла из семи членов Общества: Молвинча, молодого Хафботэма, капитана Рампа и меня самого, а также четырнадцати местных барбудос (лукни, которые еще не достигли призывного возраста), команды лодки, двух помощников и немного консервированного языка. Лейтенант Фурберинг, пресс-агент Общества, отплыл раньше на неделе и должен был присоединиться к нам в Куртя-де-Арджеш.

Перед нами, по мере нашего продвижения, лежал Текуч, мерцающий в отраженном свете солнца (sun). Они были названы своим первооткрывателем, Жоао Галацем, в честь его дяди, которого звали Вургл, или, как его знали среди местных, «Вургл». С того времени (1808) до 1898 года ни один автомобиль не был замечен на одном из Текучей, хотя многие жители питались исключительно тем, что мы называем «творогом».

Долгоносики этого района (Curculionidæ) примечательны своим отсутствием самообладания. Мы видели нескольких из них как раз на закате, когда, согласно старой местной легенде, долгоносик выходит, чтобы бросить вызов Богу Акора, своему древнему врагу, и никогда, даже в Кастаньейре, я не видел долгоносиков более смущенных, чем те, на которых мы внезапно наткнулись на изгибе реки Селч.

Рано утром мы выстроились вверх по долине Бузэу, с оруженосцами и мальчиками на побегушках в колонне по одному позади нас, и они были весьма живописной группой, в своих носках из нитяного полотна и странных накладных карманах. Фотографируя их, я попятился в реку Бузэу, что задержало группу, так как у меня в сумке был ключ, которым нужно было открывать банки с консервированным языком.

Нам посчастливилось поймать несколько самцов тупиков, которые были настолько наивны, что ели предложенные нами обойные гвозди. Тупик (Thalassidroma buleverii) легко отличим от более изнеженной американской малиновки, потому что эти две птицы не похожи ни в чем существенном. Это удобно для натуралиста, который иначе мог бы их перепутать. Тупиков охотятся главным образом из-за их общительных качеств, прирученный тупик считается равным — если не совсем — средней добруджанской хозяйке во многих отношениях, таких как, например, чувство собственного достоинства.

Был уже поздний вечер третьего дня, когда мы наконец достигли Дымбовицы, и прохладная ллемла была действительно освежающей. Все мы в один голос согласились, что это была самая интересная поездка, и поклялись, что не забудем наши три дня в Добрудже.

Мертвые листья

«Ты еще не закончила с посудой, Ирма?»

Раздраженный голос из того, что в Центральной Новой Англии называют «гостиной», проник в прохладную тишину фермерской кухни. Ирма Хэтэуэй тяжело провела рукой перед глазами.

«Да, мама», — устало ответила она, бросив чашку в стальную гравюру «Возвращение Мейфлауэра», висевшую на кухонной стене. Она задавалась вопросом, когда она умрет.

Холодный ветер дул по коридору, соединявшему кухню с дровяным сараем. Затем, словно недовольный, он подул обратно, как человек, возвращающийся в свою комнату за свежим носовым платком. Ирма вздрогнула. Все это было необъяснимо удручающе.

Восемнадцать лет солнце не могло пробиться в Бемис-Корнерс. Бог знает, оно пыталось. Но всегда было что-то непостижимое, что-то чудовищно мрачное, что бросало себя, как огромный плащ, между теплым светом этого светила и суровой реальностью Бемис-Корнерс.

«Если бы Эбен только знал», — подумала Ирма и уткнулась лицом в мыльную воду.

Кто-то вошел в комнату из дровяного сарая, стряхивая снег с сапог. Она знала, не поднимая глаз, что это Айра.

«Зачем ты пришел?» — тихо сказала она, поднимая на него свои влажные глаза. Это был не Айра. Это был наемный работник. Она жалобно всхлипнула и вцепилась в полотенце на ролике, висевшее на двери, дергая его туда-сюда, как плененная белка в крутящейся клетке.

«Все бесполезно», — простонала она.

И сквозь остовы яблонь в саду за домом загремел ветер с моря, моря, куда люди уходят на кораблях, чтобы никогда не вернуться, рассказывая о печали и тому подобных вещах.

«Судьба», — называют это некоторые люди.

Для Ирмы Хэтэуэй все было едино.

Июнь, июль, август

Тюльпаны, крокусы и мангольд, И восковая фасоль На заднем дворе. И открытая дорога в страну грез, С тяжелым вихрем Поющих ручьев. О, мальчик!

Неопубликованные письма Марка Твена

С предисловием Альберта Бигелоу Пейна [1]

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это письмо Марка Твена мистеру Горацию Дж. Борроу из Хартфорда недавно было доведено до моего сведения племянницей мистера Борроу, которая сейчас живет в Гластонбери. У меня нет оснований полагать, что эта дама — шарлатанка, на самом деле я часто слышал, как Марк Твен отзывался о мистере Борроу в самых высоких тонах.

[1] Полное собрание сочинений Марка Твена с полными предисловиями мистера Пейна, как ни странно, опубликовано издательством Harper and Bros., которое, как ни странно, также издает этот журнал. Мы отмечаем это совпадение, предлагая полный комплект нашим читателям на простых и дружеских условиях.

Мистеру Горацию Дж. Борроу Хартфорд, Коннектикут

Дорогой мистер Борроу: Прилагаю чек на десять долларов ($10) в оплату моих ежегодных взносов за 1891-2 год.

Искренне ваш, (Подпись) С.Л. КЛЕМЕНС.

Шоссе и проселочные дороги в старом Фолл-Ривер

О случайном посетителе Фолл-Ривер можно сказать, как о старом рыбаке в «Варфоломеевской ярмарке», что он «видел полмира, не вкусив его аромата». Прогуливаясь по Мэйн-стрит с ее лязгающими трамваями и шумными фургонами, задаешься вопросом (как, впрочем, вполне можно задаться), является ли все это проявлением самого Фолл-Ривер или того, что Фолл-Ривер олицетворяет.

Честно говоря, я не знаю.

Но в воздухе есть что-то, что-то невыразимое в вихре дыма из возвышающихся труб, что поет в ритме лязгающих челноков и гудящих станков о дне, когда старые джентльмены в регланах с поясами и ботинках на тканевой подкладке прогуливались по этим улицам, неся с собой легенду о бренности. Возможно, «бренность» — слишком сильное слово. Жители Фолл-Ривер так бы и подумали.

А старая линия Фолл-Ривер! Какие воспоминания не пробуждает это имя в умах путешественников? Или, скорее, какие воспоминания оно пробуждает? Говорят, Уильям Ллойд Гаррисон однажды заметил Бенджамину Батлеру, что одной из самых приятных особенностей Фолл-Ривер является ночной катер до Нью-Йорка. На что Батлер, как сообщается, ответил: «Но, мой дорогой Ллойд, нет никакого ночного катера до Нью-Йорка, и не будет до 1875 года или даже позже. Так что ваша шутка, в своей существенной детали, не удалась».

Но, несмотря на все это, остается фактом, что Фолл-Ривер — это Фолл-Ривер, и что он находится в пределах легкой автомобильной доступности от Ньюпорта, который предлагает нашему художественному отделу бесчисленные возможности для очаровательных иллюстраций.

Редакторский ящик

Маленький Бобби, пяти лет от роду, читая молитвы, подошел к тому самому критическому дипломатическому кризису: перечислению родственников, которых нужно благословить.

«Почему я не прошу Бога благословить тетю Мейбл?» — спросил он, глядя вверх с озорным блеском в голубых глазах.

«Но ты же просишь, Бобби», — ответила его мать.

«Так и есть», — последовал его быстрый ответ.

Маленького Вилли, семи лет, учитель попросил определить слово «смущать». «"Смущать" — это то, что говорит мой папа, когда смотрит на свои часы», — сказал Вилли. Учитель больше никогда не задавал этот вопрос. По крайней мере, не Вилли.

Маленькая Гертруда, трех лет, читала свои молитвы. «Бог везде?» — спросила она.

«Да, дорогая, везде», — ответила ее мать.

«Везде?» — настаивала она.

«Да, дорогая, везде», — повторила мать, ничего не подозревая.

«Тогда Он должен быть как дядя Нед», — сказала малышка.

«Почему, Гертруда, что заставляет тебя так говорить?»

«Потому что я слышала, как папа сказал, что дядя Нед везде», — был поразительный ответ.

САТУРДЕЙ ИВНИНГ ПОСТ

ПОСЛЕДНЯЯ СПИЧКА

Рой Комфорт Ашерст

Девушка в зеленой шляпке медленно подошла к вращающейся двери отеля.

Она была погружена в мысли.

Человек, более искушенный в женских делах, чем Нед Пиллсбери, возможно, заметил бы, что она также украдкой поглядывает вверх сквозь темную бахрому ресниц, скрывавшую ее карие цыганские глаза, но Нед не был обученным наблюдателем в таких вопросах. Для него, сидевшего в большом, просторном кожаном кресле в вестибюле, единственной реакцией было

(Продолжение на стр. 49)

ВЫ УВЕРЕНЫ В СВОЕМ КОЛЕНЧАТОМ ВАЛЕ?

Ответ на этот вопрос — это ответ на душевное спокойствие, с которым вы управляете своим мотором. Независимо от того, являетесь ли вы водителем автомобиля или одним из тех бесстрашных духом, кому мировая война подарила видение полета по воздуху со скоростью 175 миль в час, вам нужно сделать паузу и сказать себе:

«Насколько я могу доверять своему коленчатому валу?»

И если это коленчатый вал Zimco, изготовленный на фабрике с тысячью световых люков, вы можете быть уверены, что он выдержит испытание.

Коленчатые валы Zimco обладают тем неопределимым качеством, которое придает им индивидуальность среди коленчатых валов. Вы узнаете Zimco, когда увидите его, и почувствуете, что это старый друг. Он делает все, кроме того, что не говорит. И это делают для него его многочисленные друзья.

Позвольте нам бесплатно выслать вам нашу красивую маленькую брошюру «Проблемы послевоенного времени».

(Продолжение со стр. 8)

изумление, что в этом поколении может жить такой прекрасный человек.

Нед был молодым человеком с большими возможностями, но малым количеством вероятностей. Рожденный в суматохе города в глубинке и воспитанный в шуме большого колледжа, в футбольной команде которого он отличился на позиции левого полузащитника, ему никогда не выпадало счастья получить то спокойное наставление о темно-коричневых ресницах и их потенциале, которое оказалось столь высоко необходимым для оснащения

(Продолжение на стр. 107)

ПРЕДСТАВЛЯЕМ 7-ТОННЫЙ ГРУЗОВИК GARGANTUA

Это важное объявление сделано компанией Gargantua с полным осознанием его значимости. Мы понимаем, что создаем нечто новое в грузовиках.

Gargantua сочетает в себе все качества грузовика с удобствами катера Фолл-Ривер. Его трансмиссионную систему называют «Королевой трансмиссий». Эффективность его булл-пиньонов в тракторном приспособлении была предметом восторженных похвал экспертов по булл-пиньонам на всех континентах.

Gargantua — это результат мечты. Генри Л. Макферн (ныне президент компании Gargantua Co.) был мечтателем. Мистер Макферн хотел чего-то, что произвело бы революцию в грузовом бизнесе, и при этом оставалось бы грузовиком. Он посвятил этому все свои часы бодрствования. Друзья называли его «мечтателем», но Генри Макферн только улыбался. Когда он впервые представил модель Gargantua, ее называли «Безумием Макферна», но Генри Макферн улыбался еще больше. И когда пришло время испытаний, стало ясно, что «мечтатель» из Саут-Бенда подарил миру новую Идею.

(Продолжение со стр. 49)

современного человека мира. Он знал, что женщины — странные существа, ибо это популярное суеверие доходит даже до самых эксклюзивных мужских убежищ, но дальше этого он был несведущ. У него, правда, как и у многих других молодых людей, было влияние определенных пар голубых глаз

(Продолжение на стр. 113)

Я — СИЛА ВЕКОВ

¶Я вышел из глубин холмов.

¶Прежде чем появились реки, или даже прежде чем зеленые листья своей мягкостью создали ландшафт, я был вашим слугой.

¶Из недр земли, где люди трудятся во тьме, я прихожу, неся послание непреодолимой силы.

¶От солнца до солнца я встречаю и преодолеваю силы природы, братьев моих, но противников; сородичей, но врагов.

¶Я молчалив, но мой голос отзывается эхом за пределами краев земли.

¶Я хозяин, но я раб.

¶Я — кованая железная труба Woonsocket, «сильнейшая в долгосрочной перспективе». (Торговая марка.)

Закажите иллюстрированную брошюру под названием

«Романтика железной трубы».

(Продолжение со стр. 107)

которые вошли в его жизнь в те годы, когда он был в восприимчивом настроении, но такие случаи не были результатом какого-либо осознания им их значимости. Они были в той же категории физических явлений, что включает, например, корь или ветряную оспу — прямой результат определенной

(Продолжение на стр. 125)

ЗАЧЕМ БЕСПОКОИТЬСЯ О ПРОБЛЕМАХ С ДОЛОТОМ?

«У вас правильное долото. Вижу, это Blimco. Я всегда обнаруживал, что долота Blimco дольше выдерживают повседневное использование, и я говорю своим мастерам следить за тем, чтобы у рабочих всегда были Blimco и никакие другие. Я пробовал другие, но всегда возвращался к Blimco. Полагаю, это потому, что Blimco изготавливаются мастерами, контролируются экспертами и продаются только дилерами, которые знают лучшие инструменты. Когда вы видите Blimco в витрине дилера, вы можете знать, что этот дилер — человек разборчивый. Разборчивый рабочий всегда использует Blimco. "Долото отличия". Вырежьте этот купон и отправьте его СЕЙЧАС для получения нашей поучительной брошюры "Процветание через долбление"».

(Продолжение со стр. 113)

временной слабости, которая делает пациента восприимчивым к инфекции.

Нед Пиллсбери был поэтому несколько подавлен видением девушки в зеленой шляпке и страдал от того чувства первопроходческого волнения, которое должно было охватить мистера Бальбоа, который, по словам поэта, стоял «молча на пике в Дариене», обозревая

(Продолжение на стр. 140)

ЗАСТАВЬТЕ СВОИ ПОРШНЕВЫЕ КОЛЬЦА РАБОТАТЬ НА ВАС

Почему вы должны упорствовать в стыде за свои поршневые кольца?

Почему вы должны заставлять свою жену и дочь страдать от унижения, которое приходит от знания, что вы используете низкосортную марку?

Поршневые кольца «Emancipator» стоят дороже обычных поршневых колец, но они того стоят. Они стоят даже больше, чем мы просим.

Что бы значило для вас знать, что вы не теряете мощность пара из-за неисправного поршневого кольца? Разве это не стоило бы нескольких лишних долларов?

Наполеон однажды сказал, что армия марширует на своем желудке.

Если это имеет какое-то отношение к поршневым кольцам, мы этого не видим. Но это имеет такое же отношение к поршневым кольцам, как вопрос цены, когда на кону экономия пара.

Поршневые кольца «Emancipator» приносят вдвое больше мощности при вдвое меньших хлопотах. Вот почему мы называем их «Emancipator».

Спросите своего бакалейщика об «Emancipators». Он скажет вам спросить вашего гаражного мастера. А пока позвольте нам выслать вам наш каталог.

(Продолжение со стр. 125)

Тихий океан. Он почувствовал странное воодушевление, бегущее по его венам, и прежде чем он осознал это, он был на ногах и проталкивался через вращающуюся дверь в отделении за зеленой шляпкой.

(Продолжение на стр. 156)

ВЫ, МИСТЕР ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ КОЖАНЫХ РЕМНЕЙ!

В чем ваша проблема?

Вы просыпаетесь утром с зелеными пятнами перед глазами? Вы подавлены? Мысль о дне работы с неудовлетворительным ремнем тяготит ваш разум, вызывая ацидоз, затвердение артерий и чувство оппозиции к Лиге Наций?

Если так, позвольте нам решить вашу проблему за вас.

Мы создали сервисный отдел, который стоит особняком в своей области. В течение шестнадцати лет мы делали его тем совершенным учреждением, которым оно является сегодня.

Принесите свои проблемы с ремнями мистеру Генри У. Вурлицу, который возглавляет наш сервисный отдел, и он все исправит. Он покажет вам путь к более широким, лучшим перспективам использования ремней.

(Продолжение со стр. 140)

«Прошу прощения», — тихо сказал он, когда они вышли на улицу, — «но не вы ли уронили эту фляжку?»

Она быстро обернулась и посмотрела на него. В ее темно-карих глазах блеснул огонек, когда она ответила ему:

(Продолжение следует)