НАБЛЮДЕНИЯ

НАД

МАНИЕЙ

И

МЕЛАНХОЛИЕЙ:

ВКЛЮЧАЯ

ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОБ ЭТИХ ЗАБОЛЕВАНИЯХ;

А ТАКЖЕ

СЛУЧАИ ИЗ ПРАКТИКИ;

И ОПИСАНИЕ

ПАТОЛОГИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ

ПРИ

ВСКРЫТИИ.

 

Джон Хаслам, бывший студент Пембрук-холла, Кембридж; член Королевской коллегии хирургов и аптекарь Бетлемской больницы.

 

Второе издание, значительно дополненное.

 

“Of the uncertainties of our present state, the most dreadful

and alarming is the uncertain continuance of reason.”

Dr. Johnson’s Rasselas.
 

Лондон: отпечатано для Дж. Кэллоу, медицинского книготорговца, Краун-корт, Принсес-стрит, Сохо; Дж. Хейденом, Бриджес-стрит, Ковент-Гарден. 1809.

 
 

В знак признательности за многие оказанные милости, как приношение существующей дружбе и дань уважения выдающемуся суждению, с которым он применяет врачебное искусство, проявляя мастерство и широту взглядов, настоящий том почтительно посвящается доктору Томасу Монро, члену Коллегии и врачу Бетлемской больницы.

 
 

Предисловие.

 

Тревожный рост числа случаев безумия, как и следовало ожидать, побудил многих лиц к исследованию этого заболевания — одних ради развития науки, других в надежде на выгоду.

Прошло более десяти лет с момента публикации «Наблюдений над безумием» — пустяковой работы, которую медицинское сообщество оценило выше, чем того заслуживали её внутренние достоинства; настоящий труд скромно представляется вниманию публики как исправленная копия предыдущего с существенными дополнениями, которые обширные возможности Бетлемской больницы предоставили бы более щедро более проницательному наблюдателю.

Провести всесторонний обзор человеческих способностей в их здоровом состоянии, показать их ослабленными естественным увяданием и трансформированными болезнью — это означало бы обладать способностями, на которые я не претендую; это потребовало бы многих томов для изложения и, возможно, большего терпения, чем любое рациональное исследование могло бы ожидать от читателя. Содержание следующих страниц следует поэтому рассматривать как сокращенное изложение и сжатый обзор многолетних наблюдений и практики в учреждении, предоставляющем постоянные возможности и богатый материал для подобных исследований.

Естественно предположить, что среди моих профессиональных знакомых тема безумия часто возникала в качестве предмета обсуждения, и я готов признать, что часто извлекал пользу из их замечаний и предложений; но я был бы неблагодарен, если бы не признал свои особые обязательства перед моим уважаемым другом Энтони Карлайлом, эсквайром, хирургом Вестминстерской больницы, за многие исправления и некоторые сообщения, которые я всегда буду ценить как суждения важные и здравые.

Бетлемская больница, 21 ноября 1808 г.

 
 

ОПЕЧАТКИ.

Page
3,
line
7,
for controverted, read converted.
 
5,
 
2,
for phrenitic, read phrenetic.
 
90,
 
3,
for hyatids, read hydatids.
 
254,
in the Table, for manical, read maniacal.
 
 

НАБЛЮДЕНИЯ

НАД

МАНИЕЙ и т. д.

 

ГЛАВА I.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ.

 

В английском языке нет слова, которое заслуживало бы более точного определения, чем безумие: и если те, кто рассматривал эту тему, имели несчастье не согласиться друг с другом и, следовательно, оставили своих читателей примирять их противоречивые мнения, все же следует признать, что были приложены значительные усилия, чтобы дать ясное и точное объяснение этого термина. Хотя это расхождение во мнениях преобладало относительно точного значения слова «безумие», практикующие врачи достигли достаточного согласия относительно самого явления: так что, увидев безумного человека, как бы ни различались их определения, они легко сходились во мнении, что пациент безумен.

Из этого следует, что само явление, в общем говоря, достаточно ясно и понятно, но термин, который его обозначает, неясен. Возможно, нам помогло бы проследить происхождение этого слова, чтобы обнаружить его первоначальное значение и показать, исходя из его смысла, причину его появления.

Если читатель, как это принято сейчас, обратится к словарю Джонсона за значением и этимологией этого слова, он обнаружит, что доктор выводит его как из англосаксонского ʓemaaძ, так и из итальянского matto, но не дает никакого значения в качестве причины его использования. Слово изначально готское и означало гнев, ярость [mod]. Это правда, что мы теперь превратили o в a и пишем слово mad (безумный), но в древности использовалось mod.

«Yet sawe I MODNESSE laghyng in his rage.» Чосер. «Рыцарский рассказ», изд. 1561 г., стр. 6.

Существует столь большое сходство между гневом и неистовым безумием, что ничто не могло бы с большей вероятностью привести к принятию этого термина. Доктор Беддос, который, по-видимому, исследовал тему безумия глазами просвещенного философа, решительно придерживается этого мнения; он говорит («Гигиея», № 12, стр. 40): «Безумный (mad) — одно из тех слов, которые означают почти всё и ничего. Сначала оно, я полагаю, применялось к приступам ярости; и когда люди стали достаточно цивилизованными, чтобы быть способными к безумию, их безумие, я полагаю, должно было быть неистового рода, поскольку у необразованных людей интенсивные чувства, по-видимому, регулярно выражаются бурно».

Таким образом, «безумие» — это не сложная идея, как предполагалось, а сложный термин для всех форм и разновидностей этого заболевания. Наш язык обогатился другими терминами, выражающими это состояние, каждый из которых имеет точное значение. «Делирий» (delirium), который мы заимствовали из латыни, просто означает «выход из борозды» (de lira), так что человек в состоянии делирия — это тот, кто сходит с пути, по которому обычно следует, подобно тому как это происходит при отклонении в процессе пахоты. «Crazy» (помешанный) мы заимствовали из французского ecrasé — раздавленный, сломленный: мы до сих пор используем то же значение и говорим, что такой человек «треснул» (crack’d). «Insane» (душевнобольной), «deranged» (расстроенный) или «disarranged» (беспорядочный), «melancholic» (меланхоличный), «out of one’s wits» (лишившийся рассудка), «lunatic» (лунатик), «phrenetic» (френетик) или, как мы его исказили, «frantick» (неистовый), не требуют объяснения. «Beside one’s self» (вне себя), вероятнее всего, возникло из веры в одержимость дьяволом или злым духом.

Важность исследования первоначального значения слов должна быть очевидна, если учесть, что закон этой страны уполномочивает лиц медицинской профессии заключать и подвергать дисциплинарным мерам тех, к кому можно справедливо применить термин «безумный» или «лунатик». Вместо того чтобы пытаться найти безошибочное определение безумия, что, как я полагаю, невозможно, поскольку это попытка вместить в несколько слов широкий спектр и изменчивый характер этого расстройства-Протея, гораздо больше пользы было бы получено, если бы можно было точно определить обстоятельства, при которых оправдано лишение человека свободы.

Другое препятствие для точного определения безумия возникает из различных гипотез, которые выдвигались относительно сил и операций человеческого разума, а также из нечеткости и неустойчивого состояния терминов, которыми его следует определять.

Прежде чем рассматривать интеллект в расстроенном состоянии, возможно, будет ожидаться, что должна быть изложена некая система человеческого разума в его совершенном и здоровом состоянии. Будет считаться необходимым установить, в чем состоит здравомыслие интеллекта, и четко обозначить некую фиксированную точку, отклонения от которой должны составлять болезнь.

Обладать глубоким знанием природы, степени и правильности человеческих способностей — это особенно важно для того, кто берется писать о них в их болезненном состоянии; и с юридической точки зрения крайне важно, чтобы практикующий врач был способен установить состояние пациента как отклонение от того, что является разумом.

Трудность предложения удовлетворительной теории человеческого разума, должно быть, ощущалась каждым, кто касался этой тонкой струны со времен Аристотеля, и неудача должна ожидаться у того, кто пытается это сделать: тем не менее, попытка похвальна, и неудача не связана с позором. Любой вклад в иллюстрацию того, какими силами разума мы обладаем, как на нас воздействуют внешние обстоятельства при приобретении знаний и каким образом мы используем эти знания для целей жизни, должен быть встречен с непредвзятостью.

Исследования такого рода обычно проводились путем комментирования многочисленных и противоречивых авторитетов, которые рассматривали метафизические темы; эти лица, как бы они ни расходились во многих пунктах, по-видимому, довольно единодушно согласны в том, что человеческий разум обладает определенными способностями и силами: такими как воображение, суждение, разум и память. Они, по-видимому, рассматривают их как своего рода департаменты или канцелярии разума и поэтому классифицируют людей в соответствии с превосходством или преобладанием этих сил. Об одном человеке говорят, что он отличается блеском своего воображения; о другом — твердостью суждения; о третьем — остротой разума; а о четвертом — быстротой и точностью своей памяти.

Насколько я наблюдал относительно человеческого разума (и я говорю с большой нерешительностью и неуверенностью), он не обладает всеми теми силами и способностями, которыми гордыня человека сочла нужным его наделить. Благодаря нашим чувствам мы способны знакомиться с объектами и способны вспоминать их в большей или меньшей степени; остальное, по-видимому, является лишь уловкой языка.

Если бы разум был действительно способен на операции, приписываемые ему, и обладал этими силами, он неизбежно был бы способен создать язык, выражающий эти силы и операции. Но дело обстоит иначе. Язык, который характеризует разум и его операции, был заимствован из внешних объектов; ибо разум не имеет языка, свойственного только ему. Несколько примеров достаточно проиллюстрируют это положение. Совершив проступок, естественно сказать, что разум чувствует раскаяние и печаль.

«Contrition» (раскаяние) происходит от cum и tero — тереть вместе, что никак не может иметь отношения к операциям разума, который неспособен тереть свои идеи или понятия друг о друга. Раскаяние — это фигуральное выражение, и, возможно, может означать акт стирания пятна порока или стачивания трением выступов греха.

Если бы мы проанализировали слово «Sorrow» (печаль), которое считается ментальным чувством, мы обнаружили бы, что оно перенесено из телесного страдания: ибо разум неспособен создать термин, правильно выражающий его состояние, и поэтому возникла необходимость заимствовать его из «soreness» (болезненности) тела. — См. «Развлечения Перли» г-на Тука, том II, стр. 207, где «sore», «sorry» и «sorrow» ясно показаны как одно и то же слово.

Принято говорить о человеке с точным восприятием и о другом, у которого есть грандиозные и светлые концепции человеческой природы. «Perception» (восприятие) — от per и capio — брать, захватывать, схватывать через посредство органов чувств. Но брать, захватывать и схватывать — это операции руки, и только с большой натяжкой могут быть приписаны разуму.

Г-н Дугалд Стюарт, самый вдумчивый и интеллигентный из современных метафизиков, сказал: «Под концепцией я подразумеваю ту силу разума, которая позволяет ему сформировать понятие об отсутствующем объекте восприятия или о ощущении, которое он чувствовал ранее». — «Элементы философии человеческого разума», 8-й том, стр. 133.

Это определение означает просто память; и, внимательно прочитав всю главу, читатель в этом убедится. «Conception» (концепция), от cum и capio, была применена к разуму из физического смысла охвата, понимания или, вероятно, из понятия о том, что субъект был оплодотворен. Можно заметить, что эти три термина, которыми объяснялась концепция, все были применены к ментальной операции.

Слова «reason» (разум) и «reasoning» (рассуждение), я полагаю, в большинстве языков строго подразумевают нумерацию, расчет, пропорцию; латинские ratio, ratiocinor, ratiocinator являются достаточными примерами. Любопытное совпадение между латинским ratio и готским rathjo, вместе с некоторыми уместными и интересными наблюдениями, можно увидеть в «Glossarium Svio-gothicum» Ире, стр. 393, ст. Rækna. Поскольку мы теперь признаем науку о числах самой чистой системой рассуждения, системой, с которой согласны все люди, и столь непохожей на медицину, политику и богословие, относительно которых существует постоянное и враждебное разнообразие мнений, это придает некоторую силу аргументу. Действительно, г-н Локк, который почти олицетворяет разум, после того как мучительно просеял этот вопрос, по-видимому, придерживается того же образа мыслей: он говорит: «Разум, хотя он проникает в глубины моря и земли, возвышает наши мысли до звезд и ведет нас через огромные пространства и большие комнаты этого могучего строения, все же он далеко не достигает реальных пределов даже телесного бытия; и есть много случаев, когда он подводит нас: как,

«Во-первых: он совершенно подводит нас там, где подводят наши идеи: он не делает и не может распространяться дальше, чем они, и поэтому, где бы у нас не было идей, наше рассуждение останавливается, и мы находимся в конце нашего расчета: и если в любое время мы рассуждаем о словах, которые не означают никаких идей, это только о тех звуках, и ни о чем другом.

«Во-вторых: наш разум часто озадачен и находится в замешательстве из-за неясности, путаницы или несовершенства идей, над которыми он работает; и там мы вовлечены в трудности и противоречия. Таким образом, не имея никакого совершенного представления о наименьшем расширении материи, ни о бесконечности, мы находимся в замешательстве относительно делимости материи; но имея совершенные, ясные и отчетливые представления о числе, наш разум не встречает никаких таких неразрешимых трудностей в числах и не находит себя вовлеченным в какие-либо противоречия относительно них». — Works, 4-й том, том I, стр. 431.

Вряд ли может быть необходимо дольше утомлять терпение читателя, возвращаясь к этимологии тех терминов, которые считались значимыми для разума и его операций. Каждый сможет достаточно развить воображение, рефлексию, комбинацию [как применительно к идеям, означающую амальгаму двух в одну], абстракцию [см. г-на Тука, со стр. 15 по 426, том II] и множество других; и показать, что они возникли из физических объектов и обстоятельств, которые нас окружают, и независимы от любой операции, которую выработал разум.

Но поскольку безумие, некоторыми, исключительно считалось болезнью воображения, а другими — дефектом суждения; рассматривая их как отдельные и независимые силы или способности интеллекта; безусловно, стоит труда поинтересоваться, существовали ли когда-либо такие состояния разума как первоначальные и несвязанные расстройства. Что касается воображения, здесь может быть мало трудностей; однако это настолько вовлечет суждение и память, что будет нелегко установить различие. Если сапожник вообразит себя императором, это предположение можно назвать возвышенным полетом или обширным растяжением воображения, но это также большой дефект в его суждении — считать себя тем, чем он не является, и это, безусловно, равный провал его памяти — забыть, кто он есть на самом деле.

Попытавшись привести некоторые причины для несогласия с общепринятыми мнениями относительно различных сил разума, может быть уместно кратко заявить, что, исходя из того, как мы приобретаем знания, человеческий разум, по-видимому, состоит из суммы индивидуальных восприятий: что в той мере, в какой мы останавливаемся глазом, ухом или осязанием на любом объекте (что называется вниманием), мы с большей вероятностью познакомимся с ним и сможем запомнить его. По большей части мы помним эти восприятия в той последовательности, в которой они были представлены, хотя впоследствии они могут быть иначе отсортированы в зависимости от обстоятельств.

Разумы обычных людей вполне довольствуются тем, чтобы выдавать свои идеи в том порядке, в котором они были получены; и, не обнаружив необходимости применять их к общим темам, они обычно в мельчайших подробностях точны в изложении того, что наблюдали. Такие люди рассказывают историю со всеми связями времени и места; связанными с присутствовавшими лицами, их положением, состоянием здоровья и огромным разнообразием связанных деталей; и эти люди, какими бы утомительными они ни были, обычно дают наиболее правильный отчет. С другой стороны, те, кто является деловыми людьми и имеет много чего сообщить в заданном пространстве, вынуждены вычитать более существенные обстоятельства из общего повествования и представлять их как сумму. Именно таким образом слова, изначально значительной длины, были сокращены для удобства быстроты, и из этой необходимости использовалось стенографическое письмо.

Поскольку наука арифметики состоит в прибавлении к данному числу или вычитании из него, так и человеческий разум, по-видимому, способен исключительно добавлять к своему запасу идей или отделять от него, как может побуждать удовольствие или принуждать необходимость.

Язык, представитель мысли, несет ту же конструкцию; и любопытно заметить при исследовании его сокращений, что те слова, которые служат для соединения идей (союзы) и которые, как предполагалось, отмечают определенные операции интеллекта, позы разума и повороты мысли, имеют лишь силу и значение «добавить» или «вычесть».

Безумие теперь обычно делится на манию и меланхолию, но раньше его распределения были более многочисленными. Парацельс, говоря об этой болезни, говорит: «Vesaniæ hujus genera quatuor existunt: primi Lunatici vocantur: secundi Insani: tertii Vesani: quarti Melancholici, Lunatici sunt qui omnem suum morbum ex Luna accipiunt, et juxta eam sese gerunt ac moventur. Insani sunt, qui malum id ab utero materno hauserunt, veluti hæreditarium, uno subindè insaniam in alterum transferente. Vesani sunt, qui a cibis ac potibus ita inficiuntur ac taminantur, ut ratione sensuque priventur. Melancholici sunt, qui ex intimæ naturæ vitio a ratione deturbantur, et ad vesaniam precipitantur». Парацельс, однако, считает, что можно добавить пятый род. «Ad quatuor hac genera genus insuper aliud quodammodo annumerari potest, videlicet obsessi, qui a diabolo variis modis occupari solent». — Paracelsi Opera, folio, том I, фолио 572.

Идея быть осажденным, окруженным или одержимым дьяволом была раньше очень излюбленным понятием и дошла до нас через авторитет, который нас учат почитать: действительно, это до сих пор мнение многих безобидных и верующих людей, некоторые из которых приложили значительные усилия, чтобы убедить меня, что неистовые и озорные маньяки в Бедламе находились под властью этого вкрадчивого духа. Они использовали один аргумент, который, казалось бы, имеет значительный вес, а именно, что самые ужасные преступления, как указано в наших обвинительных актах (к чести человеческой природы), были совершены по наущению дьявола: и они также пытались объяснить, как один покойный и исключительно успешный практик, благодаря союзу святого сана с совершенным медицинским мастерством, был способен вылечить девять лунатиков из десяти, что, безусловно, до сих пор не было объяснено.

Парацельс, который рассматривал эту тему с необычайной серьезностью и заботой, придерживается мнения, что дьявол входит в нас примерно так же, как личинка попадает в фундук. — См. Fragmentum Libri Philosophiæ de Dæmoniacis et Obsessis, том II, стр. 460.

Чтобы завершить эту часть темы и показать состояние веры в тот период, я возьму на себя смелость извлечь часть из 11-й главы «Extravagantes» доктора Эндрю Бурда, которая «показывает демонического человека, который одержим дьяволом или дьяволами».

«Demoniacus или Demoniaci — это латинские слова. На греческом он называется Demonici. На английском он называется он или они, которые безумны и одержимы дьяволом или дьяволами, и их свойство — причинять вред и убивать себя, или же причинять вред и убивать любую другую вещь, поэтому пусть каждый человек остерегается их и держит их в надежном заключении».

Причина этого дела.

«Это дело превосходит все виды болезней и недугов, и это страшная и ужасная вещь — видеть, что дьявол или дьяволы должны иметь такую большую и такую великую власть над человеком, как это указано о таких людях много раз в Евангелии, особенно в IX главе от Марка. Христос, посылая своих учеников проповедовать слово Божье, давая им силу делать больных людей здоровыми, хромых — ходить, слепых — видеть и т. д. Некоторые из них подошли к человеку, который был одержим дьяволами, и они не могли сделать его здоровым. Короче говоря, Христос сделал его здоровым. Ученики Христа спросили его, почему они не могли сделать одержимого дьяволами человека здоровым. И Иисус Христос сказал им: этот род дьяволов не может быть изгнан иначе, как молитвой и постом. Здесь следует отметить, что в наши дни немногие или вообще никто не заботится о молитве или посте, не обращая внимания на слова Божьи; в этом деле я боюсь, что такие люди одержимы дьяволом, хотя они не являются совсем безумными, и чтобы показать далее о демонических людях, которые являются совсем безумными. В первый раз, когда я жил в Риме, была дворянка из Германии, которая была одержима дьяволами, и ее привезли в Рим, чтобы сделать здоровой. Ибо в пределах церкви Святого Петра, вне часовни Святого Петра, стоит колонна из белого мрамора, огороженная вокруг железом, к которой наш Господь Иисус Христос прислонился сам в зале Пилата, как говорят римляне, к которой привозят всех тех, кто одержим дьяволом, из разных стран и народов, и, как говорят в Риме, такие люди там становятся здоровыми. Среди всех прочих эта женщина из Германии, которая находится в 400 с лишним милях от Рима, была приведена к колонне (я тогда присутствовал), с большой силой и насильно с помощью 20 или более человек, эта женщина была помещена в эту колонну внутри железной решетки, и после нее вошел священник и стал допрашивать женщину таким образом на итальянском языке. Ты, дьявол или дьяволы, я заклинаю тебя потенциальной силой отца, и сына нашего Господа Иисуса Христа, и силой Святого Духа, чтобы ты показал мне, по какой причине ты одержим этой женщиной: какие слова были отвечены, я не буду писать, ибо люди не поверят этому, а скажут, что это грязная и большая ложь, но я слышал, что я побоялся оставаться дольше, чтобы дьяволы не вышли из нее и не вошли в меня; помня, что указано в VIII главе от Матфея, когда Иисус Христос сделал двух людей здоровыми, которые были одержимы легионом дьяволов. Легион — это 9999: сказанные дьяволы просили Иисуса, чтобы, когда они будут изгнаны из вышеупомянутых двух людей, они могли войти в стадо свиней, и так они сделали, и свиньи побежали в море и утонули. Я, обдумывая это, слабый в вере и испуганный, перекрестился и не осмелился слышать и видеть такие дела, ибо это было слишком изумительно и выше всякого разума, если бы я должен был написать это; и в этом деле я удивлялся другой вещи; если эффективность такого делания одного здоровым покоилась в силе, которая была в колонне, или же в словах, которые священник произносил. Я сужу, что это должно быть в святых словах, которые священник произносил, а не в колонне; ибо если бы это было в колонне, епископы и кардиналы, которые были много лет назад, и те, кто были в мое время, и те, кто были с тех пор, имели бы ее в большем почтении и не позволили бы дождю, граду, снегу и такой погоде падать на нее, ибо она не имеет покрытия, но наконец, когда я обдумал, что вернакул, лик Христа и едва ли таинство алтаря были в некотором роде открыты и вся церковь Святого Петра в руинах, и совершенно разрушена, и ничто не ценится, рассматривая в старых часовнях, нищие и сводники, шлюхи и воры лежали внутри них, ослы и мулы оскверняли внутри пределов церкви, и покупка и продажа там использовались внутри пределов сказанной церкви, что мое сердце и разум жалели приходить и видеть когда-либо еще сказанное место и церковь». — Эндрю Бурд, вторая книга «Brevyary of health», 1557, фолио 4.

Возвращаясь от этого отступления. Доктор Ферриар, которого упоминать иначе, чем как человека гениального, образованного и со вкусом, было бы несправедливо, принял общепринятое разделение безумия на манию и меланхолию. В мании он полагает «ложное восприятие и, следовательно, путаницу идей, ведущим обстоятельством». Последнее, он предполагает, состоит «в интенсивности идеи, что является противоположным состоянием ложному восприятию». Из наблюдений, которые я смог сделать относительно мании, я ни в коем случае не пришел к выводу, что ложное восприятие является ведущим обстоятельством в этом расстройстве, и еще меньше — что путаница идей должна быть необходимым следствием ложного восприятия.

Под восприятием я понимаю, вместе с г-ном Локком, постижение ощущений; и после очень тщательного опроса пациентов, которые выздоровели от болезни, и внимательного наблюдения за теми, кто страдает от нее, я не часто обнаруживал, что безумные люди ложно воспринимают объекты, которые были им представлены.

Мы находим безумцев одинаково расстроенными как относительно тех идей, которыми они давно владеют и на которых восприятие не было недавно упражнено, так и относительно тех, которые они недавно получили: и мы часто обнаруживаем, что те, кто внезапно становится безумным, говорят бессвязно на любую тему и, следовательно, на многие, на которых восприятие не упражнялось в течение значительного времени.

Хорошо известно, что маньяки часто предполагают, что они видели и слышали те вещи, которые на самом деле не существовали в то время; но даже это я не стал бы объяснять какой-либо неспособностью или ошибкой восприятия; поскольку ни в коем случае не является прерогативой восприятия представлять нереальные существования разуму. Поэтому это следует искать в другом месте; вероятнее всего, в чувствах.

Мы иногда (особенно на ранних стадиях неистового безумия) обнаруживаем, что пациенты из-за очень слабых сходств, а иногда, когда другие люди со здоровым рассудком не могут заметить никакого, путают одного человека с другим. Даже в этом случае не кажется необходимым прибегать к ложному восприятию для объяснения. Столь же вероятно, что органы зрения поражены вследствие болезни мозга и поэтому получают неверные ощущения: и еще более вероятно, из-за быстрой последовательности, в которой замечаются объекты, что очень слабая черта лица напомнила бы идею [или имя] какого-то конкретного человека.

Я знал много случаев пациентов, которые настаивали, что видели дьявола. Можно было бы утверждать, что в этих случаях восприятие было испорчено; но следует заметить, что не могло быть восприятия того, чего не было в наличии и что не существовало в то время. Попросив этих пациентов описать, что они видели, они все представили его как большого, черного человека с длинным хвостом и острыми когтями, каким его можно увидеть на картинках в книгах; доказательство того, что идея была возрождена в разуме из некоторых прежних впечатлений. Одна из этих пациенток, однако, зашла немного дальше, торжественно заявив, что слышала, как он разорвал железную цепь, которой Бог ограничил его, и видела, как он быстро прошел мимо ее окна с охапкой соломы на плече.

То, что «путаница идей» должна быть необходимым следствием ложного восприятия, очень трудно признать. Часто замечалось, что безумцы будут рассуждать правильно из ложных предпосылок, и это наблюдение, безусловно, верно: нам действительно приходится замечать то же самое у людей с самым здоровым рассудком. Вполне возможно, что восприятие может быть обмануто в случае возникновения вещи, которая, хотя на самом деле не произошла, все же была вероятна; и которая часто случалась раньше. — Принятие этого как истины, если человек был способен вывести из нее правильные выводы, не могло бы создать ни путаницы, ни беспорядочности идей.

Меланхолия, другая форма, в которой, как предполагается, существует эта болезнь, по мнению доктора Ферриара, состоит в «интенсивности идеи». Под интенсивностью идеи, я полагаю, подразумевается, что разум более сильно зафиксирован на определенном наборе идей или более часто возвращается к нему, чем когда он находится в здоровом состоянии. Но это определение в равной степени применимо к мании; ибо мы каждый день видим, как самые неистовые маньяки внезапно погружаются в глубокую меланхолию, а самые подавленные и несчастные объекты становятся неистовыми и бредящими. В Бетлемской больнице есть пациенты, чьи жизни разделены между неистовыми и меланхолическими пароксизмами и которые при обеих формах сохраняют один и тот же набор идей. Также должно было быть замечено теми, кто знаком с этим расстройством, что существует промежуточное состояние, которое нельзя назвать ни маниакальным, ни меланхолическим: состояние полного безумия, но не сопровождающееся неистовыми или подавляющими страстями.

Говоря о двух формах этой болезни, мании и меланхолии, есть обстоятельство достаточно очевидное, которое до сих пор, по-видимому, не было замечено: я имею в виду быструю или медленную последовательность идей пациента. Вероятно, здоровый и энергичный разум состоит в такой же степени в умеренной последовательности наших идей, как и в любом другом обстоятельстве. Можно спросить, как мы должны установить эту увеличенную, пропорциональную и недостаточную активность разума? Из языка, среды, посредством которой передается мысль. Связь между мыслью и речью настолько сильно скреплена привычкой, что последняя становится представителем первой.

Физиология разума, я смиренно полагаю, в настоящее время находится в зачаточном состоянии, но, по-видимому, есть веские основания полагать, что неистовое безумие подразумевает быструю последовательность идей; и обстоятельство ярости, из которой было выведено его происхождение, указывает на поспешную последовательность. В этом состоянии разума речь следует

«внезапно, как искра от удара стали; от селитряного зерна — пламя».

и часто случается, после того как шум утих, человек помнит лишь немногое из того, что вырвалось у него.

«Я тогда, весь израненный, будучи холодным (чтобы так докучать попугаем), из своего горя и своего нетерпения ответил (пренебрежительно): я не знаю что — он должен или не должен: ибо он сделал меня безумным».

Из этой связи между мыслью и речью мы обнаруживаем, что многие люди (особенно те, кто безумен) разговаривают сами с собой; особенно когда их умы напряженно заняты; и, беря обратное, мы часто наблюдаем тех, кто желает выучить какой-либо предмет наизусть, повторяя его вслух.

По той же причине у нас часто есть повод заметить ту сильную и, возможно, непроизвольную склонность повторять эмфатические слова в предложении, которые обычно являются последними, прежде чем мы попытаемся ответить на них или опровергнуть их.

«Король. Нет: на бесплодной горе пусть он умрет: ибо я никогда не буду считать другом того человека, чей язык попросит у меня хоть пенни на выкуп мятежного Мортимера. Хотспур. Мятежного Мортимера? Он никогда не отпадал, мой суверенный государь, но по воле случая войны»:

Поскольку термины «мания» и «меланхолия» находятся в общем употреблении и служат для различения форм, в которых проявляется безумие, не может быть возражений против их сохранения; но я решительно возражал бы против того, чтобы их считали противоположными болезнями. В обоих случаях существует одинаковое расстройство. При вскрытии состояние мозга не показывает никаких признаков, свойственных меланхолии; и лечение, которое я наблюдал как наиболее успешное, не отличается от того, которое применяется при мании.

Поскольку собственный разум практикующего врача должен быть критерием, по которому он делает вывод о безумии любого другого человека; и когда мы рассматриваем различные и часто противоположные мнения этих интеллектуальных арбитров, читатель поймет, что я не воздерживался от дачи определения безумия без причины. Существует действительно двойная трудность: определение должно охватывать отклонения лунатика и устанавливать стандарт для практикующего врача.

Но можно предположить, что здоровый разум и безумие находятся в одном и том же положении и противопоставлены друг другу таким же образом, как право — неправо, и как истина — лжи. В общем виде никакой ошибки возникнуть не может, и там, где конкретные случаи создают затруднения, те, кто наиболее знаком с такими людьми, будут лучше всего способны определить.

Термины «здоровый разум» и «безумие» достаточно ясны. Если бы обычный наблюдатель увидел, что человек говорит бессвязно, он счел бы его безумным; если бы его поведение было правильным, а замечания уместными, он объявил бы его в здравом уме: два противоположных состояния, хорошо выраженные, хорошо понятны; но есть много разных оттенков, которые не так легко поражают обычного исследователя.

 
 

ГЛ. II.

СИМПТОМЫ БОЛЕЗНИ.

 

В этой части темы авторы обычно опускались до мелких подробностей и изучали различия. Различия создавались скорее из-за своеобразного поворота склонностей и дискурса пациента, чем из-за какой-либо заметной разницы в разновидностях и видах расстройства. Каждый человек со здоровым рассудком обладает чем-то особенным, что отличает его от других и составляет его идиосинкразию тела и индивидуальность характера: таким же образом каждый лунатик обнаруживает что-то единственное в своих отклонениях от здравомыслия интеллекта. Не в моих намерениях записывать эти раздробленные подразделения, но показать выдающиеся черты, по которым можно обнаружить безумие, насколько такие проявления кажутся достойными замечания и были предметом моего собственного наблюдения.

В большинстве государственных больниц первый приступ болезней редко наблюдается; и можно было бы естественно предположить, что в Бетлеме существовали подобные препятствия для точного знания начинающегося безумия. Это правда, что все, кто принят в него, были в большей или меньшей степени поражены расстройством; однако из-за случайных рецидивов, которым подвержены безумные люди, у нас есть частые и достаточные возможности наблюдать начало и прослеживать прогресс этой болезни.

Среди неизлечимых есть некоторые, у которых бывают интервалы полного здравомыслия, но которые подвержены рецидивам, что сделало бы неуместным и даже опасным доверять им свободу в обществе: и у тех, кто находится на излечимом попечении, очень часто происходит рецидив болезни. По этим случаям есть широкое поле для наблюдения первого приступа болезни.

При приближении мании они сначала становятся беспокойными, неспособны сосредоточить свое внимание и пренебрегают любой работой, к которой привыкли; они мало спят, они разговорчивы и склонны к разглагольствованиям, и решают быстро и положительно по любому вопросу, который может быть поднят. Вскоре после этого они лишаются всякого сдержанности в объявлении своих мнений о тех, с кем они знакомы. Их дружба выражается с пылкостью и экстравагантностью; их вражда — с нетерпимостью и отвращением. Теперь они становятся нетерпеливыми к противоречиям и презирают упреки. Из-за предполагаемых обид они склонны ссориться и драться с окружающими. У них есть весь вид людей в состоянии опьянения, и те, кто не знаком с симптомами приближающейся мании, обычно предполагают, что они находятся в состоянии интоксикации. Наконец, подозрение прокрадывается в разум, они осведомлены о заговорах, которые никогда не были задуманы, и обнаруживают мотивы, которые никогда не рассматривались. Наконец, последовательность идей слишком быстра, чтобы ее можно было изучить; разум становится переполненным мыслями, и наступает путаница.

Те, кто находится под влиянием подавляющих страстей, будут демонстрировать другой ряд симптомов. Лицо носит тревожный и мрачный вид, и они мало склонны говорить. Они удаляются от компании тех, с кем раньше общались, уединяются в темных местах или лежат в постели большую часть своего времени. Часто они будут держать глаза, устремленные на какой-то объект часами, или продолжать их равное время «устремленными в пустоту». Затем они становятся пугливыми и задумывают тысячу фантазий: часто возвращаются к какому-то аморальному поступку, который они совершили, или воображают себя виновными в преступлениях, которых они никогда не совершали: верят, что Бог оставил их, и с трепетом ожидают его наказания. Часто они становятся отчаянными и пытаются собственными руками прекратить существование, которое кажется мучительным и ненавистным бременем.

Безумцы не всегда остаются в одних и тех же неистовых или подавленных состояниях: маниакальный пароксизм ослабевает в своей силе, и некоторые лучи надежды время от времени подбадривают уныние меланхоличных пациентов. У нас в больнице есть некоторые несчастные люди, которых приходится удерживать большую часть времени, но которые время от времени становятся спокойными и до определенной степени рациональными: по таким случаям им разрешается больший диапазон, и им разрешается общаться с другими. В некоторых случаях степень рациональности более значительна; они ведут себя с приличием и в коротком разговоре будут казаться разумными и связными. Такое ослабление обычно называлось «светлым промежутком».

Когда медицинских лиц призывают присутствовать на комиссии по делам лунатиков, их всегда спрашивают, был ли у пациента «светлый промежуток»? Термин такой широты, как «интервал», требует объяснения самым ясным и точным образом. [Обстоятельства, которые, вероятно, вызвали использование этого термина, указаны в главе, которая перечисляет причины безумия.] В обычном языке он заставляет означать как момент, так и количество лет, следовательно, он не включает в себя никакого установленного времени. Термин «светлый промежуток» поэтому относителен. Поскольку закон требует точного развития мнения, я определил бы «светлый промежуток» как полное восстановление интеллекта пациента, установленное повторными обследованиями его разговора и постоянным наблюдением за его поведением в течение времени, достаточного для того, чтобы суперинтендант мог сформировать правильное суждение. Недумающие люди часто приходят к выводу, что если во время короткого разговора человек в заключении не обнаружит ничего абсурдного или неправильного, он здоров, и часто протестуют против несправедливости изоляции его от мира. Даже в обычном обществе есть много людей, которых мы никогда не подозреваем, из нескольких пустяковых тем дискурса, в том, что они поверхностны; но если мы начнем тему и захотим обсудить ее во всех ее разветвлениях и зависимостях, мы обнаружим, что они неспособны следовать связанной цепи рассуждений. Таким же образом безумные люди часто в течение короткого времени ведут себя, как в разговоре, так и в поведении, с такой приличностью, что кажется, будто они имеют правильное упражнение и направление своих способностей: но пусть экзаменатор затянет дискурс до тех пор, пока любимая тема не всплывет в мозгу безумца, и он будет убежден в поспешности своего решения. Для тех, кто не привык к безумным людям, несколько связных предложений или рациональных ответов указывали бы на «светлый промежуток», потому что они не обнаружили безумия; но тот, кто владеет своеобразным поворотом мыслей пациента, мог бы подвести его к тому, чтобы раскрыть их, или при продолжении разговора они спонтанно вырвались бы наружу. Прекрасная иллюстрация этого содержится в «Расселасе» доктора Джонсона, где астрономом восхищаются как человеком здравого интеллекта и больших достижений Имлак, который сам является философом и человеком мира. Его общение с астрономом часто; и он всегда находит в его обществе информацию и восторг. Наконец, он принимает Имлака в самое безграничное доверие и сообщает ему важный секрет. «Слушай, Имлак, чему ты не поверишь без труда. Я обладал в течение пяти лет регулированием погоды и распределением сезонов. Солнце слушало мои диктаты и проходило от тропика к тропику по моему указанию. Облака по моему зову изливали свои воды, и Нил переполнялся по моей команде. Я сдерживал ярость Пса и смягчал пыл Рака. Ветры одни, из всех стихийных сил, до сих пор отказывались от моей власти; и множество погибло от равноденственных бурь, которые я не мог запретить или сдержать. Я управлял этой великой должностью с точной справедливостью и сделал для разных народов земли беспристрастный дивиденд дождя и солнечного света. Каким должно было быть несчастье половины земного шара, если бы я ограничил облака определенными регионами или ограничил Солнце любой стороной Экватора?»

Несколько лет назад под моим наблюдением находился реальный случай, который в равной степени относится к данной теме. Молодой человек стал безумным вследствие привычного пьянства и во время приступа болезни пытался покончить с собой. Под влиянием ложного убеждения в наличии у него противоестественных наклонностей он ампутировал себе половой член, стремясь предотвратить любые будущие инсинуации подобного рода. В течение многих месяцев после поступления в больницу он оставался в состоянии, требовавшем строгого надзора, поскольку постоянно помышлял о самоубийстве. Внезапно он, по-видимому, выздоровел, стал прекрасно осознавать бред, от которого страдал, и беседовал, как любой другой человек, на обычные темы. Однако в его сдержанной манере держаться и своеобразии взгляда было нечто такое, что убеждало меня в том, что он не здоров, хотя в его разговоре нельзя было обнаружить никакой бессвязности. Я наблюдал за ним несколько дней и заметил, что он слегка прихрамывает, а пару раз видел, как он сидит без обуви и растирает ступни. На вопрос о причинах этого он ответил, что на ступнях появились волдыри, и выразил пожелание, чтобы было применено какое-нибудь средство для их удаления. Когда я попросил показать ступни, он отказался и стал увиливать, говоря, что они просто чувствительны и доставляют неудобство. Через несколько дней он заверил меня, что они совершенно здоровы. На следующий вечер я незаметно наблюдал, как он продолжает растирать ступни, и тогда настоятельно потребовал их осмотреть. Они были совершенно здоровы. Теперь он с некоторым смущением сказал мне, что очень нуждается в доверенном друге, которому мог бы поведать важную тайну; после того как я заверил его, что он может мне доверять, он сказал, что доски, по которым он ходит (на втором этаже), нагреваются подземными огнями под руководством невидимых и злонамеренных агентов, чьи намерения, как он был твердо убежден, состояли в том, чтобы постепенно извести его.

Исходя из этих соображений, я склонен полагать, что светлый промежуток включает в себя все обстоятельства, которые я перечислил в своем определении. Если человек, которому предстоит исследовать состояние ума пациента, не знаком с его специфическими убеждениями, он может быть легко обманут, поскольку, не имея этой информации, у него не будет ключа к своим расспросам, а безумцы не всегда и не сразу навязывают свои бессвязные представления: иногда они обладают такой высокой степенью контроля над своим разумом, что, когда им нужно достичь какой-либо конкретной цели, они притворяются, что отказываются от тех мнений, которые были сочтены несовместимыми; и хорошо известно, что они часто скрывали свое негодование до тех пор, пока не представлялась благоприятная возможность отомстить.

О такой сдержанности, которую безумцы иногда способны налагать на свои суждения, замечание делалось столь часто, что те, кто находится в непосредственной близости от них, на своем грубом языке называли это «подавлением болезни».

Среди многочисленных примеров этой хитрости и притворства, которые я наблюдал у душевнобольных, изложения одного случая будет достаточно, чтобы проиллюстрировать предмет.

Фермер из Эссекса, человек средних лет, однажды настолько полно замаскировал свое расстройство, что я был склонен считать его здоровым, когда он был совсем иным. Не прошло и нескольких часов после его возвращения домой, как его расстройство стало заметно всем, кто приходил поздравить его с восстановлением рассудка. Его порывистость и вредный нрав ежедневно усиливались, и его отправили в частный сумасшедший дом, так как в то время в больнице не было свободных мест. Почти с момента своего заточения он стал спокойным и послушным, но протестовал против несправедливости своего заключения.

Однажды обманув меня, он очень хотел, чтобы мое мнение было принято относительно состояния его интеллекта, и заверил своих друзей, что подчинится моему решению. Я позаботился о том, чтобы быть хорошо подготовленным к этой встрече, получив точный отчет о том, как он вел себя. На этом обследовании он держался с удивительным искусством. Он говорил о лечении, которое получал от лиц, под чьим присмотром тогда находился, как о самом добром и отеческом: он также выразил мнение, что ему особенно повезло находиться под моим присмотром, расточал множество любезных комплиментов моему мастерству в лечении этого расстройства и распространялся о моей проницательности в обнаружении малейших признаков безумия. Когда я попросил его объяснить определенные стороны его поведения и, в частности, некоторые экстравагантные мнения относительно определенных лиц и обстоятельств, он открестился от всякого знания о таковых и почувствовал себя оскорбленным тем, что мой разум был отравлен столь сильно в ущерб ему. Он проявил такую же тонкость еще в трех случаях, когда я навещал его; хотя, затягивая разговор, он проговорился достаточно, чтобы убедить меня в том, что он безумен. Вскоре его перевели в больницу, где он выразил большое удовлетворение тем, что находится под моим наблюдением. Частный сумасшедший дом, который он ранее так сильно хвалил, теперь стал предметом суровой критики; он говорил, что там с ним обращались крайне жестоко; что его почти морили голодом и заедали паразиты различных видов. Расспросив некоторых выздоравливающих пациентов, я обнаружил (как и подозревал), что в его отсутствие я был таким же объектом оскорблений, как и любой из его предполагаемых врагов, хотя в лицо мне он вел себя вежливо и почтительно. Прошло более месяца с момента его поступления в больницу, прежде чем он стал настаивать на моем мнении; вероятно, полагаясь на свое умение держаться и надеясь обмануть меня. Наконец он обратился к моему решению и привел правильность своего поведения во время заключения как аргумент в пользу своего освобождения. Но когда я сообщил ему об обстоятельствах, о которых он считал меня неосведомленным, и заверил его, что он является подходящим пациентом для лечебницы, в которой тогда находился, он внезапно разразился потоком брани; заговорил самым бессвязным образом; настаивал на истинности того, что ранее отрицал; дышал местью против своей семьи и друзей и стал настолько неистовым, что потребовалось приказать строго изолировать его. Он оставался в состоянии непрекращающейся ярости более пятнадцати месяцев.

Поскольку память, по-видимому, особенно дефектна в случаях безумия, весьма желательно, чтобы мы обладали точной историей и физиологическим описанием этой удивительной способности. К сожалению, это знание не следует искать с большой надеждой на успех в книгах, трактующих о человеческом разуме и его философии; не является и настоящий труд хранилищем такой информации. Внимательное отношение к точному порядку, в котором мы приобретаем знания по любому предмету; рассмотрение эффектов его повторения; исследование результата (сравнивая его с цепью), всякий раз, когда звенья разделены, вместе со знанием устройства сокращенных знаков, возможно, сделали бы этот вопрос достаточно понятным. Но было бы необходимо досконально понимать природу той вещи, знак которой был сокращен: особенно потому, что обычный способ образования довольствуется владением удобством сокращения, без какого-либо исследования природы вещи и причины сокращения ее знака. Этот порочный способ обучения снабдил нас множеством имен и оставил нас в неведении относительно вещей, которые они представляют.

Бен Джонсон предоставил нам кратчайшее и, вероятно, лучшее описание памяти.

«Память из всех сил разума — самая тонкая и хрупкая: это первая из наших способностей, на которую посягает старость. Сенека-отец, ритор, признавался о себе, что обладал чудесной памятью, не только чтобы воспринимать, но и чтобы удерживать. Я сам в юности мог повторить все, что когда-либо создал, и так продолжал, пока мне не перевалило за сорок: с тех пор она во мне сильно ослабла. И все же я могу повторять целые книги, которые читал, и стихи некоторых избранных друзей, которые мне нравилось нагружать свою память. Она бывала верна мне, но теперь, потрясенная старостью и ленью (которая ослабляет самые сильные способности), она может совершить кое-что, но не может обещать многого. Упражнениями ее можно сделать лучше и полезнее. Все, что я доверял ей, пока был молод и ребенком, она предлагает мне охотно и без запинок: но то, что я доверяю ей сейчас или делал в последние годы, она откладывает более небрежно и иногда теряет; так что я получаю свое (хотя и часто запрашиваемое) как будто оно новое и заимствованное. И не всегда я нахожу сразу у нее то, что ищу; но пока я делаю другое дело, то, над чем трудился, придет: и то, что я искал с трудом, предложит себя, когда я буду спокоен. Теперь в некоторых людях я находил ее такой же счастливой, как природа, которые, что бы ни читали или писали, могут сказать наизусть сразу; как будто они тогда писали в своем уме. И это большее чудо в тех, у кого быстрый слог, ибо их память обычно самая медленная; те, кто мучает свои сочинения и советуется по поводу каждого слова, должны неизбежно что-то зафиксировать и сделать это своим в конце концов, хотя бы через собственное мучение». — Discoveries, том VI, стр. 240, 1716.

Если в цепи идей разорвано множество звеньев, или, отбросив метафору, если существует неспособность вспомнить обстоятельства в том порядке, в котором они произошли, разум не может обладать никакой точной информацией. Когда пациентам такого описания задают вопрос, они выглядят так, будто пробудились от глубокого сна: они ищут, сами не зная где, подходящие материалы для ответа и в мучительных и бесплодных усилиях припоминания обычно упускают из виду сам вопрос. Шекспир, высший авторитет во всем, что касается человеческого разума и его аффектов, по-видимому, убежден, что некоторый дефект памяти необходим для того, чтобы составить безумие.

«Не безумие / Я изрек: подвергни меня испытанию, / И я повторю слово в слово то, от чего безумие / Уклонилось бы». — Гамлет, Акт III, Сцена 4.

У людей со здравым умом, так же как и у маньяков, память — это первая способность, которая угасает; и есть нечто примечательное в манере ее упадка. События последней части жизни вспоминаются слабо, в то время как сцены юности и зрелости остаются более сильно запечатленными. Когда я слушал разговоры старых неизлечимых пациентов, тема обычно сводилась к событиям ранних дней; и об обстоятельствах того периода жизни они часто говорили с терпимой точностью. Во многих случаях, когда разум был поврежден невоздержанностью, можно наблюдать такое же увядание воспоминаний. Возможно, это происходит потому, что разум в ранний период жизни наиболее восприимчив и удерживает впечатления, а также из-за большей склонности радоваться объектам, которые представлены: тогда как холодная осторожность и привередливость, с которыми возраст озирает перспективы жизни, в сочетании с тупостью чувств и слабым любопытством, которое преобладает, в некоторой степени объяснят трудность припоминания истории более поздних событий.

Безумные люди, которые были хорошими учеными, после долгого заключения теряют в удивительной степени правильность орфографии: когда они пишут, более половины слов часто пишутся с ошибками, они пишутся в соответствии с произношением. Это показывает, насколько предательна память без подкрепления. Та же необходимость постоянного пополнения и частого пересмотра наших идей удовлетворительно объясняет, почему многие пациенты впадают почти в состояние идиотизма. Они в течение нескольких лет были молчаливыми и мрачными обитателями больницы, которые избегали разговоров и искали уединения; следовательно, не приобрели никаких новых идей, а время стерло отпечаток тех, что были ранее запечатлены в уме. Г-н Локк хорошо замечает, хотя и говорит фигурально: «что, по-видимому, происходит постоянный распад всех наших идей, даже тех, которые запечатлены глубже всего, и в умах наиболее удерживающих; так что, если они не обновляются иногда повторным упражнением чувств или размышлением о тех видах объектов, которые сначала вызвали их, отпечаток стирается, и в конце концов не остается ничего, что можно было бы увидеть».

В связи с потерей памяти существует форма безумия, которая встречается у молодых людей; и, насколько эти случаи были предметом моего наблюдения, они чаще отмечались у женщин. Те, кого я видел, отличались быстрой способностью и живым нравом: и в целом становились любимцами родителей и наставников благодаря своей легкости в приобретении знаний и преждевременности достижений. Это расстройство начинается около или вскоре после периода менструации и во многих случаях не было связано с наследственным отягощением, насколько это можно было установить путем тщательного расспроса. Приступ почти незаметен; обычно проходит несколько месяцев, прежде чем он становится предметом особого внимания; и любящие родственники часто обманываются надеждой, что это лишь ослабление чрезмерной живости, ведущее к благоразумной сдержанности и твердости характера. Предшествует некоторая степень кажущейся задумчивости и бездеятельности, вместе с уменьшением обычного любопытства относительно того, что происходит перед ними; и поэтому они пренебрегают теми объектами и занятиями, которые ранее служили источниками радости и обучения. Чувствительность, по-видимому, значительно притуплена; они не питают той же привязанности к своим родителям и родственникам; они становятся бесчувственными к доброте и равнодушными к упрекам. К своим товарищам они проявляют холодную вежливость, но не проявляют никакого интереса к их делам. Если они читают книгу, они не способны дать никакого отчета о ее содержании: иногда с неподвижными глазами они будут час смотреть на одну страницу, а затем перевернут несколько за несколько минут. Очень трудно убедить их писать, что наиболее легко раскрывает состояние их ума: много времени тратится, а мало производится. Предмет неоднократно начинается, но они редко продвигаются дальше предложения или двух: орфография становится озадачивающей, и при попытке приспособить написание предмет исчезает. По мере того как их апатия увеличивается, они небрежны в одежде и невнимательны к личной чистоте. Часто они, по-видимому, испытывают преходящие импульсы страсти, но они не имеют источника в чувстве; слезы, которые текут в одно время, так же бессмысленны, как громкий смех, который следует за ними; и часто случается, что мгновенный порыв гнева с сопутствующими инвективами прекращается, прежде чем угроза может быть завершена. По мере того как расстройство увеличивается, моча и кал отходят без сдерживания, и из-за лени, которая сопровождает его, они обычно становятся тучными. Таким образом, в интервале между половым созреванием и зрелостью я болезненно наблюдал это безнадежное и деградирующее изменение, которое за короткое время превратило самый многообещающий и энергичный интеллект в пускающего слюни и отекшего идиота.

Из органов чувств, которые поражаются у тех, кто страдает безумием, ухо страдает более всего. Я едва ли припомню случай, чтобы сумасшедший ослеп, но многие глухи. Также несомненно, что у этих лиц больше бреда передается через ухо, чем через глаз или любое другое чувство. Те, кто не является фактически глухим, страдают от трудности слышания и шума в ушах. Таким образом, безумный человек может предполагать, что получил поручение от Божества; что Он приказал ему возвестить Его слово или совершить какой-либо акт как проявление Его воли и силы. Однако весьма прискорбно, что эти божественные поручения обычно заканчиваются человеческим озорством и бедствием, и нередки случаи, когда эти святые вдохновения побуждали несчастного верующего задушить свою жену и попытаться совершить резню своих детей. Из этого источника можно объяснить многочисленные заблуждения современных пророчеств, которые обстоятельно рассказывают сплетни ангелов и записывают галлюцинации лихорадочного покоя.

Вследствие некоторого поражения уха сумасшедшие иногда настаивают, что злонамеренные агенты ухитряются вдувать потоки зараженного воздуха в этот орган: другие полагали, посредством того, что они называют подслушивающими проводами и свистящими трубками, что различные непристойности и богохульства насильственно внедряются в их умы; и нередко те, кто находится в унылом состоянии, утверждают, что отчетливо слышат дьявола, искушающего их к самоуничтожению.

Значительная часть времени многих сумасшедших проходит в ответах на что-то, что, как предполагается, было произнесено. Поскольку это привычка, которая усиливается, ее можно считать неблагоприятным симптомом, и в конце концов пациент становится настолько абстрагированным от окружающих объектов, что большая часть дня тратится на ответы на эти предполагаемые сообщения. Иногда случается, что переданная информация носит характер, провоцирующий сумасшедшего, и в этих случаях он обычно упражняет свой гнев на ближайшем прохожем, которого он предполагает, в спешке своего гнева, быть оскорбляющей стороной.

В самом здравом состоянии наших способностей мы более склонны быть обманутыми ухом, чем через посредство других чувств: частичная закупорка серой заставит человека, так пораженного, слышать бульканье воды, звон колоколов или звуки музыкальных инструментов; и в некоторых случаях, хотя рассказ кажется окрашенным суеверием, люди неизменной правдивости и высочайших достижений утверждали, что слышали, как их зовут. «Он [д-р Джонсон] упомянул вещь как не редкую, о которой я [г-н Босуэлл] никогда не слышал раньше — быть позванным, то есть слышать, как твое имя произносится голосом известного человека на большом расстоянии, далеко за пределами возможности быть достигнутым любым звуком, произнесенным человеческими органами. Знакомый, на правдивость которого я могу положиться, сказал мне, что, идя домой однажды вечером в Килмарнок, он услышал, как его зовут из леса голосом брата, который уехал в Америку; и следующий пакет принес известие о смерти того брата. Макбин утверждал, что этот необъяснимый зов — вещь очень хорошо известная. Д-р Джонсон сказал, что однажды в Оксфорде, когда он поворачивал ключ в своей комнате, он услышал, как его мать отчетливо позвала Сэма. Она была тогда в Личфилде; но ничего не последовало. Этот феномен, я думаю, так же удивителен, как любой другой таинственный факт, в который многие люди очень медленно верят или, скорее, действительно отвергают с упрямым презрением». — Boswell’s Life of Dr. Johnson, 4-то, том II, стр. 384.

Один из самых любопытных случаев такого рода, который попал под мое наблюдение, я здесь осмелюсь рассказать для развлечения читателя. Пациентом был хорошо образованный человек средних лет; он всегда плотно затыкал уши шерстью и, в дополнение к фланелевому ночному колпаку, обычно спал с головой в оловянной кастрюле. На вопрос, почему он так укрепляет свою голову, он ответил: «Чтобы предотвратить вторжение спрайтов». После того как я сделал особый запрос относительно природы этих существ, он серьезно сообщил следующую информацию: «Сэр, вы должны знать, что в человеческой семенной жидкости есть множество жизненных частиц, которые, будучи введены в женщину, оплодотворяют ее и образуют плод из мышц и костей. Но эта жидкость имеет другие свойства, она способна сама по себе производить жизненность при определенных обстоятельствах, и опытные химики и герметические философы разработали метод использования ее для других целей, и некоторые из них наиболее пагубны для состояния и счастья человека. Эти философы, которые находятся в союзе с принцами и их удобными и продажными агентами, ухитряются извлекать часть своего собственного семени, которое они сохраняют в роме или бренди: эти ликеры обладают силой удерживать в течение значительного времени семенную жидкость и сохранять ее жизненность неповрежденной. Когда эти тайные агенты намереваются провести любой из своих дьявольских экспериментов над человеком, который является объектом подозрения для любого из этих властителей, они хитро знакомятся с ним, усыпляют его искусственными средствами и во время его сна вливают часть своей семенной жидкости (сохраненной в роме или бренди) в его уши.

«Как семя при естественном общении с женщиной производит ребенка, так, имея свою жизненность, сохраненную духом, оно становится способным формировать спрайта; термин, очевидно, производный от спирта (spirit), в который оно было влито. Ухо — наиболее удобный нидус для высиживания этих жизненных частиц семени. Эффекты, произведенные на индивида во время инкубации этих семенных зародышей, очень неприятны; они заставляют кровь приливать к голове и производят значительное головокружение и путаницу мыслей. Через короткое время они приобретают размер булавочной головки; и затем они протыкают барабанную перепонку уха, что позволяет им пересекать внутренность мозга и знакомиться со скрытыми секретами ума человека. В то время, пока они таким образом обучаются, они увеличиваются в соответствии с естественными законами роста; затем они расправляют крылья и становятся невидимыми существами, и, из сильных уз естественной привязанности, поддерживаемых принципом притяжения, они возвращаются к родителю, который предоставил семя, и сообщают ему свои тайные наблюдения и интеллектуальные находки. Таким образом, я был обманут в открытиях, которые дали бы мне право на богатство и отличие, и дожил до того, чтобы видеть, как другие пожинают почести и вознаграждения за спекуляции, которые были подлинными порождениями моего собственного мозга».

Некоторыми людьми безумие рассматривалось как состояние ума, аналогичное сновидению: но вывод такого рода предполагает, что мы полностью знакомы с фактическим состоянием или условием ума во время сновидения и безумия. Весь вопрос зависит от знания этого состояния ума, которое, я боюсь, все еще окутано неясностью. Поскольку не является целью настоящей работы обсуждать этот любопытный вопрос, читатель отсылается к пятой секции первой части «Элементов философии человеческого разума» г-на Дугалда Стюарта и к примечанию o в конце; он также найдет предмет, рассмотренный с значительной изобретательностью в одиннадцатой секции «Наблюдений над зоономией» г-на Брауна.

Существует, однако, обстоятельство, которое, насколько мне известно, не было замечено теми, кто трактовал об этом предмете, и которое, по-видимому, устанавливает заметное различие между безумием и сновидением. В безумии бред, который мы испытываем, наиболее часто передается через ухо; в сновидении обман обычно оптический; мы видим много, а слышим мало; действительно, сновидение, по крайней мере у меня, кажется видом понятной пантомимы, которая не требует помощи языка, чтобы объяснить ее. Правда, некоторые, кто полностью оправился от этой болезни и кто является людьми хорошего понимания и либерального образования, описывают состояние, в котором они были, как напоминающее сон: и когда им говорили, как долго они были больны, они были поражены тем, что время прошло так быстро. Но это относится только к тому осознанию бреда, которое признается пациентом по его возвращении к разуму; точно так же, как человек бодрствующий улыбается несообразным образам и резким переходам предыдущей ночи. Ни в том, ни в другом состоянии осознание бреда не устанавливает ничего объясняющего состояние ума.

В описании безумия было бы предосудительно опустить форму этой болезни, которая обычно очень трудно поддается лечению и имеет самые тревожные последствия; я имею в виду безумие, которое возникает из привычки к интоксикации. Все лица, имеющие какой-либо опыт этой болезни, охотно признают, что ферментированные ликеры, принимаемые в избытке, способны производить психическое расстройство: но медицинский практик должен в таких случаях бороться, и обычно без эффекта, с народным предубеждением, а иногда и с подчиненными советниками закона.

Чтобы составить безумие, умы невежественных людей ожидают проявления постоянного насилия, и они не удовлетворены тем, что человека можно объявить в этом состоянии, если они не видят, как он демонстрирует выходки бабуина, или не слышат, как он ревет и вопит, как зверь. Этими людьми пациент объявляется только невоздержанным; они признают, что он делает очень глупые вещи, когда опьянен; но что он не безумен и только требует, чтобы его ограничили от питья. Таким образом, человеку позволено медленно отравлять и уничтожать себя; производить состояние раздражения, которое дисквалифицирует его для любых полезных целей жизни; растрачивать свою собственность среди самых никчемных и опустившихся; передавать отвратительную и позорную болезнь добродетельной женне и оставлять невинную и беспомощную семью на скудную защиту прихода. Если это возможно, закон должен определить обстоятельства, при которых становится оправданным удерживать человеческое существо от осуществления своего собственного уничтожения и вовлечения своей семьи в нищету и разорение. Когда человек внезапно прорывается сквозь барьеры установленных мнений; если он пытается задушить себя веревкой, разделить свои крупные кровеносные сосуды ножом или проглотить флакон, полный лауданума, никто не питает никаких сомнений в том, что он является подходящим субъектом для надзора смотрителей, но ему позволено, без контроля, постепенным процессом подрывать ткань своего собственного здоровья и разрушать процветание своей семьи.

Не все пациенты имеют одинаковую степень памяти о том, что произошло во время их болезни: и я часто замечал, когда они были неспособны дать какой-либо отчет об особых мнениях, которым они предавались во время бредящего пароксизма долгой продолжительности, что они хорошо помнили любое принуждение, которое было использовано, или любую доброту, которая была им оказана.

Сумасшедшие люди, как говорят, обычно хуже по утрам; в некоторых случаях они, безусловно, таковы, но, возможно, не так часто, как предполагалось. Во многих случаях (и, насколько я наблюдал) в начале болезни они более неистовы вечером и остаются таковыми большую часть ночи. Однако это достоверный факт, что у большинства пациентов такого описания симптомы усугубляются при нахождении в лежачем положении. Они сами, по-видимому, избегают горизонтального положения, насколько это возможно, когда находятся в бредящем состоянии: и когда ограничены так, что не могут быть в вертикальном положении, будут держать себя сидящими на ягодицах.

Многие из тех, кто сильно расстроен, будут продолжать определенные действия в течение значительного времени: некоторые слышны звенящими цепью, которой они ограничены, часами без перерыва; другие, которые закреплены в вертикальном положении, будут бить землю ногами большую часть дня. При расспросе таких пациентов после того, как они выздоровели, они уверяли меня, что эти действия приносили им значительное облегчение. Мы часто застаем людей, которые считаются свободными от какого-либо психического расстройства, во многих странных и смешных движениях, особенно если их умы напряженно заняты: [7] — это, по-видимому, не столько эффект привычки, сколько особого состояния ума.

Среди телесных особенностей, которые отмечают эту болезнь, можно наблюдать выпяченный и зачастую блестящий глаз и особое выражение лица, которое, однако, не может быть описано. У некоторых происходит появление, которое до сих пор не было замечено авторами. Это расслабление покровов черепа, посредством которого они могут быть сморщены или, скорее, собраны рукой в значительной степени. Это обычно наиболее заметно на задней части скальпа; насколько достигли мои запросы, это не происходит в начале болезни, но после бредящего пароксизма некоторой продолжительности. Это часто сопровождалось сокращением радужки.

По предложению медицинского джентльмена я был склонен установить преобладающий цвет лица и цвет волос у сумасшедших пациентов. Из двухсот шестидесяти пяти, которые были обследованы, двести пять были смуглого цвета лица, с темными или черными волосами; остальные шестьдесят были со светлой кожей и светлыми, коричневыми или рыжими волосами. Какую связь эта пропорция может иметь с цветом лица и цветом волос людей этой страны в целом и какие изменения могли быть произведены возрастом или проживанием в других климатах, я совершенно не осведомлен.

О силе, которой обладают маньяки в сопротивлении холоду, вера всеобщая, и истории, которые записаны, поистине удивительны: не мое желание не верить, ни мое намерение оспаривать их; однако уместно заявить, что пациенты в Бетлемской больнице не обладают таким освобождением от эффектов сильного холода. Они особенно подвержены омертвениям ступней; и этот факт настолько хорошо установлен из прошлых несчастных случаев, что существует прямой приказ дома, чтобы каждый пациент, находящийся под строгим заключением, имел свои ступни осмотренными утром и вечером в холодную погоду смотрителем, а также имел их постоянно завернутыми во фланель; и те, кому разрешено ходить, всегда должны быть найдены как можно ближе к огню, как они могут получить, в течение зимнего сезона.

От большой степени бесчувственности, которая преобладает в некоторых состояниях безумия, степень холода едва ли чувствовалась бы такими лицами, которая создала бы беспокойство у тех, кто со здравым умом; но опыт показал, что они страдают одинаково от суровости погоды. Когда ум особенно занят каким-либо предметом, внешние обстоятельства влияют на нас меньше, чем когда он не занят. Каждый должен помнить, что, следуя любимому занятию, его огонь прогорел, без того, чтобы он был чувствителен к изменению температуры; но когда исполнение было закончено, или он стал безразличен к нему от усталости, он тогда становится чувствителен к холоду, который он не испытывал раньше.

Некоторые маньяки отказываются от всякого покрытия, но это не общие случаи; и можно предположить, что при постоянном воздействии атмосферы такие лица могли бы выдержать, безнаказанно, низкую температуру, которая была бы продуктивной для серьезного повреждения тех, кто одет в соответствии с требованиями сезона. Такая выносливость холода более вероятно эффект привычки, чем любого состояния, свойственного безумию.

Таким образом, дав общее описание симптомов, я теперь представлю перед моими читателями историю появлений, которые я заметил при вскрытии голов нескольких маньяков, которые умерли в Бетлемской больнице.

 
 

ГЛАВА III.

СЛУЧАИ С ПОЯВЛЕНИЯМИ ПРИ ВСКРЫТИИ.

СЛУЧАЙ I.

Дж. Х., мужчина двадцати восьми лет, был принят пациентом в мае 1795 года. Он был болен около двух месяцев до того, как попал в больницу. Никакая конкретная причина не была указана как приведшая к жалобе. Это было наиболее вероятно наследственное поражение, так как его отец был несколько раз безумен и заключен в нашу больницу. В течение времени, которое он был в доме, он был в очень низком и меланхолическом состоянии; проявлял отвращение к пище и говорил, что решил умереть. Его упрямство в отказе от всякого питания было очень велико, и оно с большим трудом было навязано ему. Он продолжал в этом состоянии, но становился ежедневно слабее и более истощенным до 1 августа, когда он умер. При вскрытии головы надкостница была найдена слабо прикрепленной к черепу. Кости черепа были толстыми. Мягкая мозговая оболочка была нагружена кровью, и мозговое вещество, когда разрезано, было полно кровавых точек. Шишковидная железа содержала большое количество песчанистого вещества. [8] Консистенция мозга была естественной; он был вскрыт через двадцать четыре часа после смерти.

СЛУЧАЙ II.

Дж. У. был мужчиной шестидесяти двух лет, который был много лет в доме как неизлечимый пациент, но с другими частями истории которого я совершенно не знаком. Он казался тихим и безобидным человеком, который находил развлечение в своих собственных мыслях и редко присоединялся к какому-либо разговору с другими пациентами: в течение нескольких месяцев он был обеспокоен кашлем, сопровождаемым обильным отхаркиванием, которое очень сильно уменьшило его; водяночные симптомы последовали за этими жалобами. Он становился каждый день слабее и 10 июля 1795 года умер. Он был вскрыт через восемнадцать часов после смерти. Надкостница прикреплялась слабо к черепу; кости черепа были необычно тонкими. Были легкие помутнения во многих частях паутинной оболочки; в желудочках содержалось около четырех унций воды — некоторые большие гидатиды были обнаружены на сосудистом сплетении правой стороны. Консистенция мозга была естественной.

СЛУЧАЙ III.

Г. Х., мужчина двадцати шести лет, был принят в больницу 18 июля 1795 года. Было указано, что он был болен шесть недель до своего поступления и что он никогда не имел никакого предыдущего приступа. Он был барабанщиком с вербовочной партией и был в течение некоторого времени в привычке постоянной интоксикации, которая была назначена как причина его безумия. Он продолжал в неистовом и бредящем состоянии около месяца, в течение всего этого времени он получал мало или не получал сна. Он не имел никакого знания о своей ситуации, но предполагал себя с полком и был часто под большой тревогой и тревогой за потерю своего барабана, который он воображал, был украден и продан. Лекарства, которые были даны ему, он воображал, были спиртными ликерами и проглатывал их с жадностью. По истечении месяца он был очень слаб и уменьшен; его ноги стали отечными — его зрачки были сильно уменьшены. Он теперь верил себе ребенком, призывал людей вокруг него как своих товарищей по играм и, по-видимому, вспоминал сцены ранней жизни с легкостью и точностью. В течение нескольких дней своей кончины он только бормотал про себя. 26 августа он умер. Он был вскрыт через шесть часов после смерти. Надкостница была слабо прикреплена. Паутинная оболочка в целом потеряла свою прозрачность и была значительно утолщена. Вены мягкой мозговой оболочки были нагружены кровью и во многих местах, по-видимому, содержали воздух. Было значительное количество воды между оболочками и, насколько можно было установить, около четырех унций в желудочках, в полости которых вены казались удивительно напряженными. Консистенция мозга была более чем обычно твердой.

СЛУЧАЙ IV.

Э. М., женщина, в возрасте шестидесяти лет, была принята в дом 8 августа 1795 года; она была больна пять месяцев: причина, назначенная, была крайняя скорбь, вследствие потери ее единственной дочери. Она была очень несчастна и беспокойна; воображала, что была обвинена в некотором ужасном преступлении, за которое она опасалась, что будет сожжена заживо. Когда какие-либо лица входили в ее комнату, она предполагала их офицерами правосудия, которые собирались тащить ее к некоторому жестокому наказанию. Она была часто неистова и ударяла и кусала тех, кто подходил близко к ней. По идее, что она вскоре будет предана смерти, она отказывалась от всякого пропитания; и стало необходимым заставить ее принять его. В этом состоянии она продолжала, становясь ежедневно слабее и более истощенной, до 3 октября, когда она умерла.

При вскрытии головы было обильное определение крови ко всему содержимому черепа. Мягкая мозговая оболочка была значительно воспалена; не было никакой воды ни в желудочках, ни между оболочками. Мозг был особенно мягким. Она была вскрыта через тридцать часов после смерти.

СЛУЧАЙ V.

У. П., молодой человек, в возрасте двадцати пяти лет, был принят в больницу 26 сентября 1795 года. Он был болен пять месяцев и испытал подобный приступ шесть лет назад. Болезнь была вызвана чрезмерным питьем. Он был в очень яростном состоянии, вследствие чего был постоянно ограничен. Он очень редко спал — в течение большей части ночи он пел, или ругался, или вел разговоры с лицами, которых воображал вокруг себя: иногда он гремел цепью, которой был ограничен, в течение нескольких часов вместе и рвал все на куски в пределах своей досягаемости. В начале ноября неистовость его расстройства утихла на два или три дня, но впоследствии вернулась; и 10-го он умер, полностью истощенный своими усилиями. — При вскрытии головы надкостница была найдена прочно прикрепленной; мягкая мозговая оболочка была воспалена, хотя не до какой-либо очень значительной степени; паутинная оболочка в некоторых местах была слегка пронизана кровью; оболочки мозга и его извилины, когда они были удалены, были коричневого или коричневатого соломенного цвета. Не было никакой воды ни в одной из полостей мозга, ни какого-либо особого застоя крови в его веществе — консистенция которого была естественной. Он был вскрыт через двадцать часов после смерти.

СЛУЧАЙ VI.

Б. Х. был неизлечимым пациентом, который был заключен в доме с 1788 года и в течение нескольких лет до того времени в частном сумасшедшем доме. Он был около шестидесяти лет — ранее был в привычке интоксицировать себя. Его характер был сильно отмечен гордостью, раздражительностью и злобностью. В течение четырех последних лет своей жизни он был заключен за попытку совершить некоторое насилие над одним из офицеров дома. После этого его редко слышали говорящим; однако он проявлял свое злое расположение каждым видом немого оскорбления. В последнее время он стал подозрительным и иногда говорил смотрителю, что его съестное отравлено. Около начала декабря он заболел кашлем, сопровождаемым обильным отхаркиванием. Будучи тогда спрошенным относительно своих жалоб, он сказал, что имел сильную боль поперек желудка, которая возникла от его пуповины при рождении, будучи завязанной слишком коротко. Он никогда не говорил впоследствии, хотя часто был упрошен описать свои жалобы. Он умер 24 декабря 1795 года.

При разделении покровов головы надкостница была найдена едва ли прикрепляющейся к черепу. На правой теменной кости было большое пятно, как будто кость была воспалена: были другие на различных частях кости, но значительно меньшие. Железы Паччони были необычно большими: паутинная оболочка во многих местах нуждалась в естественной прозрачности той оболочки: было большое определение крови к веществу мозга: желудочки содержали около трех унций воды: консистенция мозга была естественной. Он был вскрыт через два дня после смерти.

СЛУЧАЙ VII.

А. М., женщина, в возрасте двадцати семи лет, была принята в больницу 15 августа 1795 года; она была тогда одиннадцать недель больна. Религиозный энтузиазм и слишком частое посещение конвентиклей были указаны как вызвавшие ее жалобу. Она была в очень несчастном и несчастливом состоянии и напугана самыми тревожными опасениями за спасение своей души. К концу сентября она появилась в выздоравливающем состоянии и продолжала терпимо хорошо до середины ноября, когда она начала рецидивировать.

Возвращение ее расстройства началось с потери сна. Она попеременно пела и плакала большую часть ночи. Она воображала свою внутренность полной самых отвратительных паразитов и часто чувствовала ощущение, как будто они ползали в ее горло. Она была внезапно схвачена сильным и непреодолимым определением уничтожить себя; стала очень чувствительна к своей болезни и сказала, что Бог наложил это наказание на нее, от того, что (в некоторой бывшей части своей жизни) сказала молитву Господню задом наперед. Она продолжала некоторое время в беспокойном и заброшенном состоянии; в один момент ожидая, что дьявол схватит ее и разорвет на куски; в следующий, удивляясь, что она не была подстрекаема совершить насилие над лицами вокруг нее. 12 января 1796 года она умерла внезапно. Она была вскрыта через двенадцать часов после смерти. Грудные и брюшные внутренности были совершенно здоровы.

При исследовании содержимого черепа мягкая мозговая оболочка была значительно воспалена, и экстравазированное пятно, около размера шиллинга, было увидено на той оболочке, около середины правой доли головного мозга. Не было никакой воды ни между оболочками, ни в желудочках, но общее определение крови к содержимому черепа. Мозговое вещество, когда разрезано, было полно кровавых точек. Консистенция мозга была естественной.

СЛУЧАЙ VIII.

М. У., очень высокая и худая женщина, сорока четырех лет, была принята в больницу 19 сентября 1795 года. Ее расстройство было шестимесячной давности, и восемь лет назад она также имела приступ этой болезни. Причина, назначенная, чтобы принести ее, в последний раз, была потеря некоторой собственности, болезнь вскоре последовала за тем обстоятельством. — Постоянный тенор ее дискурса был, что она будет жить только короткое время. Она казалась тревожно желающей своей кончины, но не имела мыслей о совершении своего собственного уничтожения. В течение нескольких недель она начала воображать, что некоторое злонамеренное лицо дало ей ртуть с намерением уничтожить ее. Она постоянно показывала свои зубы, которые сгнили естественно, как будто этот эффект был произведен тем лекарством: наконец она настаивала, что ртутные препараты были смешаны в пище и лекарствах, которые были введены ей. Ее аппетит был прожорливым, несмотря на это убеждение. Она имела постоянную жажду и пила очень большие количества холодной воды.

14 января 1796 года она имела апоплексический припадок, хорошо отмеченный храпом, потерей добровольного движения и бесчувственностью к стимулам. На следующий день она умерла. Она была вскрыта через два дня после смерти. Было замечательное накопление крови в венах твердой и мягкой мозговой оболочки; вещество мозга было нагружено кровью. Когда мозговое вещество было разрезано, кровь сочилась из него; и, при сжатии его, большее количество могло быть вытеснено. На мягкой мозговой оболочке, покрывающей правую долю головного мозга, были некоторые легкие экстравазации крови. Желудочки не содержали воды; на сосудистом сплетении были некоторые пузырьки размера кориандровых семян, заполненные желтой жидкостью. Надкостница прикреплялась прочно к черепу. Консистенция мозга была тверже, чем обычно.

СЛУЧАЙ IX.

Э. Д., женщина, в возрасте тридцати шести лет, была принята в больницу 20 февраля 1795 года; она была тогда четыре месяца больна. Ее безумие пришло через несколько дней после того, как была доставлена. Она также страдала от подобного приступа семь лет назад, который, как настоящий, последовал за рождением ребенка. Под впечатлением, что она должна быть повешена, она уничтожила своего младенца, с видом встречи с тем наказанием. Когда она пришла в дом, она была очень чувствительна к преступлению, которое совершила, и чувствовала самое острое страдание за акт. Около месяца она продолжала поправляться: после которого времени она стала более задумчивой и часто говорила о ребенке: большая тревога и беспокойство последовали. В этом состоянии она оставалась до 23 апреля, когда ее язык стал густо обложенным, кожа сухой, ее глаза воспаленными и стеклянными, и ее пульс быстрым. Она теперь говорила бессвязно; и, к вечеру, просто бормотала про себя. Она умерла на следующий день в коме.

Она была вскрыта около двадцати четырех часов после смерти. Череп был толстым, надкостница едва ли прикреплялась к кости, твердая мозговая оболочка была также только слегка прикреплена к своей внутренней поверхности. Было большое количество воды между твердой мозговой оболочкой и паутинной оболочкой; эта последняя оболочка была сильно утолщена и была молочно-белого вида. Между паутинной оболочкой и мягкой мозговой оболочкой было значительное накопление воды. Вены мягкой мозговой оболочки были особенно напряженными. Около трех унций воды содержалось в боковых желудочках: вены оболочки, выстилающей эти полости, были необычно большими и напряженными кровью. Когда мозговое вещество головного мозга и мозжечка было разрезано, появилось большое количество кровавых точек. Мозг был своей естественной консистенции.

СЛУЧАЙ X.

К. М., мужчина сорока лет, был принят в больницу 26 декабря 1795 года. Было заявлено, что он был болен в течение двух месяцев до того, как его приняли в качестве пациента. Его друзьям не было известно о какой-либо причине, которая могла бы вызвать это заболевание. В то время, пока он находился в больнице, он казался угрюмым или, скорее, тупым. Он никогда не задавал никаких вопросов, а если к нему обращались, то либо отвечал кратко, либо отворачивался, не давая никакого ответа. Он почти не обращал внимания на все, что происходило вокруг, и если ему поручали выполнить какое-нибудь мелкое дело, то обычно забывал, что собирался сделать, не пройдя и полудюжины шагов. Он оставался в таком состоянии до начала мая 1796 года, когда у него появились отеки ног и вздутие живота. Он стал очень слабым и беспомощным и довольно внезапно скончался 19 мая. Вскрытие было проведено примерно через сорок восемь часов после смерти. Перикраний и твердая мозговая оболочка плотно прилегали к черепу; во многих местах наблюдалась матовая белизна паутинной оболочки. В желудочках мозга было обнаружено около четырех унций воды. Сосудистые сплетения были необычно бледными. Мозговое вещество при разрезе почти не содержало кровяных точек. Консистенцию мозга я не могу описать лучше, чем сказав, что она была тестообразной.

СЛУЧАЙ XI.

С. М., мужчина тридцати шести лет, был принят в качестве неизлечимого пациента в 1790 году. О прежней истории его недуга у меня нет сведений. Поскольку его привычки, которые часто попадали в поле моего зрения, были своеобразными, возможно, будет уместно рассказать о них здесь. Будучи в какой-то период своего заключения склонным к озорству и, как следствие, подвергнутым принуждению, он впоследствии никогда не чувствовал себя комфортно, находясь на свободе. Когда он вставал утром, он немедленно направлялся в комнату, где обычно содержался, и занимал определенный угол, пока не приходил смотритель, чтобы запереть его. Если он обнаруживал, что другой пациент занял его место, он становился очень буйным и обычно заставлял его уйти. Когда его запирали, к чему он, по-видимому, стремился, так как переносил любое промедление с трудом, он проводил остаток дня, топая или шаркая ногами. Он постоянно бормотал что-то себе под нос, причем едва ли одно слово из предложения было разборчивым. Когда у него вырывалось внятное выражение, это обычно было проклятие. Если его посещал незнакомец, он всегда просил табаку, но редко повторял свою просьбу. Он жадно поглощал пищу и всегда бормотал во время еды.

В июле 1796 года у него началась диарея, которая впоследствии перешла в дизентерию. Она продолжалась, несмотря на применение всех лекарств, обычно назначаемых в таких случаях, до самой его смерти, которая наступила 23 сентября того же года. Вскрытие было проведено через двенадцать часов после смерти. Череп был необычно тонким; пахионовы грануляции были крупными и многочисленными: наблюдалось очень сильное общее прилив крови к мозгу: мозговое вещество при разрезе обнаруживало обилие кровяных точек: боковые желудочки содержали около четырех унций воды: консистенция мозга была естественной.

СЛУЧАЙ XII.

Э. Р. была женщиной, на вид около восьмидесяти лет, но о чьей истории до поступления в больницу мне не удалось получить никаких удовлетворительных сведений. Она была неизлечимым пациентом и была принята в это учреждение в феврале 1782 года.

В то время, пока у меня была возможность наблюдать за ней, она оставалась в том же состоянии: она казалась слабой и по-детски наивной. В течение дня она сидела в определенной части общей комнаты, с которой никогда не сходила. Аппетит у нее был довольно хороший, но ее требовалось кормить. Если ее специально не побуждали говорить, она никогда не разговаривала. С наступлением осени она стала слабеть и умерла 19 октября 1796 года, по-видимому, от истощения. Вскрытие было проведено через два дня после смерти. Череп был особенно тонким; перикраний плотно прилегал к кости, а свод черепа с трудом отделялся от твердой мозговой оболочки. Между оболочками мозга было очень большое количество воды: пахионовы грануляции были необычно крупными: паутинная оболочка во многих местах была покрыта пятнами и полосами помутнений: при разрезе мозгового вещества оно было повсюду пропитано кровью; и кровь можно было выдавить из него, как из губки. На сосудистых сплетениях были обнаружены крупные гидатиды: в желудочках наблюдалась примерно чайная ложка воды: консистенция мозга была особенно твердой, но ее нельзя было назвать эластичной. Симптомов общей водянки не было.

СЛУЧАЙ XIII.

Дж. Д., мужчина тридцати пяти лет, был принят в больницу в октябре 1796 года. Он был человеком с хорошим образованием и получил систематическое медицинское образование, по специальности которой практиковал в этом городе в течение нескольких лет. Его друзья утверждали, что около двух лет назад он перенес подобный приступ, который длился шесть месяцев: однако, судя по наблюдениям некоторых медицинских работников, он никогда полностью не оправился от него, хотя и вернулся к своей профессиональной деятельности. Причинами его недуга называли напряженную работу и сильные опасения по поводу отсутствия успеха. В начале 1796 года болезнь повторилась и стала настолько сильной, что его пришлось изолировать.

В то время, когда он был принят в Бетлемскую больницу, он находился в беспокойном состоянии, почти не спал и постоянно громко разговаривал: в целом к вечеру ему становилось хуже. Он казался малочувствительным к внешним объектам: его восклицания были самого бессвязного характера.

За время пребывания в качестве пациента ему трижды ставили банки на волосистую часть головы. После каждой процедуры он становился до некоторой степени разумным; но эти светлые промежутки были кратковременными, так как через несколько часов наступал рецидив. Кожа головы, особенно в задней части, была настолько свободной, что ее можно было собрать в значительную складку рукой. Сила его движений в конце концов истощила его, и 11 декабря он скончался. Вскрытие было проведено примерно через двадцать четыре часа после смерти. Между твердой мозговой оболочкой и паутинной оболочкой, а также между последней и мягкой мозговой оболочкой было обнаружено большое количество воды. Паутинная оболочка была утолщена и мутна; сосуды мягкой мозговой оболочки были переполнены кровью: при разрезе мозгового вещества в нем было очень много кровяных точек: боковые желудочки содержали около трех унций воды: сосудистые сплетения были заметно напряжены от крови: некоторое количество воды было обнаружено в позвоночном канале: консистенция мозга была естественной.

СЛУЧАЙ XIV.

Дж. К., мужчина шестидесяти одного года, был принят в больницу 17 сентября 1796 года. Было заявлено, что он был болен десять месяцев. В течение тридцати лет он содержал трактир и некоторое время имел привычку злоупотреблять спиртным. Его память была значительно ослаблена: обстоятельства настолько слабо запечатлевались в его сознании, что он не мог дать никакого отчета о предыдущем дне. Он казался вполне примирившимся со своим положением и вел себя упорядоченно и пристойно. Поскольку он редко говорил, кроме как при допросе, составить представление о его мнении было невозможно. В этом спокойном состоянии он пребывал около двух месяцев, после чего стал более задумчивым и рассеянным, ходил быстрым шагом и часто вздрагивал, как будто его внезапно прервали. Затем у него началась дрожь, он выказывал беспокойство и желание освободиться из заключения: в одно время воображал, что его дом полон гостей; в другое — что разные люди ушли, не расплатившись, и что его арестуют за долги. В этой постоянной тревоге и беспокойстве он пребывал около недели, после чего стал угрюмым и отказался от пищи. Когда его настойчиво просили принять пищу, он говорил, что предлагать ее ему нелепо, так как у него нет рта, чтобы есть: хотя его заставляли принимать ее, он оставался при своем мнении; а когда еду клали ему в рот, настаивал, что в горле сделали рану, чтобы насильно протолкнуть ее в желудок. На следующий день он пожаловался на сильную боль в голове и через несколько минут скончался. Вскрытие было проведено через двенадцать часов после смерти. Между паутинной и мягкой мозговой оболочкой было обнаружено большое количество воды; последняя оболочка была сильно пропитана кровью, и многие ее сосуды были значительно расширены: боковые желудочки содержали не менее шести унций воды: мозг был очень твердым.

СЛУЧАЙ XV.

Дж. А., мужчина сорока двух лет, был впервые принят в больницу 27 июня 1795 года. Его болезнь началась внезапно, когда он работал в саду в очень жаркий день без головного убора. Несколькими годами ранее он путешествовал с одним джентльменом по большей части Европы: его мысли были сосредоточены на том, что он видел за границей; иногда он воображал себя королем Дании, в другое время — королем Франции. Хотя он был от природы туповат и не имел обычного образования, он называл себя знатоком всех мертвых и живых языков; но наиболее близко он был знаком со старофранцузским: и был убежден, что у него сохранились смутные воспоминания о том, как он прибыл в эту страну вместе с Вильгельмом Завоевателем. Его нрав был очень раздражительным, и он был склонен ссориться со всеми окружающими. После того как он пробыл в больнице десять месяцев, он стал спокойным, отказался от своих нелепостей и в июне 1796 года был выписан здоровым. Он отправился в деревню с женой, чтобы уладить некоторые домашние дела, и примерно через шесть недель у него случился рецидив. Он был повторно принят в больницу 13 августа.

Теперь у него явно наблюдалось паралитическое поражение; его речь была невнятной, а рот перекошен. Вскоре он стал тупым, ноги его опухли, а затем покрылись язвами: в конце концов аппетит пропал; он истощился и скончался 27 декабря того же года. Голова была вскрыта через двадцать часов после смерти. Между различными оболочками мозга было обнаружено большее количество воды, чем когда-либо встречалось мне ранее. Паутинная оболочка была в целом мутной и очень сильно утолщенной: мягкая мозговая оболочка была переполнена кровью, а вены этой оболочки были особенно расширены. На передней части правого полушария мозга, после снятия оболочек, было обнаружено пятно коричневого цвета, на несколько тонов темнее остального коркового вещества: желудочки были сильно расширены и содержали, по оценке, не менее шести унций воды. Вены в этих полостях были особенно напряжены. Консистенция мозга была тверже обычной.

СЛУЧАЙ XVI.

Дж. Х., мужчина сорока двух лет, был принят в больницу 12 апреля 1794 года. К тому времени он был болен два месяца: это было семейное заболевание по отцовской линии. Проявив озорную склонность к некоторым своим родственникам, он был оставлен в больнице на неизлечимом отделении. Его нрав был от природы вспыльчивым, и его легко было спровоцировать. Пока его занимали какой-либо работой, он вел себя довольно хорошо; но когда оставался без дела, ходил поспешно и рассеянно, выкрикивая самые ужасные угрозы и проклятия. Часто казалось, что он ведет с кем-то беседу: но эти конференции всегда заканчивались бурной ссорой между воображаемым существом и им самим. Он постоянно полагал, что недоброжелатели расставлены в разных частях дома, чтобы мучить и досаждать ему. Однако, как бы яростно он ни спорил с этими предполагаемыми врагами, если смотрители просили его оказать им какую-либо помощь, он немедленно прекращал спор и уходил с готовностью. Поскольку он мало спал, большую часть ночи проводил очень шумно и беспокойно. В таком состоянии он пребывал до апреля 1796 года, когда у него случился паралитический приступ, лишивший его подвижности левой стороны. Его артикуляция стала едва разборчивой; он стал по-детски наивным, постепенно слабел и скончался 28 декабря 1796 года. Вскрытие было проведено через двадцать четыре часа после смерти. Наблюдалось общее помутнение паутинной оболочки и небольшое количество воды между этой оболочкой и мягкой мозговой оболочкой: желудочки были сильно расширены и содержали значительное количество воды, по оценке, четыре унции; консистенция мозга была естественной.

СЛУЧАЙ XVII.

М. Г., женщина около пятидесяти лет, была принята на неизлечимое отделение в июле 1785 года. За несколько лет до этого она находилась в болезненном состоянии и считалась опасным пациентом. Ее нрав был вспыльчивым; и если ее прерывали в привычных занятиях, она становилась очень яростной. Как и многие другие среди неизлечимых, она была изолированным существом: никогда не говорила, кроме как когда ее беспокоили. Ее величайшим удовольствием, по-видимому, было забиться в какой-нибудь угол и спать; и промежуток между завтраком и обедом обычно проходил таким образом. В другое время она обычно совершала мелкие пакости, такие как тайное разбивание окна, загрязнение комнат других пациентов или кража их провизии. В течение нескольких месяцев она находилась в слабом и угасающем состоянии, но никогда не могла дать никакого отчета о своем расстройстве. 5 января 1797 года она скончалась, по-видимому, от истощения. Голова была вскрыта через три дня после смерти. Перикраний лишь слегка прилегал к черепу, твердая мозговая оболочка также не была прочно прикреплена. Между оболочками мозга была вода; а отсутствие прозрачности паутинной оболочки указывало на следы перенесенного воспаления. Задняя часть полушарий мозга была коричневатого цвета. В этом случае наблюдалось значительное присутствие воздуха в венах; мозговое вещество при разрезе было полно кровяных точек: боковые желудочки были маленькими, но заполненными водой: сосудистые сплетения были нагружены пузырьками гораздо большего размера, чем обычно: консистенция мозга была естественной.

СЛУЧАЙ XVIII.

С. Т., женщина пятидесяти семи лет, была принята в больницу 14 января 1797 года. Ее друзья заявили, что она была больна восемь месяцев: им не было известно о какой-либо причине, которая могла бы вызвать это заболевание. Она явно перенесла паралитический приступ, который значительно повлиял на ее речь и заставил ее хромать на правую ногу. Поскольку она избегала всяких разговоров, получить дальнейшие сведения о ее случае было невозможно. Через три дня после поступления у нее случился еще один паралитический удар, который полностью лишил ее подвижности правой стороны. Через два дня она скончалась. Вскрытие было проведено через сорок восемь часов после смерти. Между паутинной и мягкой мозговой оболочкой было небольшое количество воды, а на первой оболочке — множество мутных пятен. На мягкой мозговой оболочке, покрывающей заднюю часть левого полушария мозга, было экстравазатное пятно размером примерно с шиллинг: мозговое вещество было необычно переполнено кровью: боковые желудочки были большими, но содержали немного воды: консистенция мозга была очень мягкой.

СЛУЧАЙ XIX.

У. К., мужчина шестидесяти трех лет, был принят в больницу 21 января 1797 года. Лица, сопровождавшие его при поступлении, показали, что он был болен пять месяцев; что он никогда раньше не был безумен и что болезнь началась вскоре после смерти его сына. Он находился в очень тревожном и жалком состоянии. Никакие уговоры не могли заставить его принять пищу; и с огромным трудом удавалось впихнуть в него хоть немного еды. Он расхаживал поспешным шагом; его часто внезапно посещала мысль о том, что ему нужно уладить важные дела в каком-то отдаленном месте, которые не терпят ни минуты отлагательства. Вскоре после этого он начинал воображать, что его дом горит, и поспешно пытался спасти свое имущество из огня. Затем ему начинало казаться, что его сын тонет, что он уже дважды погружался под воду: он был готов броситься в реку, чтобы спасти его, когда тот всплыл в последний раз: каждое мгновение казалось часом, пока он не всплывал. В этом жалком состоянии он пребывал до 27-го числа, когда в сильном волнении внезапно вбежал в свою комнату, бросился на кровать и через несколько минут скончался. Голова была вскрыта через двадцать четыре часа после смерти. Перикраний лишь слегка прилегал к черепу: паутинная оболочка, особенно там, где встречаются полушария, была молочно-белого цвета. Между этой оболочкой, которая была несколько утолщена, и мягкой мозговой оболочкой было очень большое скопление воды: мягкая мозговая оболочка была воспалена: вены этой оболочки были расширены больше, чем я когда-либо наблюдал ранее: в венах было поразительное присутствие воздуха: мозговое вещество мозга при разрезе обильно кровоточило и казалось губчатым из-за количества и расширения сосудов: в желудочках, которые были естественного объема, было около половины унции воды: мозг был здоровой консистенции.

СЛУЧАЙ XX.

М. Л., женщина тридцати восьми лет, была принята в больницу 11 июня 1796 года. По информации людей, которые ухаживали за ней, оказалось, что она была больна шесть недель и что болезнь началась вскоре после смерти ее мужа. При первом приступе она была буйной, но вскоре стала спокойнее. Она воображала, что церковные старосты прихода, к которому она принадлежала, замышляют ее уничтожение: впоследствии она предполагала, что они глубоко влюблены в нее и что они должны решить свои притязания в битве. В то время, пока она находилась в больнице, она была совершенно спокойна, хотя и очень сильно расстроена. Ей казалось, что молодой человек, к которому она когда-то питала симпатию, но который умер несколько лет назад, часто появлялся у ее постели в состоянии разложения, что оставляло отвратительный запах в ее комнате. Вскоре она стала подозрительной и начала опасаться злых намерений окружающих ее людей. Она часто караулила у своей двери, а когда ее спрашивали о причине, отвечала, что прекрасно осведомлена о замысле, который был сформирован, чтобы тайно предать ее смерти. Под влиянием этих мнений она пребывала до своей смерти, которая наступила 8 февраля 1797 года вследствие сильной ревматической лихорадки. Вскрытие было проведено через двенадцать часов после смерти. На паутинной оболочке было два мутных пятна: мягкая мозговая оболочка была слегка воспалена: наблюдалось общее скопление крови ко всему содержимому черепа: консистенция мозга не отличалась от той, что наблюдается в здоровом состоянии.

СЛУЧАЙ XXI.

Х. К., женщина около шестидесяти пяти лет, была принята на неизлечимое отделение в 1788 году. Мне не удалось собрать никаких подробностей о ее прежней истории. В то время, пока у меня была возможность видеть ее, она оставалась в очень буйном и раздражительном состоянии: у нее была привычка оскорблять всех, кто приближался к ней. Большая часть дня проходила в проклятиях окружающих ее людей; а когда никого не было рядом, она обычно бормотала себе под нос какие-то богохульства. Она умерла от лихорадки 19 февраля 1797 года, на четвертый день после приступа. Вскрытие было проведено через два дня после смерти. Паутинная оболочка во многих частях утратила свою естественную прозрачность: мягкая мозговая оболочка была в целом пропитана кровью, а ее сосуды были расширены: консистенция мозга была твердой.

СЛУЧАЙ XXII.

Дж. К., мужчина пятидесяти лет, был принят в больницу 6 августа 1796 года. Было заявлено, что он был болен около трех недель и что болезнь была вызвана слишком большим вниманием к делам и недостатком достаточного отдыха. Около четырех лет назад он уже был пациентом и был выписан неизлеченным. Он был хитрым и коварным человеком и с большой изобретательностью однажды совершил побег из больницы. Его время в основном проходило в детских забавах, таких как разрывание бумаги и наклеивание ее на стены своей комнаты, сбор мусора и его сортировка. Однако, когда он считал, что за ним не наблюдают, он интриговал с другими пациентами и инструктировал их, как они могут сбежать. О своем расстройстве он казался весьма осведомленным и, по-видимому, настолько одобрял свое заключение, что, когда его друзья хотели добиться его освобождения, он противился этому, если только это не встречало моего одобрения; говоря им в моем присутствии, что, хотя он может казаться им здоровым, только медицинские работники больницы способны судить о действительном состоянии его ума; однако впоследствии я обнаружил, что он подстрекал их добиться его освобождения путем изложения самых грубых неправд и самых несправедливых жалоб. В апреле 1797 года ему разрешили отпуск на месяц, так как он казался довольно здоровым и хотел содержать свою семью своим трудом. Более трех недель этого времени он вел себя очень разумно и упорядоченно. В день, предшествующий тому, когда он должен был вернуться, он казался мрачным и подозрительным и чувствовал нежелание работать. Ночь прошла беспокойно, но утром он казался лучше и предложил прийти в больницу, чтобы получить выписку. Его жена, отсутствовавшая в комнате несколько минут, по возвращении нашла его с перерезанным горлом. Он был повторно принят в качестве пациента и выразил большое сожаление и раскаяние за то, что сделал; и сказал, что это было совершено в момент опрометчивости и отчаяния. После долгого и тщательного обследования он не обнаружил ничего бессвязного в своей речи. Его раной, из которой, как было заявлено, он потерял большое количество крови, занимался г-н Краутер, хирург больницы. С каждым днем он становился все более подавленным и в конце концов отказался говорить. Он умер 29 мая, примерно через десять дней после повторного поступления. Голова была вскрыта через два дня после смерти. Были некоторые незначительные помутнения паутинной оболочки, а мягкая мозговая оболочка была немного воспалена: остальные части мозга были в здоровом состоянии, а его консистенция — естественной.

СЛУЧАЙ XXIII.

Э. Л. был мужчиной около семидесяти восьми лет; был принят на неизлечимое отделение 3 января 1767 года. По слухам, я понял, что он раньше служил на флоте и что его безумие было вызвано разочарованием из-за какого-то повышения по службе, на которое он рассчитывал. Также говорили, что он был обременителен для некоторых высокопоставленных лиц, что сделало необходимым его заключение. Одно время он воображал себя королем и настаивал на своей короне. В то время, пока у меня была возможность знать его, он вел себя очень по-джентльменски. Его нрав был удивительно спокойным, и я никогда не помню, чтобы он произнес недоброе или поспешное слово. С другими пациентами он редко поддерживал беседу. Его главным развлечением было чтение и написание писем людям в больнице. К своим книгам он был совсем не разборчив; казалось, он получал столько же удовольствия от старого каталога, сколько от самого занимательного произведения. Его сочинения всегда содержали указания на его освобождение из заключения; и он никогда не опускал свои высокие титулы: Божий Король, Святой Дух, Адмирал и Врач. Он умер 13 июня 1797 года, истощенный старостью. Вскрытие было проведено через два дня после смерти. Череп был толстым и пористым. Между различными оболочками было большое количество воды. Паутинная оболочка была особенно мутной: вены, казалось, содержали воздух: в мозговом веществе сосуды были очень обильными и сильно расширенными: боковые желудочки содержали две унции прозрачной воды: консистенция мозга была естественной.

Джентльмен большой точности, чье положение дает ему обильную возможность приобретать знания о болезненных проявлениях, заявил, что жидкость при гидроцефалии, по-видимому, того же характера, что и вода, обнаруживаемая при водянке грудной клетки и брюшной полости. В том, что это обычно так, нет никаких сомнений, исходя из авторитетного свидетельства автора «Болезненной анатомии»: но в трех случаях, когда я подвергал эту жидкость эксперименту, она была несвертываемой кислотами и теплом; во всех них ее консистенция не менялась даже при кипячении. Однако возникло помутнение; и после того, как жидкость постояла некоторое время, произошло небольшое осаждение животного вещества, которое до применения тепла или минеральных кислот было растворено в жидкости. Этот раствор окрашивал в зеленый цвет растительные синие красители; давал обильный осадок с нитратом серебра; и при выпаривании давал кубические кристаллы (нитрат натрия). Из этого исследования было сделано заключение, что вода мозга, собранная в маниакальных случаях, содержит некоторое количество несвязанной щелочи и немного поваренной соли. Какие еще вещества могут входить в ее состав, из-за недостатка достаточной возможности, я не смог определить.

СЛУЧАЙ XXIV.

С. У., женщина тридцати пяти лет, была принята в больницу 3 июня 1797 года. Было заявлено, что она была больна один месяц и никогда ранее не испытывала подобного расстройства. Говорили, что болезнь была вызвана несчастьями, которые постигли ее семью, и частыми ссорами с теми, кто ее составлял. Она находилась в поистине меланхолическом состоянии; она была лишена всех радостей этой жизни и считала себя навсегда оставленной Богом. Она отказывалась от всякой пищи и лекарств. В этом жалком состоянии она пребывала до 29 июля, когда лишилась подвижности правой стороны. 30-го числа она стала летаргичной и оставалась такой до самой смерти, которая наступила 3 августа. Вскрытие было проведено через два дня после смерти. Между различными оболочками мозга было большое скопление воды, составляющее не менее четырех унций: мягкая мозговая оболочка была очень сильно воспалена и отделялась от извилин мозга с необычной легкостью: мозговое вещество было обильно пропитано кровяными точками: консистенция мозга была удивительно твердой.

СЛУЧАЙ XXV.

Д. У., мужчина около пятидесяти восьми лет, был принят на неизлечимое отделение в 1789 году. Он был вспыльчивого и озорного нрава и чуть не убил одного из смотрителей в частном сумасшедшем доме до своего поступления в больницу. Во все времена он был одинаково расстроен в своих мнениях, хотя временами был более спокойным и покладистым: эти промежутки были крайне нерегулярными по своей продолжительности и периоду возврата. Он был склонен к запорам и требовал больших доз слабительных лекарств для получения стула. 3 августа 1797 года он находился в очень яростном состоянии; жаловался на запор, от которого принял свою обычную дозу слабительного, которое подействовало как обычно. В тот же день он съел обед с хорошим аппетитом; но около шести часов вечера его поразила гемиплегия, которая полностью лишила его подвижности левой стороны. Он лежал, не осознавая того, что происходит вокруг него, постоянно бормотал себе под нос и, казалось, поддерживал своего рода беседу. Пульс был слабым, но не сдавленным и не прерывистым. У него никогда не было храпа. В этом состоянии он пребывал до 12-го числа, когда скончался. Вскрытие было проведено через двенадцать часов после смерти. Между паутинной и мягкой мозговой оболочкой была вода: первая оболочка была мутной во многих местах; неся следы прежнего воспаления: в венах оболочек мозга было значительное присутствие воздуха, и они также были особенно переполнены кровью: сосуды мозгового вещества были многочисленными и расширенными. При вскрытии правого бокового желудочка, который был сильно растянут, он оказался заполненным темной и сгустившейся кровью; немного крови также просочилось в левый, но в количестве незначительном по сравнению с тем, что содержалось в другом: консистенция мозга была очень мягкой.

СЛУЧАЙ XXVI.

Дж. С., мужчина сорока четырех лет, был принят в больницу 24 июня 1797 года. Он был болен девять месяцев до своего поступления. Его безумие приписывали бурной ссоре, которая произошла с молодой женщиной, к которой он был привязан, так как вскоре после этого он стал угрюмым и меланхоличным.

В то время, пока он оставался в больнице, он редко говорил и бродил как потерянный человек. Иногда он внезапно останавливался, устремлял глаза на какой-нибудь предмет и продолжал смотреть на него более часа подряд. Впоследствии он стал тупым, опускал голову и пускал слюни, как идиот. В конце концов он стал слабым и истощенным, ноги его опухли и отекли, и 13 сентября, после обеда, он пополз в свою комнату, где был найден мертвым примерно через час. Вскрытие было проведено через два дня после смерти. Паутинная оболочка имела молочно-белый цвет и была утолщена. Между этой оболочкой и мягкой мозговой оболочкой было значительное количество воды, последняя была переполнена кровью: боковые желудочки были очень сильно расширены и содержали, по оценке, около шести унций прозрачной жидкости: мозг был естественной консистенции.

СЛУЧАЙ XXVII.

Т. У., мужчина тридцати восьми лет, был принят в больницу 16 мая 1795 года. К тому времени он был болен год. Было заявлено, что его болезнь возникла из-за того, что двое его близких родственников обманули его, лишив некоторого имущества, которое он накопил службой. Пробыв в больнице обычное время для попытки излечения, он впоследствии был оставлен на неизлечимом отделении вследствие сильной решимости, которую он всегда проявлял, отомстить тем людям, которые распорядились его имуществом, и заявленного намерения покончить с собой. Он находился в очень жалком состоянии, воображал, что оскорбил Бога и что его душа горит в аду. Несмотря на то, что его преследовали эти ужасные воображения, он действовал пристойно в большинстве случаев. Он находил удовольствие в оказании любой помощи, которая была в его силах, людям вокруг больницы и ухаживал за больными с добротой, которая делала его всеобщим любимцем. В какой-то период своей жизни он приобрел несчастную склонность к азартным играм, и всякий раз, когда собирал несколько пенсов, рисковал ими в карты. Свои проигрыши он переносил с очень малой философией, и дьявола всегда обвиняли в каком-то нечестном вмешательстве.

14 сентября 1797 года он выглядел желтушным, желтизна ежедневно усиливалась, а его душевная подавленность была более мучительной, чем когда-либо. С того времени, как его впервые поразила желтуха, у него было сильное предчувствие, что он умрет. Хотя он принимал лекарства, которые были назначены, как знак внимания к тем, кто их прописал, он был твердо убежден, что они не могут принести никакой пользы. Ужас и тревога, которые он чувствовал, были, по его словам, достаточны, чтобы убить его, независимо от желтухи.

20-го числа он был сонливым, а на следующий день умер в коме. Вскрытие было проведено через двадцать четыре часа после смерти. В некоторых местах паутинная оболочка была слегка мутной: мягкая мозговая оболочка была воспалена; а в желудочках было найдено около двух чайных ложек воды, глубоко окрашенной в желтый цвет, и пузырьки сосудистого сплетения были того же цвета: ко всему содержимому черепа было значительное скопление крови: консистенция мозга была естественной: печень была здоровой: желчный пузырь был очень сильно утолщен и содержал камень тутового вида, белого цвета. Еще один камень был также найден в двенадцатиперстной кишке.

СЛУЧАЙ XXVIII.

Р. Б., мужчина шестидесяти четырех лет, был принят в больницу 2 сентября 1797 года. К тому времени он был болен три месяца. Также было заявлено, что он перенес приступ этой болезни семь лет назад, который тогда длился около двух месяцев. Его расстройство оба раза было вызвано чрезмерным употреблением спиртных напитков. Он был человеком либерального образования и время от времени работал помощником учителя в школе, а в другое время — библиотекарем и переписчиком. При поступлении он был очень шумным и назойливо разговорчивым. В течение большей части дня он декламировал отрывки из греческих и римских поэтов или говорил о своей собственной литературной значимости. Он стал настолько обременительным для других сумасшедших, которые были достаточно заняты своими собственными спекуляциями, что они избегали и исключали его из общей комнаты; так что он, наконец, был низведен до унизительного положения быть единственным слушателем своих собственных сочинений.

Он воображал себя очень близким родственником Анакреонта и обладателем особой жилки этого поэта. Он также воображал, что открыл долготу; и был очень настойчив в своем освобождении из больницы, чтобы он мог потребовать награду, на которую его открытие имело право. Наконец, он разработал схемы по выплате национального долга: они, однако, настолько сбили его с толку, что его расстройство стало более сильным, чем когда-либо, и он был вынужден вследствие этого быть запертым в своей комнате. Теперь, после того как он пробыл два месяца в больнице, он был более шумным, чем раньше, и мало спал. Эти усилия очень сильно истощили его.

В начале января 1798 года его представления были менее отчетливыми, и хотя его разговорчивость продолжалась, он был не в состоянии закончить ни одного предложения. Когда он начинал говорить, его внимание отвлекалось первым объектом, который попадался ему на глаза, или любым звуком, который поражал его. 5-го числа он лишь бормотал; 7-го числа он лишился подвижности правой стороны и стал тупым и молчаливым. В этом состоянии он пребывал до 14-го числа, когда у него случился еще один припадок; после чего он оставался в коме и бесчувственным. На следующий день он скончался. Вскрытие было проведено через тридцать шесть часов после смерти. Перикраний прилегал очень слабо к черепу: паутинная оболочка была в целом мутной и пропитана коричневатым оттенком: большое количество воды содержалось между ней и мягкой мозговой оболочкой: содержимое черепа было необычно лишено крови: было значительное количество воды (возможно, четыре унции) в боковых желудочках, которые были сильно расширены: консистенция мозга была очень мягкой.

СЛУЧАЙ XXIX.

Э. Т., мужчина тридцати лет, был принят в качестве пациента 23 июля 1796 года. Лица, которые ухаживали за ним, рассказали, что он был болен одиннадцать месяцев и что его безумие вскоре последовало за сильной лихорадкой. Также выяснилось из последующих запросов, что его мать страдала безумием.

Он был очень буйным и озорным пациентом и обладал большой физической силой и активностью. Хотя он был заперт, он умудрялся несколько раз в течение ночи срывать пол в своей камере; а также отделил обшивку стен в значительной степени и расшатал несколько кирпичей в стене. Когда принимали нового пациента, он обычно заманивал его в свою комнату под предлогом того, что они старые знакомые, и, как только тот оказывался в пределах его досягаемости, немедленно разрывал его одежду в клочья. Он был чрезвычайно ловок своими ногами и часто снимал шляпы с тех, кто был рядом с ним, пальцами ног и уничтожал их своими зубами. После обеда он обычно разгрызал в клочья толстую деревянную миску, в которой подавалась его еда, по принципу заточки зубов перед следующим приемом пищи. Однажды он откусил яички у живой кошки, потому что животное было привязано к какому-то человеку, который обидел его. О своем расстройстве он, по-видимому, был очень осведомлен; и после того, как совершал какую-нибудь пакость, всегда винил смотрителей в том, что они не обеспечили его так, чтобы предотвратить это. После того как он пробыл год в больнице, он был оставлен в качестве неизлечимого пациента. Он умер 17 февраля 1798 года вследствие опухоли шеи. Вскрытие было проведено через два дня после смерти. Паутинная оболочка была в целом мутной и молочно-белого цвета: сосуды мягкой мозговой оболочки были напряжены, а ее вены содержали некоторое количество воздуха; около унции воды содержалось в боковых желудочках: консистенция мозга была необычно твердой и обладала значительной эластичностью: это единственный случай такого рода, который попал в поле моего наблюдения.

СЛУЧАЙ XXX.

Т. Г., мужчина около пятидесяти пяти лет, был принят в больницу 20 января 1798 года. Было заявлено, что он был болен полтора года и что его безумие возникло из-за постоянного пьянства. Поджегши несколько стогов сена и совершив частые грабежи соседних фермеров, его пришлось заключить в окружную тюрьму. Его поведение в этой ситуации отмечало хитрость и злобу его ума, так что он всегда пытался совершить какую-нибудь пакость либо силой, либо хитростью.

Когда его привезли в больницу, он вел себя пристойно и упорядоченно и, казалось, находился в состоянии выздоровления. Второго мая у него началась диарея, которая ежедневно усиливалась, несмотря на лекарства, применяемые для ее устранения. Его ум стал сильно возбужденным с начала диареи, и было сочтено правильным запереть его. 8-го числа появились дизентерийные симптомы, которые продолжались до 13-го числа, когда он скончался.

Проявления при вскрытии.

Голова была вскрыта через двадцать четыре часа после смерти. Перикраний был слабо прикреплен к черепу, а твердая мозговая оболочка лишь слегка прилегала к внутренней поверхности черепа; между твердой мозговой оболочкой и паутинной оболочкой было значительное количество воды, эта последняя оболочка (особенно там, где встречаются полушария) была молочно-белого цвета и в целом таковой по ходу вен мягкой мозговой оболочки. Пахионовы грануляции были очень крупными и многочисленными. Между паутинной и мягкой мозговой оболочкой было много воды; а из боковых желудочков, которые были необычно расширены и растянуты, было собрано восемь унций жидкости: воронка была заметно большой: мембрана, выстилающая полость боковых желудочков, имела очень напряженные вены: консистенция мозга была мягче естественной.

Жидкость, полученная из мозга в этом случае, будучи очень прозрачной и обильной, была подвергнута некоторым химическим тестам, чтобы установить ее состав.

Попытка такого рода была предпринята ранее; (см. Случай 23) настоящее можно считать небольшим дополнением к нашим знаниям об этой жидкости, хотя отнюдь не удовлетворительным раскрытием ее материалов, согласно строгости и точности современного анализа.

АНАЛИЗ ЖИДКОСТИ.

Tincture of Galls,
 
produced a white precipitate in

moderate quantity.
 
Lime Water,
 
afforded a considerable quantity

of a white precipitate, which was

redissolved without effervescence

by muriatic acid.
 
Solution of Sulphat

of Copper.
 
A drop of this solution added to

two drams of the brain fluid

tinged it with a pretty deep blue.
Присутствие животного вещества выводится из осадка, полученного при вливании чернильных орешков.

Осаждение известковой водой указывает на фосфорную кислоту.

И, судя по синему оттенку, приданному жидкости сульфатом меди, можно сделать вывод, что содержался аммиак или некоторые из его соединений.

Как это случалось во многих предыдущих испытаниях, свертывания от тепла не было; после кипячения в течение нескольких минут выпал небольшой осадок.

Поскольку этот пациент оставался в больнице с середины января до начала мая в состоянии совершенно спокойном и без признаков расстройства ума, маловероятно, что столь значительное расширение желудочков и накопление воды могли произойти в течение короткого промежутка в две недели, поэтому наиболее вероятно, что большая часть этой жидкости была собрана ранее.

Можно предположить, что очень постепенное накопление воды (хотя количество в конце концов и значительно) не повлияло бы на сенсориум так, как внезапное выделение жидкости; или что количество, которое в одно время вызвало большое беспокойство, по привычке стало бы менее неудобным.

Мы не очень хорошо осведомлены, но есть основания полагать, что постепенное давление на мозг не вызовет тех серьезных симптомов, которые вызвало бы внезапное давление.

СЛУЧАЙ XXXI.

Х. К., женщина тридцати лет, была принята в больницу 15 октября 1796 года. К тому времени она была безумна около четырех месяцев, и было заявлено, что ее расстройство последовало за рождением ребенка. Из последующего запроса было установлено, что ее мать была безумна и что ее старшая сестра была аналогично поражена; но по лучшим сведениям не казалось, что ее братья (их было двое) когда-либо были посещены этим бедствием.

До своего поступления она часто пыталась покончить с собой, а также пыталась лишить жизни своего мужа. В больнице она была чрезвычайно буйной; полагала, что ее соседи вступили в сговор, чтобы лишить ее свободы, и стала ревновать к своему мужу: она часто называла какую-нибудь женщину из своих знакомых, которая хитростью пленила его привязанность и которую он нарядил в ее лучшие одежды: она дышала местью, когда вернется домой, и казалась очень довольной мыслью об уничтожении этих фавориток, когда они были одеты для какой-нибудь прогулки с ее мужем.

Она поняла, что год — это предел времени, в течение которого людей удерживали в больнице, и вообразила, что будет освобождена, когда он истечет, чтобы привести свои угрозы в исполнение. Поскольку ее расстройство имело опасную тенденцию, она была оставлена в больнице после испытательного срока. Когда она обнаружила, что надежда на удовлетворение своей мести сорвалась из-за того, что ее держали сверх ожидаемого времени, она начала чахнуть, ее аппетит уменьшился, и появились кашель с обильным отделением мокроты и гектическая лихорадка. В течение всего периода своей телесной болезни она никогда не признавала себя больной, а сила ее душевного расстройства не ослабевала. Она умерла от легочной чахотки 1 апреля 1798 года.

Голова была вскрыта через двадцать четыре часа после ее кончины. Паутинная оболочка была во многих местах мутной; мягкая мозговая оболочка была сильно воспалена и переполнена кровью, а значительное количество воды содержалось между ней и первой оболочкой. Желудочки были расширены, но почти не содержали жидкости. Остальные части мозга были здоровыми, а его консистенция — естественной.

Существует общее мнение, что легочная чахотка часто приостанавливается наступлением мании; медицинские книги изобилуют такими сообщениями, и некоторые люди предполагали, что трудно, если не невозможно, чтобы эти болезни сосуществовали. Не в моих намерениях оспаривать точность таких отношений, ни ставить под сомнение силу, которой мания может обладать в остановке прогресса легочной чахотки, но заявить, что обратное не получается; и что какими бы обязательствами ни была обязана чахотка мании, комплимент не был возвращен. Из собственного опыта я могу утверждать, что безумные люди так же подвержены легочной чахотке, как и другие, что многие из них умирают от этой болезни; и что я никогда не видел никакого ослабления маниакальных симптомов в ходе чахотки.

СЛУЧАЙ XXXII.

Дж. П., 57 лет, был принят в больницу 19 января 1799 года; сообщалось, что он был безумен около трех недель и что его расстройство началось вскоре после смерти его хозяина, на службе у которого он состоял много лет и к которому был очень привязан. Он уже трижды бывал в больнице и каждый раз выписывался здоровым. Его расстройство обычно повторялось каждые семь или восемь лет. Его отец также страдал манией в зрелом возрасте, но так и не выздоровел. При поступлении он был очень разговорчив, хотя по натуре был сдержан. Он стремился изъясняться с преувеличенной точностью и пытался дать определение каждому предмету, каким бы пустяковым он ни был, с утомительной дотошностью; однако в вопросах религии и политики — Сцилле и Харибде человеческих дискуссий — он был упорен и нетерпим. Поскольку такой диктаторский тон и упрямство в суждениях не способствовали установлению мира и согласия с другими философами, столь же упрямыми и чьи принципы укрепились за время долгого заточения, его пришлось запереть в камере. В период изоляции он не говорил ничего особенно бессвязного; все, что он произносил, находилось в пределах возможного. Его привередливость делала его несчастным: он признавал, что пища, которую ему приносили, была хорошей, но считал, что могла бы быть и лучше. Слабительное средство, которое ему давали, по его признанию, достигало цели, но вкус его был крайне отвратительным, и никогда прежде у него не было таких сильных колик. Он украшал себя и свою камеру весьма причудливым образом: в последнее время он рвал свою одежду, потому что подозревал, что портной обманул его с материалом. После этого он оставался нагим до начала марта, когда стал более спокойным и осознал свое состояние. Утром 12-го числа, когда смотритель открыл его камеру, он был безмолвен; рот был перекошен на правую сторону, а сам он был настолько слаб, что не мог стоять. Ему дали слабительное и приложили синапизмы к ступням и голеням. К вечеру ему стало значительно лучше, речь вернулась, и он смог двигаться. Его навестили снова в полночь, когда он выглядел еще лучше. Утром стало очевидно, что у него случился еще один приступ, рот был перекошен; он был в оцепенении и умер через полчаса. На следующий день вскрыли голову. Паутинная оболочка местами была слегка мутной. Мягкая мозговая оболочка была воспалена, но не в значительной степени. Между оболочками не было воды. Желудочки мозга были естественного объема и не содержали жидкости. В веществе большого или малого мозга не было обнаружено кровоизлияний. За исключением легкого воспаления мягкой мозговой оболочки, мозг имел вполне здоровый вид; консистенция его была плотной; череп был необычайно толстым. Я сожалею, что из-за обещания, данного друзьям, осмотреть только голову, грудные и брюшные внутренности не были исследованы.

Эта история была рассказана для того, чтобы показать, что, хотя пациент умер с симптомами, указывающими на давление на мозг, такими как потеря речи, перекошенный рот, оцепенение и нечувствительность, при вскрытии мозг не обнаружил тех признаков, которые обычно выявляются в подобных случаях. Следующее описание является дополнительным примером того же факта:

СЛУЧАЙ XXXIII.

Н. Б. Много лет находился в больнице как неизлечимый пациент; было известно, что его мать страдала манией; двое его братьев и сестра были безумны. Его старший сын при употреблении очень малого количества ферментированного напитка становится неистовым, и действие этого напитка длится гораздо дольше, чем у людей в целом. Во время пребывания этого пациента в заключении он, насколько можно было судить, был полностью в здравом уме; это побудило медицинский персонал больницы два или три раза дать ему отпуск, чтобы он мог вернуться на испытательный срок к жене и семье; но через несколько часов после возвращения домой он чувствовал беспокойство и обнаруживал, что со всех сторон околдован: дьявол и его приспешники заняли лучшие места в доме; он становился очень буйным, а также ревнивым к жене, и его приходилось возвращать в больницу. Поскольку он находил свой дом столь полным трудностей, он решил, что больше никогда не переступит его порог. За восемь лет, что я был с ним знаком, я ни разу не обнаружил ни малейшего безумия в его действиях или разговорах. Он прекрасно осознавал, что его рассудок расстраивался всякий раз, когда он возвращался к семье. Жена и дети часто навещали его в Бетлеме, и он всегда вел себя по отношению к ним с любовью. Примерно за 14 месяцев до смерти он перенес тяжелую дизентерию, которая длилась шесть недель и оставила его в очень истощенном состоянии, с отечными ногами и начинающейся водянкой живота. После выздоровления от этих симптомов его стали беспокоить припадки; они казались такими, которые врач назвал бы апоплексическими. После приступа симптомов паралича не оставалось, и он не испытывал усталости и истощения, а также не впадал в глубокий сон, который обычно сопровождает эпилепсию. 10 октября 1802 года, будучи в довольно хорошем состоянии здоровья, он упал и скончался через несколько минут. Ему было около шестидесяти пяти лет. При осмотре головы после смерти было обнаружено значительное прилив крови к мозгу; но кровоизлияния этой жидкости или скопления воды не было: мозг и его оболочки имели здоровый вид, а консистенция была естественной. Сердце было здоровым, а брюшные внутренности не имели заметных признаков заболевания.

СЛУЧАЙ XXXIV.

Дж. П., мужчина тридцати лет, был принят в больницу 18 октября 1800 года. Привезшие его люди заявили, что он восемь месяцев находился в состоянии меланхолии; однако они не смогли назвать никаких обстоятельств, предшествовавших его расстройству, которые могли бы послужить причиной болезни. У него была большая опухоль на горле, распространявшаяся назад к шее, преимущественно с левой стороны; они утверждали, что увеличение этой припухлости сильно встревожило его в начале меланхолического приступа. В то время, когда он находился под моим наблюдением, он был в очень подавленном и тупом состоянии; если с ним заговаривали, он иногда давал короткий ответ, но обычно не обращал внимания на тех, кто к нему обращался. В некоторые дни он медленно ходил по менее посещаемой части здания; часто часами сидел в углу. Аппетит у него был хороший, он ел пищу, которую ему приносили, но никогда не утруждал себя тем, чтобы идти за ней, когда ее раздавали. В таком состоянии он пребывал до 2 апреля, когда стал еще более заторможенным и его невозможно было заставить встать с постели. Он, по-видимому, не испытывал никакой боли, и у него не было судорог. Кишечник работал регулярно. 5-го числа он впал в кому, а 9-го умер.

Результаты вскрытия.

Наблюдался чрезмерный прилив крови к мозгу, а мягкая мозговая оболочка была сильно воспалена. В нижней части средней доли мозга имелась гангрена значительного размера, а также некоторое количество очень зловонного гнойного вещества.

Это единственный случай гангренозного состояния мозга, который был под моим наблюдением.

СЛУЧАЙ XXXV.

Т. К. Этот человек много лет оставался в больнице в отделении для неизлечимых. Он был школьным учителем в Уоррингтоне в Ланкашире и был человеком острого ума и обширных математических познаний. Поскольку при приступах мании он становился очень яростным, его поместили в психиатрическую лечебницу в Манчестере, где он убил человека, который за ним ухаживал, ударив его ножом в спину.

Ниже приводится рассказ, который он дал мне об этом происшествии и который я немедленно записал на бумагу; он содержит серьезный и важный урок для тех, кто находится рядом с душевнобольными.

«Тот, кто хочет управлять другими, прежде должен стать хозяином самому себе, будучи богато одаренным глубиной понимания и высотой мужества». Массинджер, «Заложник», акт I, сцена 3.

Следует более широко осознать, что сумасшедший редко забывает принуждение, которому он подвергся, и никогда не прощает унижения.

«Человек, которого я зарезал, вполне этого заслуживал. Он вел себя со мной с большой жестокостью и насилием, он унизил мою человеческую природу; он привязал меня, надел наручники и привязал руки гораздо выше головы кожаным ремнем: он растянул меня на пыточной кровати. Через несколько дней он освободил меня. Я предупредил его, сказав его жене, что добьюсь от него справедливости. Когда она передала это ему, он пришел ко мне в ярости, повалил меня, протащил через двор, бил в грудь и запер в темной и сырой камере. Не желая оставаться в таком положении, я решил притвориться. Я изобразил крайнее раскаяние за то, что угрожал ему, и притворством добился того, что он освободил меня. Несколько дней я оказывал ему большое внимание и всячески помогал. Он казался очень довольным лестью и стал вести себя со мной очень дружелюбно. Однажды, зайдя на кухню, где хлопотала его жена, я увидел нож; (это было слишком большим искушением, чтобы устоять;) я спрятал его и носил при себе. Некоторое время после этого между нами сохранялись дружеские отношения; но однажды, когда он отпирал дверь в сад, я воспользовался случаем и вонзил нож по самую рукоятку ему в спину». Он всегда упоминал об этом обстоятельстве с особым торжеством, и его лицо (самое хитрое и злобное, которое я когда-либо видел) становилось крайне оживленным в конце рассказа.

Во время пребывания в Бетлемской больнице он весьма изобретательно изготовил стилет из гвоздя от швабры; это было сложное приспособление, на которое, вероятно, ушло несколько месяцев. Он сделал его чрезвычайно острым и отполировал, затачивая о небольшой камешек; он был закреплен в рукоятке и имел деревянные ножны, сделанные из черенка швабры. Этот инструмент он носил в левом кармане брюк, а правой рукой сжимал рукоятку. Поскольку я всегда заставал его в такой позе, когда навещал, я заподозрил, что у него есть какое-то скрытое орудие для причинения вреда, и поэтому нанял выздоравливающего пациента следить за ним через замочную скважину его двери. Этот человек увидел его с оружием, а также определил расстояние, с которого он мог его использовать.

Инструмент был отобран у него внезапно. Когда он обнаружил, что ему помешали осуществить задуманное, он разразился ужасными проклятиями; он проклинал Всевышнего за то, что тот создал его, и особенно за то, что дал ему облик человеческого существа, и выразил желание отправиться в ад, чтобы не быть опозоренным общением с Божеством.

Он питал неизменную и непримиримую неприязнь к офицерам и слугам больницы; он говорил, что ищет их ненависти, ибо их проклятие — это благословение. Он редко отвечал на вопрос без того, чтобы в ответе не содержалось какого-либо нечестия. Когда посторонний человек заметил, что день выдался плохой, он немедленно парировал: «Сэр, вы когда-нибудь знали, чтобы Бог создал хороший день?». Хотя весь день и большая часть ночи проходили в извержении оскорблений и придумывании новых богохульств, все же были некоторые пациенты, к которым он питал дружбу и с которыми разговаривал мягко и вежливо: это доверие было завоевано комплиментами, которые они адресовали ему по поводу его ума, о котором он был очень высокого мнения. В одно время он считал себя Мессией, в другое — мистером Адамом, архитектором; и что он вскоре отправится в Америку, чтобы построить новый Иерусалим в Филадельфии.

Примерно за шесть месяцев до смерти он жаловался на боль в желудке и говорил, что чувствует себя так, будто у него нет внутренностей. Аппетит уменьшился, и он впал в меланхолию.

Сцена начала меняться; у него появилось предчувствие, что его время в этом мире будет недолгим, и он страшился перемен: никакой надежды не возникало, никакое утешение не могло его подбодрить; он становился с каждым днем все более истощенным и отчаявшимся, пока не умер, что произошло 27 августа 1801 года; на вид ему было около семидесяти лет.

При вскрытии головы надкостница едва прилегала к кости. После удаления этой оболочки из теменных костей свободно сочилась кровь. Между твердой и паутинной оболочками было обнаружено большое скопление воды; когда ее выпустили, твердая оболочка стала дряблой и, казалось, свободно свисала на мозг. На левой задней доле большого мозга между паутинной и мягкой мозговой оболочками было большое количество молочной жидкости, создававшей вид волдыря; и в этом месте образовалось углубление или полость в извилинах мозга. Извилины были настолько четко и сильно выражены, что напоминали кишечник ребенка. Боковые желудочки были лишь слегка растянуты и не содержали много воды. Голова не была особенно переполнена кровью, и кровавых точек в мозговом веществе было немного. Мозг был естественной консистенции. В желудке, кишечнике или печени заболеваний не было. Тело было вскрыто примерно через шесть часов после смерти.

СЛУЧАЙ XXXVI.

Б. С., человек, которого обычно замечали те, кто посещал Бетлемскую больницу несколько лет назад. Говорили, что причиной его безумия стала привязанность к молодой женщине, которая отвергла его ухаживания. Он считался очень опасным сумасшедшим и много лет был заперт в своей камере. В этом положении он занимался изготовлением соломенных корзин и ковриков для столов. Жажда денег была главной чертой его ума, и вся его энергия была направлена на их приобретение; он нисколько не стеснялся в средствах, которыми достигал своей цели. Хотя его неоднократно уверяли, что он никогда не будет освобожден, он не верил такой информации и был убежден, что когда накопит сумму, достаточную для покупки лошади и телеги, нагруженной товарами разносчика, он будет выпущен. Идея стать торговцем в столь крупном масштабе стимулировала его к постоянному занятию. Он нанимал нескольких сумасшедших подмастерьев плести для него солому, но они получали скудное вознаграждение. Он обычно выбирал себе в работники тех, кто был прикован цепями и не мог лично прийти, чтобы потребовать плату за свой труд. Он обычно притворялся, что плетение выполнено плохо и, следовательно, не подлежит продаже; иногда он протестовал, что уже расплатился с ними, но они слишком безумны, чтобы помнить об этом; и если он когда-либо платил им, то фальшивой монетой. Много лет он не имел себе равных в этом деле и путем всякого рода мошенничества накопил почти достаточно, чтобы запустить свои планы: когда произошло досадное событие, которое значительно уменьшило его капитал. У него всегда была склонность к азартным играм, которые благодаря его мастерству и ловкости в обмане обычно заканчивались успехом; но в этой науке он однажды встретил достойного соперника. Сумасшедший солдат, изобретательный человек, стал его близким другом и, обнаружив, что у того есть деньги, предложил сыграть в карты. Результат был глубоко катастрофическим для соломенного мастера, который пытался уклониться от уплаты; но его друг заявил, что это долг чести; к тому же он был очень сильным человеком, с суровым видом, и с ним нельзя было шутить; поэтому он был вынужден сразу выложить медленное накопление нескольких лет. Было намерение заставить солдата вернуть имущество, но тот, посчитав, что уже получил достаточную выгоду от больницы, ушел ночью без формальностей обычного увольнения.

Чтобы наполнить чашу его несчастий, когда Хэтфилд, маньяк, стрелявший в Его Величество в театре, был доставлен в Бетлем, он вместе с предприимчивым сапожником основал конкурирующую мануфактуру, которая вскоре затмила фабрику старой школы и благодаря превосходному вкусу сделала его дальнейшие усилия ненужными.

Естественно предположить, что между людьми, где процветание одного было основано на разорении другого, не могло существовать большой сердечности. Часто возникали перепалки, и обменивались оскорбительными выражениями. Наконец, терпение первоначального торговца истощилось, и, собрав силы, чтобы нанести удар противнику, он упал и мгновенно скончался. Ему было около пятидесяти восьми лет.

Некоторые из его привычек и мнений были чрезвычайно своеобразны; он верил, что все события регулируются ведьмами: процветание следует приписывать тому, что хорошие ведьмы одержали верх; а когда верх брали плохие ведьмы, возникали несчастья. Когда последние были в действии, он полагал, что обладает силой пугать и разгонять их, и это достигалось с помощью особого шума, который он издавал. Вероятно, он мог страдать несварением желудка, ибо сразу после обеда он издавал ужасный вой, который продолжал около десяти минут: но его великим ужасом была гроза; когда это случалось, он принимал очень активное участие и направлял всю силу своих легких на врага. Считалось, что кошка обладает естественной антипатией к плохим ведьмам, она может учуять их на расстоянии; по этой причине он всегда держал животное такого рода, чтобы оно спало в его камере.

Когда вскрыли его голову, твердая оболочка очень легко отделялась от черепа; при проколе этой оболочки из отверстия вытекло значительное количество крови; и было обильное кровоизлияние этой жидкости между оболочками мозга: но самым примечательным обстоятельством было то, что паутинная оболочка была настолько утолщена, что при точном сравнении превосходила твердую оболочку. Мягкая мозговая оболочка была наполнена кровью, а ее сосуды были расширены. Мозг и его полости были здоровы и естественны.

СЛУЧАЙ XXXVII.

Р. Б. Этот человек много лет был неизлечимым пациентом, и предполагалось, что причиной его безумия была ревность к жене, хотя из очень авторитетных свидетельств следовало, что у него не было реальных оснований для таких подозрений. В течение восьми лет (период, когда он находился под моим наблюдением) он был в основном в очень яростном состоянии и нуждался в строгом заключении. Его вредный характер проявлялся при каждом удобном случае; он швырял миску, в которой подавали еду, в тех, кто проходил мимо его камеры; а когда его руки были связаны, он пинался, кусался или бросался головой в животы тех, кто подходил близко. Он питал постоянную неприязнь к своему смотрителю, которого подозревал в связи с женой. Его жизнь была жалко разделена между яростными припадками и меланхолической вялостью, и была большая неопределенность в продолжительности этих состояний. Известно, что он продолжал находиться в состоянии высшей степени насилия десять месяцев и впадал в то же состояние после нескольких дней, проведенных в спокойной депрессии. Было одно обстоятельство, которое неизменно вызывало рецидив, как бы тихо он себя ни вел, — это был визит кого-либо из членов его семьи, и произошел очень поразительный случай. С мая 1799 года по сентябрь 1800 года у него были все признаки полного выздоровления: в результате ему были предоставлены дополнительные удобства, и с ним обращались как с выздоравливающим. В это время его навестил сын, который после многочасовой беседы с ним был убежден, что отец полностью восстановил свой рассудок; и он выразил удивление точным воспоминанием отца о деталях, которые, как можно было предположить, стерлись из его памяти. Этот сыновний визит и ласковое общение привели к неприятным последствиям. Многочисленные расспросы, которые делал пациент, дали ему материал для размышлений. После отъезда сына он начал обнаруживать бесхозяйственность в своих делах и непристойности в поведении своей семьи: он был очень разговорчив и стал нетерпелив, желая вернуться домой. На следующий день у него появилась дикость в глазах, он говорил быстро и казался занятым: к вечеру он стал настолько раздражительным и непослушным, что его пришлось запереть. С этого времени он продолжал находиться в самом яростном состоянии, распевая и выкрикивая большую часть ночи, до 2 января 1801 года, когда внезапно успокоился, пожаловался на крайнюю слабость и сказал, что умрет через несколько часов. Он давал очень правильные ответы на заданные ему вопросы, но жаловался на усталость, которую вызывал разговор. На следующее утро он скончался. Ему было шестьдесят восемь лет. Голову вскрыли через два дня после его смерти. Паутинная оболочка во многих местах была мутной и значительно утолщенной. Между этой оболочкой и мягкой мозговой оболочкой было небольшое количество прозрачной воды. Когда мозговое вещество разрезали, из многих точек сочилось количество темной крови, действительно, вся голова была наполнена венозной кровью. Боковые желудочки были значительно увеличены и заполнены водой — было собрано четыре унции. Внутренние сонные артерии были сильно расширены и при разрезе не спадались, а оставались открытыми, как артерии в других частях тела. Консистенция мозга была тестообразной.

 
 

ГЛ. IV.

СЛУЧАИ БЕЗУМНЫХ ДЕТЕЙ.

 

В марте 1799 года девочку трех с четвертью лет привезли в больницу за медицинской консультацией. Она была в хорошем физическом состоянии, рождена от здоровых и не имеющих заболеваний родителей. Мать, сопровождавшая ее, заявила, что родители мужа и ее собственные никогда в малейшей степени не страдали манией, но что у нее был брат, который родился идиотом. Она рассказала, что ее ребенок до двух с половиной лет был совершенно здоров, обычной живости и подавал надежды; когда ей сделали прививку от оспы. Тяжелые судороги предвещали болезнь, и во время ее течения продолжался бред. Высыпания были легкого вида, и на ребенке не осталось следов от пустул. С момента окончания оспы до указанной даты (девять месяцев) ребенок продолжал находиться в безумном состоянии. До оспы она могла произносить много слов и правильно использовать их для обозначения вещей: но с того времени она полностью забыла свои прежние приобретения и никогда не пыталась имитировать значимый звук. Все, что она хотела сделать, она выполняла с готовностью и легкостью. Она, казалось, стремилась обладать всем, что видела, и плакала, если испытывала какое-либо разочарование; и в этих случаях она кусалась или выражала свой гнев, пинаясь или ударяя. Аппетит у нее был волчий, и она пожирала все, что ей давали, без разбора; например, жир, сырую пищу животного происхождения или испорченное мясо. Выгребать огонь пальцами было любимым развлечением, и ее не останавливало то, что она часто обжигала их. Она испражнялась и мочилась в любом месте без стеснения; но могла удерживать значительное количество мочи, прежде чем выпустить ее. Ей были назначены некоторые слабительные средства, иногда с рвотным, и ее привозили в больницу каждые две недели, но она нисколько не поправилась. 22 июня она была принята в качестве пациента и оставалась в больнице до середины октября, когда заболела лихорадкой с сыпью и, следовательно, была выписана. За это время было достигнуто мало прогресса, хотя было приложено немало усилий. Она стала более хитрой, и ее вкус, казалось, улучшился. Слабительное средство, которое она сначала пила без сопротивления, впоследствии стало крайне отвратительным, и когда она видела корзину, в которой оно находилось, она пыталась убежать и спрятаться. К определенным людям она была дружелюбна, а к другим испытывала неприязнь. Она была чувствительна к авторитету медсестры, которая ухаживала за ней, и по тону ее голоса понимала, довольна та или обижена. Названия некоторых вещей она, по-видимому, понимала, хотя их было крайне мало; когда упоминались слова «обед», «пирожные», «апельсин» и некоторые другие, она улыбалась и, казалось, ожидала их получения. Благодаря большому вниманию и настойчивости со стороны медсестры ее приучили испражняться и мочиться в ночной горшок.

По прошествии трех лет мне сообщили, что ребенок не сделал никакого интеллектуального прогресса.

У. Х., мальчик почти семи лет, был принят в больницу 8 июня 1799 года. Его мать, которая часто навещала его, рассказала следующие подробности относительно его случая. Она сказала, что за месяц до родов этого ребенка ее напугал мужчина на улице, который грубо положил руку ей на живот. Когда ребенок родился, он был подвержен вздрагиваниям и начинал биться в конвульсиях при любом легком недомогании. В годовалом возрасте он сильно страдал от кори: а впоследствии перенес легкую форму привитой оспы. В этом возрасте она считала ребенка более живым, чем обычно, и что он спал меньше, чем ее другие дети. В два года мать заметила, что его невозможно контролировать, и поэтому часто наказывала его.

Наблюдалась медлительность в развитии его физических способностей. Ему было пятнадцать месяцев, прежде чем у него появился зуб, и он не мог ходить самостоятельно в два с половиной года: его ум был столь же медленным; он достиг четырехлетнего возраста, прежде чем начал говорить; а когда ему было пять лет, он не сделал больших успехов в языке, чем обычно можно наблюдать у детей от двух до трех лет. Когда его приняли в больницу, он плакал из-за разлуки с матерью, но его горе было очень недолгим. Его поместили в женское отделение, и он, казалось, был в высшей степени доволен новизной сцены: каждый объект возбуждал его любопытство, но он не останавливался и не задерживался ни на одном. Он был постоянно в движении и быстро осматривал различные помещения здания. К пациентам в целом он вел себя с большой дерзостью — пинал их и плевал в них, и искажал лицо в насмешку; но при появлении медсестры он немедленно прекращал и уверял ее, что он очень хороший мальчик. Большие, но безрезультатные усилия были предприняты, чтобы заставить его понять природу правды — его никогда не удавалось заставить признаться в каком-либо проступке, который он совершил, и он всегда находил убежище в удобном укрытии лжи. За короткое время он приобрел поразительный талант к мимикрии и подражал многим пациентам в их безумных манерах; он обычно выбирал в качестве моделей тех, кто был заперт, так как мог практиковаться на таких безнаказанно.

Примерно через три месяца он значительно пополнил свой запас языка, но, к несчастью, он выбрал выражения у тех пациентов, которые были склонны к ругани и непристойным разговорам. Обучить его буквам алфавита пытались много раз, но всегда без успеха; попытка неизменно вызывала у него отвращение: его нельзя было стимулировать уговорами или принуждением; его ум был слишком беспокойным, чтобы подчиниться мучительному труду записи элементарных звуков; но скорее можно сделать вывод, что он не обладал достаточной силой внимания, чтобы познакомиться с произвольными знаками.

Он был в хорошем здоровье, его пульс и кишечник были в норме, а аппетит был острым, но не волчьим. Одно обстоятельство поразило меня как очень странное в этом мальчике — у него были очень неверные представления о расстоянии: он часто протягивал руку, чтобы схватить предметы, находящиеся значительно вне его досягаемости, но это относилось преимущественно к высоте: он пытался вырвать гвоздь из потолка или схватить луну. В октябре он заболел и по просьбе матери был выписан из больницы.

В сентябре 1805 года я снова увидел мальчика: ему было тогда тринадцать лет, он очень вырос и, казалось, был в хорошем здоровье. Он сразу узнал меня и произнес слова: школа, Мурфилдс, противное лекарство. Встретившись с некоторыми из женщин-пациенток, он прекрасно вспомнил их и, казалось, на мгновение был очень доволен возобновлением знакомства. К этому времени он сделал сравнительно большой прогресс в языке; он знал названия обычных вещей и мог правильно назвать улицу, на которой жил, и номер своего дома. Его мать сообщила мне, что он особенно любит ходить в церковь, хотя был неспособен понять цель, ради которой он туда ходил: находясь там, он вел себя с большим порядком и приличием, но был склонен оставаться после того, как прихожане расходились. Чтобы показать, как мало он понимал, почему посещал место поклонения: его мать однажды взяла его в церковь в воскресенье причастия и, боясь потревожить собравшихся людей, заставляя его вернуться домой, позволила ему быть зрителем этих торжественных отправлений. Единственное размышление, которое он сделал по этому поводу, но в разрозненных выражениях, заключалось в том, что он считал крайне несправедливым, что дамы и господа должны есть булочки и пить джин, и никогда не приглашают его разделить с ними. В своем облике он был чист и одевался опрятно. Будучи обученным в больнице использовать миску для своих естественных нужд, он упорно продолжал ту же практику, когда вернулся домой, и его никогда нельзя было убедить уединиться в уборной; но дело не заканчивалось здесь, когда он опорожнял кишечник в миску, он никогда не упускал случая покрасить комнату ее содержимым. Наблюдать за другими мальчиками, когда они играли, или наблюдать за ходом озорства доставляло ему большое удовлетворение: но он никогда не присоединялся к ним, и он никогда не привязывался ни к одному из них. К своей матери он, казалось, был чрезмерно привязан и постоянно ласкал ее: но в своих приступах ярости он не чувствовал ни благоговения, ни нежности, и в двух случаях бросил в нее нож. Хотя он был так же невежественен в буквах, как и при выписке из больницы, он получал большое удовольствие от наличия позолоченных книг; действительно, все блестящее привлекало его внимание, но особенно солдаты и военная музыка. Он запомнил несколько мелодий и мог насвистывать их очень правильно. В тот день, когда я в последний раз видел его, его ум был полностью занят солдатами; когда ему задавали вопросы, если он отвечал на них, то мало по существу, обычно он не обращал на них внимания, но поворачивался к матери и расспрашивал о солдатах.

Дефект ума этого юноши, по-видимому, заключался в недостатке постоянного внимания к вещам, чтобы познакомиться с их природой; и он обладал меньшим любопытством, чем другие дети, которое служит для возбуждения такого внимания: и это в некоторой степени объяснит, почему он никогда не приобретал никаких знаний о вещах в связной манере. Его предложения были короткими, и он не использовал частиц, чтобы соединить их вместе. Хотя он был знаком с названиями многих вещей, а также с выражениями, которые характеризуют страсть, он применял их изолированным образом. Например, если шел дождь, он смотрел вверх и говорил: «дождь»; или когда было ясно: «солнце светит». Когда он был на улице, он дергал мать, чтобы привлечь ее внимание, и указывал на объекты, как на красивую лошадь или большую собаку; когда он возвращался домой, он повторял то, что привлекло его внимание, но всегда говорил о себе в третьем лице. «Билли видит красивую лошадь, большую собаку и т. д.» [12] Из обстоятельств, смело запечатленных или повторяемых привычкой, его память была цепкой, но так как его внимание возбуждалось только поразительными явлениями или громкими интонациями, обычные события проходили незамеченными.

В июле 1803 года мое мнение было запрошено относительно молодого джентльмена десяти лет, который был прислан сюда в сопровождении доброго и порядочного молодого человека, чтобы присматривать за ним. До его прибытия я переписывался относительно его случая с очень ученым и уважаемым врачом в сельской местности, под чьим присмотром находился мальчик. Из информации, предоставленной этим джентльменом, и той, что была собрана от смотрителя, я полагаю, что предыдущая история его случая изложена правильно.

Родители — люди здравого ума, и они не помнят, чтобы какие-либо ветви их соответствующих семей были (каким-либо образом) расстроены в своем интеллекте. Предмет настоящего рассказа был их старшим сыном; второй ребенок был необычайно мягкого нрава; а самый младший, мальчик около двух с половиной лет, отличался раздражительностью и нетерпеливостью своего темперамента. В возрасте двух лет предмет настоящего рассказа стал настолько озорным и неуправляемым, что его отправили из дома на попечение тети. В этой ситуации, по просьбе родителей и с согласия его родственницы, ему потакали во всех желаниях и никогда не наказывали за какую-либо строптивость или непристойность поведения. Так он продолжал до тех пор, пока ему не исполнилось почти девять лет, будучи существом воли и ужасом семьи. По предложению врача, о котором я упоминал ранее и который был другом его родителей, был назначен человек, чтобы присматривать за ним. Поскольку доктор придерживался мнения, что случай возник из-за чрезмерного потакания и строптивости, была принята иная система управления. Смотрителю было приказано наказывать его за каждый отдельный проступок. В это время мальчик не хотел ни одеваться, ни раздеваться, хотя был способен делать и то, и другое; когда его руки были свободны, он рвал свою одежду: он ломал все, что ему предлагали или что попадало в пределы его досягаемости, и часто отказывался принимать пищу. Он давал ответы только на те вопросы, которые ему нравились, и действовал вопреки любому указанию. Смотритель применял этот план в течение нескольких месяцев, но, возможно, не в той степени, которая была установлена; ибо можно предположить, что после нескольких порций наказаний его человечность взяла верх над медицинской гипотезой. Когда он стал предметом моего собственного наблюдения, он имел очень здоровый вид, и его голова была хорошо сформирована; таково было мнение и нескольких джентльменов, отличающихся своими анатомическими знаниями, которым был представлен мальчик. Его язык был необычно толстым, хотя его артикуляция была совершенно отчетливой. Его выражение лица было определенно маниакальным. [13] Его рост для его возраста был небольшим, но он был хорошо сложен и обладал большой физической силой. Хотя его кожа была гладкой и чистой, она была лишена своей обычной чувствительности; он переносил кнут и трость с меньшими признаками боли, чем другие мальчики. Другое обстоятельство убедило меня в этом факте. В то время, когда он жил в Лондоне, его беспокоил нарыв на ноге; были сделаны различные раздражающие аппликации на опухоль, и повязки намеренно снимались с меньшей аккуратностью, чем обычно, однако он никогда не жаловался. Его пульс был естественным, а кишечник работал регулярно. Аппетит был хорошим, но не чрезмерным, и он переносил лишение пищи в течение значительного времени без беспокойства. Хотя он спал крепко, он часто просыпался, как будто внезапно встревоженный, и, казалось, требовал значительной продолжительности сна.

У него была очень цепкая память, и он сделал такие же успехи в речи, как и большинство мальчиков его возраста. Мало обстоятельств, казалось, доставляли ему удовольствие, но он очень правильно описывал все, что его радовало. Так как ему не хватало силы постоянного внимания и он привлекался только приступами и рывками, можно естественно предположить, что его не учили буквам, и тем более, что он не копировал их. Он был несколько раз в школе и был безнадежным учеником многих учителей, отличавшихся своим терпением и строгой дисциплиной; поэтому можно сделать вывод, что от этих джентльменов он получил все выгоды, которые могли проистекать из лишений для его желудка и от применения розги к более нежным частям его кожи.

На первой встрече, которую я имел с ним, он умудрился после двух или трех минут знакомства разбить окно и порвать оборку моей рубашки. Он был непримиримым врагом всего фарфорового, стеклянного и фаянсового, всякий раз, когда они попадали в пределы его досягаемости, он разбивал их мгновенно. При ходьбе по улице смотритель был вынужден уступать дорогу, так как он неизменно разбивал окна, если мог подойти к ним близко, и эту операцию он выполнял так ловко и с такой безопасностью для себя, что никогда не резал пальцы. Рвать кружева и уничтожать более тонкие текстуры женских украшений, казалось, доставляло ему огромное удовольствие, и он редко выходил на прогулку, не найдя случая предаться этой склонности. Он никогда не привязывался ни к какому низшему животному, доброжелательность, столь обычная для большинства детей: к этим существам его поведение было поведением зверя: он угнетал слабых и избегал общества тех, кто был сильнее его. Значительная практика научила его, что он хозяин кошки, и всякий раз, когда это несчастное животное приближалось к нему, он вырывал ее усы с удивительной быстротой; используя его собственный язык: «Я должен снять ее бороду». После этой операции он обычно бросал существо в огонь или в окно. Если маленькая собака подходила к нему, он пинал ее, если большая — он не обращал на нее внимания. Когда к нему обращались, он обычно говорил: «Я не желаю отвечать». Когда он замечал кого-то, кто, казалось, наблюдал за ним внимательно, он всегда говорил: «Теперь я буду выглядеть неприятно». Обычные игры детей не доставляли ему никакого развлечения; всякий раз, когда мальчики играли, он никогда не присоединялся к ним: действительно, самая странная часть его характера заключалась в том, что он казался неспособным завязать дружбу с кем-либо: он не чувствовал никаких соображений пола и с такой же готовностью пнул бы или укусил девочку, как и мальчика. К любой доброте, проявленной к нему, он был столь же нечувствителен; он мог принять апельсин в качестве подарка, а затем бросить его в лицо дарителя.

К человеку, который присматривал за ним, он, казалось, питал нечто вроде привязанности: когда этот человек выходил из комнаты и притворялся, что уйдет, он поднимал громкий крик и говорил: «что со мной будет, если он уйдет; он мне нравится, потому что он носит трость, которая делает меня хорошим мальчиком»: но очень сомнительно, действительно ли он питал привязанность к своему смотрителю; человек, казалось, был другого мнения и сказал, что когда он станет старше, он будет бояться оставаться с ним, так как был убежден, что мальчик уничтожит его, как только найдет средства и возможность.

О своем собственном расстройстве он иногда был осведомлен: он часто выражал желание умереть, ибо говорил: «Бог не создал его таким, как другие дети»; и когда его провоцировали, он угрожал покончить с собой.

Во время пребывания здесь я водил его по больнице и указывал ему на нескольких пациентов, которые были прикованы цепями в своих камерах; он не обнаружил никакого страха или тревоги; и когда я показал ему вредного маньяка, который был более строго ограничен, чем остальные, он сказал с большим ликованием: «это было бы подходящее место для меня». Учитывая продолжительность его безумия и не зная никаких средств, с помощью которых он мог бы выздороветь, он вернулся к своим друзьям, пробыв несколько недель в Лондоне.

 
 

ГЛ. V.

ПРИЧИНЫ БЕЗУМИЯ.

 

Когда пациентов принимают в Бетлемскую больницу, всегда делается запрос друзьям, которые сопровождают их, относительно причины, предположительно вызвавшей их безумие.

Легко понять, что должна быть большая неопределенность, сопровождающая информацию, которую мы можем получить по этому вопросу: и даже из самых точных отчетов было бы трудно утверждать, что обстоятельства, которые нам рассказывают, действительно произвели эффект. Друзья и родственники пациентов во многих случаях очень деликатны в этом вопросе и осторожны в раскрытии их слабостей или аморальных привычек: и когда болезнь связана с семьей, они зачастую еще более сдержанны в раскрытии правды.

Полностью осознавая неточность утверждений, часто делаемых относительно этих причин, я приложил немало усилий, чтобы исправить или подтвердить первоначальную информацию последующими запросами.

Причины, которые я смог наиболее достоверно установить, можно разделить на физические и моральные. [14]

К первым относятся: повторяющееся опьянение, удары по голове, лихорадка, особенно сопровождающаяся бредом, ртуть, в больших и неразумных дозах, подавленные кожные высыпания и подавление периодических или случайных выделений и секреций, наследственная предрасположенность и паралитические поражения.

Под вторым классом причин, которые были названы моральными, подразумеваются те, которые, как предполагается, возникают в уме или которые более непосредственно применены к нему. Таковы: длительное горе, страстные и неудовлетворенные желания, религиозный ужас, разочарование гордости, внезапный испуг, приступы гнева, процветание, униженное несчастьями: [15] короче говоря, частое и необузданное потакание любой страсти или эмоции, и любое внезапное или сильное аффективное состояние ума.

Существует, несомненно, много других причин обоих классов, которые могут способствовать возникновению этой болезни. Те, которые были указаны, являются теми, с которыми я наиболее знаком; или, говоря более точно, таковы обстоятельства, которые наиболее часто обнаруживаются предшествующими этому состоянию.

Существует старое мнение, и оно продолжает преобладать, что на маньяков влияют изменения луны. В четвертой главе Евангелия от Матфея, стих 24, мы находим слово «Σεληνιαξομένους», которое в английской версии переведено как «те, которые были лунатиками». Несмотря на то, что представление о лунном ударе могло преобладать среди невежественных людей Галилеи, Гиппократ, философ и точный наблюдатель природных явлений, по-видимому, не питал никакой веры в это планетарное влияние. Хотя римляне были заражены этой народной традицией, как можно увидеть в следующем отрывке из «Искусства поэзии»,

«Ut mala quem scabies aut morbus regius urget, Aut fanaticus error, et iracunda Diana Vesanum tetigisse timent fugiuntque poetam, Qui sapiunt:»—

однако Цельс не считал действие луны на человеческий интеллект достаточно обоснованным, чтобы включить его в свой медицинский труд. Ни слова об этом предмете не упоминается в восемнадцатой главе его третьей книги, которая специально рассматривает безумие, «De tribus insaniæ generibus»; правда, в четвертой главе первой книги, где говорится «De his quibus caput infirmum est», он говорит: «Cui caput infirmum est, is si bene concoxit, leniter perfricare id mane manibus suis debet; nunquam id, si fieri potest, veste velare; aut ad cutem tondere: utileque lunam vitare, maximeque ante ipsum lunæ solisque concursum». Под «infirmum caput» Цельс не имеет в виду безумие, как можно ясно увидеть, прочитав главу: слабость интеллекта, которая часто продолжается после лихорадки или других сильных болезней, очевидно, является его значением; но доктор Кокс процитировал вышеуказанный отрывок, чтобы доказать, что Цельс был впечатлен истинностью этого вульгарного мнения. Он говорит: «Эта идея лунного влияния при маниакальных жалобах была передана нам нашими медицинскими предками и до сих пор очень широко принята».

Наиболее вероятно, что эта идея планетарного управления, как бы она ни возникла или в какой бы степени ей ни верили, получила в арабской школе печать, благодаря которой ее хождение впоследствии поддерживалось. За возрождение и распространение древних медицинских знаний мы, по общему признанию, в значительной степени обязаны арабам; [16] и особенно за включение астрологии, магии и алхимии в медицину.

Народные суеверия и национальные пословицы редко бывают без какого-либо основания; и что касается настоящего, можно заметить, что если бы оно не было в некоторой степени укоренено в фактах и воспитано наблюдением, было бы трудно установить, как такое мнение было принято; и это исследование становится еще более важным из-за соображения, что существующий закон в этой стране, касающийся душевнобольных, был установлен на предполагаемой распространенности этого лунного регулирования. Выдается комиссия «de lunatico inquirendo», и комиссары, заседающие для этой цели, особенно внимательны в своих запросах, наслаждается ли пациент светлыми промежутками. Термин «светлый промежуток» был должным образом связан со словом «лунатизм»; ибо, если пациент, как они полагали, становился безумным при определенных изменениях луны, вывод был естественным, что в промежуточные периоды времени он становился рациональным.

Более чем вероятно, что происхождение этого предположения о лунном влиянии можно проследить до следующих обстоятельств. Период обращения Луны и период регулярных менструаций у женщин составляют четыре недели; и термины, обозначающие их, были введены исходя из промежутка времени, за который завершаются оба процесса. Безумие и эпилепсия часто связаны с менструацией и подвержены обострению пароксизмов в тот период, когда происходит или должно происходить это выделение. Если, следовательно, период менструации у безумной женщины приходится на полнолуние и ее рассудок в это время более сильно расстроен, то повторение того же состояния можно естественным образом ожидать в следующее полнолуние. Это необходимое совпадение, которое следует отличать от причинно-следственной связи. Однако это мнение получило такое распространение, что когда пациентов привозили в Бетлемскую больницу, особенно из сельской местности, их близкие обычно заявляли, что им становится хуже при определенной фазе луны, и о необходимости, в которой они оказывались в такие моменты, прибегать к более суровым мерам принуждения. Действительно, я узнал от некоторых из этих умалишенных, которые выздоровели, что сам смотритель или хозяин работного дома часто находился под таким сильным влиянием этой планеты и твердо держал в уме старую максиму, venienti occurrite morbo, что, не дожидаясь проявления повышенной буйности со стороны пациента, он связывал, заковывал в цепи, подвергал порке и лишал этих несчастных людей пищи, в зависимости от того, как он определял возраст луны по альманаху.

Чтобы установить, насколько это мнение было основано на фактах, я в течение более чем двух лет вел точный реестр, но ни в одном случае не обнаружил, чтобы отклонения человеческого интеллекта соответствовали превратностям этого светила или находились под его влиянием.

Поскольку безумные люди, особенно те, кто находится в состоянии ярости, мало склонны ко сну даже при самых благоприятных обстоятельствах, они будут еще менее склонны к нему, когда луна ярко светит в их покои.

Также считалось, что интеллектуальный труд часто становится причиной безумия; что те, кто привык упражнять способность мышления ради совершенствования и сохранения разума других, тем самым подвергают опасности свой собственный. Мы много слышим об этом от тех, кто пространно рассуждал об этой болезни, не утруждая себя практическими наблюдениями; чьи головы приходят в замешательство от малейшего усилия и для кого отдых в виде размышлений становится возбуждающей причиной глупости или бреда. Эти лица перечисляют среди возбуждающих причин бреда: «Слишком большое или слишком продолжительное напряжение умственных способностей, как при бреде, который часто следует за длительными и абстрактными вычислениями; и бред, которому особенно подвержены люди гениальные».

Разум каждого человека способен на определенное количество усилий с хорошим результатом; все попытки сверх этого предела бессильны и сбивают с толку. Внимание способно быть сосредоточенным до определенной степени, и когда оно начинает отклоняться, любое продолжение — это потеря времени. Несомненно, что с помощью привычки эта способность может быть значительно увеличена; и благодаря частым упражнениям то, что поначалу вызывало утомление, может выполняться с легкостью и удовольствием. Что это за вид бреда, который следует за длительными и абстрактными вычислениями? Ньютон дожил до 85 лет, Лейбниц до 70, а Эйлер до еще более преклонного возраста, однако их биографы забыли сообщить нам, что их занятия были омрачены бредовыми состояниями. Математики наших дней (а среди них много выдающихся) не сочли бы за комплимент предположение, что они отходили от своих трудов с затуманенным мозгом, и что авторы книг о безумии приписывают им страдания, которых они никогда не испытывали.

Любопытно заметить, просматривая биографические таблицы, что математики и естествоиспытатели в целом достигали значительного возраста; так что длительные и абстрактные вычисления или правильное мышление на любую тему, по-видимому, не сокращают продолжительность человеческой жизни, несмотря на все эти бредовые посещения. Что подразумевается под бредом, которому особенно подвержены люди гениальные, я, в силу недостатка достаточной гениальности и бреда, понять не в состоянии.

Хорошо известно, что отсутствие разумного занятия — весьма успешный способ навлечь на себя бред; что потакание тем грезам, которые держат воображение на крыльях и сковывают рассудок, вероятно, способствует ему: и следует признать, что тот же эффект часто производился там, где тщеславие или амбиции побуждали умы, слабые от природы и не обученные интеллектуальным упражнениям, пытаться объять то, что они были не в силах охватить. Это можно проиллюстрировать следующим случаем.

Молодой джентльмен со скудными способностями и весьма умеренным образованием в возрасте девятнадцати лет был помещен в контору купца, где он в течение двух лет прилежно, хотя и медленно, выполнял обязанности по службе. Получив в это время в свое распоряжение значительное состояние и, возможно, осознавая необразованность собственного ума, он весьма похвально решил его совершенствовать. Он посещал общество лиц, считавшихся учеными и выдающимися в своих различных профессиях, и получал большое удовольствие от их бесед; но в то же время чувствовал, что не способен внести вклад в дискуссию. Он решил стать усердным студентом и с этой целью приобрел огромное количество книг по большинству предметов литературы и науки. Карьеру своих изысканий он начал с истории: Роллен, Гиббон, Юм и Робертсон были прочитаны с тревогой и быстротой; но он никогда не останавливался, чтобы обдумать или связать даты и обстоятельства, так что эти превосходные авторы, после того как он продрался сквозь них, почти не оставили следа в его уме. Затем его внимание привлекла химия, и по этому предмету он просидел над многими томами с малой пользой: термины оказались источником затруднений, и он не проводил никаких экспериментов. В поспешной последовательности его ум занимали древние языки, древности, этимология, сельское хозяйство и моральная философия. Около восьми часов ежедневно посвящалось чтению. Немногим более двух лет было потрачено на это занятие, которое рассеяло его ум, не дав никаких положительных знаний.

Его друзья и знакомые теперь начали замечать значительную перемену в его характере; хотя он был застенчив от природы, он приобрел высокую степень литературной важности и гордился широтой своих познаний. До этого чрезмерного, но плохо направленного усердия он был строгим приверженцем истины, но теперь нашел удобным восполнять фантазией то, что не могла предоставить скудость его памяти. Вскоре он начал жаловаться, что не может спать и что долгие ночи проходят в метаниях с боку на бок.

«Увы, напрасно я зову тебя, и эти темные, / И ледяные тени тщетно ласкаю: о, пух / Подушек, полный горечи: о, ночи горькие и суровые». Джованни Делла Каза.

Затем последовала лихорадка, сопровождавшаяся бредом по вечерам. Покоем и обычными средствами эти симптомы были устранены; но он остался в состоянии крайней слабости. По мере того как он оправлялся от этого, его привычки существенно изменились: он мог продолжать лежать в постели несколько дней, после чего внезапно вставал и проходил много миль. Личная гигиена и одежда были полностью запущены: иногда он голодал два или три дня, а затем ел с жадностью. Впоследствии он стал подозревать, что в его пищу подмешивают яд. Его пришлось изолировать, так как он пытался оскопить себя: это он впоследствии совершил весьма основательно и остается маньяком по сей день.

Мало кто, я полагаю, будет склонен рассматривать вышеприведенный случай как пример безумия, последовавшего за утомительным упражнением интеллектуальных способностей. Правда, он был занят книгами: но это занятие не могло перенапрячь его ум, ибо он, по-видимому, не понимал и не удерживал в памяти ни одного из объектов своих занятий.

Наследственная предрасположенность.

«Как мы плохо заложили основы, так и остальное следует за ними». — Цицерон.

«Все, что в утробе было несовершенным относительно своей надлежащей функции, очень редко или вовсе никогда не достигает совершенства впоследствии». — Сочинения Харрингтона, стр. 177.

Существует значительное расхождение во мнениях относительно того, является ли безумие наследственным или нет; и много было сказано по обе стороны этого вопроса. Было проявлено много изобретательности, чтобы доказать, что эта болезнь случайна или что существуют достаточные причины для объяснения ее возникновения, не считая ее одной из тех бедствий, «которые наследует плоть». Утверждалось, что если бы болезнь была наследственной, она должна была бы быть таковой неизменно, и что потомство безумного родителя должно было бы обязательно стать безумным.

Все теории и рассуждения кажутся хорошими ровно настолько, насколько они доказывают; и если термин «наследственный» употребляется со степенью строгости, означающей верную и безошибочную передачу, то такое неизбежное происхождение не может быть защищено. В моих наблюдениях было несколько случаев, когда дети безумного родителя до сих пор не были поражены безумием, а некоторые умерли в раннем возрасте, не испытав никакого расстройства ума. Поэтому требуется больше времени.

Все наблюдения сходятся в признании того, что существует много обстоятельств, в которых дети напоминают своих родителей. Очень часто можно видеть, что они похожи на одного из родителей лицом, и когда детей несколько, некоторые могут иметь сходство с отцом, а другие — с матерью. Дети часто обладают телосложением и манерами, присущими тому или иному родителю, а также их походкой и голосом; но что меня больше всего удивило, так это сходство почерка. Если родитель учил своего сына писать, можно было бы ожидать, что будет обнаружено значительное сходство; но в целом дело обстоит иначе, ибо редко случается, чтобы ученики, хотя и постоянно подражая прописям учителя, писали хоть сколько-нибудь похоже на него или друг на друга. В нескольких случаях я замечал точное сходство между почерком отца и сына, когда первый умер до того, как второго научили пользоваться пером, и который, вероятно, никогда не видел почерка своего отца. Передача физических деформаций столь же любопытна. Я знаком с человеком в этом городе, у которого средний и безымянный пальцы соединены и действуют как один; все дети этого человека имеют тот же дефект. Ноготь на пальце ноги, особенно искривленный, прослеживался через три поколения на той же ноге и том же пальце. Можно было бы привести множество примеров на эту тему; едва ли найдется семья, которая не могла бы представить что-то в подтверждение; и если к этим обстоятельствам у человеческого вида добавить эксперименты, которые проводились по разведению скота, возможно, сомнений почти не осталось бы.

Те, кто выступает против передачи безумия, настаивают, что, если бы это было правдой, мы бы к настоящему времени обнаружили правило или закон, по которому действует природа, и что мы смогли бы определить: во-первых, переходит ли расстройство к детям мужского или женского пола в зависимости от того, поражен ли отец или мать; во-вторых, кто из родителей наиболее способен передать болезнь; в-третьих, какие чередования в наследовании происходят, переходит ли оно с мужской линии на женскую, и пропускает ли оно поколение, а затем возвращается?

Эти и множество других вопросов можно было бы предложить; я полагаю, гораздо быстрее, чем на них можно было бы ответить. Природа, по-видимому, любит создавать новые разновидности, возможно, меньше у человека, чем у других животных, и еще меньше в животном, чем в растительном царстве. Прежде чем эти тонкие спорщики будут ожидать от тех, кто утверждает, что безумие обычно передается от родителя к потомству, раскрытия законов, по которым действует Природа, было бы удобно сначала установить, находится ли она в этом вопросе под властью какого-либо закона вообще.

Исследование наследственной склонности к безумию является объектом величайшей важности как с юридической, так и с моральной точки зрения. Родители и опекуны при распоряжении или направлении выбора своих детей в браке должны быть информированы, что союз с семьей, где преобладало безумие, должен быть запрещен.

Уделив некоторое внимание изысканиям подобного рода, я могу с уверенностью заявить, что если один из родителей был безумен, то более чем вероятно, что потомство будет поражено аналогичным образом.

Безумие имеет много цветов, а цвета имеют много оттенков; настоящее безумие — это тяжелое бедствие, однако опыт указал на лечение, а закон разрешил наложение необходимого ограничения: но очень часто случается, что потомки из безумного рода, хотя и не проявляют явных признаков безумия, все же обнаруживают склонности, в равной степени лишающие их пригодности к целям жизни и разрушающие социальное счастье.

Более легкие оттенки этой болезни включают эксцентричность, подавленное настроение и зачастую фатальную склонность к аморальным привычкам, несмотря на внушение самых правильных наставлений и силу добродетельного примера.

В иллюстрацию того факта, что потомство безумных лиц, ceteris paribus, более подвержено безумию, чем те, чьи родители были в здравом уме, я намеревался составить таблицу, на которой можно было бы увидеть вероятный прямой ход этой болезни, а также ее побочные проявления: но возникли трудности. Представлялось, при рассмотрении, неуместным пытаться достичь точности в том, что было изменчиво и до сих пор не устоялось; поэтому я ограничился тем, что выбрал несколько историй из своей книги записей и представил их в том грубом виде, в котором они были записаны.

1-й. — Р. Г. Его дед был безумен, но в семье его бабушки безумия не было. Его отец был временами меланхоличен и однажды имел приступ буйства. Семья его матери была здорова. Брат его отца умер безумным. У Р. Г. есть брат и пять сестер; его брат был заключен в больницу Св. Луки и временами находится в подавленном состоянии. Все его сестры были безумны; у трех младших болезнь началась после родов.

2-й. — М. М. Ее бабушка была безумна и покончила с собой. Ее отец был безумен много лет, но после рождения всех своих детей. У М. М. есть два брата и сестра; оба ее брата были безумны; сестра никогда не была так поражена, но была человеком распущенного характера. Безумие М. М. было связано с ее менструацией; после ее прекращения она выздоровела, хотя была заключена более шестнадцати лет.

3-й. — М. Х. Ее отец был несколько раз безумен; ее мать была также поражена этим за несколько месяцев до своей смерти. Впоследствии ее отец женился на женщине, совершенно здоровой, от которой у него было трое детей, две девочки и мальчик; обе девочки меланхоличны, мальчик был порочного характера и был сослан. У М. Х. было десять детей, трое умерли от судорог, старшая, девочка, эпилептичка.

4-й. — Т. Б. Его мать стала безумной вскоре после родов, и с тех пор временами оставалась таковой. У него есть брат, который стал яростно безумным в возрасте двадцати лет, а впоследствии выздоровел. Расстройство Т. Б. началось в возрасте двадцати шести лет.

5-й. — С. Ф. Мать ее отца была безумна и заключена в больницу. Ее отец никогда не обнаруживал никаких симптомов безумия, а ее мать была совершенно здорова. Ее единственная сестра (у нее не было братьев) была безумна около пяти лет назад и выздоровела. С. Ф. дважды была в больнице.

6-й. — П. У. После лучших расспросов не кажется, что ее отец или мать когда-либо испытывали приступ безумия или меланхолии. Расстройство П. У. началось вскоре после рождения ребенка. У нее три сестры, старшая никогда не была замужем и до сих пор остается в здравом уме. Две младшие были матерями, и у обеих безумие наступило после деторождения.

7-й. — Дж. А. Х. Отец его отца был безумен, и его отец был также расстроен и покончил с собой. Его мать была в здравом уме. Дж. А. Х. стал безумным в возрасте двадцати трех лет. У него две сестры, старшая однажды была заключена за безумие, младшая слабоумна, почти приближаясь к идиотизму.

8-й. — М. Д. Ее мать была безумна и умерла таковой. М. Д. оставалась в здравом уме, пока не достигла возраста пятидесяти семи лет, когда стала яростно маниакальной; ее единственная дочь, восемнадцати лет, была поражена манией в то время, когда ее мать была заключена.

9-й. — Г. Ф. Его мать была меланхолична во время беременности им и никогда впоследствии полностью не оправилась. У нее было пять детей до этого меланхолического приступа, которые до сих пор остаются в здравом уме. Она родила еще одного сына после Г. Ф., который чрезвычайно ветреный и неуправляемый. Г. Ф. был поражен безумием в возрасте девятнадцати лет и умер от апоплексии, от силы и продолжительной ярости своего расстройства.

10-й. — М. Т. Ее мать была в здравом уме. Ее отец был в меланхолическом состоянии два года до ее рождения, но это впоследствии рассеялось активным занятием. У М. Т. два брата, моложе ее, которые были поражены безумием, ни один из которых не выздоровел. У нее две сестры, на несколько лет старше ее, они никогда не были расстроены. У М. Т. было девять детей. Трое первых были меланхоличны. Младшая, в возрасте пяти лет, воображала, что видит людей в комнате, покрытых кровью, и другие ужасные объекты, впоследствии она стала эпилептичкой и умерла. Младшая из ее трех первых детей была замужем и имела троих детей, один из которых страдает пляской святого Вита, а другой почти идиот.

Из причин, называемых моральными, наибольшее число, возможно, можно проследить до ошибок воспитания, которые часто сажают в юный ум те семена безумия, которые малейшие обстоятельства легко пробуждают к росту.

Столь же важной целью учителей молодежи должно быть подчинение страстей, как и дисциплинирование интеллекта. Нежный ум должен быть подготовлен к ожиданию естественных и верных следствий причин: его склонность потакать алчной жажде того, что недостижимо, должна быть подавлена: и не следует позволять ему приобретать твердую и непреодолимую привязанность к тому, что мимолетно и тленно.

О более непосредственной, или, как ее обычно называют, проксимальной причине этой болезни я не знаю ничего. Когда функции мозга будут полностью поняты, а использование его различных частей установлено, мы сможем судить, насколько болезнь, поражающая любую из этих частей, может увеличить, уменьшить или иным образом изменить его функции. Но это степень знания, которую мы вряд ли скоро достигнем. Кажется, однако, не невероятным, что единственный источник, из которого можно почерпнуть наиболее обильную и верную информацию, — это строгое внимание к конкретным проявлениям, которые могут представлять болезненные состояния этого органа.

Из предыдущих вскрытий безумных лиц можно сделать вывод, что безумие всегда было связано с болезнью мозга и его оболочек. Не имея никакой конкретной теории для построения, они были описаны исключительно ради продвижения науки и истины.

Может быть предметом, вызывающим большое расхождение во мнениях, являются ли эти болезненные проявления мозга причиной или следствием безумия: можно заметить, что они были обнаружены во всех состояниях болезни. Когда мозг был поврежден от внешнего насилия, его функции были обычно нарушены, если последовало воспаление его вещества или более нежных оболочек. Те же проявления по большей части были обнаружены, когда пациенты умирали от френита или в бреду лихорадки: в этих случаях расстройство интеллектуальных функций, по-видимому, было вызвано воспалением. Если при мании обнаруживаются те же проявления, не будет необходимости призывать на помощь другие причины для объяснения эффекта: действительно, было бы трудно их обнаружить.

Те, кто придерживается противоположного мнения, вынуждены предполагать болезнь ума. Такое болезненное состояние, в силу ограниченности моих способностей, я, возможно, никогда не был в состоянии постичь. Обладая, однако, небольшими знаниями о метафизических спорах, я предложу лишь несколько замечаний по этой части предмета и прошу прощения за то, что вообще коснулся ее.

Возможно, не труднее предположить, что материя, особым образом организованная, может мыслить, чем представить союз нематериального существа с телесной субстанцией. Это значит ставить под сомнение бесконечную мудрость и силу Божества, говоря, что он не делает или не может организовать материю так, чтобы она мыслила. Когда мы обнаруживаем безумие, насколько это до сих пор наблюдалось, неизменно сопровождаемое болезнью мозга, не справедливее ли заключить, что такое органическое поражение вызвало эту неправильную ассоциацию идей, чем то, что существо, которое является нематериальным, нетленным и бессмертным, должно быть подвержено грубым и подчиненным изменениям, которые материя неизбежно претерпевает?

Но давайте представим болезнь идей. Каким образом мы должны осуществить лечение? К этому тонкому духу врач не может применить никаких лекарств. Хотя столь утонченная, чтобы ускользнуть от силы материальных средств, некоторые, однако, могут думать, что с ней можно рассуждать. Хорошие эффекты, которые проистекли из применения логики как средства от безумия, должны быть достаточно известны каждому, кто беседовал с безумными людьми, и должны рассматриваться как время, очень разумно потраченное: говоря более серьезно, будет легко признано лицами, знакомыми с этой болезнью, что, если безумие — это болезнь идей, мы не можем обладать никакими телесными средствами от него: и что попытка убедить безумцев в их ошибках путем рассуждения — это глупость в тех, кто пытается это сделать, поскольку в безумии всегда есть твердейшее убеждение в истинности того, что ложно, и которое самые ясные и самые обстоятельные доказательства не могут устранить.

 
 

ГЛ. VI.

О ВЕРОЯТНОМ ИСХОДЕ БОЛЕЗНИ.

 

Предсказание исхода в случаях безумия должно быть результатом точного и обширного опыта; и даже тогда это, вероятно, будет делом очень большой неопределенности. Практик может быть приведен к предположению, что пациенты определенного описания выздоровеют, только зная, что при тех же обстоятельствах определенное число было фактически восстановлено к здравию интеллекта.

Практики отдельного лица, каким бы активным и трудолюбивым он ни был, недостаточно для накопления запаса фактов, необходимых для формирования основы регулярного и правильного прогноза: поэтому желательно, чтобы те, кто исключительно ограничивает себя этим отделом профессии, время от времени сообщали миру результат своих наблюдений.

Врачи, занимающиеся болезнями в целом, не были сдержанны в сообщении публике о количестве своих трудов и успехов: но в отношении этого расстройства те, кто посвятил все свое внимание его лечению, были либо небрежны, либо осторожны в предоставлении информации о нем. Всякий раз, когда силы ума сосредоточены на одном объекте, мы можем естественным образом ожидать более быстрого прогресса в достижении знания: поэтому нам остается только сожалеть об отсутствии наблюдений по этому предмету и стараться исправить это.

Записи Бетлемской больницы предоставили мне некоторую удовлетворительную информацию, хотя и далекую от всего того, что я желал получить. Из них и моих собственных наблюдений прогноз этой болезни с большой неуверенностью представляется читателю.

В нашем собственном климате женщины чаще страдают безумием, чем мужчины. Несколько лиц, которые руководят частными домами для умалишенных, заверили меня, что число женщин, привозимых ежегодно, значительно превышает число мужчин. С 1748 по 1794 год, включая период сорока шести лет, в Бетлемскую больницу было принято 4832 женщины и 4042 мужчины.

Естественные процессы, которые проходят женщины: менструация, деторождение и подготовка питания для младенца, вместе с болезнями, которым они подвержены в эти периоды и которые часто являются отдаленными причинами безумия, могут, возможно, послужить объяснением их большей предрасположенности к этой болезни. Что касается пропорции, в которой они выздоравливают по сравнению с мужчинами, можно сказать, что из 4832 пораженных женщин 1402 были выписаны излеченными; и что из 4042 мужчин 1155 выздоровели. Уместно здесь упомянуть, что в целом мы мало знаем о том, что становится с теми, кто выписан; определенное число излеченных время от времени рецидивирует, а некоторые из тех, кто выписан неизлеченными, впоследствии выздоравливают: возможно, в большинстве случаев, когда они рецидивируют, их отправляют обратно в Бетлем. Чтобы дать некоторое представление о числе так повторно принятых, можно упомянуть, что в течение последних двух лет было принято 389 пациентов, 53 из которых в какое-то прежнее время были в доме. Существует так много обстоятельств, которые, предполагая, что они действительно рецидивировали, могли бы помешать им вернуться, что можно только с уверенностью заявить, что в течение двенадцати месяцев, времени, отведенного как испытание излечения, столько-то было выписано совершенно здоровыми.

Чтобы показать, как часто безумие наступает после деторождения, можно заметить, что с 1784 по 1794 год включительно было принято 80 пациентов, чье расстройство вскоре последовало за послеродовым состоянием. Женщины, пораженные по этой причине, выздоравливают в большей пропорции, чем пациенты любого другого описания того же возраста. Из этих 80, 50 полностью выздоровели. Первые симптомы приближения этой болезни после родов — это отсутствие сна; лицо становится покрасневшим; часто ощущается стягивающая боль в голове; глаза приобретают болезненный блеск и дико смотрят на объекты в быстрой последовательности; молоко впоследствии выделяется в меньшем количестве; и когда ум становится более сильно расстроенным, оно полностью подавляется. Там, где болезнь наследственная, деторождение очень часто становится возбуждающей причиной.

Из какой бы причины эта болезнь ни была вызвана у женщин, считается очень неблагоприятным для выздоровления, если им становится хуже в период менструации или если их менструации происходят в очень малых или чрезмерных количествах.

Произошло несколько случаев, когда болезнь, будучи связанной с менструацией и продолжавшаяся много лет, полностью исчезла после прекращения маточного выделения.

При первом приступе этой болезни и в течение нескольких месяцев после, во время ее продолжения, женщины чаще всего страдают аменореей. Естественное и здоровое возвращение этого выделения обычно предшествует выздоровлению.

Из следующего заявления будет видно, что безумные люди выздоравливают пропорционально своей молодости и что по мере того, как они стареют, болезнь излечивается менее часто. Оно охватывает период около десяти лет, а именно с 1784 по 1794 год. В первой колонке отмечен возраст; во второй — число принятых пациентов; третья содержит число излеченных; четвертая — тех, кто был выписан неизлеченным.

Age between 
Number

admitted. 
Number

discharged

cured. 
Number

discharged

uncured. 
10 and 20 
113 
78 
35
20 and 30 
488 
200 
288
30 and 40 
527 
180 
347
40 and 50 
362 
87 
275
50 and 60 
143 
25 
118
60 and 70 
31 
4 
27
 
Total1664
Total574
Total1090
Из этой таблицы будет видно, что когда болезнь поражает лиц преклонного возраста, перспектива выздоровления невелика.

Я прихожу к выводу, исходя из очень редких случаев полного излечения или длительного улучшения среди класса пациентов, считающихся неизлечимыми, а также из нечастого выздоровления тех, кто был принят после того, как расстройство длилось более двенадцати месяцев, что шанс на излечение меньше пропорционально длительности времени, в течение которого расстройство продолжалось.

Хотя пациенты, которые были поражены безумием более года, не допускаются в больницу, чтобы оставаться там в течение обычного времени испытания для излечения, а именно двенадцати месяцев, однако, по усмотрению комитета, они могут быть приняты в нее с Леди-дня до Михайлова дня, в который последний период они удаляются. В течение последних двадцати лет было принято семьдесят восемь пациентов этого описания, из которых только один был выписан излеченным: этот пациент, который был женщиной, с тех пор рецидивировал дважды и в конечном итоге был отправлен из больницы неизлеченным.

Когда читатель противопоставляет предыдущее заявление отчету, записанному в докладе Комитета, назначенного для допроса врачей, которые посещали Его Величество и т.д., он либо будет склонен оплакивать неискусность или плохое управление, которое преобладало среди тех медицинских лиц, которые направляли лечение мании в крупнейшем общественном учреждении в этом королевстве, в своем роде, по сравнению с успехом, который сопровождал частную практику отдельного лица; либо требовать каких-то других доказательств, чем голое утверждение человека, претендующего на совершение таких исцелений.

Было показано тем преподобным и знаменитым врачом, что из пациентов, помещенных под его опеку в течение трех месяцев после приступа болезни, девять из десяти выздоровели; а также что возраст не имел никакого значения, если только пациент не был поражен ранее тем же недугом.

Как бы мало я ни был склонен сомневаться в таком смелом, беспрецедентном и чудесном отчете, однако я должен признать, что мой ум был бы гораздо более удовлетворен истинностью этого утверждения, если бы оно было правдоподобно обосновано или если бы обстоятельства были иначе, чем слабо припомнены тем очень успешным практиком. Медицина обычно считалась прогрессивной наукой, в которой ее профессора признавали себя обязанными великому подготовительному изучению и долгому последующему опыту за знания, которые они приобрели; но в случае, на который мы сейчас ссылаемся, начало практики Доктора было отмечено таким блестящим успехом, что время и наблюдение не смогли его увеличить.

Это поразительное число исцелений было осуществлено энергичным воздействием средств, которые другие до сих пор не имели счастья обнаружить; средствами, которые, когда отдаленные причины действовали в течение двадцати семи лет, такие как тяжелые дела, суровые упражнения, слишком большое воздержание и мало отдыха, обладают адекватной силой непосредственно встретить и противодействовать таким причинам.

Из предыдущей таблицы будет видно, что большее число пациентов было принято в возрасте между 30 и 40 годами, чем в течение любого другого равного периода жизни. Тот же факт также имеет место во Франции, как можно видеть из заявления д-ра Пинеля (Traité Medico-Philosophique sur la Manie, стр. 109), и который, в силу своего согласия с таковым Бетлемской больницы, здесь представлен вниманию читателя.

Maniacal

Patients

admitted into

the Bicêtre,

in the Years
AGE BETWEEN
Total
15 & 20
20 & 30
30 & 40
40 & 50
50 & 60
60 & 70
1784
5
33
31
24
11
6
110
1785
4
39
49
25
14
3
134
1786
4
31
40
32
15
5
127
1787
12
39
41
26
17
7
142
1788
9
43
53
21
18
7
151
1789
6
38
39
33
14
2
132
1790
6
28
34
19
9
7
103
1791
9
26
32
16
7
3
93
1792
6
26
33
18
12
3
98
1793
1
13
13
7
4
2
40
1794
3
23
15
15
9
6
71
Могут быть приведены некоторые причины для увеличенной пропорции безумных лиц в этом возрасте. Хотя я не делал точного расчета, однако из большого числа случаев кажется, что это время, когда наследственная предрасположенность наиболее часто призывается к действию; или, говоря более просто, это та стадия жизни, когда лица, чьи семьи были безумны, наиболее подвержены тому, чтобы стать безумными. Если можно показать, что в этот период лица более подвержены воздействию отдаленных причин болезни или что большее число таких причин тогда применяется, мы сможем удовлетворительно объяснить это.

В этом возрасте люди обычно утверждены в своих различных занятиях, женаты и имеют семьи; их привычки более сильно сформированы, и прерывания их, следовательно, сопровождаются большей тревогой и сожалением. При этих обстоятельствах они чувствуют несчастья жизни более изысканно. Невзгоды не угнетают индивида только для него самого, но как вовлекающие его партнера и его потомство в нищету и разорение. В юности мы чувствуем желание только настоящего блага; в среднем возрасте мы становимся более предусмотрительными и тревожными за будущее; ум принимает серьезный характер; и религия, как она справедливо или неправильно запечатлена, придает утешение или возбуждает опасение и ужас.

От несчастий легко формируется привычка к опьянению. Те, кто в своей юности стряхивали бедствие как легкое обременение, в среднем возрасте чувствуют, как оно разъедает и проникает; и когда ферментированные ликеры однажды рассеяли мрак уныния и научили ум провоцировать временное собрание веселых сцен или презирать ужас надвигающейся нищеты, естественно прибегать к той же, хотя и разрушительной причине, чтобы воспроизвести эффект.

Пациенты, которые находятся в яростном состоянии, выздоравливают в большей пропорции, чем те, кто подавлен и меланхоличен. Было выбрано сто яростных и такое же число меланхолических случаев: из первых шестьдесят два были выписаны здоровыми; из последних только двадцать семь: последующий опыт подтвердил этот факт. То же исследование на том же числе лиц было проведено дважды и с результатами, мало отличающимися от первоначально заявленных пропорций. Когда яростное состояние сменяется меланхолией, и после того, как это продолжалось короткое время, возвращается яростный пароксизм, шанс на выздоровление очень невелик. Действительно, всякий раз, когда эти состояния болезни часто меняются, такое изменение может считаться очень неблагоприятным.

После яростного пароксизма значительной длительности это обнадеживающий симптом, если пациент становится тупым и в глупом состоянии; склонным много спать и чувствующим желание покоя. Это, по-видимому, естественный эффект того истощения и, если язык допустим, того расхода сенсорной энергии, который продолжительное пламя яростного безумия неизбежно поглотило бы. Когда они постепенно выздоравливают из этого состояния, есть перспектива, что излечение будет постоянным.

При формировании прогноза этой болезни очень важно установить различие между расстройством и упадком интеллекта: первое часто может быть исправлено; второе не допускает никакой помощи от нашего искусства. Там, где безумие начинается с потери умственной способности и постепенно продолжается с возрастающим слабоумием, случай может считаться безнадежным.

Когда расстройство было вызвано отдаленными физическими причинами, пропорция тех, кто выздоравливает, значительно больше, чем там, где оно возникло из причин морального характера. В тех случаях, где безумие было вызвано чередой неизбежных несчастий, как там, где отец большой семьи с самыми трудоемкими усилиями безрезультатно борется за то, чтобы содержать ее, число тех, кто выздоравливает, очень мало действительно.

Паралитические поражения являются гораздо более частой причиной безумия, чем обычно предполагалось, и они также являются очень частым следствием безумия; больше маньяков умирает от гемиплегии и апоплексии, чем от любой другой болезни. У тех, кто поражен по этой причине, мы, при расспросе, способны проследить внезапное поражение или приступ, предшествовавший болезни. Эти пациенты обычно несут следы такого поражения, независимо от их безумия: речь затруднена, и рот отведен в сторону; рука или нога более или менее лишены своей способности быть движимыми волей: и у большинства из них память особенно нарушена. Лица, таким образом расстроенные, в целом совсем не чувствительны к тому, что так поражены. Когда они настолько слабы, что едва способны стоять, они обычно говорят, что чувствуют себя совершенно сильными и способными на великие усилия. Как бы жалки ни были эти объекты для чувствующего зрителя, однако для состояния страдальца удачно, что его гордость и претензии обычно возвышены пропорционально деградации бедствия, которое поражает его. Ни один из этих пациентов не получил никакой пользы в больнице; и из расспросов, которые я смог сделать в частных домах для умалишенных, где они были впоследствии заключены, оказалось, что они либо умерли внезапно от апоплексии, либо имели повторяющиеся приступы, от эффектов которых они погрузились в глупое состояние и постепенно угасли.

Паралитики требуют, чтобы их держали в тепле и позволяли более питательную диету и подбадривающий напиток, чем безумным пациентам любого другого описания. В зимние месяцы они страдают чрезвычайно и должны рассматриваться как растения в теплице. Пища работного дома не подходит для этого жалкого состояния существования, и поэтому они редко долго продолжают быть бременем для прихода.

Когда безумие наступает после эпилепсии или когда последняя болезнь вызывается безумием, излечение достигается очень редко. В двух случаях я знал, что безумие чередуется с эпилепсией: один, мужчина около сорока восьми лет, был нищим в работном доме Крипплгейт, где его держали около трех лет из-за его эпилептических припадков, но, став безумным, был принят в Бетлемскую больницу, в ней он продолжал год, не будучи совсем облагодетельствованным; в течение того времени у него не было эпилептического припадка. Будучи возвращенным в работный дом, он там восстановил свои чувства через несколько месяцев, когда его эпилептические приступы вернулись и продолжались с их обычной частотой. Около двух лет спустя он был повторно принят в больницу, его безумие рецидивировало, и он продолжал там еще год, не испытывая никакого приступа эпилепсии. Другой была молодая женщина, которая была эпилептичкой много лет, пока не стала безумной, когда она потеряла свои эпилептические припадки; они, однако, как говорили, вернулись через короткое время после того, как она оправилась от своего безумия.

Все авторы, которые рассматривали этот предмет, по-видимому, согласны относительно трудности излечения религиозного безумия. Нечастые выздоровления в этом виде безумия заставили мыслящих лиц предполагать, что это расстройство мало находится под властью медицинского практика; и что восстановление к разуму во всех случаях является более эффектом случайности или обстоятельств, не «снившихся в нашей философии», чем результатом наблюдения, навыка и опыта. Идея, что Религия; то, что привязывает нас к обязанностям этой жизни; то, что разъясняет законы Бога и его творения невежественным; то, что доставляет утешение страждущим; то, что регулирует поведение человека по отношению к своим собратьям, упражнять милосердие среди них и, из такого благоволения, покупать счастье себе: верить, что культивирование таких возвышенных чувств заманило бы человеческое существо в безумие, — это глупое и нечестивое предположение.

«Ты, прекрасная Религия, была задумана, / Послушная дочь небес, / Чтобы согревать и радовать человеческий ум, / Чтобы делать людей счастливыми, добрыми и мудрыми; / Чтобы указывать, где сидит в любви облаченный, / Внимательный к каждому мольбам призыву, / Бог всеобщей помощи, / Бог, Отец всех нас. / «Впервые показанная Тобою, так сияла милостивая сцена, / Пока Суеверие, демон горя, / Не велело сомнениям возникнуть и слезам течь, / И не распространило глубокие тени между нашим видом и небесами». Пенроуз.

Поэтому грешно обвинять Религию, которая сохраняет достоинство и целостность нашей интеллектуальной способности, в том, что она является причиной ее расстройства. Ум становится освеженным и подкрепленным справедливым и активным упражнением своих сил, направленных на надлежащие объекты; но когда тревожное любопытство ведет нас к тому, чтобы приоткрыть то, что должно всегда быть скрыто от нашего взгляда, отчаяние, которое всегда сопровождает те бессильные исследования, неизбежно сведет нас к самому бедственному состоянию.

Учреждая щедрый и терпимый обзор религиозных мнений, мы не видим ничего в торжественной помпе католического богослужения, что могло бы дезорганизовать ум; как человеческие существа, они использовали человеческое искусство, чтобы сделать впечатление более ярким и долговечным. Благопристойное благочестие и образцовая жизнь квакера значительно освободили его от этой самой суровой из человеческих немощей. Установленная церковь этой страны, которой я являюсь недостойным членом, не обманет никого своими ужасами до грани слабоумия: твердая мудрость, рациональное разъяснение и чистая благотворительность, которые текут через работы Тейлора, Барроу, Секера и Тиллотсона, вдохновят своих читателей мужественной уверенностью: самые просвещенные из нашего вида будут продвигаться в мудрости и в счастье от их прочтения; и простота и истина их комментариев будут очевидны тем, кто имеет менее культивированное понимание. Пасторы этой церкви — все люди либерального образования, и многие достигли высочайшего литературного характера; они поэтому в высшей степени квалифицированы, чтобы предоставить наставление. Но чего можно ожидать, когда самые невежественные из нашей расы пытаются информировать толпу; когда отбросы общества принимают одеяние святости и святой офис; и притворяются, что указывают тайный путь к небесам, или обманывают своих слабых последователей в веру, что они обладают отмычкой для его ворот? Трудность излечения этого вида безумия будет легко объяснена из соображения, что все их учение — это базовая система обмана, прикованная к уму ужасом и отчаянием; и есть также веская причина предполагать, что они часто ухитряются, с помощью благодати кордиалов, зафиксировать колебания веры и таким образом стараются рассеять мрак и уныние, которые эти галлюцинации неизбежно возбуждают.

Хотя фракция веры не будет обязана мне никакой добротой за раскрытие этих мнений, однако было бы неблагодарно, если бы я уклонился от признания моих обязательств перед методизмом за предоставление тех многочисленных случаев, которые составили мой опыт этого жалкого бедствия.

Когда натуральная оспа поражает безумных лиц, она чаще всего оказывается фатальной. Я был побужден сделать этот вывод, консультируясь с записями Бетлема, где я обнаружил, что немногие из тех, кто был отправлен в больницу для больных оспой, выздоровели; но последующий опыт позволил мне указать это различие: что те, кто был в яростном состоянии, обычно испытывали фатальное завершение, и что те, кто выздоровел, имели оспу, когда они были в состоянии выздоровления от своего безумия.

Когда пациенты во время своего выздоровления становятся более тучными, чем они были прежде, это благоприятный симптом; и, насколько я заметил, такие лица очень редко рецидивировали. Но следует также заметить, что многие, кто становится тупым и в состоянии, граничащем с идиотизмом, очень склонны к ожирению: эти случаи не подлежат исправлению.

В пропорции, как безумие приняло систематический характер, оно становится более трудным для излечения. Следует заметить, что это состояние методического безумия подразумевает, что болезнь была некоторой продолжительности; и, чтобы использовать фигуральное выражение, была более обширно укоренена в уме. Каждое происшествие смешивается с правящим убеждением, и заблуждение становится ежедневно подкрепленным. Как

————«Пустяки, легкие как воздух, / Для ревнивца — подтверждения сильные, / Как доказательства святого писания;»

так и в безумии обстоятельства, полностью не связанные, легко поддерживают любимую систему, и лица, самые незаинтересованные, предполагаются формирующими часть заговора.

 
 

ГЛ. VII.

УПРАВЛЕНИЕ.

 

Наши собственные соотечественники приобрели кредит управления безумными людьми с превосходным обращением; но не кажется, что мы присвоили себе какое-либо такое завистное превосходство. Иностранцы, которые посещали общественные или частные учреждения этой страны, могут, возможно, в своих рассказах преувеличить наш навык в лечении этой болезни: по сравнению с большой частью севера Европы, которую я посетил, мы, безусловно, превосходим.

Трудно определить, связано ли это с тем, что в Англии больше душевнобольных, чем в других странах, и мы, таким образом, приобрели больший опыт в борьбе с этим бедствием; или же с тем, что большее количество приютов для умалишенных, которыми мы располагаем, и доходы, полученные от этого рода «фермерства», побудили людей более детально размышлять о природе и лечении этого недуга. Доктор Пинель [24] признает завоеванную нами репутацию, но, движимый похвальным любопытством, желает понять, как мы ее обрели.

«Происходит ли это, — говорит он, — от особого национального высокомерия и желания продемонстрировать свое превосходство над другими народами, что англичане хвастаются своей способностью излечивать безумие с помощью моральных средств, и в то же время скрывают хитрости этого искусства непроницаемой завесой? Или, напротив, не является ли то, что мы приписываем тонкой политике, лишь следствием обстоятельств? И не следует ли отличать шаги английских эмпириков от методов лечения, принятых в их государственных больницах?»

«Каким бы ни было решение этих вопросов, все же после пятнадцати лет усердных расспросов, предпринятых с целью установить некоторые из главных особенностей этого метода на основе отчетов путешественников, опубликованных описаний подобных заведений, заметок о государственных и частных приютах, которые можно найти в различных журналах или в трудах их медицинских авторов, я могу утверждать, что мне так и не удалось обнаружить никакого раскрытия этого английского секрета лечения безумия, хотя все сходятся во мнении о мастерстве их управления. Говоря о докторе Уиллисе [25], утверждают, что кротость и любезность, кажется, живут на его лице; но его характер меняется в тот момент, когда он смотрит на пациента: все его черты внезапно принимают иной вид, который внушает уважение и внимание со стороны умалишенных. Его проницательный взгляд, кажется, проникает в их сердца и останавливает их мысли в момент их возникновения. Таким образом, он устанавливает господство, которое впоследствии используется как главное средство излечения. Но где искать разъяснение этих общих принципов и каким образом их следует применять в зависимости от характера, разновидностей и интенсивности безумия? Является ли труд доктора Арнольда чем-то иным, кроме как обременительной компиляцией или умножением схоластических делений, скорее рассчитанных на то, чтобы замедлить, а не ускорить прогресс науки? Выполняет ли доктор Харпур, который в своем предисловии объявляет, что сошел с проторенной дорожки, свое обещание в ходе работы? И является ли его раздел о психических показаниях чем-то иным, кроме как пространным комментарием к доктринам древних? Авантюрный дух доктора Крайтона, опубликовавшего два тома о маниакальных и меланхолических состояниях, основываясь лишь на авторитете нескольких наблюдений, почерпнутых из немецкого журнала, а также остроумных диссертаций о доктринах современных физиологов и обзора моральных и физических эффектов человеческих страстей, может по праву вызвать восхищение. Наконец, может ли простая реклама заведения доктора Фаулера для душевнобольных в Шотландии пролить хоть какой-то свет на особенности обращения с такими людьми, даже если она провозглашает чистейшую и достойнейшую гуманность, успешно воздействующую на моральное лечение безумия?»

Доктор Пинель заслуживает значительного признания за то, что направил внимание врачей на этот весьма важный аспект морального управления душевнобольными. Я также много слышал об этой завораживающей силе, которой, как говорят, обладает врач-психиатр над своенравным безумцем; но, исходя из всего, что я наблюдал среди выдающихся практиков сегодняшнего дня, работающих в этой области медицины, я склонен подозревать, что, хотя это влияние, возможно, и существовало ранее, и даже в той степени, которую приписывают покойному преподобному доктору, теперь его следует отнести к числу artes deperditæ (утраченных искусств). Если бы внимание безумцев можно было зафиксировать и если бы их можно было привести к послушанию с помощью

«Сильного впечатления и странных сил, что лежат внутри магического круга глаз»,

все остальные виды стеснения были бы излишними и неоправданно суровыми. Но на деле все обстоит совсем иначе. Всякий раз, когда врач посещает буйного или опасного маньяка, как бы ни была властна его физиономия, такой пациент всегда фиксируется смирительной рубашкой; кроме того, считается целесообразным предоставить ему общество одного или нескольких надзирателей.

Мне случалось встречать джентльменов, которые воображали себя наделенными этим грозным внушением взгляда, но результат никогда не был удовлетворительным; ибо, хотя я питал полное доверие к любому рассказу, который такие джентльмены могли впоследствии сообщить об успехе эксперимента, мне никогда не удавалось убедить их применить этот редкий талант тет-а-тет с разъяренным безумцем.

Как бы доктор Пинель ни был убежден в нашем превосходстве в этом отношении, было бы прилично ответить тем же, и если бы какое-либо влияние на маниакальных пациентов можно было получить с помощью напускной важности, продолжительного пристального взгляда или имитации свирепости, я искренне верю, что такая пантомима была бы гораздо лучше исполнена в Париже, чем в Лондоне.

Прискорбно, что относительно обращения с душевнобольными можно дать лишь общие указания; навык, приобретаемый опытом и постоянным общением с маньяками, не поддается передаче; ему можно научиться, но он должен исчезнуть вместе со своим обладателем. Хотя человек, по-видимому, отличается от других животных способностью передавать свои приобретения потомству больше, чем любым другим атрибутом своей природы, все же эта способность плачевно ограничена в более тонких и завидных плодах человеческих достижений. Счастливая ловкость ремесленника, впечатляющие и восхищающие способности актера,

«И всякое очарование нежнейшего красноречия — все бренно, подобно электрическому огню: лишь ударят в тело и, ударив, угасают».

Поскольку большинство людей замечают недостатки других, не осознавая своих собственных, так и безумные люди легко обнаруживают бессмыслицу других сумасшедших, будучи не в состоянии обнаружить или даже осознать неправильные ассоциации своих собственных идей. По этой причине крайне важно, чтобы тот, кто претендует на регулирование поведения таких пациентов, сначала научился управлять самим собой. Главной целью управляющего должно быть завоевание доверия пациента и пробуждение в нем уважения и послушания; но легко заметить, что такое доверие, послушание и уважение могут быть получены только благодаря превосходству талантов, дисциплине характера и достоинству манер. Слабоумие, неправомерное поведение и пустая напыщенность, даже если они подкреплены самой тиранической суровостью, могут вызвать страх, но он всегда будет смешан с презрением. Говоря об управлении душевнобольными, следует понимать, что управляющий должен сначала добиться превосходства над ними. Как только это будет достигнуто, он сможет в будущем направлять и регулировать их поведение в соответствии с тем, что подскажет его здравый смысл. Он должен обладать твердостью и, когда того требует случай, проявлять свою власть в решительной манере. Он никогда не должен угрожать, а только исполнять; и когда пациент ведет себя плохо, должен немедленно его изолировать. Поскольку пример действует сильнее, чем наставление, я нашел полезным приказывать изолировать нарушителя в присутствии других пациентов. Это демонстрирует власть; и человек, который вел себя плохо, начинает испытывать трепет перед зрителями и охотнее подчиняется. Это также предотвращает произвольное применение силы и те жестокие и недостойные преимущества, которые могут быть использованы, когда пациент и надзиратель заперты в отдельной комнате. Когда пациент — сильный человек, двое или более должны помогать в его усмирении: таким образом это будет легко достигнуто; ибо, когда сила противоборствующих сторон почти равна, победа не может быть одержана без трудностей и опасности.

Когда пациент находится в яростном состоянии и не поддается доброте и убеждению, он, как правило, будет стараться любыми средствами причинить как можно больше вреда человеку, который ему противостоит; и нередки случаи, когда он одолевал надзирателя. Когда маньяк обнаруживает, что его сила или мастерство в борьбе преобладают, он обязательно воспользуется этим преимуществом, и последствия его победы иногда оказывались фатальными для надзирателя. С другой стороны, целью надзирателя должно быть усмирение маньяка без причинения ему каких-либо телесных повреждений; а после того, как он его одолел, — ограничение его свободы и тем самым предотвращение попыток причинить дальнейший вред. Когда пациент — сильный человек и сильно раздражен, ни один надзиратель не сможет в одиночку одолеть его без самых решительных усилий, а их невозможно приложить без большого насилия по отношению к пациенту. Но усмирение маньяка — не единственная цель, впоследствии он должен быть зафиксирован смирительной рубашкой или наручниками. Будет видно, что надзиратель, который от больших усилий своих физических сил стал слабым и истощенным, будет мало способен обезопасить пациента, так как его руки должны быть заняты инструментами, необходимыми для его фиксации; более того, пациент будет обладать дополнительной силой благодаря умеренному образу жизни, в то время как для надзирателя слишком обычно предаваться диете и напиткам, которые вызывают полноту и затрудненное дыхание. [26]

Поскольку управление применяется для того, чтобы произвести благотворное изменение в пациенте и удержать его от совершения насилия над другими и самим собой, здесь может быть уместно поинтересоваться, в каких случаях и в какой степени может применяться принуждение. Термин «принуждение» понимался в весьма грозном смысле, и не без причины. Высоким медицинским авторитетом было рекомендовано применять телесные наказания к маньякам с целью сделать их разумными путем внушения ужаса. [27] Из раздела доктора Мида о безумии следует, что в его время бичевание было обычным средством лечения этого расстройства. «Нет болезни, более страшной, чем безумие. Ибо какое большее несчастье может постичь человека, чем быть лишенным разума и понимания, нападать на своих ближних с яростью, подобно дикому зверю; быть привязанным и даже избитым, чтобы предотвратить причинение вреда себе или другим». — Medical Precepts and Cautions, стр. 74.

Драматические писатели изобилуют аллюзиями на кнут при лечении безумия. «Любовь — это просто безумие, и, скажу я вам, заслуживает темной комнаты и кнута так же, как и сумасшедшие: а причина, по которой их не наказывают и не лечат таким образом, заключается в том, что безумие стало настолько обычным, что те, кто хлещет, тоже влюблены». — «Как вам это понравится», акт III, сцена 2.

Другой пример того же рода можно найти в комедии мистера Денниса «Якобитская доверчивость». «Булл-младший. Послушайте, старый джентльмен, я коснусь этого дела как можно мягче. Ваши друзья, заметив, что вы стали несколько глупым, причудливым, абсурдным и так далее, сочли нужным отправить вас в Колледж здесь [Бедлам], чтобы вы прошли курс философии и были избиты и высечены до некоторой мудрости угрюмыми профессорами этого места». — Select Works, том ii, стр. 363. И снова, на следующей странице: «Если ты можешь дать хотя бы разумный ответ на что-либо; если ты знаешь, кто ты, где ты или с кем ты, тогда я соглашусь считаться сумасшедшим и буду сидеть на диете и быть высеченным вместо тебя».

Из ценной диссертации мистера Дауса также следует, что домашний шут часто подвергался подобным наказаниям, чтобы обуздать распущенность его речи или в качестве наказания за непристойность его действий. Действительно, эта система телесных наказаний, по-видимому, была всеобщей и может служить некоторым оправданием для приведения из очень редкой маленькой книги описания способа лечения этого недуга в Константинополе около середины XVI века. [28]

«О месте под названием Тимарахане для исправления умалишенных».

«Султан Баязид приказал возвести здание для приема душевнобольных, чтобы они не бродили по городу и не демонстрировали там свои безумные выходки. Это здание построено по типу больницы: там назначено около ста пятидесяти надзирателей, чтобы присматривать за ними; они также снабжены лекарствами и другими необходимыми предметами. Эти надзиратели, вооруженные дубинками, патрулируют город в поисках умалишенных; и когда они обнаруживают таковых, они фиксируют их за шею и руки железной цепью и силой дубинки доставляют в Тимарахане. При входе в это место их приковывают за шею гораздо более крупной цепью, которая закреплена в стене и проходит над их спальным местом, так что они остаются прикованными к своим кроватям. В целом там содержится около сорока человек на некотором расстоянии друг от друга».

«Их часто посещают жители города в качестве своего рода развлечения. Надзиратели постоянно стоят над ними с дубинками; ибо, если оставить их одних, они испортят и уничтожат свои кровати и будут бросать столы друг в друга. Во время кормления надзиратели осматривают их, и если замечают кого-то, кто ведет себя беспорядочно, то жестоко избивают; но если они случайно находят тех, кто больше не проявляет симптомов безумия, то относятся к ним с большим вниманием».

Какой успех последовал за таким позорным и бесчеловечным обращением, я еще не узнал; и я не хотел бы встретить никого, кто мог бы дать мне эту информацию.

Если пациент настолько лишен понимания, что не осознает, за что его наказывают, то такое исправление, не говоря уже о его жестокости, явно абсурдно: и если его состояние таково, что он осознает неуместность своего поведения, существуют другие методы, более мягкие и эффективные. Стал бы какой-либо рациональный практик в случае френита или при бреде лихорадки приказывать пороть своего пациента? Он скорее предположил бы, что мозг или его оболочки воспалены и что бессвязность речи и насильственность действий вызваны такой местной болезнью. Предыдущими вскрытиями было показано, что содержимое черепа во всех случаях, с которыми я сталкивался, находилось в болезненном состоянии. Поэтому целью практикующего врача должно быть устранение такой болезни, а не раздражение и мучение страдальца. — Принуждение следует рассматривать только как защитное и благотворное ограничение.

В самом яростном состоянии болезни пациента следует держать одного в темной и тихой комнате, чтобы на него не воздействовали раздражители света или звука, так как такое отвлечение легче располагает ко сну. Поскольку в этом яростном состоянии существует сильная склонность к ассоциации идей, особенно важно предотвратить доступ тех, которые могут передаваться через органы чувств. Руки должны быть должным образом зафиксированы, а пациент также должен быть ограничен за одну ногу; это предотвратит совершение им какого-либо насилия. Более эффективным и удобным способом фиксации рук являются металлические наручники; ибо, если пациент, как это часто бывает, постоянно пытается освободиться, трение кожи о полированное металлическое тело может долго переноситься без повреждений; тогда как ссадины быстро возникают, когда поверхность натирается льном или хлопком. Лигатур следует во всех случаях избегать. Смирительная рубашка превосходно приспособлена для предотвращения причинения пациентами вреда самим себе; но в яростном состоянии, и особенно в теплую погоду, она раздражает и усиливает то беспокойство, от которого обычно страдают пациенты такого рода. Они тогда презирают обременительность одежды и, кажется, любят обнажать свои тела перед атмосферой. Когда пациент в состоянии осознавать ограничения, его можно наказать за неподобающее поведение, заперев в комнате, унизив, не позволяя общаться с выздоравливающими и лишив определенных поблажек, которыми он привык пользоваться.

Говоря о принуждении, я не могу не осудить практику, которая преобладала в некоторых частных приютах для душевнобольных, но которая, как предполагается, отныне будет прекращена. Я имею в виду практику полуудушения шумного пациента путем помещения подушки перед ртом и сильного нажатия на нее, чтобы остановить дыхание. Нет необходимости выяснять, как такая бессмысленная жестокость была введена; это должно было быть внушением невежества и совершением дикости и жестокости. Вздохи, слезы, рыдания и восклицания — это непринужденный язык страсти, и они приходят нам на помощь в состояниях печали и тревоги. Действительно, они кажутся естественными средствами, чтобы

«Очистить набитую грудь от того опасного груза, что давит на сердце».

Мягкая и рациональная практика Бетлемской больницы допускает эти непроизвольные восклицания. Там считается, что шумный и разговорчивый маньяк не имеет власти контролировать свое произнесение звуков, которые из-за привычной связи между идеями и речью должны обязательно последовать. Там это рассматривается только как симптом или часть расстройства; и что, если причина не может быть подавлена, следствие не должно наказываться.

Поскольку сумасшедшие часто питают очень высокие и даже романтические представления о чести, их часто гораздо легче сделать послушными, уязвляя их гордость, чем суровостью дисциплины.

Говоря об эффектах управления в очень широком масштабе, я могу правдиво заявить, что благодаря мягкости манер и доброте обращения мне редко не удавалось завоевать доверие и расположить к себе душевнобольных, и этими средствами мне удавалось добиться от них уважения и послушания. Безусловно, есть некоторые пациенты, которым нельзя доверять и в ком злоба составляет главную черту их характера: таких людей всегда следует держать под определенным ограничением, но это не несовместимо с добротой и гуманностью.

В этой части работы было бы особенно приятно для моих чувств, если бы я мог раскрыть этот «английский секрет» морального управления душевнобольными, который так страстно, но безуспешно искал доктор Пинель. В течение четырнадцати лет я ежедневно посещал очень значительное число сумасшедших и смешивался с ними без разбора, ни разу не получив удара или личного оскорбления. В течение этого времени я всегда ходил один и никогда не находил необходимости в помощи или защите надзирателя. Управляющий Бисетр, согласно отчету доктора Пинеля, обычно сопровождается своими надзирателями [gens de service], хотя говорят, что он обладает [29] «une fermeté inébranlable, un courage raisonné et soutenu par des qualités physiques les plus propres á imposer, une stature de corps bien proportionnée, des membres pleins de force et de vigeur, et dans des momens orageux le ton de voix le plus foudroyant, la contenance la plus fiére et la plus intrepide» (непоколебимой твердостью, мужеством, обоснованным и подкрепленным физическими качествами, наиболее подходящими для внушения, хорошо сложенной фигурой, членами, полными силы и энергии, а в бурные моменты — самым громоподобным тоном голоса, самым гордым и бесстрашным видом). Не будучи сам наделенным ни одним из этих редких качеств; не неся грома в голосе и молнии в глазах, мне пришлось прибегнуть к другим уловкам. Во-первых, было сочтено правильным посвятить некоторое время и внимание тому, чтобы раскрыть характер пациента и установить, в чем и по каким пунктам состоит его безумие: также важно узнать историю его расстройства от его родственников и друзей и расспросить в частности о любом насилии, которое он мог попытаться совершить по отношению к себе или другим.

При проведении бесед с пациентами с целью обнаружения их безумия никакой пользы никогда не было извлечено из принятия властной важности или попыток смутить их пристальным взглядом: мягкость манер и выражений, внимание к их рассказу и кажущееся согласие с его правдивостью удаются гораздо лучше. Благодаря такому поведению они приобретают доверие к практикующему врачу; и если он наберется терпения и не будет слишком часто их прерывать, они вскоре удовлетворят его ум относительно расстройства их интеллекта.

Когда пациент поступает в Бетлемскую больницу, если он достаточно разумен, чтобы извлечь пользу из такого обучения, надзиратели и выздоравливающие объясняют ему, что он должен быть послушным должностным лицам больницы и особенно мне, с кем он будет ежедневно общаться; они указывают ему, что все надлежащие поблажки будут разрешены за хорошее поведение, а изоляция и принуждение немедленно последуют за непослушанием и бунтом. Поскольку nemo repente turpissimus (никто не становится порочным внезапно), так никто в одно мгновение из состояния спокойствия не становится яростно безумным: предваряющие симптомы многочисленны и последовательны и позволяют достаточно времени, чтобы обезопасить пациента до того, как наступит вред; именно благодаря принятию этих мер предосторожности наши пациенты наблюдаются как столь упорядоченные и послушные. Примеры тех, кто находится под строгим принуждением, будучи постоянно на виду, действуют на их умы сильнее, чем любые наставления, которые могла бы предложить самая совершенная мудрость. В этом моральном управлении сотрудничество выздоравливающих особенно полезно; они считают себя в состоянии испытательного срока и, чтобы освободиться, стремятся всеми вниманием и помощью убедить управляющих в своем восстановлении к здравию ума. Благодаря мягкости обращения и доверию, оказанному им, они привязываются и всегда готовы дать информацию о любом планируемом вреде.

Учитывая, насколько мы являемся существами привычки, можно было бы естественно надеяться, и опыт оправдывает это ожидание, что сумасшедшим можно было бы помочь, приведя их действия в систему регулярности. Можно было бы предположить, что, поскольку мысль предшествует действию, всякий раз, когда идеи бессвязны, действия также будут нерегулярными. Скорее всего, так бы оно и было, если бы они не контролировались; но обычай, подтвержденный привычкой, разрушает эту естественную склонность и делает их правильными в поведении, хотя они все еще остаются столь же развращенными в своем интеллекте.

У нас в Бетлемской больнице есть ряд пациентов, чьи идеи находятся в самом расстроенном состоянии, которые, тем не менее, действуют в обычных случаях с большой устойчивостью и приличием и способны быть доверенными в значительной степени. Факт такой важности в истории человеческого разума мог бы привести нас к надежде, что путем навязывания различных привычек мышления неправильные ассоциации были бы исправлены.

Невозможно осуществить это внезапно или путем рассуждения, ибо сумасшедших никогда нельзя убедить в глупости их мнений. Их вера в них твердо закреплена и не может быть поколеблена. Чем чаще к этим мнениям возвращаются под убеждением в их истинности, тем глубже они оседают в уме и становятся более упрямо запутанными: [30] поэтому целью должно быть предотвращение такого возвращения путем занятия ума различными предметами и тем самым отвлечения его от любимого и привычного потока идей.

Поскольку я был склонен предполагать, исходя из внешнего вида при вскрытии, что непосредственная причина этой болезни, вероятно, заключается в болезненном поражении мозга, можно сделать вывод, что все способы лечения путем рассуждения или направления потока мыслей в другие каналы должны быть неэффективными, пока такая местная болезнь будет продолжаться. Однако вероятно, что безумие часто продолжается по привычке; что бессвязные ассоциации, к которым часто возвращаются, начинают приниматься как истины, точно так же, как сказка, которая, хотя и неправдива, при многократном повторении в конце концов будет принята рассказчиком, как если бы она действительно произошла. Следует также заметить, что эти неправильные ассоциации идей приобретаются так же, как формируются правильные, и что они с такой же вероятностью останутся, как и самые точные мнения. Большинство умов очень мало способны проследить происхождение своих идей; есть много мнений, которыми мы обладаем, с историей и приобретением которых мы совершенно не знакомы. Мы видим это удивительным образом у пациентов, которые выздоравливают от своего безумия: они часто говорят, что такие явления представали перед моим умом со всей силой и реальностью истины: я видел их так же ясно, как сейчас вижу любой другой объект, и меня трудно убедить, что они не происходили. Также нередко случается, что пациенты заявляют, что определенные понятия навязываются их умам, глупость и несоответствие которых они видят, и все же жалуются, что не могут предотвратить их вторжение.

Поскольку пациента следует учить рассматривать медицинского управляющего как высшее лицо, последний должен быть особенно осторожен, чтобы никогда не обманывать его. Сумасшедшие, как правило, больше страдают от обмана, чем от наказания; и всякий раз, когда они обнаруживают обман, они никогда не упускают возможности потерять то доверие и уважение, которые они должны питать к человеку, который ими управляет.

В моральном управлении душевнобольными это обстоятельство нельзя слишком сильно внушать уму практикующего врача: и те лица, которые имели наибольший опыт в этом отделе медицинской науки, сходятся в этом мнении. Покойный доктор Джон Монро прямо говорит: «Врач никогда не должен обманывать их ни в чем, но особенно в отношении их недуга; ибо, поскольку они, как правило, сами осознают его, они приобретают своего рода почтение к тем, кто знает его; и, давая им понять, что он полностью знаком с их жалобой, он может очень часто получить такое превосходство над ними, что они будут охотно следовать его указаниям». [31]

Однако совсем другие указания издаются поздним автором [32], которые из-за их новизны, изобретательности и своеобразной морали заслуживают рассмотрения читателем.

«Добросовестный врач при исполнении своего долга, пытаясь устранить эти прискорбные недуги, вынужден время от времени отклоняться от привычной рутины практики, сходить с проторенной дорожки и в некоторых случаях, которые сопротивлялись обычным методам, имеет право принимать любые другие, которые имеют лишь малейшую правдоподобность или обещают малейшую надежду на успех. Таким образом, применение того, что можно назвать «благочестивым обманом»: как когда одна простая ошибочная идея ставит клеймо на характер болезни, лишая пораженную сторону обычных удовольствий общества, хотя она способна рассуждать с приличием, возможно, с изобретательностью, по любому предмету, не связанному с предметом его галлюцинации, исправление которой сопротивлялось нашим самым лучшим усилиям, и где нет очевидного телесного недомогания, безусловно, допустимо попробовать эффект определенных обманов, придуманных для того, чтобы произвести сильные впечатления на чувства с помощью неожиданных, необычных, поразительных или кажущихся сверхъестественными агентов; таких как после пробуждения стороны ото сна, внезапно или постепенным процессом, с помощью имитированного грома или мягкой музыки, в зависимости от особенности случая; борясь с ошибочной расстроенной идеей либо каким-то острым предложением, либо знаками, выполненными фосфором на стене спальни; или какой-то сказкой, утверждением или рассуждением; кем-то в образе ангела, пророка или дьявола: но актер в этой драме должен обладать большим мастерством и быть очень совершенным в своей роли».

Очень полезно установить систему регулярности в действиях сумасшедших людей. Их следует заставлять вставать, заниматься физическими упражнениями и принимать пищу в установленное время. Независимо от того, что такая регулярность способствует здоровью, она также делает их гораздо более легко управляемыми.

Что касается их диеты, то достаточно заметить, что она должна быть легкой и легкоусвояемой. Надлежащее количество должно определяться здравым смыслом управляющего в соответствии с возрастом и силой пациента и соразмеряться со степенью физической нагрузки, к которой он привык; «но им никогда не следует позволять жить слишком скудно, особенно пока они находятся на курсе лечения». [33] Насколько мне известно, еще не было проведено никаких экспериментов относительно диеты душевнобольных: их никогда не заставляли жить исключительно на мучнистых веществах. Диета Бетлемской больницы допускает животную пищу три раза в неделю, а в другие дни — хлеб с сыром или иногда маслом, вместе с молочной похлебкой, рисовым молоком и т. д. Те, кто рассматривается как неизлечимые пациенты, безусловно, должны быть побалованы большей свободой в диете, но это никогда не должно позволять граничить с невоздержанностью. Тем, кто находится в обстоятельствах, позволяющих позволить себе такие удобства, вино может быть разрешено в умеренных количествах, и критерием надлежащего количества будет то, которое не влияет на характер сумасшедшего, которое не обостряет его отвращения или не делает его философию навязчивой. Хотя кажется рациональным во всех состояниях безумия, чтобы строго предписывалась умеренность, все же автор сегодняшнего дня [34] сходит с проторенной дорожки и серьезно советует нам в трудных случаях утопить безумие в опьянении; и, как бы странно это ни казалось, научил нас ожидать пир Разума от оргий Вакха. «Превращение религиозной меланхолии в яростное безумие — частое явление, и обычно сопровождается выздоровлением. Это подсказало целесообразность в некоторых случаях, которые сопротивлялись более обычным средствам, вызывать степень возбуждения с помощью стимулов, фактически, удерживая пациента в течение нескольких дней подряд в состоянии опьянения, что часто вызывало облегчение симптомов и иногда возвращало страдальцев к разуму».

Изоляция всегда необходима в случаях безумия и должна быть обеспечена как можно раньше в ходе болезни. Под изоляцией следует понимать, что пациента следует удалить из дома. Во время его пребывания в собственном доме он никогда не может быть удержан в спокойном состоянии. Прерывания со стороны его семьи, потеря привычного послушания слуг и мысль о нахождении под ограничением в месте, где он считает себя хозяином, будут постоянными источниками раздражения для его ума. Также известно из значительного опыта, что из тех пациентов, которые оставались под непосредственным присмотром своих родственников и друзей, очень немногие выздоровели. Даже визиты их друзей, когда они сильно расстроены, приносят большое неудобство, так как они всегда более беспокойны и неуправляемы в течение некоторого времени после этого. Хорошо известный факт, что они менее склонны испытывать неприязнь к тем, кто является незнакомцем, чем к тем, с кем они были близко знакомы; поэтому они становятся менее опасными и легче сдерживаются. Следует понимать, что никакое прерывание этой дисциплины не должно препятствовать ее благотворному действию. По этой причине больше пациентов выздоравливает в государственной больнице, чем в частном доме, предназначенном для приема сумасшедших. В первой управляющие придерживаются плана, установленного, и редко отклоняются от своих установленных правил: такой приют является местом благотворительной помощи, они равнодушны к тому, чтобы угождать друзьям и родственникам пациента, которые не могут там навязываться, чтобы посещать их по своему усмотрению. В частном приюте доход является первой целью, и как бы мудро они ни сформировали свои правила, они вскоре чувствуют себя подчиненными капризам и власти тех, кем они оплачиваются.

Часто случается, что пациенты, которые были доставлены непосредственно из своих семей и которые, как говорили, находились в яростном и свирепом состоянии дома, внезапно становятся спокойными и послушными, когда их помещают в больницу. С другой стороны, столь же верно, что есть много пациентов, чье расстройство быстро повторяется после того, как им позволили вернуться в свои семьи, хотя они в течение некоторого времени вели себя под изоляцией очень упорядоченным образом. Когда они находятся в состоянии выздоровления, случайные визиты их друзей сопровождаются явным преимуществом. Такое общение приносит утешение и представляет виды на будущее счастье и комфорт. Но на визиты этих друзей должны быть наложены определенные ограничения; невежественные люди часто после нескольких минут разговора с пациентом будут предполагать, что он полностью выздоровел, и сообщат ему свое мнение: это побуждает его предполагать, что он здоров, и он часто становится нетерпеливым к изоляции и ограничению. От такого неправильного общения я знал много пациентов, у которых случался рецидив, и в двух случаях у меня есть хорошо обоснованное подозрение, что это спровоцировало попытки самоубийства.

Многие пациенты получили значительную пользу от смены обстановки, которая занимает ум новыми объектами, и это иногда происходит очень вскоре после переезда.

«Возможно, моря и страны разные с переменными объектами изгонят это нечто устоявшееся в его сердце: на чем его мозги все еще бьются, выбивает его таким образом из образа самого себя».

В каких конкретных случаях или стадиях болезни это может быть рекомендовано, я не в состоянии, исходя из достаточного опыта, определить.

 
 

ГЛ. VIII.

СРЕДСТВА ОТ БЕЗУМИЯ.

Кровопускание.

Там, где пациент силен и плеторического телосложения, и где расстройство не было длительным, кровопускание оказалось значительным преимуществом и, насколько я пока наблюдал, является самым полезным средством, которое применялось. Меланхолические случаи получили такое же облегчение, как и маниакальные, от этого метода лечения. Веносекция через руку, однако, уступает по своим хорошим эффектам крови, взятой из головы путем банок. Эта операция, выполненная способом, к которому я привык, состоит в том, что голова предварительно бреется и на скальп накладывается шесть или восемь банок. Этим способом можно взять любое количество крови и за такое же короткое время, как через отверстие, сделанное в вене ланцетом. Когда бредящий пароксизм продолжался значительное время и скальп стал необычно дряблым; или когда тупое состояние сменилось насилием значительной продолжительности, никакой пользы от кровопускания не было получено: действительно, эти состояния обычно сопровождаются степенью телесной слабости, достаточной для запрета такой практики независимо от других соображений.

Количество крови, которое нужно взять, должно быть оставлено на усмотрение практикующего врача: можно спустить от восьми до шестнадцати унций, и операцию время от времени повторять, как того требуют обстоятельства.

В некоторых случаях, когда кровь бралась в начале болезни из руки и у пациентов, которые были крайне яростными и неуправляемыми, она была покрыта баффи-слоем; но в других случаях она редко или никогда не имеет такого вида. У более чем двухсот пациентов, мужчин и женщин, которым делали кровопускание через веносекцию, было только шесть, чью кровь можно было назвать вязкой.

В некоторых немногих случаях кровохарканье предшествовало выздоровлению, как и кровотечение из геморроидальных вен. Носовое кровотечение, насколько мне известно, никогда не случалось.

Прежде чем рекомендовать конкретные средства, которые должны быть использованы для лечения мании и меланхолии, может быть необходимо дать некоторые указания относительно средств, которые должны быть использованы для их верного введения.

Маньяки в целом чувствуют большое отвращение к тому, чтобы получать пользу от тех лекарственных препаратов, которые практикующие врачи используют для их облегчения; и во многих случаях они отказываются от них вовсе. Предполагая, что некоторая польза может быть получена от действия лекарств на лиц, так пораженных, и осознавая их склонность отвергать их, становится правильным объектом исследования, как такие благотворные агенты могут наиболее безопасно и с наименьшим неудобством быть доставлены в желудки этих непокорных субъектов. Для достижения этой цели были придуманы различные инструменты, но тот, который чаще использовался и является самым разрушительным и дьявольским двигателем этого набора аппаратов, называется «выплевывающая лодка». Не будет необходимости утомлять читателя подробным описанием этого грубого инструмента, кроме как заметить, что он сконструирован несколько похоже на детскую лодочку для каши; и предназначен для того, чтобы силой проникнуть в рот через барьеры зубов. [35]

В тех случаях, когда пациенты были упорно настроены морить себя голодом или когда они становились решительными сопротивляться введению средств, рассчитанных на их облегчение, я всегда был в состоянии доставить и то, и другое в их желудки, в любое время и в любом количестве, которое могло быть необходимо, путем использования инструмента, фигура и размеры которого здесь даны.

 

 

С момента использования этого очень простого и эффективного инструмента, который я сконструировал около двенадцати лет назад, я могу правдиво утверждать, что ни один пациент никогда не был лишен зуба и что пища или лекарство всегда были доставлены в желудок пациента.

Способ, которым выполняется эта принудительная операция, состоит в помещении головы пациента между коленями человека, который должен использовать инструмент: второй помощник фиксирует руки (если смирительная рубашка не используется), а третий прижимает ноги. Как только рот открыт, инструмент может быть введен; он прижимает язык и держит челюсти достаточно врозь, чтобы допустить введение лекарства, которое должно содержаться во флаконе или оловянном горшке с носиком, чтобы позволить ему течь небольшой струей. Нос пациента, удерживаемый левой рукой человека, который использует инструмент, небольшое количество лекарства должно быть влито в рот, и когда глотание началось, должно быть повторено, чтобы продолжать акт глотания, пока все не будет принято.

Немного ловкости предотвратит решимость пациента держать зубы закрытыми: его можно завязать глаза в начале, что никогда не перестает пугать его и побуждает его спросить, что делают люди вокруг него: вызывание у него чихания с помощью щепотки нюхательного табака всегда открывает рот до этого судороги, или щекотание носа пером обычно производит тот же эффект.

У деликатных женщин, где отсутствует один или несколько коренных зубов, палец может быть введен с внутренней стороны щеки, которая, будучи сильно прижата наружу, предотвратит укус пациента и образует достаточную полость, чтобы влить жидкость. С желанием говорить уверенно на эту тему, я обычно выполнял дело принуждения, особенно среди женщин, и это в некоторой степени вознаградило мои усилия; это установило практичность введения средств; и это также дало утешение, что, где использованные средства не принесли пользы, пациент не понес никакого вреда.

Чистка.

Долгое время преобладало мнение, что сумасшедшие люди особенно страдают запорами, а также их крайне трудно очистить. Исходя из всех наблюдений, которые я смог сделать, душевнобольные пациенты, напротив, имеют очень деликатный и раздражительный кишечник и хорошо и обильно очищаются обычным слабительным напитком. Тот, который обычно использовался в больнице, был приготовлен в соответствии со следующей формулой:

℞.Infusi sennæ ℥iss ad ℥ij.
 Tincturæ sennæ ℨi ad ℨij.
 Syrupi spinæ cervinæ ℨi ad ℨij.
но в течение последних семи лет tinctura jalapij была заменена на tinctura sennæ. Это в некоторой степени улучшение, так как она действует быстрее и производит меньше колик.

Это лекарство редко не обеспечивает четыре или пять стулов, а часто и большее количество.

В подтверждение того, что я выдвинул относительно раздражительного состояния кишечника у сумасшедших людей, можно упомянуть, что обычные жалобы, которыми они страдают, — это диарея и дизентерия: они до сих пор были очень сильными и упорными.

Возможно, это можно объяснить превосходным уходом, что возникновение этих жалоб в последние годы было сравнительно редким, по сравнению с количеством тех, кто ранее был атакован такими болезнями; и когда они случаются, улучшенный метод лечения сделал эти кишечные поражения больше не грозными или фатальными.

В тех очень сильных диареях, которые обычно заканчиваются дизентерией, от пяти до десяти гран pilula hydrargyri давались в зависимости от пола, конституции и характера жалобы, один или два раза в день, и с общим успехом.

Может быть необходимо добавить, что во время курса этого ртутного средства, которое быстро останавливает болезнь, целесообразно поддерживать кишечник в открытом состоянии с помощью некоторых более мягких слабительных, используемых каждый третий или четвертый день.

Диарея очень часто оказывается естественным излечением от безумия; по крайней мере, есть достаточная причина предполагать, что такое опорожнение очень способствовало этому. Количество случаев, которые можно привести в подтверждение этого замечания, значительно; и быстрое выздоровление после такого опорожнения еще более примечательно.

Во многих случаях безумия преобладает большая степень нечувствительности, так что пациенты едва ли, казалось, чувствовали прохождение сетонов, наложение волдырей или проколы банок. Во многих случаях я знал, что моча удерживалась значительное время без жалоб со стороны пациента, хотя хорошо установлено, что нет жалобы более болезненной и мучительной, чем растяжение мочевого пузыря.

Этой общей нечувствительности, можно предположить, подвержен кишечный канал; но это не является обычным случаем; и если бы это часто преобладало, это было бы широко отлично от специфического и исключительного оцепенения primæ viæ.

Но иногда возникает состояние болезни у маньяков, когда желудок и кишечник особенно инертны. Пациент отказывается принимать пищу и упорно страдает запором: язык грязный, а кожа окрашена в желтоватый оттенок: глаза приобретают глянцевый блеск и демонстрируют особую дикость. В этом состоянии я давал два драхма pulvis jalapij в качестве дозы, что в некоторых случаях приводило лишь к одному стулу, так что было необходимо несколько раз повторять то же количество. После того, как кишечник был достаточно опорожнен, аппетит обычно возвращается, и пациент принимает пищу как обычно.

Много вреда может быть произведено, если попытаться силой вводить пищу в желудок в таком случае, что невежество надзирателей может попытаться, предполагая, что это происходит из-за упрямства пациента. Чтобы поддерживать кишечник в расслабленном состоянии после того, как они были достаточно очищены от своего содержимого, следующая формула использовалась с преимуществом:

℞.Infusi sennæ, ℥vijss
 Kali Tartarizati, ℥ss
 Antimonij Tartarizati, gr 1ss
 Tincturæ jalapij, ℨij
От двух до трех столовых ложек можно давать один или два раза в день, как того требует случай.

Есть некоторые обстоятельства, не связанные с болезнью ума, которые могли бы предрасположить душевнобольных к запорам. Я сейчас говорю о тех, кто ограничен и кто попадает под наше наблюдение более непосредственно. Когда они настроены вредно, они требуют большей степени ограничения и, следовательно, лишены того воздуха и упражнений, которые так способствуют регулярности кишечника. Хорошо известно, что те, кто привык к свободной жизни и кто внезапно переходит к более умеренной диете, очень предрасположены к запорам. Но чтобы привести самое честное доказательство того, что было выдвинуто, я могу правдиво заявить, что неизлечимые пациенты, которые много лет были ограничены в больнице, не подвержены никаким неудобствам от запоров. Многие пациенты испытывают отвращение к пище, и когда принимается мало, egesta должна быть незначительной.

Чтобы вернуться от этого отступления: делается вывод, исходя из очень обширного опыта, что слабительные лекарства приносят величайшую пользу и должны рассматриваться как незаменимое средство в случаях безумия. Здравый смысл и опыт каждого практикующего врача должны направлять его относительно дозы и частоты, с которой эти средства должны использоваться, и случаев, где они были бы вредны.

Рвота.

Как бы сильно эта практика ни была рекомендована и как бы широко она в настоящее время ни преобладала, мне жаль, что я не в состоянии говорить о ней благоприятно. Во многих случаях, и в некоторых, где кровопускание было предварительно использовано, паралитические поражения через несколько часов следовали за выставлением рвотного средства, особенно когда пациент был полного телосложения и имел вид повышенного определения к голове.

В Бетлемской больнице уже много лет существует практика назначать излечимым пациентам четыре или пять рвотных средств весной; однако, просматривая свою книгу историй болезни, я не обнаружил, чтобы такие пациенты получали особую пользу от применения этого средства. Обычной дозой было от полутора до двух гран рвотного камня, что почти всегда вызывало полноценную рвоту. В тех немногих случаях, когда применялась схема назначения этого лекарства в вызывающих тошноту дозах в течение значительного времени, она никоим образом не оправдала ожиданий, возложенных на нее весьма авторитетными источниками. Там, где рвотный камень, назначенный с этой целью, действовал как слабительное, он, как правило, приносил положительный эффект.

Прошло десять лет с момента выхода первого издания этой работы; однако этот промежуток времени и последующие наблюдения не позволили мне обрести большую уверенность в эффективности рвотных средств как способа лечения безумия.

Автор [36], недавно опубликовавший работу под названием «Практические наблюдения над безумием», тем не менее является решительным сторонником рвотных средств при маниакальных состояниях. В его умелых руках они совершали чудесные исцеления; и от их применения никогда не возникало никаких вредных последствий. Пожалуй, никто не имел более благоприятной возможности наблюдать действие средств для душевнобольных, чем я; и когда рвотные средства применяются в Бетлемской больнице, у них есть наилучшие шансы принести все то облегчение, на которое они способны, поскольку их дают отдельно, без вмешательства других лекарств; и этот курс рвотных средств обычно длится шесть недель. Если бы доктор Кокс ограничился описанием своих собственных побед в борьбе с безумием при помощи рвотных средств, этого было бы достаточно; но он пытается поднять «массовое ополчение» медицинского мнения, чтобы оно поддержало его взгляды. Он пишет на странице 78: «И все же каждый врач, посвятивший свое внимание этой области профессии, должен не согласиться с ним, когда он рассуждает о рвотных средствах». В мои намерения никогда не входило отрицать, что при расстройстве желудка сумасшедший получит такую же пользу от действия рвотного средства, как и человек в здравом уме: но я утверждал, что после назначения многих тысяч рвотных средств лицам, которые были безумны, но в остальном здоровы, я никогда не видел никакой пользы от их применения. Также будет признано, что некоторого влияния можно добиться над яростным маньяком, заставив его принять рвотное или любое другое лекарство, но это сильно отличается от какой-либо положительной пользы, проистекающей из самого акта рвоты. Сэр Джон Коулбатч в своей «Диссертации об омеле» говорит на стр. 35: «Но я уже несколько лет боюсь давать рвотные средства, даже самого мягкого сорта, при судорожных заболеваниях, из-за некоторых ужасных происшествий, которые могли бы последовать даже от умеренных доз самой ипекакуаны».

В больнице Святого Луки, крупнейшем общественном учреждении для душевнобольных, где медицинское лечение направляется врачом высочайшего авторитета и выдающегося положения, чей опыт, по меньшей мере, равен опыту любого профессионала в этой стране, рвотные средства отнюдь не считаются обязательными; они могут применяться для устранения симптомов, сопутствующих безумию, но не считаются специфическими средствами от этой болезни.

При чтении историй болезни, описанных доктором Коксом, нет ни одного случая, где рвотные средства применялись бы исключительно как средство лечения; они всегда были связаны с другими средствами; и требуется больше проницательности, чем может потребовать даже сам доктор, чтобы определить, когда комбинируются различные способы лечения, кому следует отдать пальму первенства. В изложении моего собственного опыта относительно рвоты как средства от безумия я преследовал лишь цель сообщения фактов, ибо не питаю ни пристрастия, ни отвращения к каким-либо средствам, помимо тех, на которые они имеют законное право в силу своего действия. Если бы я скромно осмелился заявить, следуя примеру доктора, «что я посвятил себя исключительно и усердно в течение ряда лет попечению о душевнобольных пациентах в учреждении, куда принимаются лица обоего пола» [37], можно было бы заподозрить, что надстройка моей философии была возведена на фундаменте личной выгоды.

Камфора.

Это средство весьма превозносилось, и, несомненно, не без оснований, теми, кто его рекомендовал: мой собственный опыт ограничивается лишь десятью случаями; число, из которого не следует делать никаких окончательных выводов о его полезности. Доза постепенно увеличивалась от пяти гран до двух драхм дважды в день; и в девяти случаях применение этого средства продолжалось в течение двух месяцев. Из пациентов, которым давали камфору, выздоровели только двое: у одного из них не было признаков выздоровления в течение нескольких месяцев после того, как использование этого средства было прекращено: другой, пациент с меланхолией, определенно поправился за то время, пока принимал его; но он никогда не мог переносить более десяти гран трижды в день. Он жаловался, что от него он чувствует себя так, словно опьянел. Учитывая нерастворимую природу камфоры и невозможность заставить сумасшедшего проглотить пилюлю или болюс, было найдено удобным (когда требовалось большое количество) давать это лекарство в форме эмульсии, растворяя камфору в горячем оливковом масле, а затем добавляя достаточное количество теплой воды и чистой аммиачной воды.

Холодные ванны.

Поскольку это средство по большей части применялось в сочетании с другими, трудно определить, насколько оно может быть исключительно полезным при этом заболевании. Случаев, когда оно использовалось отдельно для лечения безумия, слишком мало, чтобы позволить мне сделать удовлетворительные выводы. Я могу, однако, с уверенностью сообщить, что во многих случаях паралитические поражения возникали через несколько часов после холодных ванн, особенно когда пациент находился в яростном состоянии и имел плеторическое телосложение. Что это вполне вероятно, можно предположить, исходя из трудности заставить пациента войти в ванну головой вперед. В некоторых случаях после погружения возникало головокружение, а в других — значительная степень лихорадки. Душевая ванна применялась несколько лет назад в больнице, и было отобрано много случаев, чтобы дать этому средству справедливое испытание, но я не могу сказать, что пациенты получили какую-либо значительную пользу от ее использования. Если бы мне было позволено высказать мнение по этому вопросу, то основная польза от этого средства была на поздних стадиях болезни, и когда система была предварительно ослаблена очистительными процедурами. Как средство от безумия холодные ванны игнорировались одним знаменитым практикующим врачом. На вопрос специального комитета Палаты общин доктору Уиллису 9 марта 1807 года был дан следующий ответ.

Вопрос. Считаете ли вы, что теплые и холодные ванны необходимы для душевнобольных пациентов?

Ответ. Я думаю, что теплые ванны могут быть очень полезны, но редко может возникнуть необходимость в холодной ванне. [38]

Волдыри (нарывные пластыри).

Они в нескольких случаях прикладывались к голове, и обильное выделение поддерживалось в течение многих дней, но без какого-либо явного преимущества. Покойный доктор Джон Монро, который, возможно, видел больше случаев этого заболевания, чем любой другой практикующий врач, и который, наряду с обширным опытом, обладал талантом точного наблюдения, упоминает, что он «никогда не видел ни малейшего положительного эффекта от волдырей при безумии, если только это не было в самом начале, пока присутствовала некоторая степень лихорадки, или когда они применялись при определенных симптомах, сопровождающих эту жалобу» [39]. Доктор Мид также согласен с этим мнением. «Нарывные пластыри, приложенные к голове, возможно, будут считаться заслуживающими места среди средств от этой болезни, но я часто обнаруживал, что они приносят больше вреда, чем пользы из-за своего чрезмерного раздражения». — Медицинские предписания, страница 94. Хотя волдыри, по-видимому, мало помогают при наложении на голову, я во многих случаях видел много пользы от их применения на ногах. У пациентов, которые в течение некоторого времени находились в очень яростном состоянии и где очистительные процедуры применялись в достаточной мере, большие волдыри, приложенные к внутренней стороне ног, часто и в короткое время смягчали жестокость расстройства.

В нескольких случаях применялись сетоны, но никакой пользы от их использования не было получено, хотя выделения продолжались более двух месяцев.

Что касается опиума, можно заметить, что всякий раз, когда он назначался во время сильного пароксизма, он почти никогда не вызывал сна: но, напротив, делал тех, кто его принимал, гораздо более яростными: и там, где он на короткое время вызывал покой, пациент после окончания его действия просыпался в состоянии повышенной ярости.

Многие из группы наркотических ядов были рекомендованы для лечения безумия; но мой собственный опыт применения этих средств очень ограничен, и в мои намерения не входит проводить дальнейшие испытания. Были упомянуты другие, и, возможно, причудливые способы лечения этого расстройства: вращение [40] или кручение сумасшедшего вокруг на оси было серьезно предложено; и музыка была превознесена с изрядным блеском воображения тем же джентльменом. Чтобы студент-медик был полностью осведомлен о многообразных средствах, которые практические врачи предлагали для восстановления разума, я завершу свой том следующей выдержкой. [41]

«Медицинский философ в своем изучении человеческой природы должен был заметить ту симпатическую связь действий между разумом и телом, которая неизменно присутствует в здоровье и болезни, хотя и варьируется в зависимости от обстоятельств. Различные страсти, в зависимости от их природы, степени или интенсивности приложения и чувствительности субъекта, проявляют определенные характерные выражения лица и вызывают очевидные изменения, действия или движения в животном организме. Было обнаружено, что музыка вызывает все эти действия, изменения и движения в некоторых чувствительных системах; и там, где одна страсть болезненно преобладает, как часто случается при мании, те виды простых или комбинированных звуков, которые способны возбудить противоположную страсть, могут быть весьма полезно использованы. Если же такие эффекты могут быть произведены такой силой, воздействующей на разум, наделенный лишь здоровой пропорцией восприимчивости, чего мы можем ожидать там, где чувствительность болезненно повышена и где пациент живо реагирует на самые незначительные впечатления? Часто встречаются случаи, когда существует такая острота чувствительности и крайняя деликатность системы, что большинство более обычных моральных и медицинских средств противопоказаны; здесь облегчение часто может быть предоставлено через посредство чувств; разнообразные модуляции, убаюкивающие, успокаивающие аккорды даже эоловой арфы усмиряли борющиеся страсти, смягчали жалкие чувства и даровали покой и спокойствие груди, терзаемой реальным или воображаемым горем: и я легко могу представить, что резкий диссонанс, скрежещущие, резкие, раздирающие звуки, примененные к естественно музыкальному уху, неизменно вызывали бы большое волнение. В обстоятельствах, рассчитанных на то, чтобы помочь этому действию, вызывая неприятные впечатления через посредство других чувств, как когда визги и вопли издаются в комнате, выкрашенной в черный и красный или ослепительно белый цвет, каждый человек должен быть болезненно затронут: маниакальный пациент, однако, как бы оцепенел, должен быть разбужен: или, наоборот, там, где имеет место противоположное состояние, крайняя чувствительность и нетерпимость к мощному впечатлению, там многого можно ожидать от помещения пациента в воздушную комнату, окруженную цветами, источающими ароматы, со стенами и мебелью, окрашенными в зеленый цвет, и воздухом, взволнованным волнами самой мягкой гармонии. Многое из этого может показаться причудливым и смешным, но пытливый практик обнаружит, проводя эксперимент, что это заслуживает его серьезного внимания; и не следует пренебрегать никаким средством, которое способно привлечь внимание, изменить ход мыслей, заинтересовать чувства, устранить или уменьшить болезненные ощущения и, в конечном счете, сделать как разум, так и тело чувствительными к впечатлениям, и все это было достигнуто музыкой. Каждый человек не способен точно оценить обширные возможности этого агента; но я бы спросил музыкального любителя или опытного профессора, не испытывал ли он часто ощущения самые изысканные и неописуемые; не испытывал ли он, как все тело дрожит от невыразимого восторга, когда поток полной гармонии лился на его ухо, и самое жалкое, несчастное чувство, всеобщую «horripilatio» (мурашки) и «cutis anserina» (гусиную кожу) от скрежещущего грохота диссонанса? Все разнообразные ощущения от восторга до отвращения были вызваны различными движениями в одном музыкальном произведении. Я мог бы развлечь своих читателей большим разнообразием примеров, когда люди были весьма своеобразно затронуты музыкой и когда ее силы распространялись на животный мир, но этого я намеренно избегаю».

КОНЕЦ.

Отпечатано Дж. Хейденом, Бриджес-стрит, Ковент-Гарден.

 
 

МЕДИЦИНСКИЕ КНИГИ

Недавно опубликовано

Дж. КЭЛЛОУ,

№ 10, Краун-Корт, Принсес-стрит,

СОХО,

Который либо дает полную стоимость за медицинские книги, либо обменивает их.

1— АДАМС, «НАБЛЮДЕНИЯ над БОЛЕЗНЕННЫМИ ЯДАМИ», в двух частях: Часть I. Содержит сифилис, фрамбезию, сиввенс, элефантиаз и аномалии, с ними смешиваемые. Часть II. Об острых заражениях, в частности оспенных и вакцинных. Второе издание, иллюстрированное четырьмя цветными гравюрами, обильными практическими замечаниями и дальнейшими комментариями к мнениям мистера Хантера; доктором медицины, членом Линнеевского общества, врачом больниц для больных оспой и прививочных больниц ДЖОЗЕФОМ АДАМСОМ, в одном большом томе кварто, в обложке, £1 5с.

«Несколько здравых замечаний по оспенной и вакцинной прививке завершают эту работу; которую следует считать гораздо превосходящей эфемерные произведения авторов, желающих написать себя на широкую дорогу к богатству и славе. Этот том ценен и с другой точки зрения, поскольку он прививает привычку анализировать болезни и показывает важность пристального внимания при прослеживании истории и прогресса каждой серии болезненных процессов». — См. Эдинбургский журнал, том III.

2— АДАМС (доктор Джозеф), «РУКОВОДСТВО по МАДЕЙРЕ», содержащее краткий отчет о Фуншале, с инструкциями для тех, кто отправляется на этот остров ради здоровья, 2-е изд., цена 1с 6д, 1808.

3— АДАМС (доктор Джозеф), «НАБЛЮДЕНИЯ над РАКОМ ГРУДИ», в мягкой обложке, 3с 6д.

4— ЭНДРЮС, «НАБЛЮДЕНИЯ над ПРИМЕНЕНИЕМ ЛЯПИСА при СТРИКТУРАХ УРЕТРЫ и ПИЩЕВОДА»; иллюстрировано случаями и таблицами, доктором медицины, членом Королевской коллегии хирургов в Лондоне, бывшим армейским хирургом, а ныне врачом на Мадейре М. У. ЭНДРЮСОМ, октаво, в обложке, цена 5с 6д.

5— БЛЭР, «СОВЕТЫ для РАССМОТРЕНИЯ ПАРЛАМЕНТОМ», в письме к доктору Дженнеру о предполагаемых неудачах вакцинации в Рингвуде; включая отчет Королевского Дженнеровского общества по этому вопросу после тщательного публичного расследования на месте: также содержит замечания о распространенном злоупотреблении оспопрививанием и об ужасном воздействии на амбулаторных больных, посещающих больницу для больных оспой, 8с 6д, в обложке, 1808.

6— БОЙЕ, «ЛЕКЦИИ о БОЛЕЗНЯХ КОСТЕЙ», систематизированные в трактат профессором анатомии и философии, главным хирургом Северной больницы в Париже А. Ришераном: переведено с французского доктором медицины М. Фарреллом, 2 тома, таблицы, в обложке, 10с, 1800.

7— БЛЭЙН, «НАБЛЮДЕНИЯ над БОЛЕЗНЯМИ МОРЯКОВ», 3-е издание, в обложке, 7с, 8vo.

8— БАТТЕР (доктор Уильям), «ОТЧЕТ о РОДИЛЬНЫХ ЛИХОРАДКАХ», как они проявлялись в Дербишире и некоторых прилегающих графствах, иллюстрировано случаями и успешными методами как профилактики, так и лечения, 2с 6д.

9— БАТТЕР, «ТРАКТАТ об АНГИНЕ ПЕКТОРИС» (грудной жабе), 2с.

10— БАТТЕР, «ТРАКТАТ о ВЕНЕРИЧЕСКОЙ РОЗЕ», обычно называемой Gonorrhœa Virulenta (злокачественной гонореей), содержащий простой, безопасный и верный метод лечения без использования ртути, 2с 6д.

11— БАТТЕР, «О ДЕТСКОЙ РЕМИТТИРУЮЩЕЙ ЛИХОРАДКЕ», обычно называемой глистной лихорадкой; точно описывающий эту фатальную болезнь, объясняющий ее причины и природу, и открывающий простой, безопасный и успешный метод лечения, 2-е изд. — цена 1с 6д, 1806.

12— БЭДХЭМ, «НАБЛЮДЕНИЯ над ВОСПАЛИТЕЛЬНЫМИ ПОРАЖЕНИЯМИ СЛИЗИСТОЙ ОБОЛОЧКИ БРОНХОВ». Включая отчет об остром воспалении частей, о peripneumonia notha (ложной пневмонии), о хроническом кашле и т.д., доктором медицины, врачом Его Королевского Высочества герцога Сассекского и его двора; врачом Вестминстерского общего диспансера и лектором по практике физики и т.д. ЧАРЛЬЗОМ БЭДХЭМОМ, 12mo, цена 4с в обложке.

13— КАТБЕРТСОН, «ПРАКТИЧЕСКИЙ ТРАКТАТ об ЭЛЕКТРИЧЕСТВЕ и ГАЛЬВАНИЗМЕ», изготовителем философских инструментов, членом Философских обществ Голландии и Утрехта Джоном Катбертсоном, в одном томе 8vo, иллюстрировано девятью медными пластинами, — цена в обложке 10с 6д, 1807.

14— КРИЧТОН, «СИНОПТИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА БОЛЕЗНЕЙ», демонстрирующая их расположение по классам, порядкам, родам и видам, предназначенная для использования студентами, на двух листах имперского фолио, — цена 2с 6д.

15— КРОУТЕР, «ПРАКТИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ над БОЛЕЗНЬЮ СУСТАВОВ», обычно называемой БЕЛЫМ ОПУХАНИЕМ; с некоторыми замечаниями о кариесе, некрозе и золотушном абсцессе, в которых указан новый и успешный метод лечения этих болезней. Второе издание, со значительными дополнениями и улучшениями. Членом Королевской коллегии хирургов в Лондоне, хирургом больниц Брайдвелл и Бетлем БРАЙАНОМ КРОУТЕРОМ, — в одном томе 8vo, иллюстрировано семью цветными таблицами, цена 10с 6д, в обложке, 1808. — То же на большой бумаге, с пробными оттисками таблиц, 16с.

16— КУПЕР, «РАЗМЫШЛЕНИЯ о СПОСОБЕ и ПРИЗНАКАХ ОПЛОДОТВОРЕНИЯ у ЖЕНЩИНЫ»; с отчетом о главных древних и исследованием современных теорий зарождения, третье издание, со значительными дополнениями, 4с, 1808.

17— ДЮФУР, «ТРАКТАТ о МОЧЕИСПУСКАТЕЛЬНОМ КАНАЛЕ», в частности описывающий различные симптомы, сопровождающие стриктуры, обструкции, гнойные выделения и т.д., и о предотвращении камней и песка, с множеством случаев, стремящихся показать эффективность медикаментозных бужей Дарана, и новый метод лечения гонореи и т.д., 6-е издание, цена 2с 6д, 1808.

18— ДОБЕНТОН, «НАБЛЮДЕНИЯ над НЕСОВЕРШЕННЫМ ПИЩЕВАРЕНИЕМ», в которых удовлетворительно показана эффективность ипекакуаны в облегчении этого, а также связанного с ним ряда жалоб, характерных для упадка сил в старости, переведено с французского. Второе издание с дополнениями, доктором Бьюкэном, 1с 6д, 1807.

19— ЭРЛ (сэр ДЖЕЙМС), Письмо, содержащее некоторые наблюдения о переломах нижних конечностей; к которому добавлено описание приспособления для обеспечения чистоты и комфорта для прикованных к постели или лиц, ограниченных постелью из-за возраста, несчастного случая, болезни или любой другой немощи, с пояснительными таблицами — цена, в мягкой обложке, 3с, 1807.

20— ЭРЛ (сэр ДЖЕЙМС), «НАБЛЮДЕНИЯ над ГЕМОРРОИДАЛЬНЫМИ ВЫРОСТАМИ», второе издание, цена, в мягкой обложке, 1с 6д, 1807.

21— ГРИФФИТ, «ПРАКТИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ над ЛЕЧЕНИЕМ ГЕКТИЧЕСКИХ и МЕДЛЕННЫХ ЛИХОРАДОК и ЛЕГОЧНОЙ ЧАХОТКИ»; к которым добавлен метод лечения нескольких видов внутренних кровотечений, новое издание, в мягкой обложке, 1с 6д.

22— ГИББОН, «МЕДИЦИНСКИЕ СЛУЧАИ и ЗАМЕЧАНИЯ», Часть I. о хороших эффектах слюноотделения при желтухе, возникающей от камней. Часть II. о свободном использовании селитры при кровотечениях, в обложке, 2с 6д, 8vo.

23— ГИРДЛСТОУН о ДИАБЕТЕ, с историческим очерком этой болезни, в мягкой обложке, 2с 6д, 8vo.

24— ГОРДОН (доктор Александр), «ТРАКТАТ об ЭПИДЕМИЧЕСКОЙ РОДИЛЬНОЙ ЛИХОРАДКЕ в АБЕРДИНЕ», в мягкой обложке, 2с 6д.

25— ХАРТИ (доктор), «НАБЛЮДЕНИЯ над ПРОСТОЙ ДИЗЕНТЕРИЕЙ и ее КОМБИНАЦИЯМИ»; содержащие обзор самых знаменитых авторов, писавших на эту тему, а также исследование источника заражения в этой и некоторых других болезнях, в обложке, 7с 6д, 8vo.

«Эту работу мы без труда рекомендуем нашим читателям; она содержит, несомненно, большую массу доказательств, чем где-либо еще можно найти, о различных видах этой грозной болезни; и снова мы считаем правильным еще раз рекомендовать работу перед нами как самый ценный дайджест всего, что было написано о ней». — См. Медицинский и физический журнал, за декабрь 1805 года.

26— ГАМИЛЬТОН, «НАБЛЮДЕНИЯ над ЗОЛОТУШНЫМИ ПОРАЖЕНИЯМИ», с замечаниями о скиррозном раке и рахите, в обложке, 3с, 12mo.

27— «ИДЕНТИЧНОСТИ УСТАНОВЛЕНЫ»; или иллюстрация мнения мистера Уэра относительно тождественности инфекции при венерической гонорее и офтальмии Египта; с исследованием родства между древней проказой и Lues (сифилисом) — цена 2с 6д, 8vo. 1808.

28— ЛОУРЕНС (УИЛЬЯМ), «ТРАКТАТ о ГРЫЖЕ», являющийся эссе, которое получило приз, предложенный Королевской коллегией хирургов в 1806 году, иллюстрировано тремя таблицами, в обложке, 9с.

«Мистер Лоуренс выполнил свою часть: он соединил в этом эссе элегантность языка, правильность описания, проницательное суждение и фонд знаний, что делает равную честь его талантам и его трудолюбию». — Критический обзор за февраль 1808 года.

29— ЛИНД о БОЛЕЗНЯХ, свойственных ЕВРОПЕЙЦАМ в ЖАРКОМ КЛИМАТЕ, с методом предотвращения их фатальных последствий, шестое издание, в одном томе октаво, цена 8с, в обложке, 1808.

30— «ЛОНДОНСКАЯ ПРАКТИКА АКУШЕРСТВА»; или РУКОВОДСТВО для СТУДЕНТОВ; являющееся полным курсом практического акушерства; в который включено лечение рожениц и болезни детей, второе издание исправленное, 12mo, в обложке, 6с. 1807.

31— ЛАКСМОР, «ПРИВЫЧНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ над ГРЫЖАМИ», для использования пациентами обоего пола, страдающими этими жалобами. Второе издание, цена 2с.

32— ЛИПСКОМБ, «РУКОВОДСТВО по ПРИВИВКЕ», для использования факультетом и частными семьями; указывающее наиболее одобренный метод прививания и ведения пациентов через оспу, в мягкой обложке, 1с.

33— «ЛОНДОНСКИЙ ДИССЕКТОР»; или Компендиум практической анатомии; содержащий описание мышц, сосудов, нервов и внутренностей человеческого тела, как они появляются при вскрытии. Новое издание улучшенное, в обложке, 5с. 1808.

34— «МЕДИЦИНСКИЕ ФАКТЫ и НАБЛЮДЕНИЯ»; состоящие в основном из оригинальных сообщений от джентльменов факультета по важным предметам в медицине и хирургии и т.д., доктором Симмонсом, том 8, в обложке, 4с 6д, 8vo.

35— ПОУЛ, «АНАТОМИЧЕСКИЙ ИНСТРУКТОР»; или иллюстрация современного и наиболее одобренного метода подготовки и сохранения различных частей человеческого тела и четвероногих, с таблицами, в обложке, 7с, 8vo.

36— ПИРСОН (ДЖОН), «ПРАКТИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ над РАКОВЫМИ ЖАЛОБАМИ», с отчетом о некоторых болезнях, которые смешивались с раком; также критические замечания о некоторых операциях, выполненных в раковых случаях, в мягкой обложке, 2с 6д, 8vo.

37— ПИРСОН, «НАБЛЮДЕНИЯ над ЭФФЕКТАМИ РАЗЛИЧНЫХ СТАТЕЙ МАТЕРИА МЕДИКА» (лекарственных средств) в ЛЕЧЕНИИ LUES VENEREA (сифилиса), иллюстрировано случаями. Членом Королевского общества, старшим хирургом больницы Лок и приюта, хирургом Общественного диспансера; чтецом по принципам и практике хирургии ДЖОНОМ ПИРСОНОМ, второе издание, с дополнениями, цена 7с, 8vo. 1807.

38— ПИРСОН, «ПРИНЦИПЫ ХИРУРГИИ», для использования хирургическими студентами. Новое издание с дополнениями. Членом Королевского общества и т.д. ДЖОНОМ ПИРСОНОМ, 8vo, в обложке, 8с 6д. 1808.

39— ПОТТ (П.), «ХИРУРГИЧЕСКИЕ РАБОТЫ»: новое издание, с его последними исправлениями. К которым добавлены краткий отчет о жизни автора, метод лечения гидроцеле (водянки яичка) путем инъекции, и случайные примечания и наблюдения. Сэром Джеймсом Эрлом, 3 тома, в обложке, 1л 7с. 1808.

40— РИШЕРАН, «ЭЛЕМЕНТЫ ФИЗИОЛОГИИ»; содержащие всесторонний взгляд и ясное объяснение функций человеческого тела, в которых современные улучшения в химии, гальванизме и других науках применены для объяснения действий животного организма с новой классификацией и обильным указателем; переведено с французского профессора анатомии и физиологии, главного хирурга Северной больницы в Париже А. Ришерана. Членом Королевской коллегии хирургов в Лондоне и т.д. РОБЕРТОМ КЕРРИСОНОМ. В одном плотно напечатанном томе 8vo, цена 6с, в обложке, 1806.

41— РИС (доктор ДЖОРДЖ), «НАБЛЮДЕНИЯ над БОЛЕЗНЯМИ МАТКИ»; в которые включены замечания о родинках, полипах и выпадении, а также о скиррозных и раковых поражениях этого органа, в обложке, 4с 6д, 8vo.

42— РИС (доктор ДЖОРДЖ), «ТРАКТАТ о ПЕРВИЧНЫХ СИМПТОМАХ LUES VENEREA» (сифилиса), с кратким, критическим и хронологическим отчетом обо всех английских писателях на эту тему, с 1735 по 1783 год, к которому добавлен анализ курса лекций, прочитанных автором, в обложке, 5с, 8vo.

43— РОЛЛО, «СЛУЧАИ ДИАБЕТА МЕЛЛИТУСА», с результатами испытаний определенных кислот и других веществ в лечении Lues Venerea (сифилиса), второе издание, с большими дополнениями, в обложке, 6с, 8vo. 1806.

44— РОЙСТОН, «НАБЛЮДЕНИЯ над ВОЗНИКНОВЕНИЕМ и ПРОГРЕССОМ МЕДИЦИНСКОГО ИСКУССТВА в БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ»; содержащие замечания о медицинской литературе и взгляд на Библиографию британской медицины, эсквайром У. РОЙСТОНОМ, цена 2с, 1808.

45— РАЙДИНГ, «ВЕТЕРИНАРНАЯ ПАТОЛОГИЯ»; или трактат о лечении и прогрессе болезни лошади и т.д. и т.д. и приложение, или Ветеринарный диспансер и т.д., в обложке, 3с 6д, 8vo.

46— СМИТ, «ЭССЕ о ПРИЧИНАХ РАЗНООБРАЗИЯ КОМПЛЕКСИИ и ФИГУРЫ у ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ВИДОВ»; к которому добавлены СТРОГИЕ ЗАМЕЧАНИЯ на ДИСКУРС ЛОРДА КЕЙМСА об ИСХОДНОМ РАЗНООБРАЗИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, в обложке, 3с.

47— АНДЕРВУД, «ТРАКТАТ о БОЛЕЗНЯХ ДЕТЕЙ», с указаниями по уходу за младенцами с рождения, и теперь точно адаптированный для профессиональных читателей, пятое издание, 3 тома, в обложке, 13с 6д, 8vo.

48— АНДЕРВУД, «ХИРУРГИЧЕСКИЕ ТРАКТАТЫ», содержащие трактат об ЯЗВАХ НОГ, в котором прежние методы лечения исследованы и сравнены с более рациональным и безопасным, выполненным без отдыха и заточения: — вместе с советами по успешному методу лечения некоторых золотушных опухолей, абсцесса молочной железы и болезненных сосков у рожениц; наблюдениями о более распространенных расстройствах глаза и о гангрене, в обложке, 6с, 8vo.

49— ВЕБСТЕР, «ФАКТЫ, стремящиеся показать СВЯЗЬ ЖЕЛУДКА с ЖИЗНЬЮ, БОЛЕЗНЬЮ и ВЫЗДОРОВЛЕНИЕМ», в мягкой обложке, 1с 6д.

50— УАДД, «ПРАКТИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ над ПРИРОДОЙ и ЛЕЧЕНИЕМ СТРИКТУР УРЕТРЫ». Членом Королевской коллегии хирургов в Лондоне УИЛЬЯМОМ УАДДОМ, 8vo, 3с 6д, 1808.

51— УАТТ (РОБЕРТ), «СЛУЧАИ ДИАБЕТА, ЧАХОТКИ и т.д.» с наблюдениями об истории и лечении болезни в целом, в обложке, 8с, 1808.

 
 

МЕДИЦИНСКАЯ АБОНЕМЕНТНАЯ БИБЛИОТЕКА.

УСЛОВИЯ.

  
£ 
s. 
d.
An Annual Subscriber to pay 
2 
2 
0
Half a Year 
1 
5 
0
Quarter of a Year 
0 
15 
0
One Month 
0 
7 
0
Разрешается брать два тома октаво одновременно; один фолио или кварто приравнивается к двум октаво.

Ежегодным подписчикам в городе или сельской местности, платящим три гинеи в год, разрешается дополнительное количество книг.

Где можно получить, только что опубликованный, НОВЫЙ КАТАЛОГ Дж. КЭЛЛОУ за 1808 и 1809 годы, современной коллекции книг по анатомии, медицине, хирургии, химии, ботанике и т.д. К которому добавлено приложение, содержащее избранную коллекцию подержанных книг на различных языках, среди которых есть много редких статей, недавно приобретенных.

Также Общий каталог медицинских книг Дж. КЭЛЛОУ, новых и подержанных, на различных языках, содержащий свыше 10 000 томов.

 
 

Сноски:

[1] Выбор этих слов должен быть оставлен на вкус читателя, так как доктор Джонсон не счел нужным включать их в свой словарь.

[2] Существуют некоторые сомнения, был ли доктор Бурд врачом короля Генриха VIII, но он, безусловно, был членом Коллегии.

[3] Восприятие ощущений. Это, возможно, лишь попытка объяснить вещь через вещь или создание слов похожего значения с разными звуками. Юниус, говоря о слове «hand» (рука) (как производном от готского Handus), говорит: «Quidam olim deduxerunt vocabulum ab antiquo verbo HENDO, Capio: unde Prehendo, APPREHENDO, &c.» — Gothicum Glossarium, стр. 188. Профессор Ире считает столь же вероятным, что старое латинское слово hendo могло иметь северное происхождение. «Id vero non possum, quin addam, oppidó mihi probabile fieri, ipsammet hanc vocem latio olim peregrinam non fuisse, quod quippe augurar ex derivato HENDO, capio, unde prehendo cum derivatis pullularunt.» — Glossarium Sviogothicum. том i. стр. 778.

[4] Вопрос. Почему самые активные характеристики нашей природы должны называться «страстями» (Passions)? Слово кажется правильно используемым в «Страстную неделю» (Passion week), период, посвященный памяти страданий или «Страстей» (Passion) Христа. Но говорят, что мы «впадаем» в страсть (fly, or fall into a passion), и тогда страсть берет над нами верх. Для прекрасного пола мы представляем самую нежную, утонченную и благородную страсть, однако каждый признает ужасные последствия, которые проистекают из потакания нашим страстям, и большинство людей согласны с тем, что страсть, доведенная до крайности, составляет безумие — мы живем в мире метафор.

[5] Во многих случаях, хотя это далеко не общее правило, боль в голове и пульсация ее артерий предшествуют приступу безумия; иногда на головокружение жалуются как на предваряющий симптом. Те, кто был расстроен несколько раз, время от времени чувствуют приближающееся возвращение своего недуга. Некоторые заявляли об ощущении работы в голове, а также в кишечнике, как если бы они находились в состоянии брожения. Другие отмечают, что они, кажется, не обладают своими естественными чувствами, но все они согласны с тем, что чувствуют себя сбитыми с толку из-за внезапного и быстрого вторжения несвязанных мыслей.

[6] Чтобы проиллюстрировать, насколько неизбежно наши ощущения или идеи должны становиться запутанными, когда их последовательность слишком быстра, изложение некоторых экспериментов на эту тему будет достаточно способствовать.

«Но благодаря умелой помощи мистера Гершеля я в состоянии дать некоторое приближение, по крайней мере, к определению скорости наших слуховых ощущений. Ибо, произведя с помощью часов звуки, которые следовали друг за другом с такой быстротой, что интервалы между каждым из них были (насколько можно было судить) наименьшими возможными; он обнаружил, что может явно различить сто шестьдесят из них, протекающих в секунду времени. Теперь, поскольку каждый интервал должен в этом случае считаться также ощущением, так как он мог быть заполнен звуком, тем самым делая его непрерывным; отсюда следует, что мы способны воспринимать по крайней мере триста двадцать слуховых ощущений в этот период времени». — См. Трактат о времени, доктора медицины, члена Королевского общества У. Уотсона-младшего, 8vo, 1785, страница 32.

[7] Покойный доктор Джонсон был удивительно отмечен определенными особенностями действий, когда его разум был глубоко занят. Сэр Джошуа Рейнольдс был того мнения, «что это происходило от привычки, которой он предавался, сопровождать свои мысли определенными неловкими действиями». «Один пример его рассеянности и своеобразия, как это характерно для человека, может стоить того, чтобы его рассказать. Когда он и я совершили путешествие на Запад, мы посетили покойного мистера Бэнкса из Дорсетшира; разговор зашел о картинах, которые Джонсон не мог хорошо видеть, он удалился в угол комнаты, вытянув правую ногу как можно дальше перед собой, затем подтянул левую ногу и вытянул правую еще дальше. Старый джентльмен, наблюдая за ним, подошел к нему и очень любезно заверил его, что, хотя это не новый дом, пол совершенно безопасен. Доктор вздрогнул от своей задумчивости, как человек, разбуженный от сна, но не произнес ни слова». — Жизнь доктора Джонсона Босуэлла, том i. стр. 76. В той же работе записаны другие его трюки, такие как разговоры с самим собой, измерение своих шагов таинственным образом, насвистывание, кудахтанье как курица, потирание левого колена и т.д. Многие разумные люди, с которыми я сейчас знаком, когда особенно задумчивы, обнаруживают странные телесные движения, о которых они в то время вовсе не подозревают.

[8] Это зернистое вещество, подвергнутое химическому анализу, оказалось фосфатом извести.

[9] Это явление я часто обнаруживал у маньяков, которые перенесли сильный пароксизм значительной продолжительности: и в таких случаях, когда была возможность осмотреть содержимое черепа после смерти, вода была найдена между твердой мозговой оболочкой и паутинной оболочкой.

[10] Болезненная анатомия, страница 304.

[11] Мистер Фуркруа, по-видимому, не уделял особого внимания этой жидкости. Он говорит: «Cette humeur ne paraît pas différer de celle qui mouille toutes les parois membraneuses du corps humain en general, et dont j’ai déja parlé. C’est un liquide mucoso gelatineux, plus ou moins albumineux, et contenant quelques matiéres salines». — Systéme des Connoisances Chimiques, 8vo. том ix. стр. 303.

[12] Можно заметить, что все дети в ранних попытках говорить о себе и других говорят в третьем лице и никогда не используют местоимение; они также никогда не используют связки или спряжения глаголов, пока не начинают приобретать некоторые знания о числах. За пределы этого грубого состояния наш пациент никогда не продвигался.

[13] За этот термин снисходительный читатель должен отдать должное автору, потому что он находит себя неспособным адекватно объяснить его. — Это сложный термин для многих идей, на которые язык еще не был, и, возможно, никогда не будет наложен. К большому сожалению, существует много терминов такого рода, одинаково неспособных к описанию — улыбку, например, не очень легко определить. Доктор Джонсон называет ее «легким сокращением лица», что применимо так же правильно к паралитическому поражению. Он также утверждает, что она «противоположна хмурому взгляду». Если любопытство побудит пытливого читателя искать у того же автора глагол «хмуриться» (to frown), он найдет его как «выражение недовольства путем сокращения лица в морщины». Тот, кто хотел бы

«Найти конструкцию разума на лице»

не должен ожидать, что сможет передать другим в нескольких словах то знание, которое было медленным и прогрессивным накоплением лет.

[14] Это обычные термины, используемые писателями на эту тему, но правильность их использования должна быть оставлена на усмотрение читателя. Каждый человек время от времени будет колебаться, следует ли относить определенные события, называемые причинами, к одному классу в предпочтение другому. Это свободные и расплывчатые имена: например, курс разврата, долго продолжающийся, вероятно, закончился бы параличом; чрезмерное горе, как мы знаем, способно на тот же эффект. Паралич часто вызывает расстройство ума, и в таком случае было бы сказано, что безумие было вызвано параличом как физической причиной. Но часто случается, что разврат и чрезмерное горе сопровождаются безумием без вмешательства паралича. Моральное, в этом смысле, означает просто привычки или обычаи, повторение обстоятельств, подтвержденных в использовании; и их можно безразлично считать физическими или моральными.

[15]

«——nessun maggior dolore, Che ricordarsi del tempo felice Nella miseria.» — Данте.

[16] Евреи также были особенно полезны в практике и распространении медицинских знаний в тот период.

[17] Cogitatio, (hîc minimè prætereunda) est motus peculiaris Cerebri, quod hujus facultatis est proprium organum: vel potiùs Cerebri pars quædam, in medulla spinali et nervis cum suis meningibus continuata, tenet animi principatum, motumque perficit tam cogitationis quam sensationis; quæ secundùm Cerebri diversam in omnium animalium structuram, mirè variantur. — Tolandi Pantheisticon, стр. 12.

[18] 1796, 1797.

[19] См. Отчет, Часть II. стр. 25.

[20] Отчет, стр. 59.

[21] Там же, 57.

[22] Отчет 54.

[23] «Мы будем использовать общий термин методизм для обозначения этих трех классов фанатиков [арминианских и кальвинистских методистов и евангелических священников церкви Англии], не утруждая себя указанием более тонких оттенков и более точных различений безумия, но рассматривая их всех как находящихся в одном общем заговоре против здравого смысла и рационального ортодоксального христианства». — Эдинбургское обозрение, янв. 1808, стр. 342.

[24] Traité Medico-Philosophique sur l’Alienation Mentale, 8vo. Париж, год 9, стр. 47.

[25] Покойный преподобный доктор Уиллис.

[26] Что касается лиц, называемых смотрителями, которые поставлены над душевнобольными, общественные больницы, как правило, имеют большое преимущество. Им там лучше платят, что заставляет их больше беспокоиться о сохранении своих мест за счет внимания и хорошего поведения: и таким образом они приобретают некоторый опыт болезни. Но совсем иначе обстоит дело в частных приемниках для маньяков. Там их нанимают по более дешевой цене; их берут от плуга, ткацкого станка или конюшни; и иногда эта группа состоит из разорившихся контрабандистов, уволенных акцизных чиновников или уволенных судебных приставов:

«Все те, кто дома больше не может просить или красть».

Насколько хорошо такое описание лиц рассчитано на то, чтобы регулировать и направлять поведение сумасшедшего джентльмена, можно легко предположить. Если бы что-то могло добавить к бедствию психического расстройства, это был бы метод, который обычно принимается для его лечения. Хотя это должность некоторой важности и большой ответственности, она считается унизительным и отвратительным занятием и редко принимается кем-либо, кроме праздных и беспорядочных лиц.

[27] См. Каллен, Первые линии, том iv. стр. 154.

[28] «D’uno luogo chiamato Timarahane, dove si castigano i matti.

«In Costantinopoli fece fare un luogo Sultan Paiaxit dove si dovessero menare i pazzi, accioche non andassero per la citta, facendo pazzie, et è fatto à modo d’uno Spedale, dove sono circa cento cinquanta guardiani in loro custodia, et sonvi medicine, et altre cose per loro bisogni, e i detti guardiani vanno per la citta con bastoni cercando i matti, et quando ne truovano alcuno, lo’ncatenano per il collo con cathene di ferro, et per le mani, et à suon di bastoni lo menano al detto luogo, et quivi gli mettono una catena al collo assai maggiore, che è posta nel muro, et viene sopra del letto, tal mente che nel letto per il collo tutti gli tengono incatenati, et vene saranno per ordine, lontano l’uno dall’altro numero di quaranta, i quali per piacere di quelli della citta molte volte sono visitati, et di continovo col bastone i guardiani gli stanno appresso: Percio che non essendovi guastano i letti, et tiransi le tavole l’uno à l’altro: et venuta l’hora del mangiare, i guardiani gli vanno esaminando tutti per ordine, et trovando alcuno, che non istia in buon proposito, crudelmente lo battono, et se à caso truovano alcuno, che non faccia piu pazzie, gli banno miglior cura, che à gli altri.» J. Costumi et la vita de Turchi di Gio. Antonio Menavino Genovese da Vultri, 12mo, in Fiorenza, 1551.

[29] Traité sur la Mania, страница 103.

[30] Частое повторение любой склонности ведет верными шагами к окончательной настройке характера; и даже когда склонность является идеальной, повторение приступов в конце концов наделит воображение привычками природы. — Критика на Элегию, написанную на сельском кладбище, стр. 3.

[31] Замечания на Трактат доктора Бэтти о безумии, стр. 38.

[32] Доктор Кокс, Практические наблюдения над безумием, стр. 28.

[33] Замечания доктора Джона Монро на доктора Бэтти, стр. 39.

[34] См. Практические наблюдения доктора Кокса над безумием, стр. 42.

[35] Болезненное воспоминание — возвращаться к числу интересных женщин, которых я видел, которые после временного расстройства ума и прохождения через жестокую операцию «spouting» (вливания) в частных приемниках для душевнобольных были возвращены своим друзьям без переднего зуба на любой челюсти. К сожалению, задача принуждения пациентов принимать пищу или лекарства возложена на грубую руку невежественного и бесчувственного слуги: она всегда должна выполняться хозяином или хозяйкой сумасшедшего дома, чья репутация должна нести ответственность за личную неприкосновенность несчастных существ, вверенных их попечению.

[36] Доктор Кокс.

[37] См. Объявление доктора Кокса, предпосланное его книге.

[38] См. Отчет специального комитета, назначенного для расследования состояния душевнобольных, страница 25.

[39] Замечания на Трактат доктора Бэтти о безумии.

[40] См. Доктор Кокс, страница 102.

[41] Доктор Кокс, стр. 61.