Примечание транскрибатора

Изображение на обложке было создано транскрибатором для удобства читателя и передано в общественное достояние.

МИФИЧЕСКИЕ ЗЕМЛИ.

Ф. ЭДВАРД ХЬЮЛМ, член Линнеевского общества, член Общества антикваров. АВТОР КНИГ «ЗНАКОМЫЕ ДИКОРАСТУЩИЕ ЦВЕТЫ» И ДР.

“Far away in the twilight time

Of every people, in every clime,

Dragons and griffins and monsters dire.

Born of water, or air, or fire,

Or nursed, like the Python, in the mud

And ooze of the old Deucalion flood,

Crawl, and wriggle, and foam with rage,

Through dark tradition and ballad age.”

Whittier.

LONDON

SAMPSON LOW, MARSTON, SEARLE, & RIVINGTON,

CROWN BUILDINGS, 188 FLEET STREET.

1886.

[Все права защищены.]

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Основа следующих страниц была первоначально написана в виде двух коротких докладов для выступлений на собраниях Общества естественной истории при государственной школе. С тех пор, обнаружив, что материалы быстро накапливаются, мы постепенно расширяли наши заметки по данной теме, пока они не выросли до нынешних размеров; ибо, цитируя причудливые слова Томаса Фуллера, «когда у тебя нет ни отдыха, ни дел вне дома, ты можешь найти в своем кабинете компанию честных старых парней в кожаных куртках, которые доставят тебе отличное развлечение, не выходя из дома». Наши изыскания в погоне за чудесным, проведенные через труды различных старых авторов, оказались для нас настолько занимательными и интересными, что мы смеем надеяться, что они не будут встречены другими без должного внимания.

Наша тема естественным образом делится на два очевидных раздела: один посвящен совершенно неправдоподобным и невозможным порождениям фантазии, другой — странным поверьям и домыслам, которые сложились вокруг реально существующих животных, окружающих нас. Легко заметить, что в настоящем томе мы ограничились почти исключительно первым из этих разделов. Если наш нынешний труд будет принят благосклонно, за ним легко может последовать второй том, не менее занимательный, посвященный второму разделу нашей темы.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER I.

Introduction — “A Description of 300 Animals” — Unicorn — The
Bible Unicorn — The Heraldic Unicorn — The Horn as a Poison
Test — The Unicorn of Mediæval Legend — Wolf Causing
Dumbness — The Rompo or Man-Eater — The Manticora — The
Lamia — Stag Antipathies — Dragons — Dragon-Slaying — Legends
of the Saints — The “Legenda Aurea” — St. George — Mediæval
Recipes — The “Historia Monstrorum” of Aldrovandus — The
Dragon in Heraldry — The Dragon of Wantley — Dragons’
Teeth — The Dragonnades — The Dragons of Shakespeare — Guardians
of Treasure — The Feud between the Dragon
and the Elephant — The “Bestiare Divin” of Guillaume — The
Cockatrice — The Basilisk — The Phœnix: Its Literary Existence
from Herodotus to Shakespeare — The Dun-Cow of Warwick — Sir
Guy, and Percie’s “Reliques of Antient Poetry” — Old
Ribs and other Bones in Churches — The Salamander — Breydenbach’s
Travels — The “Bestiary” of De Thaun — The
Ylio — The Griffin — The Arimaspians — Burton’s “Miracles of
Art and Nature” — The Lomie — The Tartarian Vegetable
Lamb — The Sea-Elephant — Pegasus — The Vampyre — The
Chameleon
1‑80

CHAPTER II.

The Sphinx — The Chimæra — The Centaurs — The Origin of the
Myth — The Onocentaur — Sagittarius — Satyrs and Fauns — The
Harpys, described by Homer, Virgil, Shakespeare, Milton, and

others — The Echidna — The Gorgon — The Hydra — The Sirens — The
Lurlei — Mermaids — The Manatee — Dog-Headed Men of
Brazil — The One-Eyed Cyclops and Briaræus of the Hundred
Arms — The Headless Men or Anthropophagi — Sir Walter
Raleigh’s El Dorado — Claw-Footed Men — The Marvels of
Hackluyt and Mandeville — The Long-Eared Fanesii — The
Fairies — The “Discoverie of Witchcraft” — The Little Good
People — Fairy-Rings — Elf-Music — Changelings — Elf-Possession — Spirits
of the Mine, or Knockers — Robin Goodfellow — Queen
Mab — The Phoca or Storm-Spirit — The Kelpie — Jack-o’-Lantern — The
Pigmies — Giants — Early Sculptures — Gigantic
Men of Antiquity
81‑132

CHAPTER III.

Comparatively Small Number of Mythical Bird-Forms — The Martlet — The
Bird of Paradise — The Humma — The Huppe — The
Ibis — The Roc — The Hameh Bird — Reptiles, Fish, &c. — The
Sea-Serpent — The Adissechen of Hindu Mythology — The
Iormungandur of Scandinavian Mythology — The Egg Talisman — Fire-Drake — Aspis — Amphisbena — Kraken — Cetus — Leviathan — Behemoth — Nautilus — Dolphin — The
Acipenser — The
Remora — The Fish Nun — The Chilon — The Dies — Sea-Bishops
and Sea-Monks — Davy Jones and his Locker — Ojibiway
Legend of the Great Serpent — Fabledom in the
Vegetable Kingdom — The Barnacle Tree — The Kalpa-Tarou — The
Lote Tree — The Tree of Life — Lotus-Eating — Amaranth — Lotus
Wreaths at Kew from the Egyptian Tombs — Asphodel — Mediæval
Herbals — Ambrosia — The Upas Tree — The
Umdhlebi Tree of Zululand — The Kerzereh Flower — The
Mandrake — “Miracles of Art and Nature” — Travellers’ Tales — The
Dead Sea Apple — Alimos — The Meto — The Herb Viva — Cockeram
on Herb-Lore — The Pseudodoxia of Dr. Browne — Herb
Basil — The “Eikon Basilike” — Fitzherbert’s “Boke
of Husbandry”
133‑205

Appendix
207

Index
235

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ.

 
PAGE

The Unicorn (from a “Description of 300 Animals,” A.D. 1786)
5

The Manticora (from a “Description of 300 Animals,” A.D. 1786)
13

The Lamia (from a “Description of 300 Animals,” A.D. 1786)
13

Dragons (from a “Description of 300 Animals,” A.D. 1786)
17

The Sea-Elephant
72

Dragon, from a piece of Italian decoration
79

The Sea-Lion
160

The Harpy (from the “Historia Monstrorum” of Aldrovandus, A.D. 1642)
161

The Barnacle Tree, from Gerarde’s “Herbal,” A.D. 1633
169

The Barnacle Tree (from the “Theatrum Botanicum” of Parkinson, A.D. 1640)
173

The Barnacle Tree (from “Munster’s Cosmography,” A.D. 1550)
174

The Palm (from the “Eikon Basilike,” A.D. 1648)
203

МИФИЧЕСКИЕ ЗЕМЛИ.

ГЛАВА I.

Введение — «Описание 300 животных» — Единорог — Единорог в Библии — Геральдический единорог — Рог как средство проверки на яд — Единорог в средневековых легендах — Волк, вызывающий немоту — Ромпо, или людоед — Мантикора — Ламия — Антипатии оленя — Драконы — Убийство дракона — Легенды о святых — «Золотая легенда» — Святой Георгий — Средневековые рецепты — «История чудовищ» Улиссе Альдрованди — Дракон в геральдике — Дракон из Уонтли — Зубы дракона — Драгонады — Драконы Шекспира — Стражи сокровищ — Вражда между драконом и слоном — «Бестиарий» Гийома — Василиск — Феникс — Его литературное существование от Геродота до Шекспира — Уорикская корова — Сэр Гай и «Памятники древней поэзии» Перси — Старые ребра и другие кости в церквях — Саламандра — Путешествия Брейденбаха — «Бестиарий» Филиппа де Тана — Йлио — Грифон — Аримаспийцы — «Чудеса искусства и природы» Бертона — Ломи — Тартарский овощной агнец — Морской слон — Пегас — Вампир — Хамелеон.

Всякая наука — это постепенный рост. Путешественники, преодолевая долгий подъем, время от времени оглядываются назад и с удовлетворением отмечают все удлиняющийся путь, пролегающий между ними и их далекой отправной точкой, и черпают в этом зрелище дополнительное ободрение, чтобы двигаться дальше к неизведанному. Так и мы в наши дни можем сравнить себя, без всякого высокомерия и тщеславия, с людьми прошлого и обрести новую смелость в будущем, оставляя их древние вехи далеко позади. Поистине, было бы стыдно, если бы мы не продвинулись вперед, ибо наши возможности получения знаний неизмеримо больше, чем у любого предыдущего поколения.

Старинные травники и книги путешествий изобилуют любопытными примерами причудливых верований наших предков, в то время как их трактаты по естественной истории являются еще более богатой сокровищницей. Многие старые тома по науке геральдики также содержат любопытные представления о различных изображаемых животных. Некоторые из этих существ, такие как дракон или грифон, несомненно, носят самый мифический характер, однако мы находим их описанными с полным доверием и без малейшего подозрения в их реальном существовании. У нас будет повод обратиться к нескольким работам этих старых авторов, и мы, без лишних предисловий, снимем с нашей книжной полки небольшую книгу под названием «Описание 300 животных»[1].

[1] Имя Томаса Бьюика для всех книжных коллекционеров «звучит как нечто привычное и домашнее», и мы редко читаем отчет о распродаже крупной библиотеки или коллекции какого-либо библиофила, не обнаружив, что она содержала избранное издание «Четвероногих» или «Птиц» Бьюика — «лот», который всегда вызывает острую конкуренцию. Интересно знать, что упомянутая нами книга оказала на него значительное влияние и в немалой степени привела к созданию работ, которые навсегда останутся его памятником, ибо мы находим, как он пишет своему другу: «С тех пор, как я, будучи школьником, впервые прочитал шестипенсовую историю птиц и зверей, а затем жалкое сочинение под названием «История трехсот животных», до того времени, когда я познакомился с трудами по естественной истории, написанными для чтения взрослыми, я никогда не оставлял мысли самому попытаться сделать что-то подобное».

На титульном листе не указан автор, но сказано, что книга составлена на основе лучших авторитетов и адаптирована для понимания всеми желающими. Она также проиллюстрирована медными гравюрами, «на которых любовно выгравирован каждый зверь, птица, рыба, змея и насекомое, описанные во всей книге». Слово «любовно» выбрано очень удачно и как нельзя лучше описывает необычайную природу иллюстраций. Предисловие показывает нам, что первоначальной целью книги было обучение и развлечение молодежи, и, с трудом продравшись сквозь громоздкие римские цифры, длинный ряд C, X и тому подобное, мы обнаруживаем, что дата трактата — 1786 год, то есть ровно сто лет назад. Давайте же заглянем в него и посмотрим, чему «лучшие авторитеты» могли научить наших дедов, когда их юные умы хотели узнать что-то о чудесах творения. Лев, как царь зверей, возглавляет список. «Он обычно песочного цвета, но бывают и исключения: черные, белые и рыжие, в Эфиопии и некоторых других частях Африки». Значит, рыжий лев — это не просто выдумка владельца трактира или герольда, не просто украшение вывески или гербового щита, а живая истина; и мы можем остановиться, чтобы заметить, что почти все самые удивительные вещи в книге обитают в Африке — не той, что сейчас является игровой площадкой Королевского географического общества, а неведомой земле, полной чудес и тайн, где нет ничего настолько невероятного, чтобы быть невозможным. Нам также говорят, что лев спит с открытыми глазами, и за этим следуют многие другие любопытные подробности. На следующей странице со всей серьезностью описан единорог. «Его голова напоминает голову оленя, ноги — слона, хвост — кабана, а остальное тело — лошади. Рог около полутора футов в длину, голос его подобен мычанию вола, рог его тверд, как железо, и шершав, как напильник». Бертон в своих «Чудесах искусства и природы», опубликованных в 1678 году, говорит, что в Эфиопии «есть некоторые коровы, у которых рога как у оленей; у других только один рог, и тот на лбу, около полутора футов длиной, но загнутый назад». Видно, что Бертон не отождествляет их с так называемым единорогом, но этот отрывок в некоторой степени наводит на размышления. Любой, кто замечал прекрасную серию антилоп в коллекции Зоологического общества Лондона, вряд ли не обратил внимания на длину и прямоту рогов некоторых видов, в то время как они часто расположены так близко друг к другу и почти параллельны по направлению, что любой, кто видит животных на некотором расстоянии и стоит так, что один рог закрывает другой, вполне мог бы оправдать возникновение идеи об однорогих животных. Рогу единорога приписываются великие достоинства, такие как изгнание яда и исцеление от многих болезней. Единорог очень знаком нам как один из щитодержателей королевского герба, но форма, которую мы так хорошо знаем, не совсем согласуется с описанной. Геральдический единорог во всех отношениях лошадь, за исключением рога, в то время как наш старый автор говорит нам о голове оленя и ногах слона. Это существо иногда упоминается в нашей английской версии Библии и, таким образом, стало одним из животных, введенных в символическое и религиозное искусство. В некоторых отрывках это явно указывает на то, что в самые ранние времена, о которых говорится в некоторых книгах Библии, существовало общее убеждение в существовании такого существа, в то время как в других, вероятно, слово введено переводчиками по ошибке — ошибке, которую вполне можно простить, когда мы находим животное, серьезно описанное в гораздо более новой книге перед нами. В книге Иова, самой ранней по времени во всей Библии, вера в такое животное кажется очень отчетливо выраженной в словах: «Захочет ли единорог служить тебе и останется ли у твоих яслей? Можешь ли веревкою привязать единорога к борозде, и будет ли он боронить за тобою долины?». В 92-м псалме особо упоминается характерная черта, давшая существу название, в словах: «Мой рог Ты возносишь, как рог единорога». Ссылка всегда идет на какое-то дикое и мощное животное; так, в Исходе мы читаем: «Рога его — как рога единорогов»; и снова в одном из псалмов мы находим Давида, взывающего: «Спаси меня от пасти льва, ибо Ты услышал меня от рогов единорогов». Можно было бы привести и другие отрывки, но этих вполне достаточно, чтобы указать на очень раннюю веру в такое существо. Эта форма часто встречается в раннехристианском искусстве, например, в катакомбах Рима, прибежищах для живых и местах упокоения мертвых последователей новой веры. Наша иллюстрация — это факсимиле из «Описания 300 животных».

По какой-то причине, которую мы сейчас не можем установить, единорог был особым фаворитом у шотландских герольдов, и именно от них мы унаследовали его в нашем королевском гербе. До объединения двух монархий щитодержатели гербов английских монархов были самыми разными, хотя почти в каждом случае одним из двух использовался лев[2], в то время как в Шотландии в течение нескольких правлений до объединения двух стран щитодержателями были два единорога. Поэтому вполне естественно было решено, когда два королевства слились воедино после смерти Елизаветы, что общий щит должен поддерживаться львом Англии и единорогом Шотландии. Это существо часто встречается как эмблема на шотландской чеканке; одна монета, в частности, называется коллекционерами «единорогом» из-за заметного использования национальной эмблемы.

[2] Например: Генрих VI — Лев и Антилопа; Эдуард IV — Лев и Бык; Эдуард V — два Льва; Ричард III — Лев и Кабан; Генрих VII — Лев и Дракон; Генрих VIII — Лев и Дракон; Мария — Лев и Борзая; Елизавета — Лев и Борзая. Назад

Мы уже упоминали, что в роге единорога, как полагали, заключены мощные достоинства. В Comptes Royaux Франции 1391 года мы находим золотую чашу с кусочком этого рога для проверки пищи дофина, а также в описи Карла V: «Une touche de licorne, garnie d’or, pour faire essay». Деккер, опять же, в 1609 году говорит об «единороге, чей рог стоит целого города». В интереснейшей работе миссис Бьюри Паллисер «Исторические значки и эмблемы» мы находим иллюстрацию знамени Бартоломео д’Альвиано. Он был великим защитником семьи Орсини и принимал ведущее участие во всех распрях, опустошавших Центральную Европу при его жизни. На его знамени изображен единорог, окруженный змеями, жабами и другими рептилиями, которые тогда, справедливо или нет, считались ядовитыми; их он отодвигает своим рогом, а сверху девиз: «Я изгоняю яды» — он, д’Альвиано, конечно, является величественным и могущественным единорогом, а его враги — гадами, которых нужно изгнать с его лица[3].

[3] «Английская энциклопедия естественной истории» приводит описание индийского осла, сделанное Ктесием. Он говорит, что эти животные размером с лошадь и больше, имеют на лбу рог длиной в один локоть, который на протяжении двух ладоней от лба совершенно белый; выше он заострен и красный, а посередине черный. Из этого рога делают чаши для питья, и те, кто ими пользуется, как говорят, не подвержены спазмам или эпилепсии, а также воздействию яда, при условии, что до или после принятия яда они пьют из чаши вино, воду или любую другую жидкость.

Один из арабских летописцев, Эль-Казвини, много пишет о магических и целебных свойствах этих чаш; еще более полное упоминание о них содержится в примечании 32 к 20-й главе «Тысячи и одной ночи» Лейна. Также утверждается, что большинство восточных правителей владели одной из таких чаш. В казне Хайдера Али в Танджавуре был найден такой экземпляр.

В книге «Уганда и Египетский Судан» преподобного К. Т. Уилсона и Р. У. Фелкина, том II, стр. 275, мы читаем:

«Чаши, сделанные из рога носорога, как полагают, обладают особым свойством обнаруживать яд в кофе и шербете. Часто, когда пьешь впервые в чужом доме, одна из таких чаш предлагается, чтобы заверить гостя, что никакого злого умысла не замышляется. Они считаются очень ценными подарками и знаком прочной дружбы и уважения». Назад

В «Описании геральдики», опубликованном Джоном Гиллемом в 1679 году, мы читаем: «Среди натуралистов много спорили о том, кого именно называют единорогом; и некоторые сомневались, существует ли вообще такой зверь. Но великое уважение к его рогу (который можно увидеть во многих местах) может устранить это ненужное сомнение». Успешно установив таким образом существование такого существа, он, естественно, чувствует себя вправе сгруппировать вокруг этого центрального факта различные детали, как, например, то, что «дикие звери пустыни не пьют из водоемов из страха перед ядовитыми змеями, которые там размножаются, пока единорог не взбаламутит воду своим рогом».

Похоже, это был спорный вопрос, удавалось ли когда-либо поймать единорога живым, но Гиллем решительно отрицает эту идею и, естественно, использует ее для большего прославления существа и его службы в своей любимой науке геральдике. Он излагает широкий факт, что единорога никогда не берут живым, и здесь мы, безусловно, можем полностью с ним согласиться; но «на вопрос о причине отвечают, что величие его духа таково, что он предпочитает умереть, в чем единорог и доблестный воин схожи, ибо оба презирают смерть, и скорее лишатся жизни, чем будут вынуждены терпеть низкое рабство и неволю».

Филипп де Тан, с другой стороны, не только допускает мысль о том, что единорога можно поймать живым, но и дает полный рецепт, как это сделать. По-видимому, подобно льву Уны, это животное обладает особо впечатлительной натурой и всегда готово отдать дань уважения девичьей красоте и невинности, и этой милой чертой его характера подло пользуются. «Когда человек намеревается охотиться, поймать и заманить его, он идет в лес, где тот обитает, и помещает там девственницу. Тогда он подходит к девственнице, засыпает у нее на коленях и так приходит к своей смерти. Человек немедленно подходит и убивает его во сне или берет живым и делает с ним, что хочет». Молодые леди той весьма неопределенной даты должны были обладать значительно большей смелостью и выдержкой, чем некоторые из их сестер наших дней, которые проявляют признаки истерии, если оказываются в одной комнате с пауком — испытание значительно менее суровое, чем встреча в темных лесных чащах с влюбленным единорогом. Однако нельзя не почувствовать, что жертва неуместного доверия выходит из этой сделки наиболее достойно, и что и мужчина, и дева должны были чувствовать себя тем, что школьники называют «подлецами».

Единорог, живой или мертвый, кажется, удивительным образом ускользал от наблюдений, и ученым людям приходилось извлекать факты из малейших намеков, точно так же, как выдающиеся анатомы и геологи наших дней способны восстановить целое животное по одной или двум разрозненным костям. Процесс, однако, в случае с более ранними людьми, по-видимому, не был очень успешным, и, следовательно, среди авторитетов наблюдается большая путаница, и один из средневековых писателей, чувствуя трудность в получении какого-либо определенного результата из хаоса перед ним, принимает план, которому мы смиренно следуем, просто излагая все так, как оно попадается под руку, и оставляя своим читателям возможность самим разобраться в этом. Он пишет следующее:

«Плиний утверждает, что это свирепое и ужасное существо, Вартоманнус — что ручное животное: те, которых Гарсиаш да Орта описывал около мыса Доброй Надежды, были увидены с головами как у лошадей, те, которых видел Вартоманнус, он описал с головой оленя: Плиний, Элиан, Солин и Паулус Венетус утверждают, что ноги единорога нераздвоенные и как у слона, но те два, которых Вартоманнус видел в Мекке, были, как он описал, с ногами как у козла. Как описывает Элиан, он размером с лошадь, тот, о котором говорит Теве, был не больше телки, но Паулус Венетус утверждает, что они лишь немногим меньше слонов».

Обращаясь к записям выдающегося французского общества, основанного в 1633 году, мы натыкаемся на много странных пунктов. Эти записи озаглавлены «Общее собрание дискуссий виртуозов Франции по вопросам всякого рода философии и других естественных знаний, проведенное в Ассамблее Beaux Esprits в Париже самыми изобретательными людьми этой нации». Их встречи назывались конференциями, и сохранились заметки о двухстах сорока из них. Обсуждаемые темы охватывали очень широкую область, вот лишь некоторые из них: о конце всех вещей, о вечном двигателе, об эхо, о том, как долго человек может обходиться без еды, что предпочтительнее — высокий рост или малый, о магните, о происхождении гор и о том, кто самые счастливые в этом мире — мудрецы или глупцы. Некоторые из этих тем сейчас окончательно решены, в то время как другие остаются такими же открытыми для обсуждения, как и прежде, например, вопросы о том, целесообразно ли женщинам быть образованными и лучше ли хоронить или сжигать тела умерших. В этом огромном накоплении представлений XVII века мы находим, среди прочих пунктов, которые более всего касаются нашей нынешней цели, дискуссии о гениях, о фениксе и об единороге.

В ранние дни подобного учреждения, нашего собственного Королевского общества — органа, который сейчас так солиден и который фокусирует на себе все самые важные научные результаты дня, — обсуждалось много пунктов с полным доверием, которые сейчас преданы забвению: деревья, на которых растут алмазы, реки, несущие драгоценные камни, и семена, упавшие с небес, были среди них; в то время как на другом собрании мы находим герцога Бекингема, преподносящего Обществу кусок рога единорога.

У старых авторов не было очень определенной системы, и хотя автор «Книги 300 животных» может показаться проявившим определенную уместность, обсуждая единорога сразу после льва, это сочетание, вероятно, совершенно случайно, так как описываемые существа следуют друг за другом во всех подобных книгах самым произвольным образом. Следующее животное, к которому мы хотели бы обратиться, — это волк. Он не является абсолютно следующим в серии, но мы, очевидно, не можем иметь дело со всеми тремя сотнями, поэтому мы выбираем здесь и там различные причудливые примеры того, что мы можем позволить себе назвать этой неестественной историей. Нам говорят, что «волк — очень прожорливое существо, и встретиться с ним, когда он голоден, так же опасно, как с любым другим зверем, но когда его желудок полон, он по отношению к людям и зверям так же кроток, как ягненок. Когда он нападает на свинью или козла, или таких мелких зверей, он не убивает их сразу, а ведет их за ухо со всей скоростью, на какую способен, к стае прожорливых волков, которые мгновенно разрывают их на куски». Мы бы подумали, что обратное было бы более вероятным, что волки, у которых ничего не было, со всей скоростью набросились бы на своего более удачливого товарища; но если история старого автора правдива, она открывает прекрасную черту бескорыстия в характере этого оклеветанного коммунарда. Это было старое поверье, фантазия, которую мы находим на страницах Плиния, Феокрита, Вергилия и других, что человек становится немым, если встречает волка и волк видит его первым. Средневековый автор объясняет это следующим образом: «Основанием или случайным первопричиной этого было, вероятно, изумление и внезапная тишина, которые неожиданное появление волков часто наводит на путешественников, не из-за предполагаемого пара или ядовитого испарения, а из-за сильного страха, который естественным образом вызывает онемение и иногда невосстановимое молчание. Так птицы молчат в присутствии ястреба, и Плиний говорит, что собаки немы в тени гиены, но так не могли быть остановлены уста достойных мучеников, которые, будучи подвергнуты не только взорам, но и безжалостным зубам волков, громко выражали свою веру, и их святые возгласы были слышны до самых небес». Скотт ссылается на старое поверье в своем «Квентине Дорварде». В восемнадцатой главе наши читатели найдут следующее: ««Наш юный спутник видел волка», — сказала леди Гамелин, — «и в результате потерял язык»». Тринадцатое животное — «Ромпо», или людоед; он «так называется, потому что питается мертвыми людьми, чтобы добраться до которых, он жадно разрывает землю на их могилах, как будто он знает о ком-то, там спрятанном. Он держится в лесах; его тело длинное и стройное, около трех футов в длину, с длинным хвостом. Негры говорят, что он не набрасывается сразу, как только находит тело, а ходит вокруг него несколько раз, как будто боится схватить его. Его голова и рот как у зайца, уши как у человека, передние лапы как у барсука, а задние как у медведя. У него также есть грива. Это существо разводится в Индии и Африке». О буйволе мы читаем: «Об этом существе сообщают, что когда на него охотятся или пугают, он меняет свой цвет на цвет всего, что видит; так, среди деревьев он зеленый и т. д.». Мантикора — одно из странных воображений наших предков. На иллюстрации в книге (репродукцией которой является наша фигура) у него человеческая голова и лицо, а тело как у льва; густая грива покрывает шею; хвост гораздо длиннее в пропорции, чем у льва, и имеет на конце самую грозную коллекцию шиповидных объектов; в описании они названы жалящими и остроконечными иглами. Он размером с льва. «Его голос подобен маленькой трубе. Он настолько дикий, что поймать его очень трудно, и быстр, как олень. Своим хвостом он ранит охотников, независимо от того, подходят ли они спереди или сзади. Когда индийцы берут детеныша этого зверя, они повреждают его хвост, чтобы предотвратить появление острых игл; тогда его приручают без опасности».

Ламия тоже необычайное существо, и такое, в которое наши не столь далекие предки, по-видимому, твердо верили, ибо, хотя автор говорит, что существует много вымышленных историй относительно него, он продолжает описывать его и дает иллюстрацию. Считается, что это самое быстрое из всех четвероногих существ, так что его добыча редко или никогда не может ускользнуть от него. Говорят, что оно разводится в Ливии и имеет лицо как у красивой женщины, в то время как его голос — шипение змеи. Тело покрыто чешуей. Старый автор говорит нам, что они иногда пожирают своих собственных детенышей, и мы можем справедливо надеяться, что эта их каннибальская склонность является причиной их исчезновения. В более ранние времена люди верили в чудовищного призрака по имени Эмпуса. Он мог принимать различные формы, и считалось, что он питается человеческой плотью. Ламии, которые принимали формы красивых и грациозных женщин с целью обольщения бедного человечества, а затем сосали их кровь, как вампиры, и пожирали их плоть, были одной из форм Эмпусы. Вера в такое существо, по-видимому, была широко распространена; миф о сиренах, например, очень похож по замыслу. В «Жизни в Абиссинии» Мэнсфилда Паркинса мы читаем: «Существует животное, которое я не знаю, к какому классу отнести, так как ни один европеец до сих пор не преуспел в получении его экземпляра. Туземцы полагают, что оно гораздо активнее, мощнее и опаснее льва, и, следовательно, они испытывают к нему величайший возможный ужас. Они смотрят на него скорее как на злого духа в форме животного, чем как на дикого зверя; они утверждают, что его лицо человеческое». Мы узнаем, однако, из остальной части описания, что это существо овладевает своей добычей только силой; человеческое лицо — это еще одна черта ужаса, но оно не служит, как в предыдущем случае, для обольщения человечества и заманивания его своей красотой к своей судьбе.

Олень, как говорят, «большой враг всех видов змей, которых он стремится уничтожить, где бы ни нашел, но он боится почти всех других существ». Многие из этих старых верований просто передавались из поколения в поколение без вопросов, или мнения древних принимались без экспериментов или исследований. Это убеждение в естественной вражде оленя к змее по крайней мере так же старо, как Плиний, и может быть найдено должным образом изложенным в тридцать третьей главе его восьмой книги: «Этот вид оленей сражается со змеями и является их естественным и смертельным врагом; они преследуют их до самых их нор, а затем силой втягивания и вдыхания их ветра своими ноздрями заставляют их выйти, хотят они того или нет. Змея иногда забирается ему на спину и кусает его жестоко, когда олень бросается к какой-нибудь реке или источнику и бросается в воду, чтобы избавиться от своего врага». Это старое поверье сделало оленя фаворитом в средневековые дни преувеличенного символизма, его безжалостная антипатия к змее делала его не без оснований эмблемой христианина, сражающегося до смерти против греха и находящего противоядие от своих ран в источнике живой воды. Также верили, что олени «пересекают моря, плавая стаями и целыми стадами в длинный ряд, каждый кладет свою голову на голову своего товарища, идущего впереди; и они делают это по очереди, так что передний отходит назад к самому последнему по очереди, один за другим». В этом предполагаемом факте искатели символов и скрытого смысла не нашли трудностей в распознавании того утешения и поддержки во всех их испытаниях, которые все добрые люди должны быть всегда готовы оказать своим ближним.

Бивни дикого кабана, как нам говорят, режут как острые ножи, когда животное живо, но теряют свою остроту при его смерти. Говорят, когда это существо загнано, его бивни настолько воспаляются, что они жгут и опаляют шерсть собак. У дикого вола язык такой твердый и шершавый, что он может притянуть человека к себе, «которого лизанием может ранить до смерти». Слон, как нам говорят из того же авторитета, имеет два бивня. «Один из них он всегда держит острым, чтобы мстить за обиды, а другим выкорчевывает деревья и растения для своей пищи. Их они теряют раз в десять лет, которые, выпадая, они очень тщательно закапывают в землю с той целью, чтобы люди не могли их найти». Печень мыши, как верили наши предки, увеличивается и уменьшается с ростом и убыванием луны. «На каждый день возраста луны в их печени происходит увеличение волокон». Это опрометчивое и случайное утверждение было бы явно невозможно ни доказать, ни опровергнуть, хотя можно иметь свое собственное твердое мнение по этому вопросу. Было бы необходимо убить мышь, чтобы сосчитать вышеупомянутые волокна, и, убив ее, завтрашний дополнительный возраст луны не принес бы никаких дополнительных волокон жертве нашей доверчивости. Вскоре мы подходим к потто, существу, которое, вероятно, то же самое, что мы сейчас называем ленивцем. Иллюстрация показывает нам самое безнадежно беспомощное на вид животное, и в описании, которое сопровождает ее, нам говорят, что целого дня мало для того, чтобы он продвинулся на десять шагов вперед. Нам также сообщают, что когда он все-таки залезает на дерево, он не покидает его, пока не съест не только плоды, но и всю листву, когда «он спускается жирным и в хорошем состоянии, но прежде чем он сможет забраться на другое дерево, он теряет все преимущества своего предыдущего хорошего жилья и часто погибает от голода». Рассмотрено восемьдесят семь четвероногих, так что будет легко увидеть, как мало мы почерпнули из богатства информации, которую предоставляет книга.

Книга IV трактата посвящена рассмотрению змей и насекомых. Среди змей и насекомых дракон естественно занимает почетное место. Автор явно имеет свои сомнения и тщательно квалифицирует свое описание свободным использованием формулы уклонения от ответственности «говорят». Он дает три иллюстрации. Одна из них представляет двуногого монстра, хохлатого и крылатого; второй потерял ноги, хотя сохранил хохолок и крылья; в то время как третье существо змеиной природы, не имеет ни крыльев, ни ног, и отличается от форм змей в книге только добавлением своего хохолка. Описание гласит следующее: «Дракон, как описано в многочисленных баснях и историях различных авторов, может быть справедливо поставлен под вопрос, существует ли он на самом деле. Я читал о змеях, разводимых в Аравии, называемых сиренами, которые имеют крылья, будучи очень быстрыми, бегающими и летающими по желанию; и когда они ранят человека, он умирает мгновенно. Они считаются своего рода драконами. Говорят, что существуют различные виды драконов или змей, которые так называются, которые различаются частично по своим странам, частично по своей величине, и частично по различной форме своих внешних частей. Говорят, что они разводятся в Индии и Африке; те, что в Индии, гораздо крупнее, будучи невероятной длины; и из них также говорят, что есть два вида, один из них живет в болотах, которые медленны в ходьбе и без гребней на головах; другие в горах, которые больше и имеют гребни, их спины несколько коричневые, а тела менее чешуйчатые. Некоторые из них желтого огненного цвета, имеющие острые спины как пилы. У них также есть бороды. Когда они поднимают свою чешую, они сияют как серебро. Зрачки их глаз (как говорят) драгоценные камни, и яркие как огонь, в которых, как утверждается, есть великая добродетель против многих болезней. Их вид очень свирепый и ужасный. Некоторые драконы, как говорят, имеют крылья и нет ног; некоторые, опять же, имеют и ноги, и крылья; а другие ни ног, ни крыльев, и отличаются от обычного сорта змей только гребнями, растущими на их головах, и своими бородами. Некоторые утверждают, что дракон черного цвета, несколько зеленый снизу и очень красивый, что у него тройной ряд зубов в каждой челюсти, что у него также есть два подгрудка, растущие под подбородком, которые свисают как борода красного цвета; и тело все покрыто острой чешуей, а на шее густыми волосами, очень похожими на щетину дикого кабана». Из вышеизложенного будет видно, что воображению наших предков была дана свободная игра, было возможно обильное разнообразие форм, величины, цвета и так далее.

Дракон или крылатая змея составляли часть многих вероучений, и убийца драконов был героем бесчисленных легенд. Легенда варьируется в зависимости от климата и страны, и от развития расы, в которой она найдена; и все же пророчества Библии о конечном сокрушении головы змея и окончательной победе над драконом («Тот древний змий, который есть Диавол и сатана» Откр. XX. 2); легенды классических дней, такие как легенда о Персее и Андромеде; еще более старые битвы, записанные на плитах Ниневии и Персеполя; истории, рассказанные испуганным кругам слушателей в тишине восточной ночи, или прослушанные нашими детьми с жадными глазами и восторженным вниманием в домах Англии; масса легенд, которые в средневековые времена сгруппировались вокруг имен верных Божьих; и местные традиции каждой земли, от экватора до полюсов, все останавливаются на вредоносном присутствии какого-то злого принципа и записывают окончательный триумф добра. Под массой постоянно меняющихся басен стоит та же основа, борьба между двумя антагонистическими принципами; и таким образом, по всему широкому миру, в каждую эпоху и в каждом климате, разум человека, возможно, ломаными акцентами и дрожащим языком, записывает с радостью свою борьбу вверх, чувствует потребность в помощи в тяжелом конфликте, регистрирует свою веру в окончательный триумф. Хотя конфликт с драконом встречается во многих литературах, одни и те же инциденты происходят снова и снова, и мы находим почти во всех силу и тонкость монстра, невинность и беспомощность его жертв, внезапность его нападения на них, и полноту его окончательного свержения, убийцы драконов являются победителями над тиранией и злом, над язычеством и каждой формой безбожного зла.

В Египте он был Тифоном, в Греции — Пифоном. В Индии он Калли Нага, тысячеголовый, враг и побежденный Вишну. В англосаксонских хрониках он Лиг-драка, огненный дракон или godes-andsacan, отрицатель Бога — всегда не спящий, ядовито-клыкастый, безжалостный, ужасный враг человека, полный тонкости и полный силы.

С приходом христианства эти древние легенды не были полностью отброшены, но навели на другие подобного характера, и небольшое изменение перенесло на святого или мученика те подвиги и победы, которые ранее приписывались богам и полубогам. Оставалось только новой религии указать на аналогию и включить в себя уроки, которые они преподавали, выигранный конфликт, самоотречение ради блага других.

Заняло бы слишком много места, если бы мы попытались привести многие из этих легенд в деталях. В некоторых случаях они, несомненно, предназначались как описания реального конфликта, силой оружия, с каким-то настоящим монстром; но в других конфликт аллегорический; так, святой Луп, святой Мартин Турский, святой Иларий и святой Донат — все они известные убийцы драконов, хотя конфликт был мифическим, и их претензия на уважение в этом отношении основана на самом деле на их доблестной борьбе либо с язычеством тех, среди кого они трудились, либо с ересью ложных братьев. Популярный святой, тоже, часто получает больше, чем причитается ему от рук своих поклонников, и легенды густо собираются вокруг его имени, и его так называемая биография часто является романтикой и героическим поклонением от начала до конца. Святой Роман в Руане, святой Веран в Арле и святой Виктор Марсельский — все они аккредитованы подвигами убийства драконов; но оставляя их, святого Марциала, святого Марцелла и многих других другим летописцам, мы довольствуемся ссылкой только на двух прославленных святых — первого, потому что она леди, и поэтому может хорошо претендовать на нашу любезность, второго, потому что он наш собственный святой покровитель.

Может быть, не общеизвестно, что сестра Лазаря, святая Марфа нашей легенды, вместе с Марией Магдалиной и двумя спутниками, Максимом и Марцеллом, забрели так далеко от Палестины, как берега Франции. Как далеко еще они могли намереваться идти, история нам не говорит, но несчастный случай, который выбросил их на берега Лангедока, был самым счастливым обстоятельством для людей этого района. Жители того региона некоторое время были мучимы монстром, который питался человеческой плотью и имел самый драконический аппетит, и они сразу же обратились к этим незнакомцам за помощью. Это одно, казалось бы, указывает на крайность, в которой они оказались, иначе они вряд ли обратились бы к четырем потерпевшим кораблекрушение незнакомцам, половина из которых женщины, за помощью в час своей нужды. Святая Марфа, однако, в жалостливом соображении об их печальном положении, сразу согласилась помочь им. Она едва вошла в лес, где обитал монстр, как послышались самые ужасные ревы, от которых все люди сильно дрожали и естественно заключили, что эта безоружная женщина стала жертвой своей дерзости; но этот тревожный рев вскоре прекратился, и вскоре после этого святая Марфа появилась снова, держа в одной руке маленький деревянный крест, а в другой ленту, с которой она вывела своего интересного пленника. Затем она продвинулась в середину города и представила людям дракона, такой же неловкий подарок, как пресловутый белый слон; но они, кажется, поднялись до случая, ибо мы находим впоследствии ежегодный фестиваль, проводимый в честь святой, в то время как добрый король Рене Анжуйский учредил Орден Дракона для более эффективного сохранения памяти об этом событии. Поскольку святая Марфа более особенно записана в «Житиях святых» как святая покровительница хороших домохозяек, ее вполне можно было бы извинить, если бы она отказалась от службы, в самой себе такой опасной и такой далекой от ежедневного круга, тривиальной задачи; но свержение могущественного инструментом таким слабым дает дополнительный смысл истории и оправдывает триумфально силу веры над злом.

«Золотая легенда», написанная Иаковом Ворагинским, архиепископом Генуи, в 1260 году, является тем, что Уортон назвал «неисчерпаемым хранилищем религиозной басни». В течение нескольких веков она считалась имеющей почти священный характер, и ее популярность была так велика, что она прошла через огромное количество изданий на латинском, голландском, немецком и французском языках. Она должна иметь тем больший интерес для нас, тоже, из того факта, что она была одной из самых ранних английских печатных книг, Кэкстон опубликовал первое английское издание в 1493 году. За этим последовали другие издания Уинкином де Уордом в годах 1498, 1512 и 1527. Следующий отчет о нашем святом покровителе взят из этого источника, гораздо менее благоприятная история находится в «Упадке и падении Римской империи» Гиббона[4].

[4] Приложение А. Назад

Однажды окрестности города Силены были заражены огромным драконом, который, делая «пруд, подобный морю», который окаймлял стены, его обычное место жительства, имел обыкновение отравлять несчастных граждан своим зловонным дыханием, и поэтому они давали ему каждый день двух овец на обед, и когда они были израсходованы, они выбирали по жребию мужчину и женщину, ежедневно, которых они выставляли монстру. Наконец, после того как многие из богатых были вынуждены пожертвовать своим потомством, жребий пал на дочь короля, прекрасную девушку, и идола любящего отца, который, в горечи своего горя, умолял своих подданных ради любви богов взять его золото и серебро, и все, что он имел, и пощадить его ребенка; но они ответили, что он сам сделал закон, и что они страдали, подчиняясь ему, и закончили тем, что сказали ему, что если он не подчинится своему собственному мандату, они отрубят ему голову. Этот ответ только увеличил страдание короля; но будучи обеспокоенным отложить, если он не мог предотвратить, смерть своей дочери, он просил, чтобы ей была дана отсрочка в восемь дней; и его люди, тронутые, по-видимому, стонами и слезами печального старика, удовлетворили его просьбу. Когда оговоренное время истекло, они пришли и сказали ему: «Вы видите, как город погибает!» Поэтому монарх велел своему ребенку облачиться в ее богатейшее одеяние и вывел ее к «месту, где был дракон, и оставил ее там».

Случилось так, что святой Георгий, который, как истинный странствующий рыцарь, путешествовал в поисках опасных приключений, прибыл на место недолго после отъезда короля, и был очень удивлен, когда увидел такую прекрасную леди, задерживающуюся там одну и горько плачущую, и подъехав, он спросил причину ее печали. Но она, не желая задерживать его в месте таком опасном, умоляла его оставить ее на произвол судьбы. «Идите своей дорогой, молодой человек», — сказала она, — «чтобы вы не погибли тоже». Но святой Георгий хотел знать правду, поэтому девушка рассказала ему. Тогда сердце рыцаря стало веселым внутри него, и он ответил: «Прекрасная дочь, не сомневайся ни в чем, ибо я помогу тебе во имя Иисуса Христа». Она сказала: «Ради Бога, добрый рыцарь, идите своей дорогой и не оставайтесь со мной, ибо вы не можете избавить меня». Святой Георгий, однако, был другого мнения, и действительно, если бы он решил, после вторых мыслей, сбежать, он не мог бы этого сделать, ибо дракон, чуя человеческую плоть издалека, вышел из озера, пока леди говорила, и теперь бежал к своей жертве. Ни минуты нельзя было терять, поэтому святой Георгий перекрестился, вытащил свой меч и, поместив свое копье в упор, бросился навстречу монстру, который, мало ожидая такого грубого приветствия, принял оружие «в свою грудь» и перекатился в пыль. Тогда сказал победитель спасенной деве: «Возьми свой пояс и обвяжи его вокруг шеи дракона»; и когда леди послушалась своего чемпиона, монстр последовал за ней, как если бы он был «кротким зверем и послушным». И так она повела его в город; и когда люди увидели ее приближение, они бежали в испуге, ожидая погибнуть все; но святой Георгий закричал: «Не сомневайтесь ни в чем, верьте в Бога Иисуса Христа, согласитесь креститься, и я убью дракона перед вашими глазами». Граждане немедленно согласились, поэтому святой атаковал монстра, и сбил его голову, и приказал, чтобы он был брошен в зеленые поля, и они взяли четыре телеги с волами и вытащили его из города. Тогда пятнадцать тысяч человек были крещены (не считая женщин и детей), и король воздвиг церковь и посвятил ее Богоматери и святому Георгию, в которой течет «фонтан живой воды, который исцеляет больных людей, которые пьют из него». После этого принц предложил чемпиону несметные богатства, но он отказался от них всех, и предписав королю заботиться о церкви, чтить священников и жалеть бедных, он поцеловал его и ушел.

Спустя некоторое время после этого чудесного события император Диоклетиан начал столь жестокие гонения на христиан, что «двадцать две тысячи человек приняли мученическую смерть в течение одного месяца», а многие другие отреклись от Бога и приносили жертвы идолам. Услышав об этом, Святой Георгий сложил оружие, распродал свое имущество, принял облик «христианина» и, отправившись в самую гущу «язычников», стал обличать их богов, называя их демонами. «Мой Бог, — воскликнул он, — сотворил небо и землю, Он один есть истинный Бог». Тогда они сказали ему: «Как ты смеешь поносить наших божеств? Кто ты такой? Каково твое имя?» — «Меня зовут Георгий; я дворянин и рыцарь из Каппадокии, и я оставил всё, чтобы служить моему Господу», — ответил Святой. Видя, что перед ним не простой человек, правитель той области попытался склонить его на свою сторону ласковыми словами, но, обнаружив непреклонность рыцаря, приказал подвесить его на виселице и жестоко избить; а затем, натерев солью его раны, сковал его тяжелыми цепями и бросил в темный застенок. Но в ту же ночь наш Господь явился ему и утешил его, «весьма нежно», так что воин исполнился мужества и не устрашился никаких мук, которые ему предстояло претерпеть. Главный магистрат по имени Дациан, видя, что не может сломить веру своего узника пытками, посоветовался с чародеем, который согласился лишиться головы, если его «мастерство» окажется бессильным; взяв сильный яд, колдун смешал его с вином, призвал своих богов и дал его Святому, который, осенив себя крестным знамением, любезно поблагодарил его и выпил без всякого вреда для себя. Пораженный неудачей своего плана, маг приготовил еще более ядовитое зелье, и, обнаружив, что и оно не возымело дурного действия на заколдованного воина, он сам признал могущество Христа, пал к ногам Святого Георгия и умолил сделать его христианином — и его просьба была немедленно исполнена.

Ярость проконсула не знала границ, когда он стал свидетелем этих чудес. Он растянул героя на дыбе, но орудие пытки разлетелось на куски; он бросил его в кипящий свинец, и о чудо! — Святой вышел из него «обновленным и окрепшим». Увидев это, Дациан начал умерять свой гнев и снова прибег к лести, умоляя Святого отречься от своей веры и принести жертву идолам, и, к его великому удивлению, рыцарь с улыбкой на устах спросил его, почему он не попросил об этом раньше, и пообещал исполнить его волю. Тогда проконсул весьма обрадовался и собрал весь народ, чтобы посмотреть, как герой принесет жертву. Они заполнили храм, где Святой преклонил колени перед алтарем Юпитера, но он усердно молился некоторое время истинному Богу, умоляя Его сокрушить эти проклятые изваяния и обратить заблудших римлян — «и тотчас огонь сошел с небес и сжег храм, и идолов, и их жрецов»; и сразу после этого земля разверзлась и поглотила весь пепел. Это последнее чудо лишь ожесточило сердце правителя и укрепило его в нечестии; он приказал привести воина к себе и сурово упрекнул его в двуличии. «Тогда сказал ему Святой Георгий: “Сир, не верь этому, но пойди со мной и посмотри, как я буду приносить жертву”. Тогда сказал ему Дациан: “Я вижу твой обман и твое вероломство; ты хочешь, чтобы земля поглотила меня, как ты сделал это с храмом и моими богами”».

Тогда Святой Георгий сказал: «О нечестивец, скажи мне, как твои боги помогут тебе, если они не могут помочь даже самим себе?» Тогда проконсул пришел в такую ярость, что побежал к своей жене и, сказав ей, что умрет от гнева, если не сможет одолеть своего пленника, попросил у нее совета. «Жестокий тиран, — ответила его любящая супруга, — вместо того чтобы строить козни против этого защищенного небесами рыцаря, я тоже решила стать христианкой!» — «Ты?!» — в ярости воскликнул ее муж и, схватив ее за длинные волосы, ударил о мостовую, и, чувствуя, что умирает в муках, она попросила Святого Георгия открыть ей ее участь, поскольку она не была крещена. Тогда ответил блаженный Святой: «Не сомневайся ни в чем, прекрасная дочь, ибо ты будешь крещена в собственной крови». Тогда она начала поклоняться нашему Господу Иисусу Христу, и так скончалась и отошла на небо. Вскоре за ней последовал и мученик, ибо Дациан приказал обезглавить Святого Георгия, и «так он погиб». Но жестокий гонитель недолго пережил свою жертву, ибо, как гласит легенда, когда он возвращался во дворец с места казни, «огонь сошел с небес и уничтожил его и всех его последователей».

[5] Приложение B. Назад

В Средние века дракон дал название рыцарскому ордену в Венгрии — ордену «поверженного дракона». Он был основан в 1418 году, чтобы увековечить память об осуждении Яна Гуса и Иеронима Пражского Констанцским собором за ересь и ознаменовать подавление учений, которые эти люди распространяли в Венгрии, Богемии и других частях Германии и за которые они в конечном итоге были сожжены на костре. Эмблемой ордена был поверженный дракон. В Китае дракон является символом императорской власти, и все наши читатели, знакомые с видом китайской керамики, бронзы и тому подобного, легко вспомнят, как часто встречается этот образ. Некоторое время назад китайское правительство разрешило открыть угольные шахты в Кайпине, но они были быстро закрыты, так как предполагалось, что их дальнейшая эксплуатация освободит земного дракона, потревожит тени императрицы и в целом принесет беды императорскому дому и нации. Однако нашлись недоброжелатели, которые заявили, что страх перед земным драконом — лишь предлог, и что, поскольку правительство выступало против строительства железных дорог, оно было столь же готово, в своем косном консерватизме и ненависти к новшествам, отказаться от горнодобывающих работ. Дракон в представлении китайских мастеров имеет самые причудливые формы и задуман с такой свободой и дикостью фантазии, которая посрамляет наши западные попытки, какими бы мощными они зачастую ни были.

Как символ и атрибут дракон постоянно появляется в средневековых произведениях: в резьбе, книжных миниатюрах и тому подобном. Мы можем напомнить нашим читателям, что в термине «горгулья», используемом при описании странных и чудовищных фигур, часто встречающихся на наших старых соборах и аббатствах в качестве водостоков, мы снова сталкиваемся с идеей дракона, поскольку это слово происходит от старофранцузского слова, обозначающего некое подобное драконье чудовище. Однако, хотя мы и классифицируем дракона среди мифических и произвольных форм в камнерезном искусстве или геральдике, мы должны помнить, что в прежние времена его ужас не утратил своей остроты, ибо мастер, который высекал его на капители или помещал его отвратительную фигуру в любое другое заметное место, не только рассматривал его как символ, но и вполне искренне и по-настоящему верил в его реальное существование. Альберт Великий дает пространное описание этого существа, описание слишком подробное, чтобы мы могли привести его здесь; но его поимка, по его словам, дело довольно простое, если только взяться за него правильно. К счастью, было установлено, что драконы «сильно боятся грома, и маги, которым нужны драконы для их заклинаний, берут барабаны, в которые сильно бьют, так что драконы принимают этот шум за гром и побеждаются». Все это до крайности просто и несколько умаляет ореол героизма, который до сих пор окружал победителей драконов. Человек вряд ли имеет право трубить в свою честь, когда он предварительно так запугал своего противника, барабаня в бубен и обманывая его тупой мозг вымышленным громом. Плиний говорит, что глаза дракона, высушенные, растертые в порошок и смешанные с медом, позволяют тем, кто ими умастится, спать спокойно, не боясь духов тьмы. В одном средневековом труде говорится, что «позвонок из хребта дракона сулит легкий и благоприятный доступ в присутствие великих лордов». Можно только удивляться, почему это так, ведь всякая нить связи между этими двумя вещами ныне безнадежно утеряна. Мы не должны, однако, забывать, что, как бы мы теперь ни улыбались этому, было время, когда наши предки принимали это утверждение с полным доверием, и многие, кто хотел бы изложить свое дело перед королем или вельможей, сердечно сокрушались об отсутствии у них драконьего хребта — «поворотного момента» в судьбе дракона и их собственной. Еще один ценный рецепт: «Возьми хвост и голову дракона, волос, растущий на лбу льва, с небольшим количеством его мозга, пену, которую лошадь пускает изо рта, победившая в скачках, и когти собачьей лапы: свяжи все это вместе куском кожи, сделанной из шкуры красного оленя, с жилами отчасти оленя, отчасти лани, одну с другой: носи это при себе, и это будет творить чудеса». Кажется почти жаль, что реальные выгоды, которые можно извлечь из обладания этим составом, не определены более четко, так как нет сомнений, что сбор различных материалов потребовал бы немалых усилий, а рвение и пыл искателя этого чудодейственного состава были бы несколько охлаждены досадным и повторяющимся вопросом: «Зачем?». Средневековые врачеватели, несомненно, должны были с осторожностью использовать ныне привычную надпись «Рецепты готовятся точно», если на них можно было возложить обязанность по приготовлению такой смеси. Джованни Лео в своей «Истории Африки» говорит, что дракон — это порождение орла и волка. Описав его внешний вид, он говорит: «Хотя я сам не видел этого чудовища, общая молва всей Африки утверждает, что такое существует». Другие писатели утверждают, что дракон порождается сильным жаром Индии или рождается из вулканов Эфиопии; и возникает искушение принять прозаическую точку зрения, что это разведение и убийство драконов — лишь более поэтичный способ описания неких миазматических испарений, сведенных на нет разумным дренированием; что чудовище, погубившее тысячи, было в конце концов побеждено не сверкающим копьем, сжимаемым рыцарской или святой рукой, а лопатой землекопа и дренажными трубами инженера-санитара. Отец Пигафетта в своей книге заявляет, что «на горе Атлас много драконов, грузных телом, медлительных в движении и неизлечимо ядовитых при укусе или прикосновении. В Конго есть вид драконов, размером с барана, с крыльями, длинными хвостами и множеством челюстей с зубами, синих и зеленых, раскрашенных под чешую, с двумя ногами, и питаются они сырым мясом». Мы сами не можем отделаться от чувства, что если бы мы увидели дракона размером с барана, мы были бы разочарованы. После того как наше воображение было наполнено легендой за легендой, мы ожидали бы чего-то гораздо более внушительного и почувствовали бы, что он действительно не оправдывает своей репутации. Обильные иллюстрации самой неестественной истории можно найти в трудах Улиссе Альдрованди: его объемные работы о животных весьма любопытны и интересны, и богато иллюстрированы гравюрами, по крайней мере, столь же причудливыми по характеру, как и текст. Его «Monstrorum Historia», опубликованная в формате фолио в Болонье в 1642 году, — это настоящая сокровищница; различные тома датируются периодом с 1602 по 1668 год и, за одним исключением (Венеция), были опубликованы либо в Болонье, либо во Франкфурте. Если кому-то из наших читателей представится возможность просмотреть их, они будут вознаграждены.

Среди рукописей Лэнсдауна в Британском музее можно найти труд Обри «Язычество и иудаизм». Его замечания о Святом Георгии и драконе достаточно причудливы и интересны, чтобы оправдать их включение здесь. «Доктор Питер Хейлин, — пишет он, — написал “Историю Святого Георгия Каппадокийского”, что является весьма темным делом. Когда я был в Тринити-колледже, была распродажа книг поэта Уильяма Картрайта, многие из которых я приобрел: среди прочих (не знаю как) оказалась книга доктора Дэниела Фитли “Служанка религии”, которая была напечатана вскоре после вышеупомянутой “Истории” доктора Хейлина. В своих “Праздничных молитвах” он говорит о Святом Георгии и утверждает, что эта история баснословна и что такого человека никогда не существовало. Уильям Картрайт пишет на полях: “За это утверждение доктор Фитли был поставлен на колени перед Уильямом Лодом, архиепископом Кентерберийским”. См. “Ошибки вульгарного мышления” сэра Томаса Брауна касательно Святого Георгия, где есть хорошие замечания. Он придерживается мнения, что изображение Святого Георгия было лишь эмблематическим. Мне кажется, что изображение Святого Георгия, сражающегося с драконом, имеет некоторое сходство со Святым Михаилом, сражающимся с дьяволом, который изображается в виде дракона. Нед Бэгшоу из Крайст-Черч в 1652 году показал мне где-то у Никифора Григоры, что изображение коня Святого Георгия на стене заржало по какому-то случаю».

Огромное количество сведений по вопросу о нашем святом покровителе можно найти в «Титулах чести» Селдена, в которых он рассматривает «главнейшие свидетельства о Святом Георгии в Западной церкви и размышляет о том, как он стал почитаться святым покровителем английской нации». Селден изначально склонялся к мысли, что святой впервые занял это высокое положение в правление Эдуарда III, но в «древнейшем мартирологе», который ему позже попался — саксонской рукописи в библиотеке одного из Кембриджских колледжей, — он нашел достаточное свидетельство того, что положение святого как покровителя Британии датируется гораздо более ранним временем.

Петер Зухенвирт, немецкий поэт XIV века, приводит в одном из своих стихотворений очень любопытную и яркую иллюстрацию того, в каком почете у английских солдат был их святой покровитель во время битвы при Пуатье:—

“Di Frantzois schrienn ‘Nater Dam!’

Das spricht Unser Fraw mit nam;

Der chrey erhal;

‘Sand Jors! Sand Jors!’”

“The French shout forth ‘Notre Dame,’

Thus calling on our Lady’s name;

To which the English host reply,

‘St. George! St. George!’ their battle cry.”

Кельтское использование слова «дракон» для обозначения вождя любопытно: во время опасности назначался своего рода диктатор под титулом пендрагон. Отсюда любой из английских рыцарей, убивший вождя в битве, становился победителем драконов, и было высказано предположение, что военный титул иногда путали с титулом сказочного чудовища, и что человек таким образом получал дополнительную славу, которая ему не принадлежала. Эта теория, однако, не выдерживает критики, поскольку все подлинные победители драконов имели большое преимущество — они жили очень давно, и никакой подобный ореол романтики вряд ли мог привязаться к людям сравнительно недавнего времени. В любом случае, использование кельтского слова очень локально и не объясняет и десятой доли историй о таких подвигах доблести. Красный дракон был знаменем Кадваладра, последнего из британских королей. Тюдоры претендовали на происхождение от этого древнего монарха, и Генрих VII принял это устройство для своего штандарта в битве при Босворте. В Беркшире есть место под названием Драконий холм, недалеко от Аффингтона, и более знаменитый холм Белой Лошади, который в местной легенде является местом встречи Святого Георгия и дракона; и для полного подтверждения показывают голое место на склоне холма, где ничего не растет, потому что там была пролита ядовитая кровь существа. Мы узнаем, однако, из саксонских анналов, что Седрик, западносаксонский монарх, разбил и убил здесь пендрагона Науда с пятью тысячами его людей. Название холма, таким образом, увековечивает эту древнюю победу; но простой народ в округе, который ничего не знает о пендрагонах, ошибочно приписывает выигранную там битву более знакомому Святому Георгию.

Дракон из Уонтли заслуживает упоминания, поскольку он дает хорошую иллюстрацию того, как мифическое и материальное часто смешиваются. Уонтли — это просто искаженное Уорнклифф, восхитительное место [6] недалеко от Шеффилда, и здесь, из всех мест на свете, этот весьма неприятный дракон обосновался. Обычно ожидаешь услышать, что такие существа разворачивают свои чудовищные формы в какой-нибудь густой топи или скрываются в темных закоулках обширного и мрачного леса; возможно, выбор такой привлекательной местности помог ему заполучить случайного туриста. На противоположной стороне реки Дон от скалы, где находилась пещера дракона, стояла желанная резиденция Мор-Холл; и ее владелец, несомненно чувствуя, что присутствие такого неприятного соседа сильно обесценивает его собственность, решил однажды довести дело до конца; поэтому он подошел к устью пещеры, облаченный в доспехи, густо покрытые шипами, и нанес такой мощный удар ногой в пасть дракона, единственное место, где он был уязвим, что вся сделка была завершена почти сразу, и он вернулся как раз к обеду. Доктор Перси, редактор «Реликвий древней английской поэзии», считает, что мы не должны воспринимать эту историю слишком серьезно; что, по сути, старая баллада, в которой она изложена, является бурлеском, и что реальные факты таковы: дракон был властным и негодным адвокатом, который долгое время пользовался своим положением и влиянием, чтобы притеснять своих более бедных соседей, но он увенчал длинную серию нечестных и постыдных действий, лишив трех детей-сирот наследства, на которое они имели право. Некий мистер Мор великодушно взялся за их дело, обрушил всю мощь закона на грабителя, полностью победил его, и вороватый адвокат вскоре после этого умер от огорчения и досады.

[6] Леди Мэри Уортли Монтегю жила здесь некоторое время. Позже, написав из Авиньона и размышляя о восхитительном пейзаже, открывшемся перед ней, когда она стояла на высоте замка, она восклицает, что «это самый красивый земной вид, который я когда-либо видела, за исключением Уорнклиффа». Назад

“Old stories tell how Hercules

A dragon slew at Lerna,

With seven heads and fourteen eyes,

To see and well discern-a;

But he had a club this dragon to drub,

Or he had ne’er done it, I warrant ye;

But More of More Hall, with nothing at all,

He slew the dragon of Wantley.

This dragon had two furious wings,

Each one upon each shoulder;

With a sting in his tayl, as long as a flayl,

Which made him bolder and bolder.

He had long claws, and in his jaws

Four-and-forty teeth of iron;

With a hide as tough as any buff,

Which did him round environ.

Have you not heard how the Trojan horse

Held seventy men in his belly?

This dragon was not quite as big,

But very near, I tell ye.

Devouréd he poor children three,

That could not with him grapple;

And at one sup, he eat them up,

As one would eat an apple.

All sorts of cattle this dragon did eat,

Some say he did eat up trees,

And that the forests sure he could

Devour up by degrees:

For houses and churches were to him geese and turkeys:

He eat all, and left none behind,

But some stones, dear Jack, that he could not crack,

Which on the hills you will find.

In Yorkshire, near fair Rotherham,

The place I know it well;

Some two or three miles, or thereabouts,

I vow I cannot tell;

But there is a hedge, just on the hill edge,

And Matthew’s house hard by it;

O there and then was this dragon’s den,

You could not chuse but spy it.

Hard by a furious knight there dwelt,

Of whom all towns did ring;

For he could wrestle, play quarterstaff, kick and cuff,

And any such kind of a thing;

By the tail and the main with his hands twain

He swung a horse till he was dead,

And that which is stranger, he in his anger

Eat him all up but his head.

These children, as I told, being eat;

Men, women, girls and boys,

Sighing and sobbing, came to his lodging,

And made a hideous noise:

‘O save us all, More of More Hall,

Thou peerless knight of these woods;

Do but slay this dragon, who won’t leave us a rag on,

We’ll give thee all our goods.’

‘Tut, tut,’ quoth he, ‘no goods I want;

But I want, I want, in sooth,

A fair maid of sixteen that’s brisk and keen,

And smiles about the mouth:

Hair black as sloe, skin white as snow,

With blushes her cheeks adorning;

To anoynt me o’er night, ere I go out to fight,

And to gird me in the morning.’

This being done, he did engage

To hew the dragon down;

But first he went, new armour to

Bespeak at Sheffield town;

With spikes all about, not within but without,

Of steel so sharp and strong;

Both behind and before, arms, legs, and all o’er,

Some five or six inches long.

Had you but seen him in this dress,

How fierce he looked and how big,

You would have thought him for to be

Some Egyptian porcupig:

He frighted all, cats, dogs, and all,

Each cow, each horse, and each hog;

For fear they did flee, for they took him to be

Some strange outlandish hedge-hog.

It is not strength that always wins,

For wit doth strength excell;

Which made our cunning champion

Creep down into a well,

Where he did think this dragon would drink,

And so he did in truth;

And as he stooped low he rose up and cried ‘boh!’

And hit him in the mouth.

Our politick knight, on the other side

Crept out upon the brink,

And gave the dragon such a crack,

He knew not what to think.

‘Aha,’ quoth he, ‘say you so, do you see?’

And then at him he let fly

With hand and with foot, and so they both went to’t,

And the word it was, hey, boys, hey!

‘Oh,’ quoth the dragon with a deep sigh,

And turned six times together,

Sobbing and tearing, cursing and swearing,

Out of his throat of leather;

‘More of More Hall! O thou rascàl!

Would I had seen thee never;

With that thing at thy foot thou hast pricked me sore,

And I’m quite undone for ever.’

‘Murder, murder,’ the dragon cried,

‘Alack, alack, for grief;

Had you but missed that place, you could

Have done me no mischief.’

Then his head he shaked, he trembled and quaked,

And down he laid and cried;

First on one knee, then on back tumbled he,

And groaned, and kicked, and died.”

Мы иногда встречаем в поэзии и прессе намеки на посев зубов дракона. Ссылка всегда идет на какой-то предмет гражданских распрей, на какой-то жгучий вопрос, который побуждает народ государства взяться за оружие друг против друга.

Этот инцидент взят из старой классической легенды об основании Фив Кадмом. Прибыв на место будущего города, он предложил принести жертву покровительнице-богине Афине, но когда он послал своих людей к недалеко расположенному источнику за водой, они были атакованы и убиты ужасным драконом. Кадм после этого пошел сам и убил чудовище, и по приказу Афины посеял его зубы в землю, откуда немедленно выскочило войско вооруженных гигантов. Они в тот же миг обратили свое оружие друг против друга, да еще с такой яростью, что все были вскоре перебиты, кроме пятерых. Кадм призвал на помощь этих гигантов в строительстве нового города, и от этих пятерых благороднейшие семьи Фив впоследствии вели свою родословную. Миф был причиной большого недоумения у ученых и антикваров, но было довольно общепринято, что убийство дракона после того, как он уничтожил многих последователей Кадма, указывает на окончательное устранение какого-то великого природного препятствия, после того как некоторые или многие были сначала побеждены им. Мы можем представить такое препятствие для колонизации, как реку, внезапно поднимающуюся и сметающую все на своем пути в своем стремительном потоке, или лихорадочную и болезнетворную топь. Появление вооруженных людей из почвы было истолковано как означающее, что фиванцы в более поздние времена считали себя коренными жителями страны — не просто пришельцами, а сынами земли с незапамятных времен; в то время как их конфликты между собой, по мере того как их город поднимался к славе, слишком часто отражались раз за разом в других местах, чтобы нуждаться в каком-то особом разъяснении.

Другой литературный намек, в котором дракон играет свою роль, виден в драгонадах — тех религиозных преследованиях, которые изгнали так много тысяч протестантов из Франции в Средние века. Их целью было искоренение ереси из страны. Те, кто был готов отречься, оставались в мирном владении своим имуществом, в то время как другие были отданы на милость солдат, спущенных на них. Это были в основном драгуны; отсюда происхождение термина «драгонада»; и этих драгун называли так потому, что они были вооружены коротким мушкетом или карабином, называемым «дракон», а ружье, в свою очередь, называлось так потому, что оно извергало огонь, как, считалось, делали ужасные чудовища из легенд. На многих ранних мушкетах эта идея подчеркивалась тем, что на дуле была выкована голова дракона, причем само пламя выстрела при разряде исходило из его пасти.

Естественно обратиться к Шекспиру за подходящей иллюстрацией любого мыслимого вопроса, который может возникнуть. Влюбленный находит у него свои нежные сонеты, юрист — свои крючкотворства закона, солдат — прославление оружия, а философ — богатые копи мудрости. Антикварий находит у него не меньшее золотое богатство намеков на все обычаи и верования своего времени. В «Сне в летнюю ночь» мы находим строки:—

“Night’s swift dragons cut the clouds full fast,

And yonder comes Aurora’s harbinger.”

Мы получаем почти ту же идею снова в строке в «Цимбелине» — «Быстрее, быстрее, вы, драконы ночи», и в «Троиле и Крессиде» — «Драконье крыло ночи распростирается над землей». «Чешуя дракона, зуб волка» и многие другие ужасные ингредиенты находятся в котле ведьм в «Макбете», в то время как в «Короле Лире» нам советуют не вставать «между драконом и его гневом». Король Ричард III бросается навстречу своей судьбе со словами: «Наш древний клич мужества, прекрасный Святой Георгий, вдохни в нас ярость огненных драконов». В «Кориолане» мы находим еще один замечательный намек:—

“Though I go alone, like to a lonely dragon that his fen

Makes feared and talked of more than seen.”

В пьесе «Перикл» у нас есть строки:—

“Golden fruit, but dangerous to be touched,

For death-like dragons here affright thee hard.”

И есть другие ссылки в «Ромео и Джульетте» и других пьесах — ссылки, которые нет необходимости приводить здесь, так как было процитировано достаточно, чтобы показать осознание нашим великим поэтом этого чешуйчатого чудовища болот и лесов. В последнем отрывке, который мы привели, из «Перикла», золотые плоды — это яблоки Гесперид, охраняемые драконом Ладоном, гнусным порождением Тифона и Ехидны. Намеки на этот золотой плод очень распространены среди поэтов, поэтому мы ограничиваемся цитированием в качестве иллюстрации того, который менее известен, чем многие, из стихотворения Роберта Грина в 1598 году:—

“Shew thee the tree, leafed with refinèd gold,

Whereon the fearful dragon held his seat,

That watched the garden called Hesperides.”

Дракон, подобно грифону, зачастую является сказочным стражем сокровищ: мы видим это не только в классической истории о саде Гесперид, но особенно в сказках восточного происхождения. Любой из наших читателей, кто должным образом прошел через многое из «Тысячи и одной ночи», вряд ли не заметил использование дракона как защитника золота и других накопленных богатств. Гвиллим в своей причудливой книге по геральдике говорит, что эти сокровища вверены их попечению «из-за их удивительной остроты зрения и потому, что они считаются самыми доблестными из всех живых существ». Он продолжает добавлять, что «они от природы настолько горячи, что не могут охладиться, выпив воды, но постоянно разевают пасть, чтобы освежиться воздухом, как видно из Иеремии xiv. 6, где сказано, что “дикие ослы стояли на высотах, они вдыхали ветер, как драконы”». Любой, кто был в какой-либо горной местности в жаркую погоду, несомненно, замечал скот, окаймляющий хребты холмов, как ряд часовых. Когда мы впервые наблюдали это и удивлялись этому в Северном Уэльсе, нам сразу сказали, что это обычная привычка существ, что они делают это отчасти, чтобы избежать нашествия мух, которые преследовали низменности и лесистые местности, но особенно чтобы получить пользу от любого ветерка, который мог бы дуть. Хотя Гвиллим готов признать, что даже дракон может оказать ценную услугу тем, кому посчастливилось иметь возможность воспользоваться его любезными услугами и побудить его играть роль сторожевого пса, он очень справедливо рассматривает его и подобных монстров как нечто решительно сверхъестественное. «Есть другой сорт, — говорит он, — непомерных животных, гораздо более чудовищных, чем все предыдущие. Таковы те существа, сформированные, или, скорее, деформированные, смешанными формами существ разных видов и качеств. Эти монстры (говорит Святой Августин) не могут быть причислены к тем добрым существам, которых Бог создал до грехопадения Адама, ибо их Бог, когда Он осматривал их, провозгласил valde bona, ибо в них не было ни излишества, ни недостатка, но они были совершенным творением Божьего созидания. Если бы человек не преступил закон своего Создателя, эта ужасная деформация (по всей вероятности) не случилась бы при создании животных, которых некоторые философы называют Peccata Naturæ».

Дракон, хотя, как мы видели, иногда его склоняют к тому, чтобы нести стражу над чужой собственностью, обычно является настоящим измаильтянином; его рука против всех, и рука всех против него; однако он, если верить Плинию, проявляет избыток и максимум недоброжелательности к слону. Слон всегда производит впечатление такого большого добродушного зверя, который мог бы причинить столько вреда, если бы захотел, но вместо этого тратит свою силу на благо других, что трудно понять, как он мог в такой превосходной степени заслужить недоброжелательность столь могущественного врага. Дракон, по-видимому, всегда является агрессором, и слон должен защищаться, как может, от неспровоцированной атаки: приятно в этом случае знать, что чешуйчатый нападающий иногда полностью встречает достойного противника. В VIII книге истории Плиния мы читаем, что «Индия порождает самых больших слонов, а также драконов, которые постоянно враждуют с ними и вечно сражаются, и тех, что настолько велики, что могут легко обхватить и обвить их вокруг слонов, и притом связать их крепко узлом. В этом конфликте они умирают, и тот, и другой; слон падает замертво как побежденный, и своим большим и тяжелым весом давит и сжимает дракона, который обвит и скручен вокруг него. Также дракон нападает на него с высокого дерева и бросается на него, но слон, зная хорошо, что не в силах противостоять его обвиваниям и узлам вокруг него, стремится подойти близко к каким-нибудь деревьям или твердым скалам, и так раздавить и сжать дракона между собой и ими. Драконы, остерегаясь этого, запутывают и ловят его ноги и лапы сначала своим хвостом; слоны с другой стороны развязывают эти узлы своим хоботом, как рукой, но чтобы предотвратить это снова, драконы вставляют свои головы в их рыло, и так останавливают их дыхание, и притом раздражают и грызут самые нежные части, которые они находят там». Не совсем понятно, как осуществляется этот последний контрплан дракона, но это явно следует понимать как эквивалент «мата».

В «Bestiare Divin» Гийома этот антагонизм слона и дракона снова упоминается, и, действительно, мы находим его общепринятым убеждением на протяжении всего Средневековья. Труд Плиния пользовался веками величайшим восхищением, и добавить «как говорит Плиний» к любому утверждению, как бы дико оно ни было, считалось вполне достаточным. Описание дракона у Гийома следующее: «C’est le plus grand des animaux rampants. Il nait en Éthiopie: il a la gueule petit, le corps long et reluisant comme or fin. C’est l’ennemie de l’éléphant; c’est avec sa queue qu’il triomphe de lui: là est, en effet, le principe de sa force; sa gueule ne porte point venin de mort». Книга Гийома — хороший тип нескольких книг такого рода, написанных церковниками в Средние века. Такие книги были попыткой показать, что все дела природы были символами и учителями великих библейских истин; поэтому, хотя многое из того, что они дают, интересно, их утверждения всегда требуют принятия с большой осторожностью. Если факты дела хоть как-то мешали хорошей морали, тем хуже для фактов; и если небольшая или большая модификация истинного положения дела могла превратить хорошую мораль в гораздо лучшую, доброта намерения считалась вполне оправдывающей отход от стесняющего влияния реальных фактов. Рукопись Гийома датируется XIII веком и в настоящее время хранится в Национальной библиотеке в Париже. Писатель был нормандским священником. Работа была очень хорошо воспроизведена во французском облачении Иппо, соотечественником писателя. [7] Поскольку мы просто хотим в нашем отрывке выявить веру в антагонизм между слоном и драконом, мы воздерживаемся от добавления каких-либо моральных учений, которые более или менее болезненный символизм был способен вывести из предполагаемого факта; но у нас будет повод процитировать еще не раз из «Бестиария», и, несомненно, особая связь между научной ошибкой и религиозной истиной будет иметь возможность проявить себя в одном или нескольких из этих отрывков.

[7] Приложение C. Назад

Возвращаясь к «300 животным», естественной истории, которая считалась достаточно хорошей для людей, живущих в год благодати 1786, мы находим, после описания Дротика, «названного так из-за его полета, подобного стреле, с вершин деревьев и живых изгородей на людей, посредством чего он жалит и ранит их до смерти», следующее описание: «Василиск называется королем змей, не из-за своей величины — ибо он значительно уступает в этом отношении многим змеям — но из-за своей величественной походки, ибо он не ползает по земле, как другие змеи, а ходит полувертикально, по какой причине все другие змеи избегают его; и кажется, природа предназначила ему это превосходство короной или венцом на его голове. Писатели расходятся во мнениях относительно происхождения этого животного. Некоторые придерживаются мнения, что оно рождается из петушиного яйца, на котором сидит змея или жаба, и так становится василиском. Говорят, что он полфута в длину, задняя часть как у змеи, передняя часть как у петуха. Другие придерживаются мнения, что петух, который несет яйцо, сам сидит на нем и высиживает его. Эти монстры разводятся в Африке и некоторых частях мира». В Англии, по-видимому, насколько мы наблюдали этот вопрос, куры полностью узурпировали отдел откладывания яиц, и мы поэтому избавлены от унижения обнаружить, что наш ожидаемый цыпленок принял менее желанную форму василиска, ибо мы увидим, что появление василиска — это не шуточное дело. Книга продолжает рассказывать нам, что авторы расходятся во мнениях о величине его, ибо одни говорят, что он пядь в обхвате и полфута длиной, в то время как другие, с более верным чувством чудесного, осознают более полно, что объем является мощным элементом во всех таких делах, и сразу делают его четыре фута длиной. Его яд настолько силен, что нет лекарства от него, и воздух в такой степени поражен его присутствием, что ни одно существо не может жить рядом с ним. Он убивает, мы уверены, не только своим прикосновением, но даже взгляд василиска, подобно взгляду василиска, есть смерть. Мы читаем, например, в «Ромео и Джульетте» о «смертоносном взгляде василиска»; и снова в «Короле Ричарде III» — «Василиска ты вывел в мир, чей неизбежный взгляд убийственен»; в то время как в «Двенадцатой ночи» мы находим отрывок: «Это так напугает их обоих, что они убьют друг друга взглядом, как василиски». После этого мы едва ли можем удивляться некоторой расплывчатости описания, так как те, кто никогда не видел животное, имеют полную лицензию описания, в то время как те, менее удачливые, кто имел возможность изучать с натуры, поплатились своей собственной при этом. Единственная надежда получить представление о нем была бы обнаружение мертвого экземпляра, ибо мы читаем, что «как все другие змеи боятся вида и шипения василиска, так и сам василиск очень боится ласки, которая после того, как съест руту, нападет и уничтожит василиска. Кроме этого маленького существа, говорят, нет другого животного в мире, способного соперничать с ним». Мы можем хорошо представить возмущенное удивление василиска, после того как он был годами монархом всего, что обозревал, когда галантная маленькая ласка, сильная в тройной броне, которая делает ссору справедливой, и должным образом укрепленная внутренним применением руты, бросается смело в атаку и берет его, monstrorum rex, за горло. В то время, когда была сделана наша авторизованная версия Ветхого Завета, существовала достаточная вера в существо, чтобы сделать перевод некоторого еврейского слова кажущимся правильно переданным словом «василиск», ибо мы читаем в книге Исаии, что одним признаком тысячелетнего мира будет то, что ребенок положит свою руку, невредимый, на логово василиска; и немного дальше мы находим отрывок: «Ибо из корня змеи выйдет василиск, и плодом его будет огненная летучая змея». В пятьдесят девятой главе делатели беззакония описаны как высиживающие яйцо василиска, и среди судов, произнесенных над нераскаявшимися евреями пророком Иеремией, мы находим стих: «Вот, Я пошлю на вас змей, василисков, которые не будут заклинаемы, и они будут кусать вас». Геральдический василиск представлен как имеющий голову и ноги петуха, чешуйчатое и змееподобное тело и крылья дракона.

Гвиллим [8] в своей «Геральдике» говорит, что «василиск называется по-латыни Regulus, ибо он кажется маленьким королем среди змей: не в отношении своего количества, а в отношении заражения своего пагубного и ядовитого аспекта, которым он отравляет воздух. Не в отличие от тех дьявольских ведьм, которые работают на разрушение глупых младенцев, а также скота тех своих соседей, чье процветающее состояние является для них самым тяжким бельмом на глазу. О таких Вергилий в своих Буколиках упоминает, говоря: “Я не знаю, какой злой глаз околдовал моих нежных ягнят”». Вера в дурной глаз была почти универсальной и может быть найдена в племенах, наиболее удаленных друг от друга либо по расстоянию, либо по времени. Если бы не то, что Гвиллим так показно лоялен и, как все герольды, ревностный сторонник ранга и состояния, можно было бы заподозрить его почти в оттенке горького сарказма в приписывании королевского ранга василиску, не из-за его великодушия, не из-за его благородной осанки, не из-за его красоты, а из-за силы причинения травм, которую он так особенно проявляет. Когда мы рассматриваем, каким сувереном политически, социально и во всех отношениях был второй Карл, посвящение Гвиллимом своей книги ему ошибается несколько, возможно, на стороне елейной и тошнотворной лести: «Августейшему Карлу Второму, королю Великобритании, Франции и Ирландии, Защитнику веры и т. д. Грозный суверен, вот небосвод звезд, которые сияют не без вашего благосклонного луча; вы — солнце нашего полушария, которое устанавливает великолепие на дворянстве: ибо, как они являются драгоценностями и украшениями вашей короны, так они извлекают свой блеск и ценность оттуда. Из вашей груди, как из фонтана, молодые растения чести лелеются и взращиваются. Ваши добродетельные достижения являются их гарантией и примером, а ваша щедрость — наградой их заслуг. И как все римские императоры после Юлия Цезаря желали называться Imperatores и Cæsares после него, так и все последующие принцы в этой нашей Альбионе (в подражание вашим добродетелям) будут амбициозны нести ваше имя потомству».

[8] Читатель должен заметить близкое приближение к сходству имен у француза Гийома, автора «Le Bestiare Divin», и у англичанина Гвиллима, писателя по геральдике, и в то же время сделать должную дискриминацию. Они люди широко разных периодов и подходят к нашему предмету с совершенно разных направлений. Назад

Василиск, которому также был дан титул короля змей, был еще одной из суровых, очень суровых реальностей наших предков, хотя, подобно василиску, он пал жертвой марша интеллекта. Его королевский ранг был дарован ему не из-за его пагубных качеств, а из-за гребня или короны, которую он носит, или, скорее, носил, так как вид теперь можно считать вымершим. Подобно чудовищному кракену норвежских морей и классической гарпии или минотавру, вплоть до призрака в саване, который гремел своими цепями в прошлом веке на кладбище или в коридоре, он не смог подтвердить свои претензии на наше доверие; и даже великий морской змей, который время от времени появляется в колонках газет, когда парламент не заседает, должен будет появиться очень заметно в другом месте, или скептицизм девятнадцатого века упразднит его. Василиск был некоторыми старыми писателями описан как огромная ящерица, но в более поздние времена он стал хохлатой змеей. Точная точность в этом пункте была невозможна, так как, подобно василиску, взгляд его глаза был смертью. Плиний говорит: «Мы подходим теперь к василиску, от которого все другие змеи бегут и боятся; хотя он убивает их своим самым дыханием и запахом, который исходит от него: да, и по слухам, если он только остановит свой взгляд на человеке, этого достаточно, чтобы лишить его жизни». Читатели Шекспира вспомнят отрывок в «Короле Генрихе VI»: «Приди, василиск, и убей невинного зрителя своим взглядом»; и снова, где леди Анна восклицает Ричарду III, со ссылкой на свои глаза: «Хотел бы я, чтобы они были василисковыми, чтобы поразить тебя насмерть». Бомонт и Флетчер тоже в своем «Woman Hater» говорят о «смертоносном глазе василиска». Драйден пользуется тем же старым убеждением и заставляет Клита сказать Александру: «Нет, не хмурься так; ты не можешь смотреть на меня до смерти»; и в другой старой поэме, «Искусство любви» Кинга, мы находим строки: «Как вепрь, погружающий свой клык в кровь мастифа, или василиск, когда разбужен, чье дыхание, зубы, жало и глазные яблоки — все есть смерть». Единственным способом убить василиска считалось заставить его смотреть на свое собственное изображение в зеркале, когда его взгляд был бы столь же фатальным для него самого, как он до сих пор был для других. Чтобы осуществить это, однако, очевидно, представляет много практических трудностей, и он должен был быть смелым человеком, который решился на столь опасное поручение, где малейшая нервозность или неправильное управление зеркалом были бы буквально фатальными в приведении василиска в надлежащее состояние отражения.

Василиск упоминается большинством старых писателей, Диоскоридом, Галеном, Плинием, Солином, Элианом, Эцием, Авиценной, Ардойнусом, Гревинусом и многими другими. Аристотель не упоминает о нем. Скалигер серьезно описывает одного, который был найден в Риме во времена Льва IV, в то время как Сигоний и другие настолько далеки от отрицания возможности такого зверя, что они должным образом изложили различные виды или подвиды. Плиний, например, описывает вещь, которую он называет Катоблепас, в то время как Эций дает детали другого, называемого Дриниус, каждый из которых является лишь модификацией идеи василиска. Где, конечно, все дело было чисто плодом воображения, умножение видов не представляет никакой трудности вообще, и это действительно делает небольшую разницу, сосредоточены ли все особенности и свойства на одном существе, или они разделены на три или четыре, и сделано должное распределение их на такое же количество слегка варьирующихся монстров. Нет сомнений, что если бы барон Мюнхгаузен обратил свое внимание на эту ветвь естественной истории, у нас было бы гораздо больше видов для записи, и некоторые из них, вероятно, еще более удивительные, чем любые описанные в настоящее время. Сама неопределенность описаний придает им дополнительный шарм и дает полный простор для романтики. Знакомство, несомненно, вероятно, приведет к презрению, и, вероятно, если Зоологическое общество Лондона когда-нибудь сможет добавить василиска в свою прекрасную коллекцию рептилий, это будет очень разочаровывающей особенностью.

Феникс имел то, что мы можем позволить себе назвать литературным существованием среди греков и римлян, но едва ли стал видимым творением художника, пока мифическая птица не была принята ранними христианами как тип воскресения тела — ассоциация идей, которая впоследствии сделала его использование очень распространенным, и Тертуллиан, среди других ранних писателей, таким образом ссылается на его символическое использование. Согласно сказке, рассказанной Геродоту во время его визита в Гелиополь, феникс посещал это место раз в 500 лет, принося с собой тело своего предшественника и сжигая его с миррой в святилище бога Солнца; но версия, на которой основана христианская мораль и применение, несколько иная. Она основана на старом убеждении, что феникс, когда он достигал возраста 1461 года, предавался пламени, которое вспыхивало при взмахе его крыльев от погребального костра, который он сам построил из дорогих специй, и что из его пепла новый феникс восставал к жизни. Это убеждение, которое кажется нам столь абсурдным, было в течение сотен лет столь же принятым фактом, как и любой другой пункт в естественной истории. Домом феникса, как говорили, был тот восхитительно неопределенный адрес, где-то в Аравии.

В переводе Хула «Неистового Роланда» Ариосто мы имеем и мистическую птицу, и ее очень неопределенный дом, таким образом упомянутые:—

“Arabia, named the Happy, now he gains;

Incense and myrrh perfume her grateful plains;

The Virgin Phœnix there in seek of rest,

Selects from all the world her balmy nest.”

Мы получаем ту же идею снова в поэме Флетчера «Пурпурный остров»:—

“So that love bird in fruitful Arabie,

When now her strength and waning life decays,

Upon some airy rock or mountain high,

In spicy bed (fix’d by near Phœbus’ rays),

Herself and all her crooked age consumes.

Straight from her ashes and those rich perfumes,

A new-born phœnix flies, and widow’d place resumes.”

Эти два отрывка говорят соответственно о девственном и овдовевшем фениксе. Последняя идея едва ли может быть правильной; вдовство подразумевает потерю пары, а феникс, как нам говорят, уникален и одинок в мире. Плиний и Овидий используют мужское местоимение. Отчет бывшего писателя о нем, ней или нем будет найден во второй главе его десятой книги и гласит следующее: «Сообщается, что никогда человек не был известен видеть его питающимся; что в Аравии он считается священной птицей, посвященной Солнцу; что он живет шестьсот лет, и когда он стареет и начинает разрушаться, он строит себе гнездо из веток и ветвей деревьев каннеля или корицы и ладана; и когда он наполнил его всякого рода сладкими ароматическими специями, отдает свою жизнь на нем. Он говорит, более того, что из его костей и мозга размножается сначала, как будто, маленький червь, который впоследствии оказывается хорошенькой птицей. И первое, что делает этот молодой феникс, — это исполняет обряды бывшего феникса, недавно скончавшегося; перенести и унести все его гнездо в город Солнца, близ Панхаи, и отдать его там со всей преданностью на алтарь».

Это была одна из почтенных шуток наших отцов, что человек, услышав, что гусь будет жить сто лет, решил купить одного и посмотреть, действительно ли это так; но этот простой план, кажется, не приходил в голову никому из древних, ибо в то время как Геродот утверждает, что феникс живет пятьсот лет, Плиний так же пухло и округло утверждает как дело вне сомнения или противоречия, что это шестьсот. Другой авторитет, более точный, хотя, возможно, не более точный, доводит его, мы видим, ровно до одной тысячи четырехсот шестидесяти одного, нечетная единица дает восхитительное появление крайней точности и прецизионности, которая, кажется, бросает вызов тому, чтобы опровергнуть его, если он осмелится.

У Овидия басня дана с полнейшей детализацией. Следующие строки из перевода Драйдена позволяют нам узнать секрет того, как все это управляется. «Наш специальный корреспондент» едва ли мог быть более точным:—

“All these receive their birth from other things,

But from himself the phœnix only springs;

Self-born, begotten by the parent flame

In which he burn’d, another and the same;

Who not by corn or herbs his life sustains,

But the sweet essence Amomum he drains;

And watches the rich gums Arabia bears,

While yet in tender dews they drop their tears.

He (his five centuries of life fulfill’d)

His nest of oaken boughs begins to build,

On trembling tops of palms:[9] and first he draws

The plan with his broad bill and crooked claws,

Nature’s artificers: on this the pile

Is formed and rises round: then with the spoil

Of Cassia, Cynamon, and stems of Nard

(For softness strewed beneath) his funeral bed is reared.

Funeral and bridal both: and all around

The borders with corruptless myrrh are crowned.

On this incumbent, till ethereal flame;

First catches then consumes the costly frame;

Consumes him, too, as on the pile he lies:

He lived on odours, and on odours dies.

An infant phœnix from the former springs,

His father’s heir, and from his tender wings

Shakes off his parent dust, his method he pursues,

And the same lease of life on the same terms renews.

When grown to manhood he begins his reign,

And with stiff pinions can his flight sustain;

He lightens of his load the tree that bore

His father’s royal sepulchre before,

And his own cradle: this with pious care

Placed on his back, he cuts the buxom air,

Seeks the Sun’s city, and his sacred church,

And decently lays down his burden in the porch.”

[9] Приложение D. Назад

Феникс, подобно грифону, саламандре и другим мифическим существам, довольно часто использовался в Средние века в качестве эмблемы или геральдического символа; одним из наиболее интересных примеров является его использование Джейн Сеймур. Королева Елизавета впоследствии приняла его, тем самым предоставив придворным поэтам прекрасную возможность осыпать ее той щедро приправленной лестью, которая была ей так по душе. Сильвестр в своей «Corona Dedicatoria», поэме, написанной несколько позже, так предваряет заглавие:

“As when the Arabian (only) bird doth burne

Her aged body in sweet flames to death,

Out of her cinders a new bird hath breath,

In whom the beauties of the first return;

From spicy ashes of the sacred urne

Of our dead phœnix (deere Elizabeth)

A new true phœnix lively flourisheth.”

Шекспир часто использует идеи, связанные с этой мифической птицей, в своих произведениях и, по-видимому, в совершенстве овладел всем, что можно было сказать по этому поводу. В качестве иллюстрации можно привести около полудюжины отрывков. Например, в пьесе «Как вам это понравится» мы находим строку: «Она не полюбила бы меня, будь человек так редок, как феникс»; а идея его уникальности вновь подчеркивается в «Цимбелине» в отрывке: «Если она наделена столь редким умом, то она одна — аравийская птица». Гибель птицы на собственном погребальном костре и воскрешение из него ее преемника упоминаются несколько раз. В первой части «Генриха VI» мы читаем: «Но из их пепла восстанет феникс, который заставит всю Францию трепетать»; а в третьей части «Генриха VI»: «Мой пепел, подобно фениксу, может породить птицу, которая отомстит вам всем»; в качестве последнего примера можно привести строку из «Генриха VIII»: «Но как, когда умирает птица чудес, дева-феникс, ее пепел заново создает другого наследника».

Ричардсон приписывает фениксу возраст в тысячу лет и добавляет деталь, которую, по-видимому, упустили многие старые авторы: согласно ему, у птицы пятьдесят отверстий в клюве, и, построив свой погребальный костер, она услаждает мир мелодичной песенкой через этот необычный духовой инструмент, хлопает крыльями с энергией, которая вскоре поджигает костер, и таким образом погибает. Намек на это вокально-инструментальное исполнение, по-видимому, содержится в поэме «Рай и Пери», где поэт Мур ссылается на

“The enchanted pile of that lonely bird,

Who sings at the last his own death lay,

And in music and perfume dies away.”

Алхимики использовали феникса как символ своих надежд и призвания, и у Парацельса и других авторов можно найти множество любопытных подробностей его связи с алхимией.

В анналах Тацита мы находим упоминания о так называемом периоде феникса. Согласно ему, феникс появлялся в Египте пять раз: в правление Сезостриса, 866 г. до н. э.; в правление Амасиса, 566 г. до н. э.; в правление Птолемея Филадельфа, 266 г. до н. э.; в правление Тиберия, 34 г. н. э.; и в правление Константина, 334 г. н. э. Из этого следует, что цикл феникса состоял из периодов примерно в 300 лет (еще одно расхождение с оценками Плиния и других цитируемых авторов). Старые монашеские писатели проводят остроумные параллели между нашим Спасителем и фениксом: оба приносят себя в жертву, когда их путь завершен, и оба воскресают в славе из своего временного места упокоения. Четвертая из приведенных выше дат является одновременно предполагаемой датой одного из этих появлений феникса и датой великой жертвы на Голгофе.

Хотя переход от мифического аравийского феникса, растворяющегося в ароматных специях, к старой Дан-Коу (Пегой корове) в Уорикшире кажется огромным падением, последняя, если верить легендам, оказалась противником, вполне достойным доблести истинно рыцарской руки, и заслуживающей нашего внимания не меньше, чем победа над драконом того доблестного собрата по рыцарству, самого Святого Георгия. Сэр Гай Уорикский занимает высокое место среди знаменитых древних героев, и Дагдейл и другие авторитетные источники полагают, что истории, связанные с его именем, не являются полностью апокрифическими, хотя, несомненно, монахи и другие ранние летописцы иногда приукрашивали действительность. Дагдейл в своем труде «Уорикшир» (1730 г. н. э.) пишет: «Что касается его частных приключений, дабы то, что я говорю, не сочли вымыслом, я приведу лишь пример того поединка между ним и датским чемпионом Колбрандом, которого некоторые (дабы еще больше возвеличить нашего благородного Гая) называют великаном. История о сем, как бы она ни казалась некоторым вымышленной, поскольку есть те, кто сомневается, существовал ли такой человек на самом деле, все же более рассудительные не будут сомневаться ни в том, ни в другом, поскольку у наших древних историков было принято, для поощрения будущих поколений к смелым свершениям, излагать подвиги достойных мужей с величайшими возможными похвалами; и поэтому, если бы мы по этой причине были столь самонадеянны, чтобы отвергнуть это, вся история тех времен могла бы быть так же опорочена. [10] И сказав так много, чтобы противостоять предвзятым фантазиям одних и своенравным мнениям других, я перехожу к самой истории». Мы сами не намерены «переходить к истории», хотя она должным образом изложена у Дагдейла; хотя, если бы факт того, что датский противник Гая был великаном, мог быть полностью подтвержден, он, возможно, мог бы претендовать на место на наших страницах. Дата поединка, по-видимому, 929 год. Подвиги Гая долгое время пользовались большой популярностью не только в Англии, но и за рубежом; мы находим французскую версию, датированную 1525 годом, а британский герой упоминается в испанском романе, написанном почти за сто лет до этого. Чосер, очевидно, хорошо знал эту историю, ибо он говорит нам, что

“Men speken of romances of price,

Of Horne Childe and Ippotis,

Of Bevis and Sir Guy;”

в то время как Шекспир в «Короле Генрихе VIII» заставляет одного из своих персонажей сказать: «Я не Самсон, не сэр Гай и не Колбранд, чтобы косить их перед собой».

[10] Приложение E. Назад

В «Памятниках древней поэзии» Перси есть длинная баллада, напечатанная готическим шрифтом, о подвигах Гая. Нет необходимости цитировать ее полностью, поэтому мы выберем по куплету здесь и там, достаточно, по крайней мере, чтобы показать, каким доблестным героем должен был быть наш персонаж:

“I slew the gyant Amarant

In battle fiercelye hand to hand:

And doughty Barknard killed I,

A treacherous knight of Pavye land.

Then I to England came againe,

And here with Colbronde fell I fought:

An ugly gyant whom the Danes

Had for their champion hither brought.

I overcame him in the field,

And slewe him soone right valliantlye;

Wherebye this land I did redeeme

From Danish tribute utterlye.

And afterwards I offered upp

The use of weapons solemnlye

At Winchester, whereas I fought,

In sight of manye farr and nye.

But first, near Winsor, I did slaye

A bore of passing might and strength;

Whose like in England never was

For hugenesse both of bredth and length.

Some of his bones in Warwicke yet,

Within the castle there do lye,

One of his shield-bones to this day

Hangs in the citye of Coventrye.

On Dunsmore heath I alsoe slewe

A monstrous wyld and cruell beast,

Called the Dun-Cow of Dunsmore heath,

Which manye people had opprest.

Some of her bones in Warwicke yett

Still for a monument doe lye;

Which unto every lookers viewe

As wondrous strange, they may espye.

A dragon in Northumberland,

I alsoe did in fight destroye,

Which did both man and beast oppresse,

And all the countrye sore annoye.

My body that endured this toyle,

Though now it be consumed to mold;

My statue faire engraven in stone,

In Warwicke still you may behold.”

Происхождение истории о мифической пегой корове теряется в безвестности, но на северо-западе Шропшира можно найти возвышенность, известную местным жителям как Стейпл-Хилл, а на ней — кольцо камней грубого друидического типа, встречающееся в разных частях Англии, и наиболее примечательно в Эйвбери, в Уилтшире. Этот круг имеет около девяноста футов в диаметре, и легенда гласит, что это ограждение использовалось великаном как загон для коров. Эта корова была не обычным существом, а давала молоко чудесным образом, наполняя любой сосуд, который к ней приносили. Она, по-видимому, была глубоко оскорблена тем, что старуха принесла ей сито, чтобы наполнить его, истолковала это как прямое оскорбление своих сил (хотя едва ли понятно, на каком основании), вырвалась из своего загона и забрела в Уорикшир, причинив огромный ущерб, пока ее путь не был пресечен достославным Гаем. Кости пегой коровы можно увидеть во многих местах, что объясняется тем, что после победы рыцаря над коровой он разослал ее кости повсюду по району, который она разоряла, как знаки победы и явное доказательство того, что монстра больше не стоит бояться. В Уорике выставлено ребро: оно около семи футов в длину, а в Ковентри есть гигантская лопаточная кость около одиннадцати футов в обхвате. В некоторых случаях это, вероятно, кости китов, а в других — дикого бонасуса или тура; но следует четко понимать, что они не придают достоверности легенде, а лишь, по сути, приобретают дополнительную славу от связи с ней. В прекрасной старой церкви Честерфилда находится еще одно гигантское ребро длиной семь футов или более и футом в окружности. Оно покоится на алтарной гробнице ныне неизвестного рыцаря, чье мраморное изваяние представлено облаченным в доспехи, и местная традиция, естественно, присвоила некогда безымянному воину гордый титул Гая, графа Уорикского. Еще одно большое ребро можно увидеть в величественной церкви Святой Марии Редклифф в Бристоле. Рядом с ним раньше висела грязная старая картина, изображающая свирепую пегую корову, и, хотя вывод был достаточно очевиден, церковный сторож, показывая людям достопримечательности, имел обыкновение смело утверждать, что это, несомненно, одно из ребер монстра, убитого сэром Гаем. И ребро, и картина, возможно, теперь убраны в угоду более современным идеям, но они определенно находились там еще совсем недавно. Третье ребро можно увидеть в Карлеоне, некогда месте большого значения, а ныне незначительном маленьком городке, наиболее интересном своей связью с историей великого короля Артура. Карлеон гордится музеем, содержащим очень ценную коллекцию римских и древнебританских реликвий, и здесь тоже находится упомянутое ребро. Его только недавно убрали из церкви, и, кстати, любопытно отметить связь этих костей с церквями почти в каждом случае. В церкви Пеннант-Мелангелл в Монтгомеришире находится еще одно гигантское ребро, которое, по словам некоторых местных жителей, принадлежит великану, в то время как другие утверждают, что это одно из ребер Святой Монацеллы, которой посвящена церковь. Поскольку кость имеет длину более четырех футов, ее рост должен был быть весьма внушительным. Еще одна большая кость находится в церкви в Маллвиде, в том же графстве. В «Диковинах естественной истории» Бакленда говорится, что «ребра пегой коровы в Уорике и гигантское ребро в церкви Святой Марии в Бристоле — это кости китов»; и в своем интересном описании кита он упоминает, что находил китовые кости во всех частях страны, одна из них — большая лопаточная кость, висящая под потолком в Севен-Диалс. Предполагая, как мы, вероятно, можем, что большинство, если не все эти большие кости, разбросанные по стране, принадлежат китам, все еще остается загадкой, как и почему они оказались так разбросаны, и особенно почему они были помещены в церкви. Легенда о пегой корове, по-видимому, дает очень удобное популярное объяснение им, но чувствуется, что существует тайна, которую это объяснение не рассеивает.

Саламандра получила свое полное мифическое развитие в средневековые времена, хотя старые авторы упоминают ее время от времени. Мы видим в трудах таких людей, как Плиний, первые шаги к возведению того здания фантазии и суеверия, которое в Средние века было выстроено на столь слабом фундаменте. Плиний утверждает, что саламандра сделана по подобию ящерицы и отмечена пятнами, как звезды; что ее никогда не видят в хорошую погоду, а только в сильный дождь; и что она обладает настолько холодной природой, что если она лишь коснется огня, то погасит его так же эффективно, как если бы на него положили лед. Более того, он заявляет о ее ядовитой природе — природе, которая, согласно более поздним авторам, настолько вредоносна, что одно лишь лазание животного по дереву отравляет все плоды, так что все, кто впоследствии их ест, погибают безвозвратно, и что если она входит в реку, поток эффективно отравляется, и все, кто пьет из него в течение неопределенного времени после этого, должны умереть. Гленвилл, ученый английский монах-францисканец, живший в XIII веке, заходит так далеко, что прямо заявляет, как о несомненном и историческом факте, что 4000 воинов армии Александра Македонского и 2000 вьючных животных погибли, напившись из потока, который был таким образом заражен. В Средние века существовало поверье, что саламандра рождается и питается огнем, и нам самим серьезно рассказывали, что если бы пожары на металлургических заводах в Мидлендсе время от времени не тушили, в них создавалось бы нечто неопределенное, но страшное. Когда саламандру изображают, ее всегда помещают посреди пламени. Мы видим, что книга, к которой мы уже часто обращались как к той, к которой наши деды обращались за наставлением, излагает ядовитую природу саламандры следующим наглядным образом: «Человек, укушенный саламандрой, должен иметь столько врачей, чтобы вылечить его, сколько пятен у саламандры».

Саламандра — хорошо известная эмблема Франциска I Французского (1515–1547 гг. н. э.), монарха, который встретился с нашим королем Генрихом VIII на «Поле золотой парчи». По этому случаю французская гвардия имела саламандру, вышитую на своей форме, и мы также находим эту эмблему повсюду в скульптуре, настенных росписях и витражах в Фонтенбло, Шамборе, Орлеане, фактически во всех дворцах Франциска I. Девиз, принятый вместе с ней, был Nutrisco et extinguo, «Питаю и гашу», несколько противоречивое изречение, основанное на несколько противоречивой истории, ибо, хотя нам говорят, с одной стороны, что саламандра растет и питается в пламени, нам также говорят, что «она обладает настолько холодной натурой, что если она лишь коснется огня, то погасит его так же быстро, как если бы в него положили лед». Иоанн, король Арагона, почти за сто лет до этого принял ту же эмблему, добавив к ней девиз Durabo, «Я выдержу». Асбест, хотя, конечно, по своей природе является минералом, из-за своего несгораемого свойства считался в Средние века шерстью саламандры. Нам говорят, что у римских императоров были салфетки из этого материала, и если они хоть немного пачкались, их бросали в огонь, и сильный жар быстро уничтожал все инородные вещества. Поскольку испытывающее пламя очищало хорошее, уничтожая плохое, мы полагаем, что король Франциск намеревался показать себя как ужас для злодеев и награду для лояльных и верных. Девиз, тем не менее, ошибочен; ибо, хотя мы видим, что король претендует на обе функции, следует заметить в легенде, что именно огонь питает, а существо гасит.

Труды Плиния изобилуют странными идеями; некоторые из них он, очевидно, записал, не подвергая утверждения проверке, но во многих случаях он разрушал старые убеждения, подвергая их решающему испытанию экспериментом. История о чрезвычайной холодности тела саламандры, мгновенно гасящей самый сильный огонь, была вопросом, который он таким образом подверг проверке, в результате чего несчастная жертва науки была быстро съежилась и сгорела. Другое старое утверждение, которое также можно было подвергнуть испытанию, заключалось в том, что если даже нога человека соприкоснется с жидкостью, выделяемой кожей саламандры, все его волосы выпадут. Возможно, причина, по которой одно утверждение было проверено, а другое нет, заключалась в том, что в первом случае любые вредные последствия, которые могли возникнуть, затронули бы рептилию, в то время как второе коснулось бы самого экспериментатора.

В путешествиях Брейденбаха мы находим саламандру, включенную в число других животных, положение, которым она, вероятно, обязана своей связи с легендой, ибо мы также находим у того же старого автора, что единорог откровенно принимается как зверь, которого может встретить путешественник. Книга интересна также тем, что дает первое изображение, которое было сделано тогда жирафа, или, как он его называет, сераффа. [11] Существование жирафа долгое время впоследствии отрицалось натуралистами, и его сераффа в течение очень длительного периода считалась лишь мифом. Брейденбах был каноником собора в Майнце и, по-видимому, обладал несколько авантюрным духом, ибо, несмотря на все трудности предприятия — трудности, которые в наши дни пароходов, железных дорог и сквозных билетов мы совсем не можем осознать, — мы находим его посещающим Синай и Святую Землю. Его путешествия были впервые напечатаны в виде тома фолио в Майнце в 1486 году. Это было латинское издание; но два года спустя мы находим одно на немецком языке, и менее чем за десять лет в Германии потребовалось шесть различных изданий, помимо других, напечатанных в Голландии и других местах для тех, для кого и латынь, и немецкий были неизвестными языками. Книга полна причудливых гравюр на дереве и в целом является сокровищницей истории, естественной и неестественной.

[11] Изображения жирафа можно найти на древних памятниках Египта, животное было частью ежегодной дани, приносимой вассалами-эфиопами царю Египта. Эти изображения, нам вряд ли стоит говорить, были неизвестны натуралистам Средневековья. Назад

Саламандру часто можно встретить во многих частях Европы, но реальное и идеальное существо — это две очень разные вещи — такие же разные, как коровы с оленьими глазами, тихо жвачные на своих зеленых пастбищах, и пегая корова, которая требовала всего героизма сэра Гая Уорикского, или как старый серый Доббин и Пегас. Реальное существо очень похоже по форме на тритонов, которые так часто встречаются в прудах, но саламандра Франциска I больше похожа на бескрылого дракона, в то время как некоторые средневековые герольды делали ее четвероногим, чем-то похожим на собаку. Такое существо, извергающее пламя, можно увидеть в гербе графа Дугласа (1483 г. н. э.).

Исследователи творчества Шекспира вспомнят, как Фальстаф бранит Бардольфа, называя его «Рыцарем горящей лампы», «адмиралом, несущим фонарь на корме», «шаром блуждающего огня» и так далее, — все это комплименты, вызванные воздействием крепкого спиртного на румяное лицо Бардольфа. Он заканчивает словами: «Ты сэкономил мне тысячу марок на факелах и светильниках, гуляя с тобой ночью между тавернами, но сак, который ты выпил, купил бы мне огни не хуже, у самого дорогого торговца в Европе. Я поддерживал эту твою саламандру огнем все эти тридцать два года».

Саламандра, подобно жабе, веретенице или водяному тритону, до сих пор считается определенно жуткой. В наши юные годы наши поиски таких мелких объектов естественной истории всегда воспринимались удивленными сельскими жителями как глупое искушение Провидения, и нам неоднократно рассказывали самые трогательные истории о ядовитой природе всех таких существ, и особенно о том, как тритоны развивали самые тревожные свойства, если их потревожить, вырывая куски плоти из захватчика, а затем извергая огонь в рану. Немедленная ампутация или смерть были ужасной альтернативой, хотя в нашем случае дело никогда не доходило до такой страшной кульминации. «Эти ядовитые существа» много раз в те ушедшие дни держались в руке, которая сейчас ведет наше перо. Вера в такие роковые силы должна оказывать очень тревожное влияние на сельских жителей, которые ее придерживаются. Когда сельскохозяйственные животные, такие как телята или жеребята, умирают загадочным образом, кто-то обязательно выдвигает теорию, что их укусил тритон во время питья; и ввиду такого убеждения даже поход за ведром воды из пруда, который слишком часто снабжает питьевой водой в сельской местности, должен казаться сопряженным с немалым риском. Следующее наглядное и забавное письмо от одного из корреспондентов газеты Field показывает, как саламандру до сих пор воспринимают в сельской Франции:

«Возвращаясь домой несколько вечеров назад с загородной прогулки в окрестностях Д——, я обнаружил на своем пути странно выглядящую рептилию, которая, посмотрев на меня пристально несколько мгновений, медленно пошла к обочине дороги и начала очень неторопливо взбираться на стену. Никогда не видя подобного животного, я сомневался в его свойствах; но, успокоенный его спокойным поведением, я накрыл его своим носовым платком, и оно позволило взять себя без сопротивления, и так было доставлено в мое жилище. Прибыв chez moi, я открыл корзину, чтобы показать своего пленника слугам, когда, к моему удивлению и ужасу, они подняли такой крик и шум, что я подумал, что у них случится припадок.

«О! ла, ла, ла, ла, ла! — О! ла, ла, ла, ла, ла!» и затем последовала череда криков в altissimo, которые разбудили детей и вывели соседей посмотреть, в чем дело.

«О, месье принес sourd!»

«Sourd!» — крикнул один.

«Sourd!» — отозвался другой.

«SOURD!!!» — закричали они все хором; и затем последовала череда визгов.

«Когда они успокоились до легкого приступа истерики, они начали объяснять, что я принес домой самое ядовитое животное в творении.

«О! le vilain bête!» — закричала Филлис.

«О! le méchant!» — подхватила Эбигейл; «он убивает всех, кто приближается к нему; я знала пятьдесят человек, которые умерли от его укуса, и никакое средство в мире не может их спасти. Как только их кусают, они gonflent, gonflent и продолжают раздуваться, пока не лопнут, и умирают через четверть часа».

«Здесь я переложил свое любопытство из корзины в стеклянную банку и положил сверху блюдце, чтобы сохранить его в безопасности.

«О, месье! не оставляйте его так; если он придет в ярость, ничто не сможет его удержать. У него такая сила, что он может подпрыгнуть до потолка; и где бы он ни закрепился, он прилипает как смерть».

«Ах! это все правда», — закричала моя хозяйка, присоединяясь к кругу зевак; «О! ла ла! Ça me fait peur; ça me fait tr-r-r-r-embler!»

«Однажды я видела, как человек в телеге с сеном пытался убить одного, и bête подпрыгнул прямо с земли одним прыжком и вцепился в лицо человека, когда тот стоял на телеге, и ничто не могло его оторвать, пока человек не упал замертво».

«Ах! c’est bien vrai», — закричала Эбигейл; «им следовало принести зеркало и поднести его к bête, и тогда он оставил бы человека и прыгнул на свое изображение».

«Конец всей этой суматохе был таков, что, пока я ходил спрашивать у научного друга, есть ли хоть какая-то правда в этих bêtises, все домашние были в смятении, tout en émoi, и они послали за комиссаром и конюхом с лопатой и киркой, и выбросили мою бедную bête на дорогу и подло убили ее, разрубив на дюжину кусков при свете конюшенного фонаря; и затем они заявили, что могут спать спокойно! — les miserables!

«Но были разные опасения относительно моей судьбы, и, как у Апостола, «они смотрели, когда я должен был раздуться или упасть замертво внезапно»; и на следующее утро служанки украдкой заглянули в мою комнату, чтобы увидеть, жив я или мертв, и были немало удивлены, что я даже не gonflé, или как-то пострадал от своей rencontre с sourd.

«И так оказалось, что моя бедная маленькая bête, которая вызвала такое беспокойство, была не чем иным, как саламандрой — бедной, безобидной, безвредной рептилией, объявленной компетентным авторитетом ни в коем случае не ядовитой, но чей неудачный внешний вид и несколько сатанинская ливрея подвергли ее поношению и преследованию».

Поскольку французское слово sourd в первую очередь означает глухой, мы получаем любопытный параллелизм идей между саламандрой, глухой ко всякому чувству жалости и нечувствительной ко всему, кроме своей собственной злой цели, и старой идеей о глухоте ядовитой гадюки. «Глух как гадюка» — распространенная сельская поговорка, и отрывок из Псалмов Давида, где мы читаем, что «глухая гадюка затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя, как бы искусно он ни заклинал», естественно приходит на ум. Глухота, следует отметить, — это не просто отсутствие слуха, а умышленный отказ от мягкого влияния. Существовало старое поверье, что когда аспид слышал голос заклинателя змей, он затыкал уши, зарывая одно из них в песок и сворачивая кольца над другим.

Перелистывая причудливые страницы «Бестиария» Де Тауна, мы находим упоминание существа, которое, очевидно, снова является саламандрой, хотя мы не можем до конца понять отсылку к царю Соломону. Как и во всех таких книгах, написанных в Средние века, все вводится, чтобы указать на какую-то моральную или религиозную истину, хотя нашим читателям поначалу может показаться трудным осознать, какая возможная связь может быть между ужасным «sourd» и каким-либо духовным наставлением. Ссылка следующая: «Ylio — маленький зверь, сделанный как ящерица. О нем говорит Соломон, что в доме короля он должен быть и бывать, чтобы дать пример. Он такой природы, что если случайно попадет туда, где горит огонь, то немедленно погасит его. Зверь настолько холоден и такого качества, что огонь не сможет гореть там, куда он войдет, и беда не случится в месте, где он будет. Зверь такого качества означает таких людей, как Анания, как Азария и как Мисаил, которые служили Богу справедливо: эти трое вышли из огня, славя Бога. Тот, кто имеет только веру, никогда не пострадает от огня». [12]

[12] Приложение F. Назад

Подобно саламандре, Грифон был для наших предков не просто плодом воображения. Ктесий описывает их со всей серьезностью как «птиц с четырьмя ногами, размером с волка, имеющих ноги и когти льва. Их перья красные на груди и черные на остальной части тела». Гленвилл говорит о них: «Когти грифона настолько велики и обширны, что он может схватить вооруженного человека так же легко за тело, как ястреб маленькую птицу. Точно так же он может унести лошадь или вола, или любого другого зверя в своем полете». Существо, если что, еще более ужасно, когда встречается в описании, данном сэром Джоном Мандевилем: «У них тело сверху как у орла, а снизу как у льва, но грифон имеет тело более крупное и сильнее, чем восемь львов, и более крупное и сильное, чем сто орлов, подобных тем, что у нас есть. Ибо у него когти такие большие, длинные и крупные на ногах, как будто они были рогами больших волов, так что люди делают из них кубки, чтобы пить из них». Восточные авторы, которые, по-видимому, испытывают особое наслаждение от чудесного, идут даже дальше этого, и существо становится у них птицей Рух, ужасным существом, о котором мы читаем, например, в чудесных приключениях «Синдбада-морехода». Мильтон очень тонко вводит это существо в свою благородную поэму, как, например:

“As when a gryphon through the wilderness

With wingèd course o’er hill and moory dale

Pursues the Arimaspian, who by stealth

Has from his watchful custody purloin’d

The guarded gold: so eagerly the fiend

O’er bog, or steep, through strait, rough, dense, or rare,

With head, hands, wings, or feet, pursues his way,

And swims, or sinks, or wades, or creeps, or flies.”

Аримаспы были одноглазым народом Скифии, которые заплетали свои волосы золотом и черпали свои запасы драгоценного металла, как могли, из хранилищ, охраняемых грифонами. Грифон долгое время использовался как символ бдительности, мужества и упорства из-за этого сказочного охранения сокровищ. Но Браун, который, как мы видели, получал большое удовольствие от вивисекции вульгарных ошибок своего дня и поколения, рассуждает по этому поводу так: «Аристей утверждал, что вблизи аримаспов, или одноглазого народа, грифоны защищали золотые рудники, но это, как передает Геродот, он написал со слов других, а Миховиус, который специально писал об этих частях, прямо утверждает, что в той стране нет ни золота, ни грифонов, ни какого-либо такого животного, ибо так он заключает: «Ego vero contra veteres authores, gryphes nec in illa septentrionis nec in alius orbis partibus inveniri affirmarim».

Подобно дракону, грифон, кажется, был неплохим парнем, если только вы находили к нему правильный подход, и хотя он был ужасным монстром, если у кого-то были воровские намерения, он, по-видимому, служил своим хозяевам с целеустремленностью и бульдожьей хваткой, которые делали ему большую честь. В «Неистовом Роланде» Ариосто мы читаем о грифоне-скакуне, который летал по воздуху со своим хозяином на спине и доставлял его, куда бы тот ни пожелал.

Грифон, по легенде, был потомком союза льва и орла; он имеет львиное тело и крепкие когти одного родителя, крючковатый клюв, острый глаз и крылья другого. Эта форма очень часто встречается в геральдике, прошлой и настоящей, либо как нашлемник, либо как щитодержатель. Очень знакомый пример их использования в последней роли можно увидеть в гербе города Лондона. Это также очень распространенная форма в римской и ренессансной живописи и скульптуре. Грифиус, знаменитый французский печатник, принял это существо как свою эмблему, и после его кончины была написана следующая эпитафия:

“La grande griffe

Qui tout griffe

A griffé le corps de Gryphe.”

Хотя обычно пишется как griffin или griffon, альтернативное написание gryphon несколько более правильно, так как слово происходит от греческого grypos, или крючконосый, в явном намеке на его орлиный клюв. Шекспир часто ссылается на это существо, но единственный пример, который нам здесь нужно упомянуть, — это тот, где значительная разница в написании слова может сбить с толку некоторых наших читателей. Отрывок, на который мы намекаем, можно найти в «Обесчещенной Лукреции», где она

“Like a white hind under the grype’s sharp claws

Pleads in a wilderness, where are no laws.”

В лесах Богемии, как говорит нам Бертон в своих «Чудесах искусства и природы», есть маленький зверь по имени Ломи, «который имеет висящий под шеей пузырь, всегда полный кипящей воды, которым, когда на него охотятся, он так мучает собак, что тем самым легко совершает свой побег». В другом месте он рассказывает о четвероногих змеях, странных существах, которые, в отличие от многих его чудес — встречающихся только в Перу или Индии, или подобных далеких землях, — можно увидеть так близко к дому, как Польша. Жители Польши, как нам говорят, «шумные, грубые и варварские; питающие среди них вид четвероногой змеи, длиной более трех пригоршней, которой они поклоняются как своим домашним богам, ухаживая за ними со страхом и почтением, когда зовут их к трапезе; и если какая-либо неудача случается с кем-либо из их семьи, это приписывается немедленно какому-то недостатку должного соблюдения этих уродливых существ».

Растительные ягнята были еще одним из чудес наших предков. Доверчивый сэр Джон Мандевиль говорит, что в Китае встречается плод, похожий на тыкву, который в зрелом виде содержит «как будто это был маленький ягненок без шерсти». В двадцать шестой главе его книги дерево-ягненок должным образом изображено, а его своеобразное развитие плода наглядно показано. Во многих старых книгах по естественной истории мы находим изображения какого-то такого существа под названиями скифского или татарского ягненка. Согласно некоторым старым авторам, говорилось, что это чисто животное, и хотя оно укоренено в земле, считалось, что оно оказывает настолько смертоносное влияние на растительность в своем окружении, что эффективно предотвращает рост всей травы в пределах своего пагубного влияния. Столь необычное существо естественно вызывало внимание и любопытство, и в ранние дни Королевского общества этот вопрос считался вполне достойным их внимания. Естественно, также, предложение пыталось идти в ногу со спросом, и как вера в русалок привела к их изготовлению и демонстрации, так и миф о скифском ягненке принял видимую форму. Одно из этих навязываний ранее хранилось в Британском музее, конечно, не из-за какой-либо веры в него, а как иллюстрация старого убеждения. [13]

[13] Приложение G. Назад

Упоминание о русалке напоминает нам, что море не меньше, чем суша, несло в древние и средневековые времена свою полную долю чудес. О русалках у нас будет повод сказать больше позже, так как мы предлагаем классифицировать вместе все те формы, которые более или менее человеческие, и иметь дело с ними отдельно; но скульптуры классической древности или фантазии средневекового герольда дают нам иллюстрации морского конька, морского льва и многих других причудливых представлений. На античной печати мы однажды даже видели морского слона, существо, имеющее передние ноги, бивни, хобот и большие хлопающие уши африканского слона, но заканчивающееся телом рыбы и должным образом снабженное рыбьим хвостом и плавниками. Комбинация была самого возмутительного характера и, по-видимому, указывала на предел, возможный для абсурда в этом направлении. Когда древние авторы желали населить огромную неизвестность воздуха или моря, их мысли естественно обращались к тем существам суши, с которыми они были более знакомы; следовательно, обитатели воздуха или океана на самом деле вовсе не являются творениями, а адаптациями, крылья или плавники добавляются к лошадям, львам и тому подобному в зависимости от новой стихии, в которой они должны были фигурировать. Из них морские коньки, которые тянут колесницу Нептуна через волны, и крылатый конь Пегас — примеры, которые сразу приходят на ум.

Пегас, потомок Медузы и Посейдона, был символом поэтического вдохновения. Его связь с Персеем и Беллерофонтом, с фонтаном Пейрене и высотами Олимпа — все это можно найти должным образом изложенным в классической истории и выгравированным или высеченным на драгоценных камнях и мраморах древности. Он также вводится в средневековую геральдику, но, по-видимому, нет упоминания ни в одной книге этого периода, которое заставило бы нас предположить, что он тогда рассматривался как живая истина. Шекспир время от времени ссылается на него, но в одном случае это только как вывеска гостиницы, а в другом сами используемые термины указывают на то, что ссылка на него должна восприниматься в поэтическом, а не в буквальном смысле. Первый из двух, на который мы намекаем, можно найти в «Укрощении строптивой» и звучит следующим образом:

“Signior Baptista may remember me,

Near twenty years ago, in Genoa,

Where we were lodgers at the Pegasus.”

Второй можно встретить в первой части «Короля Генриха IV»; он, вероятно, будет очень знаком многим нашим читателям:

“I saw young Harry, with his beaver on,

His cuisses on his thighs, gallantly arm’d,

Rise from the ground like feather’d Mercury,

And vaulted with such ease into his seat

As if an angel dropp’d down from the clouds,

To turn and wind a fiery Pegasus,

And witch the world with noble horsemanship.”

Герб барристеров-тамплиеров наших дней состоит из Пегаса на лазурном щите. Первоначальными эмблемами тамплиеров были Agnus Dei, эмблема, которую до сих пор можно увидеть вырезанной на зданиях Темпла в Лондоне, и два рыцаря, едущие один за другим на одной лошади. Этот значок или эмблема был первоначально выбран, чтобы обозначить бедность ордена в его ранние дни, но в более поздний день, когда символ был неправильно понят, эти две грубые фигуры рыцарей были приняты за крылья, и отсюда мы получаем современную эмблему крылатого скакуна или Пегаса.

Вампир был еще одним из странных представлений наших предков. Считалось, что мужчины и женщины иногда возвращались, телом и душой, из другого мира после своей смерти и бродили по земле, делая всевозможные пакости живым, одним из их любимых занятий было сосать кровь тех, кто спал, и они в свою очередь становились вампирами. Суеверие пустило самые глубокие корни в Восточной Европе и до сих пор является предметом твердой веры в Венгрии и Сербии. Читаешь жуткие истории о людях, бессознательно принимающих и укрывающих вампиров и погибающих жалкой смертью, об одиноких путешественниках, внезапно чахнущих, о телах умерших, эксгумированных, и трупах, найденных с красноречивыми пятнами крови вокруг рта, и тому подобном; и мы легко можем видеть, как такие убеждения, как это, или вервольф или loup-garou немцев и французов, или гуль арабов и персов, оказали бы ужасное влияние на умы суеверных. Вампир был ужасом ночи, так как труп тогда, пролежав в тишине могилы в течение дня, просыпался к страшной жизненной силе. Формы, которые он принимал, не всегда были человеческими, но, как полагали, иногда были формами собаки, лягушки, жабы, кошки, блохи, паука и многих других невинных существ. Следовательно, презрительное выражение, которое иногда слышишь, чтобы высмеять ненужную тревогу, «просто укус блохи», не могло иметь аналога в средневековые дни, ибо тревога, которую могло создать такое злоключение, была бы самого тревожного и изматывающего описания. В старых книгах можно найти самые подробные детали о том, как обнаружить, когда вас укусили, или предотвратить дальнейшие неприятности. С этой целью могила подозреваемого вампира вскрывалась в дневное время, когда его силы зла были спокойны, труп обезглавливался, а голова хоронилась в другом месте, кол вбивался в тело, и принимались многие другие сложные и ужасные меры предосторожности, чтобы предотвратить повторение ночного воскрешения. В целом, мы можем поздравить себя с тем, что не живем в «старые добрые времена». Даже сейчас в сельских районах и среди необразованных сталкиваешься с такими поразительными примерами суеверной веры и рабства, которых достаточно, чтобы позволить нам слабо осознать, что это должно было быть, когда все одинаково были окутаны ужасным рабством невидимым силам зла, гораздо более интенсивным, чем это возможно сейчас даже для немногих.

Летучая мышь-вампир, уроженец Южной Америки, так называется из-за своих кровососущих наклонностей. Именно легенда о вампире дала название летучей мыши, а не привычки летучей мыши породили басню о вампире, ибо в то время, когда эти легенды о разрушителе были предметами веры в Европе, американское животное было совершенно неизвестно. Естественная склонность к преувеличению окружила летучую мышь-вампира таинственным ужасом, и, однажды получив свое название дурного предзнаменования, стало легко возвести на нем надстройку болезненной фантазии. Исследования на месте Уотертона, Дарвина и других надежных авторитетов показывают, что название не совсем плохо дано, так как и европейцы, и туземцы сильно страдают от ее нападений в течение ночи, а лошади и скот, которые находятся на пастбищах, часто возвращаются утром с боками, покрытыми кровью.

Хотя хамелеон, в отличие от феникса, грифона или василиска, является живой истиной, вокруг него выросло такое большое количество басен, что животное почти так же мифично, как те существа воображения. Название происходит от двух греческих слов, означающих «земляной лев», название, удивительно неуместное во всех отношениях, так как он не имеет ничего львиного ни в облике, ни в природе, в то время как его организация приспосабливает его особенно для жизни на деревьях. Когда мы рассматриваем необычность его внешнего вида и своеобразие его привычек, совсем не удивительно, что он привлек внимание; и когда мы вспоминаем многочисленные ошибочные убеждения, распространенные среди наших сельских жителей в Англии в этом девятнадцатом веке по поводу лягушек, тритонов, веретениц и тому подобного, мы едва ли можем удивляться суевериям, которые окружили его. Глаза существа совершенно лишены выражения и работают совершенно независимо друг от друга, так что один может быть направлен вверх, а другой вниз одновременно, или повернуты одновременно вперед и назад. Его чрезвычайная медлительность движения — еще одна любопытная черта, и хотя это подвергает их легкому захвату, когда их замечают, ибо «un Caméléon aperçu est un Caméléon perdu», это имеет свои преимущества в другом направлении, ибо существо, которому требуется несколько часов, чтобы продвинуться на ярд или около того, конечно, не привлечет внимание никаким внезапным движением; и ассимиляция цвета его кожи с окружающей листвой — еще одна большая защита. Существо имеет необычную привычку раздувать свое тело, пока оно не станет почти вдвое больше, и в этом состоянии оно иногда остается часами. Самый известный факт, однако, — это его способность менять цвет, переходя от зеленого к фиолетовому, синему или желтому; но эта способность варьировать оттенок была сильно преувеличена. Нам говорили, что если существо поместить на любой цвет, например ярко-алый, оно примет этот цвет; но это один из тех фрагментов неестественной истории, который не выдержит проверки. Следующие строки Прайора довольно метко передают это популярное, но ошибочное представление:

“As the chameleon, who is known

To have no colours of its own,

But borrows from his neighbour’s hue

His white or black, his green or blue.”

Аристотель был знаком с необычными движениями глаз этого существа, и его описание вполне могло быть взято из природы. В то же время эти старые авторы ничего не знали о сравнительной анатомии или вскрытии и не проводили никаких научных посмертных исследований; следовательно, во всех вопросах внутреннего строения они часто смехотворно ошибаются, в то время как слабость их утверждений, возможно, сравнима только с силой, с которой они утверждаются. Мы, следовательно, не удивлены, читая у Аристотеля, что у хамелеона нет крови, кроме как в голове. Плиний повторяет все ошибки, сделанные Аристотелем, и далее добавляет, что он живет без еды и питья, черпая свое питание полностью из воздуха, и что, хотя обычно он безвреден, он становится ужасным во время величайшей летней жары. Даже Плиний, однако, не мог поверить всему, что ему говорили, хотя его способности впитывать возмутительные идеи были самыми острыми, и всякий раз, когда какие-либо старые авторы имеют дело с чем-то более чем обычно невероятным, они подкрепляют свое утверждение и избегают личной ответственности, добавляя «как говорит Плиний». Плиний, таким образом, отвергает еще более старую идею о том, что его правая нога, хитро приготовленная с определенными травами, передает силу невидимости едоку, и не хочет верить, что бедро его левой ноги, сваренное в свином молоке, вызовет подагру у любого, кто настолько неблагоразумен, что искупает свои ноги в этом своеобразном бульоне. Также он не поверит, что человека можно заставить навлечь на себя ненависть всех своих сограждан, если его ворота будут помазаны другим противным препаратом из хамелеона. В качестве компенсации за всю эту очень необычную недоверчивость он спешит принять утверждение другого мудреца, Демокрита, что он обладает силой притягивать к земле хищных птиц, так что они в свою очередь становятся добычей других животных — самый бескорыстный поступок со стороны существа, так как его собственная пища состоит из мух и тому подобных мелких вещей. Демокрит также утверждает, и Плиний подтверждает его в этом утверждении, что если голову и шею хамелеона сжечь на дубовом угле, это вызовет гром и сильный дождь. Человек теряется в изумлении от плодовитости воображения у этих старых натуралистов; и хотя теперь легко, однажды встав на путь открытия, предположить, что хвост хамелеона, сожженный на ореховом угле, может вызвать снег или, возможно, туман, большая часть заслуги открытия должна принадлежать человеку, который первым дал ключ к этим физиолого-метеорологическим влияниям. Альдрованди, другой человек науки, одаренный сильным воображением и способностью усваивать фантазии других, сообщает нам, что если гадюка проходит под деревом, в ветвях которого отдыхает хамелеон, последний выбросит из своего рта ядовитое выделение, которое эффективно избавляет мир от столь же ядовитой змеи; и он далее добавляет, что слоны иногда по незнанию съедают хамелеона посреди листвы, на которой они пасутся, несчастье, которое быстро становится фатальным для них, если они не могут немедленно прибегнуть к дикому оливковому дереву как средству и противоядию.

Многие другие странные звери могли бы занять наше внимание, если бы не то, что у нас еще много новой земли для исследования, ибо мы могли бы рассуждать не только о странных убеждениях, которые сгруппировались вокруг этих монстров, но и о столь же странных фантазиях, которые были связаны с такими знакомыми существами, как кошки и собаки, зайцы и пауки, козы и мыши, в то время как в другом разделе мы должны остановиться на столь же неестественных фантазиях, которые были связаны с различными растениями. Прежде, однако, чем перейти к ним, мы должны сослаться на те странные представления, такие как троглодиты, кентавры и пигмеи, которые обязаны более или менее комбинации человеческого с другими формами — большой класс, который заслуживает меры внимания, которая вполне может подсказать целесообразность открытия новой главы для его пользы.

ГЛАВА II.

Сфинкс — Химера — Кентавры — Происхождение мифа — Оноцентавр — Стрелец — Сатиры и фавны — Гарпии, описанные Гомером, Вергилием, Шекспиром, Мильтоном и другими — Ехидна — Горгона — Гидра — Сирены — Лорелея — Русалки — Ламантин — Псоглавцы Бразилии — Одноглазые циклопы и Бриарей Сторукий — Безголовые люди, или антропофаги — Эльдорадо сэра Уолтера Рэли — Люди с когтистыми ногами — Чудеса Хаклюйта и Мандевиля — Длинноухие фанезии — Феи — «Открытие колдовства» — Маленький добрый народец — «Ведьмины кольца» — Эльфийская музыка — Подменыши — Одержимость эльфами — Духи шахт, или стукачи — Робин Добрый Малый — Королева Мэб — Фока, или дух бури — Келпи — Блуждающий огонек — Пигмеи — Великаны — Древние скульптуры — Исполинские люди древности.

Существа, которых мы до сих пор рассматривали — грифон, феникс, мантикора или морской конь — были либо порождениями чистой фантазии, либо, подобно саламандре или хамелеону, настолько искажены легендами, что кажутся не менее чудовищными и нереальными. Помня о часто цитируемой строке Поупа: «Изучение человека — достойнейшее занятие», мы на время оставим эти фантастические образы и обратимся к другому классу форм, едва ли менее гротескных, но объединенных одним общим признаком: наличием в них в той или иной степени человеческого облика и природы. Этот класс форм легко подразделяется на три раздела, которые мы намерены рассмотреть в указанном порядке. Первый из них — это формы, сочетающие в себе человеческое и животное, как, например, сфинкс или кентавр; второй можно считать человеческим, хотя и искаженным, как одноглазый циклоп или «люди, чьи головы растут под плечами»; третий класс может включать фей, пигмеев и великанов — формы, которые являются человеческими, но по своим размерам, огромным или крошечным, не имеют сходства с обычными людьми.

Сфинкса можно считать скорее художественным и символическим творением, хотя древнегреческий миф об Эдипе, по-видимому, указывает на то, что в очень ранние времена существовала реальная вера в реальное чудовище. Сфинкс обладает составной природой: в греческом искусстве и легендах это обычно сочетание головы и бюста женщины с телом льва и крыльями орла; в египетском же искусстве это существо всегда бескрыло, а его лежащее львиное тело увенчано головой человека, сокола или другого существа. Египетское искусство полно таких составных чудовищ, и в тех случаях, когда требовалось выразить такие качества, как мужество льва или мудрость змеи, считалось, что само львиное тело или голова змеи лучше всего передадут необходимые характеристики глазу и уму зрителя. Обращение к Уилкинсону, Розеллини или любому другому авторитетному труду по Египту откроет огромное разнообразие этих любопытных составных фигур, хотя, поскольку в большинстве случаев они являются лишь символическими, они едва ли подпадают под рамки нашего настоящего исследования. По мнению некоторых авторитетов, известный тип египетского сфинкса олицетворял королевскую власть, соединяя в одном творении высшую физическую и умственную силу. Плиний, однако, утверждает, что его следует воспринимать как олицетворение благодатного Нила, поскольку ежегодный разлив реки происходил, когда солнце находилось в созвездиях Льва и Девы. Поскольку голова имеет мужской тип, а не прекрасной девы, эта теория вряд ли подходит к данному случаю.

Сфинкс из классических преданий, чудовище, наполовину женщина, наполовину лев, был послан Герой опустошать земли Фив в отместку за нанесенное ей оскорбление. Сидя у дороги, сфинкс задавал каждому прохожему знаменитую загадку: «Кто ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» Поскольку каждый из этих злополучных путников был вынужден «сдаться», его сбрасывали со скалы, на которой сидело чудовище, в глубокую бездну у ее подножия. Условие состояло в том, что если кто-то сможет разгадать эту загадку, сфинкс должен погибнуть сам — исход, который можно было только горячо приветствовать. Некий Эдип пришел к счастливой мысли, что, возможно, имеется в виду человек, чей жизненный путь прослеживается от ползающего младенчества к крепкой зрелости, а оттуда — к шаткой старости. Вероятно, сфинкс слишком полагался на неудачность загадки и думал, что ее бессмысленный характер станет его защитой в этой опасной игре с высокими ставками. Лорд Бэкон [14] предлагает любопытную теорию в объяснение греческой легенды; он говорит нам, что это существо олицетворяло науку, а его составная природа — это различные и разрозненные отрасли, из которых она состоит; женское лицо означало красноречие, а крылья — быстроту, с которой знания могут распространяться. Ее острые когти, как предполагается, напоминают нам об аргументах науки, захватывающих разум. Ее положение на скале — намек на то, что путь к знанию крут и труден, а загадки науки «смущают и терзают ум». Вероятно, наши читатели уже составили свое мнение о ценности этой теории Бэкона; нам кажется, что можно было бы придумать еще пятьдесят столь же хороших объяснений, и все они были бы одинаково далеки от истины. Конечно, после столь категоричного заявления вряд ли стоит ожидать, что мы сами предложим еще одно, чтобы остальные сорок девять критиков могли безжалостно его препарировать.

[14] Приложение H. Назад

Химера была, согласно Гесиоду, извергающим пламя чудовищем, состоящим из льва, козы и змеи, имеющим три головы — по одной от каждого из этих существ. В таком виде она часто изображается в классическом искусстве; но Коутс, крупный авторитет в области геральдики прошлого века, описывая это чудовище, несколько отходит от античного типа и тем самым вводит это существо в рамки нашей главы. Он говорит о ней как об «воображаемом существе, придуманном поэтами и представленном ими как имеющее лицо прекрасной девы, две передние лапы и гриву льва, тело козы, задние лапы грифона и хвост змеи или дракона, свернутый в кольцо». Однако он не приводит своих источников. Хотя Мильтон в своем «Потерянном рае» дает строку: «Горгоны, гидры и ужасные химеры», миф был воспринят нами с таким малым доверием, что все дико невероятное клеймится как химерическое и соответственно отвергается.

Кентавры, как говорят Вергилий и Гораций, обитали в Фессалии, земле, которая тогда славилась своей породой лошадей. Бывали случаи, как при высадке испанцев в Америке, когда те, кому лошадь была неизвестна, воображали, что всадник и конь — одно существо. Поэтому веру в кентавров не так трудно проследить до ее истоков, как многие другие. Обычная форма изображения — соединение тела и ног лошади с головой, руками и торсом человека до пояса, хотя в некоторых ранних работах, например, на архаической керамике в Британском музее, ноги человека занимают место передних ног лошади. Знаменитая статуя в Лувре, известная как «Кентавр Боргезе», скульптура самого утонченного периода греческого искусства, дает, пожалуй, лучшее представление о высшей трактовке, которую допускает эта форма. Другие прекрасные образцы, фрагменты скульптур Парфенона, можно увидеть в нашем национальном собрании в Лондоне [15]. В работах ранних авторов, таких как Гомер, кентавры не имеют ничего неестественного в своем составе; мы не читаем о том, что они наполовину лошади, наполовину люди, но они представлены нам как племя людей, чей дом был в горах, а нрав — совершенно варварский и свирепый. Сражения с кентаврами, столь излюбленный сюжет в греческом искусстве, обычно воспринимались как борьба греческой цивилизации с варварством племен, с которыми она столкнулась в ранний пеласгический период, — борьба, которая, как ни странно, нашла свое отражение не только в грандиозных скульптурах несравненного Парфенона, но и в нежной красоте маленького английского полевого цветка, розового золототысячника [16].

[15] Приложение I. Назад

[16] Приложение J. Назад

Исидор упоминает существо под названием оноцентавр, «которое имеет облик человека до пояса, а сзади — сложение осла».

Поскольку кентавров часто изображают с луками и стрелами, Стрелец в геральдике (например, тот, что приписывается в качестве герба королю Стефану, или знак Зодиака с тем же названием) обычно изображается в этой получеловеческой, полулошадиной форме, хотя, конечно, при минутном размышлении о подлинном значении и происхождении слова становится очевидно, что это лишь узкое и произвольное ограничение, и что Робин Гуд, например, или Вильгельм Телль, не говоря уже об «А — лучнике, стрелявшем в лягушку», могли бы, по сути, называться Стрельцами не меньше, чем любой фессалийский кентавр.

Другие частично человеческие, частично животные формы, часто встречающиеся в классическом искусстве и литературе, — это сатиры и фавны. Сатиры изображаются с жесткими волосами, остроконечными, как у животных, ушами, низкими чувственными лицами, маленькими рожками, растущими из верхней части лба, и хвостом, как у лошади или козла. Эти сатиры, греческие по своему замыслу, часто смешиваются с фавнами римлян — существами наполовину людьми, наполовину козлами, с рогатыми головами, как у сатиров. Наши читатели, несомненно, вспомнят строки из «Гамлета»:

“So excellent a king, that was to this,

Hyperion to a satyr.”

Эти лесные духи, как спутники Пана, Вакха и Силена, часто изображаются в классическом искусстве и были предметом твердой веры в те ранние века. Торвальдсен и другие современные скульпторы также вводили их в свои работы, и они часто были характерной чертой причудливых процессий средневековых гильдий [17].

[17] Приложение K. Назад

Гарпии, числом три, были существами, которых, согласно верованиям греков и римлян, высшие боги использовали как орудия для наказания за преступления людей. Их тела были телами стервятников, головы — женскими, и их злой особенностью было осквернять все, к чему они прикасались. Они нередко изображаются в классическом искусстве; несколько примеров их появления можно увидеть на вазах в Британском музее, и особенно на некоторых барельефах с памятника, привезенного из Ксанфа в Ликии, который обычно, по сюжетам этих скульптур, называют «Гробницей гарпий» — памятник, датируемый, вероятно, примерно шестым веком до христианской эры. Гомер упоминает лишь одну гарпию, Гесиод — двух, но все поздние авторы упоминают трех. Мильтон ссылается на этих существ в своем «Потерянном рае», книга II, в строках:

“Thither by harpy-footed Furies hal’d

At certain revolutions all the damn’d are brought.”

Шекспир также в «Много шума из ничего», акт II, сцена 1, упоминает это существо, хотя и более косвенно, используя слово, как мы время от времени находим его употребление в других местах, как типичное обозначение того, кто хочет захватить все и подчинить людей своей власти — «настоящая гарпия». Еще одно упоминание можно найти в третьей сцене третьего акта «Бури», где Ариэль посреди грома и молнии входит в образе гарпии и обращается к присутствующим следующим образом: «Я свел вас с ума... Я и мои товарищи — служители судьбы». В «Перикле», опять же, акт IV, сцена 4, мы находим Клеона, восклицающего:

“Thou art like the harpy,

Which, to betray, dost with thine angel’s face

Seize with thine eagle’s talons.”

В «Истории чудовищ» Улиссе Альдрованди [18] мы находим изображение средневековой трактовки этого существа, а Гиллим в своей «Геральдике», по-видимому, откровенно принимает гарпию как нечто реальное, в то время как строки, которые он цитирует в поддержку из Вергилия, обладают мощной описательной силой:

“Of Monsters all, most Monstrous this: no greater Wrath

God sends ’mongst Men: it comes from depth of pitchy Hell:

With Virgin’s Face, but Womb like Gulf unsatiate hath,

Her Hands are Griping claws, her Colour pale and fell.”

[18] Приложение L. Назад

Вергилий, как можно заметить, делает это существо всецело устрашающим, в то время как Шекспир делает этот ужас еще более странным, придавая неумолимому и разрушительному чудовищу лицо ангельской кротости.

Аптон, еще один старый автор по геральдике, говорит, что при описании гербов «гарпия должна даваться таким лицам, которые совершили непредумышленное убийство, дабы при частом созерцании своих знаков они могли быть побуждены оплакивать гнусность своего проступка». Это, как мы полагаем, проще в теории, чем на практике, и Аптон, должно быть, был очень наивен, воображая, что кто-то может быть побужден таким образом выставлять свои проступки напоказ. В ранние дни геральдики монарх имел два мощных средства вознаграждения или наказания своих дворян в том, что называлось соответственно знаками приумножения и убавления в их гербах, но в более поздние времена, в которые жил Аптон, никакое принудительное клеймо было невозможно. Мы также полагаем, что в прежние времена происходило немало того, что современный судья и присяжные назвали бы непредумышленным убийством, и это отнюдь не считалось гнусным преступлением, которое следовало оплакивать.

Ужасная Ехидна, наполовину женщина, наполовину змея, мать грозной химеры, свирепого дракона Гесперид, горгон, превращавших в камень всех, кто смотрел на них, гидры Лернейского болота, стервятника, который вел себя столь решительно неприятно по отношению к Прометею, и нескольких других детей столь же сомнительного типа, была еще одним из чудовищ, в которых когда-то верили, в то время как более известные сирены и русалки, наполовину женщины, наполовину рыбы, естественно, придут на ум нашим читателям.

Сирены первоначально были нимфами, но Деметра превратила их в существ наполовину женщин, наполовину птиц по причинам, которые можно найти должным образом изложенными в любой работе по мифологии. В конечном итоге они снова были превращены в существ, верхняя часть которых была прекрасной женщиной, а нижняя — рыбьей. Эти сирены обитали на скалах сицилийского побережья и сладостью своих голосов очаровывали проходящих мимо путников, которые, привлеченные прелестью их пения, приближались к ним, после чего погружались в беспамятство и погибали. Скелеты густо устилали их жилище, но предостережение было бесполезным и безнадежным, так как боги позволили сиренам сохранять эту жестокую власть над сердцами людей до тех пор, пока не появится тот, кто сможет бросить вызов их сладостным чарам. Орфей и Одиссей выполнили эти условия, и таким образом злая власть сирен подошла к концу. Орфей, благодаря непревзойденной сладости своей музыки и гимнов во славу богов, благополучно провел себя и свою команду мимо места, столь рокового для других; в то время как Одиссей заткнул уши своих спутников воском, чтобы они были глухи к чарующей музыке, а сам был привязан к мачте и, следовательно, не мог поддаться мягкому очарованию. Высказывалось предположение, что всю эту историю можно объяснить мягким биением и мелодичным рокотом волн о скрытые отмели и пески, которые поглощали тех, кто пытался высадиться. Как бы то ни было, сирены одно время были предметом твердой веры и часто изображаются в античном искусстве или упоминаются в античной поэзии, в то время как поздние моралисты находят удачным сравнение между песней сирен с ее трагическими последствиями и всеми земными удовольствиями, которые несут в себе семена смерти [19]. Более позднюю легенду того же типа можно увидеть в мифе о Лорелее, водном духе, чей дом находился на крутой скале, возвышающейся над Рейном близ Санкт-Гоара, чья красота была столь же велика, сколь несправедливо было ее поведение, заманивавшее на погибель проходящих мимо путников. Здесь, конечно, снова вмешались люди, лишенные воображения, и все объяснили: поразительное эхо и скала, о которую можно удариться, — вот и все, что нам осталось, а мораль такова: если люди будут настолько глупы, что станут пробуждать рогом или песней дремлющие голоса скал, когда должны были бы уделять все свое внимание управлению судном, то стоит ли удивляться, если они попадут в беду? Очень хорошее упоминание об убаюкивающей песне сирены можно найти во второй сцене третьего акта «Комедии ошибок».

[19] Приложение M. Назад

Русалки и тритоны когда-то были полностью принятыми фактами, и иллюстраций их, литературных или художественных, предостаточно. Ариэль в «Буре» поет о морских нимфах, а Оберон в «Сне в летнюю ночь» говорит о

“A mermaid on a dolphin’s back,

Uttering such dulcet and harmonious breath,

That the rude sea grew civil at her song;

And certain stars shot madly from their spheres,

To hear the sea-maid’s music.”

Шекспир, по-видимому, допустил очень естественную ошибку, смешав русалок и сирен, ибо в «Комедии ошибок» его намек на одну из них выражен языком, более подходящим для другой:

“Her fair sister,

Possessed with such a gentle sovereign grace,

Of such enchanting presence and discourse,

Hath almost made me traitor to myself.

But, lest myself be guilty to self-wrong,

I’ll stop mine ears against the mermaid’s song.”

Еще одна иллюстрация этого будет найдена в третьей части «Генриха VI», отрывок, особенно подходящий для нашей цели, поскольку он воплощает в концентрированной форме не менее трех элементов неестественной истории, которые мы уже рассмотрели — смертоносные чары сирены, смертоносный взгляд василиска и меняющиеся оттенки хамелеона, помимо упоминания лицемерных слез крокодила. Отрывок можно найти во второй сцене третьего акта, где Глостер восклицает:

“I can smile, and murther while I smile,

And cry, content, to that which grieves my heart;

And wet my cheeks with artificial tears,

And frame my face to all occasions.

I’ll drown more sailors than the mermaid shall;

I’ll slay more gazers than the basilisk;

I’ll play the orator as well as Nestor;

Deceive more slily than Ulysses could;

And like a Sinon take another Troy:

I can add colours to the cameleon.”

Другие упоминания можно найти в «Гамлете» и в «Антонии и Клеопатре».

Высказывалось предположение, что древние почерпнули свое представление о русалке от ламантинов, которых можно встретить на берегах Африки, омываемых Атлантикой, или от дюгоней в прибрежных водах Индийского океана. Эти своеобразные животные были выделены натуралистами в отдельный класс и названы сиренами. У них есть любопытная привычка плавать, держа голову и шею над водой. Таким образом, они имеют некоторое гротескное и отдаленное сходство с человеческой формой и могли породить поэтические рассказы о русалках и сиренах, встречающиеся в античной литературе. Когда самка дюгоня кормит свое потомство, принимаемая ею поза почти идентична позе человеческой матери. Морские львы и тюлени имеют ту же привычку подниматься в полувертикальное положение в воде, и разумное выражение их лиц придает им на небольшом расстоянии близкое сходство с человеческими существами — сходство, часто столь же поразительное, когда они лежат на скалах. Неудивительно, что ранние мореплаватели, со всеми суевериями своей расы и имея весьма поверхностные знания по естественной истории, были обмануты, когда мы находим в «Путешествиях» Скорсби рассказ о том, как судовой врач был настолько введен в заблуждение одним из этих существ, что доложил, будто «видел человека, чья голова находилась чуть выше поверхности воды». В то же время нам кажется по меньшей мере столь же вероятным, что русалка, подобно морским коням Посейдона, была чисто плодом воображения.

От грациозной красоты русалки до менее приятной физиономии «госпожи Таннакин Скимкер, свинолицей дворянки» — путь действительно немалый, однако обе веры свидетельствуют об универсальном стремлении к чему-то чудесному и выходящему за рамки обычного хода природы — чувству, которое в своей низшей форме находит удовлетворение в том, чтобы заплатить пенни за просмотр шестиногого ягненка, в то время как более культурные умы упиваются богатством фантазии, найденным в мифах Эллады. Несчастная леди, которая вызвала наши нынешние замечания, была заколдована при рождении с условием, что она обретет свой истинный облик, выйдя замуж. Она родилась, как нам говорят, в 1618 году в городе на «реке Рейн». Наш источник, книга, датированная 1640 годом, приводит различные факты, но не говорит, нашелся ли кто-то достаточно смелый, чтобы снять заклятие, предложив ей руку и сердце. Книга украшена (или наоборот) портретом злополучной Таннакин. Ссылаясь на одну старую книгу, наши мысли естественно обращаются к другой подобного типа — «Человеческая физиогномика» Порты, книга, опубликованная в 1601 году. Она полна любопытных гравюр на дереве, показывающих большое сходство, иногда наблюдаемое между чертами лица людей и некоторых низших животных.

Старый Бертон рассказывает нам в своих «Чудесах искусства и природы» (1678 г. н. э.) о существе, найденном в Бразилии, которое имело «лицо обезьяны, ногу льва, а все остальное — человека», и он почти излишне добавляет: «зверь самого ужасного вида». Это отнюдь не единственное чудо в той обширной и далекой стране, и он завершает свое описание утверждением, что «о Бразилии можно сказать то же, что когда-то об Африке: каждый день — новый объект восхищения». В своем рассказе об Индии он повествует нам о псоглавцах, в то время как на Восточных островах, помимо реки, изобилующей рыбой, но настолько горячей, что она обжигает плоть любого человека или зверя, брошенного в нее, есть люди с хвостами.

Можно было бы легко привести множество других примеров странных сочетаний человеческой формы с формой какого-либо животного, но сказанного достаточно в качестве иллюстрации того, что свободно встречается в античной и средневековой истории; поэтому мы переходим ко второму разделу человечества — тем, кто является полностью человеческим, но в некотором смысле настолько заметно отклоняется от обычного типа людей, что подпадает под рамки нашей странной истории. Эти модификации иногда возникают из-за отсутствия какой-либо части, как в случае с безголовыми людьми; из-за ее преувеличения, как в примере с жителями Индии, чьи уши подметают землю, когда они ходят; или из-за умножения или вычитания различных членов, как у одноглазого циклопа или сторукого Бриарея.

Одним из самых примечательных поверий в средневековье была вера в безголовых людей:

“The Anthropophagi, and men whose heads

Do grow beneath their shoulders.”

Об антропофагах мы можем прочитать в «Истории путешествий» Идена, книге, опубликованной в 1577 году. Слово в буквальном смысле означает людоедов или каннибалов [20]. Иден в отрывке, на который мы ссылались, говорит о них как о «диких и злобных людях, называемых каннибалами или карибами, которые привыкли есть человеческую плоть и назывались старыми писателями антропофагами, чрезвычайно досаждают им, вторгаясь в их страну, беря их в плен, убивая и поедая их». Наш старый автор, как можно заметить, говорит о еще более старых писателях, но их нам найти не удалось.

[20] От греческих слов anthropos — человек и phago — есть. Назад

Халливелл в своем благородном издании пьес Шекспира комментирует мнение Поупа и других писателей о том, что строки, которые мы процитировали из «Отелло», были, возможно, первоначально вставкой актеров или, в лучшем случае, просто мусором, допущенным для угождения низшему классу публики. Он, как мы полагаем, совершенно справедливо борется с этой идеей, полагая, что дело обстояло, вероятно, как раз наоборот, и что поэт скорее желал порекомендовать свою пьесу более любознательным и утонченным среди своих слушателей, ссылаясь здесь на некоторые из самых необычайных мест в отчете сэра Уолтера Рэли о его знаменитом путешествии в Гвиану в 1595 году. Ничто не вызывало более всеобщего внимания, чем рассказы, которые Рэли привез из Нового Света о каннибалах, безголовых людях и амазонках. Краткая выдержка из наиболее удивительных мест была опубликована на нескольких языках, сопровождаемая картой Гвианы, составленной голландским географом Йодокусом Хондиусом, и украшенная медными гравюрами, изображающими этих антропофагов, амазонок и безголовых людей с разных точек зрения.

Книга Рэли была опубликована в Лондоне в 1596 году, через год после его возвращения из этих чудесных земель. Ее заглавие гласит: «Открытие обширной, богатой и прекрасной Империи Гвианы, с рассказом о великом и золотом городе Маноа, который испанцы называют Эльдорадо, совершенное в 1595 году сэром У. Рэли, рыцарем». Книга написана на всем протяжении очень честным, искренним образом и с явным желанием достичь истины, всей истины и ничего, кроме истины. Наш герой, однако, пусть говорит сам за себя. «Рядом с Арми есть две реки, Атойка и Коара, и на том рукаве, который называется Коара, живет народ, чьи головы не видны над плечами, что, хотя и может показаться чистой басней, но лично я убежден, что это правда, потому что каждый ребенок в провинциях Арромайя и Канури утверждает то же самое: их называют эвайпанома; говорят, что у них глаза на плечах, а рты посреди груди, и что длинный хвост волос растет назад между плечами. Сын Топиавари, которого я привез с собой в Англию, сказал мне, что они — самые могучие люди во всей стране и используют луки, стрелы и дубины втрое больше, чем кто-либо в Гвиане или у Ореноквепони, и что один из иваравакери взял одного из них в плен за год до нашего прибытия туда и привел его на границы Арромайи, страны его отца. И далее, когда я, казалось, усомнился в этом, он сказал мне, что это не чудо среди них, но что они — столь же великий народ и столь же обычный, как любой другой во всех провинциях, и в последние годы убили многие сотни людей его отца и других народов, их соседей, но мне не довелось услышать о них, пока я не уехал, и если бы я сказал хоть слово об этом, пока был там, я мог бы привезти одного из них с собой, чтобы положить конец сомнениям». Нам кажется, что «сэр У. Рэли, рыцарь» выходит из этого дела гораздо лучше, чем «сын Топиавари», который, мягко говоря, и если придерживаться самой благожелательной точки зрения, по-видимому, находился в заблуждении относительно фактов.

Тот же год ознаменовался публикацией второй книги: «Рассказ о втором путешествии в Гвиану, совершенном и написанном в 1596 году Лоуренсом Кеймисом, джентльменом». Она была посвящена «одобренному, доблестному и достойному рыцарю сэру Уолтеру Рэли», и он также ссылается на этот таинственный народ, хотя только на тех же условиях — информация из вторых рук, а не личное наблюдение. Он говорит: «Наш переводчик подтвердил мне сведения о безголовых людях и о том, что их рты на груди чрезвычайно широки». Он явно чувствует, что это почти предел того, на что он может разумно рассчитывать, чтобы добиться доверия у людей на родине, ибо он продолжает: «То, что я слышал о еще более чудовищном народе, я опускаю, потому что нетрудно достать одного из них, а в противном случае рассказ покажется сказочным». Тем не менее он упоминает об этом, ибо в примечании на полях он говорит об этих людях: «У них выдающиеся головы, как у собак, и они живут все дневное время в море: они говорят на языке карибов». Вероятно, это были какие-то тюлени или морские львы, хотя обычно не связываешь с такими существами идею лингвистических способностей. Ему, по-видимому, не удалось так легко заполучить одного из этих людей, как он ожидал; по крайней мере, его книга не дает намека на то, что он преуспел в этом. Гвиана, подобно Африке, была в средневековье страной чудес, и даже Хартсинк в своем труде о Гвиане, опубликованном в 1770 году, или не более чем столетие назад, серьезно утверждает о существовании в Суринаме расы негров, чьи руки и ноги были раздвоены, как клешня омара, причем руки состояли лишь из большого пальца и одного широкого пальца, как перчатки нежного младенца, в то время как стопа напоминала раздвоенное копыто вола или овцы.

Хаклюйт в своих «Путешествиях» останавливается на земле Гаора, области, населенной людьми без голов, имеющими глаза на плечах и рты на груди. Его книга датирована 1598 годом. Подобная раса людей, называемых блеммиями, как говорили, встречается в Африке; и сэр Джон Мандевиль в своем «Путешествии и странствии, которое повествует о пути в Иерусалим и о чудесах Индии, с другими островами и странами», дает описание этих людей, чьи головы растут под плечами. Книга в целом весьма любопытная и интересная, а причудливые иллюстрации значительно повышают ее ценность. Знаменитая «Нюрнбергская хроника» 1493 года имеет очень любопытную фигуру одного из этих безголовых людей, почти за сто лет до того, как они были упомянуты сэром Уолтером Рэли, а в 1534 году мы находим другое изображение в одной из книг Эразма [21]. Книга Рэли, как мы помним, была опубликована в 1596 году.

[21] Приложение N. Назад

Чрезвычайное воплощение этих знаменитых и сказочных существ было представлено жителям Штутгарта на великом празднике, устроенном в этом городе герцогом Вюртембергским по случаю его бракосочетания с маркграфиней Бранденбургской в 1609 году. События праздника были проиллюстрированы Бальтазаром Кюхляйном в томе из 236 гравюр. Грандиозная процессия была заметной чертой торжеств, и в этой процессии мы видим трех таких безголовых людей, едущих на богато украшенных и гарцующих конях, помимо «Tempus» (Времени) с крылатыми песочными часами; «Labor» (Труда), одетого как крестьянин и несущего в одной руке улей, а в другой — лопату; и «Fama» (Славы), крылатой прекрасной дамы верхом на лошади, несущей свиток и трубу. В этой грандиозной, но разнородной кавалькаде мы также находим, среди многих других, фальшивые изображения Юлия Цезаря, Александра Македонского, Гектора Троянского, Дианы, Юпитера, Соля, Благоразумия, Справедливости, Стойкости и Изобилия — странная смесь, но, несомненно, зрелище, весьма приятное для бюргеров Штутгарта и бесчисленных толп, собравшихся в стенах их города.

Плиний серьезно пишет о фанезиях, племени на крайнем севере Скандинавии, чьи уши были настолько длинными, что они могли укрывать ими все свое тело; в то время как автор «Гуерино Мескино» говорит об индейцах со стопами настолько большими, что они носили их над головой в качестве зонтиков от солнца. Их способ передвижения должен был быть при таких обстоятельствах решительно любопытным.

Среди одноглазых людей у нас есть аримаспы и циклопы. Первые были расой в Скифии и, согласно легендам, считались находящимися в постоянной войне с грифонами, как в других местах мы находим записи о непрекращающихся враждебных действиях между пигмеями и журавлями. На них ссылается Мильтон в своем «Потерянном рае». Циклопы были великанами, чьим делом было ковать для Вулкана; их единственный глаз был расположен в центре лба. Из них самым примечательным был великий великан Полифем, побежденный и ослепленный враг Одиссея:

“Roused with the sound, the mighty family

Of one-eyed brothers hasten to the shore,

And gather round the bellowing Polypheme.”[22]

[22] «Подражание Мильтону» Аддисона. Назад

Все отклонения от обычного человеческого типа, которые мы до сих пор рассматривали, меркнут перед великим Бриареем, пятидесятиголовым и сторуким великаном, и его спутниками:

“He who brandished in his hundred hands

His fifty swords and fifty shields in fight.”[23]

[23] «Освобожденный Иерусалим» Тассо. Назад

Великанов такого ошеломляющего типа можно также встретить в мифологии Скандинавии и Индии, но место не позволяет нам дольше останавливаться на их прелестях. Поэтому, отдав дань уважения изречению Поупа «Изучение человека — достойнейшее занятие», рассмотрев в первую очередь сочетание человеческой природы с животной, а во втором разделе — самого человека, хотя и искаженного и деформированного по сравнению с образом Божьим, мы теперь, в-третьих, имеем дело с теми формами человеческого облика, которые обязаны своим отклонением от типичной формы избытком объема или наоборот — класс, который включает в себя жителей Лилипутии и Бробдингнега, и всех их собратьев, отличающихся колоссальным ростом или микроскопическими пропорциями.

Феи считались нашими предками своего рода промежуточными существами, причастными к природе как людей, так и духов. Они имели материальные тела и все же обладали способностью становиться невидимыми по своему желанию. У них были умы и сердца, которые могли быть тронуты добрыми чувствами, и в то же время они находили удовольствие в розыгрышах самого выраженного характера, в то время как некоторые проявляли жестокую и злобную свирепость. Общее представление о них, однако, по-видимому, сводилось к крошечной расе, наделенной сверхъестественными дарами, одушевленной радостным духом, обладающей великой красотой и полной доброты к сынам человеческим, когда их не обижали и не пренебрегали ими. Нам рассказывают, например, об одном честном фермере, который из-за неурожайных сезонов пришел в бедность и однажды утром в отчаянии собирался вернуться домой с полей, посеяв то немногое семя, что у него было, которого было совсем не так много, как требовала вспаханная земля. Размышляя и не зная, что делать, он вообразил, что слышит голос позади себя, говорящий:

“Tak’—an’ gie

As gude to me.”

Он обернулся и увидел большой мешок, стоящий в конце поля, а открыв его, обнаружил, что он полон превосходного посевного овса. Без колебаний он посеял его; образец был восхитительным, а урожай — не менее пышным. Человек бережно сохранил мешок и, как только смог, наполнил его лучшим зерном, которое произвело его поле, и поставил его на то самое место, где получил «волшебный овес». Голос позвал его:

“Turn roun’ your back,

Whill I get my sack.”

Фермер отвел лицо, а затем немедленно оглянулся, но все исчезло. С тех пор дела у него всегда шли успешно; ибо, согласно народному поверью:

“Meddle and mell

Wi’ the fien’s o’ hell,

An’ a weirdless wicht ye’ll be;

But tak’ and len’,

Wi’ the fairy men,

Ye’ll thrive ay whill ye dee.”

В тот же голод и в том же приходе одна старуха, которая почти умирала от голода, не вкусив пищи два или три дня, однажды утром была поражена, обнаружив одну из своих кастрюль полной овсянки. Этот своевременный запас она приписала кому-то из своих доброжелательных соседей, которые, как она вообразила, хотели сделать ей небольшой сюрприз. Несмотря на заботу, однако, с которой она берегла свою муку, она постепенно закончилась, и она снова была почти доведена до голодной смерти. Проведя еще один день без еды, ее кастрюля снова была наполнена, что регулярно делалось всякий раз, когда запас истощался, всегда позволяя ей оставаться один день без еды. Ее запасы пополнялись так регулярно, что в конце концов она стала беспечной и начала злоупотреблять щедростью своих невидимых благодетелей. Однажды, получив новый запас, она испекла из него лепешки и, каким-то образом раздобыв немного мяса, пригласила всех своих знакомых на угощение. Гости только собирались приступить к еде, как к своему изумлению увидели, что лепешки превратились в сухие листья. После этого запасы больше никогда не возобновлялись.

Происхождение веры в фей теряется в тумане времен. Некоторые полагали их духами тех, кто населял землю до рождения Спасителя, закрытыми до Страшного суда от радостей Рая, но недостойными места среди потерянных душ в Аиде. Другие говорят нам, что это друиды, превращенные таким образом, потому что они не хотели отказываться от своих идолопоклоннических обрядов, и что они постоянно становятся все меньше и меньше, пока в конце концов не превращаются в муравьев [24]. Их можно разделить на четыре класса. 1. Белые или добрые феи, которые живут над землей, радостные танцоры, эфирные существа, которых поэты любят изображать. 2. Темные или подземные духи, тролли и брауни, более раздражительная раса, работающая в шахтах и кузницах и совершающая добрые или злые дела несколько произвольным и неопределенным образом. 3. Фея домашнего очага, примерами которой являются Пак и Робин Добрый Малый, любящие чистоту и порядок, вознаграждающие и помогающие трудолюбивым и наказывающие ленивых и небрежных. 4. Водяные феи, более мрачные духи лесов и гор, келпи и никсы, заманивающие людей на погибель. Мы, тем не менее, обнаруживаем, что феи лесных теней временами интересуются делами людей, и хотя легко определить четыре очень четких класса, мы в то же время находим, что эти классы довольно сильно смешиваются друг с другом. Все это настолько чисто является созданием воображения, не одного ума, а тысяч, что невозможно свести предмет к математической точности.

[24] Приложение O. Назад

Феи поэтов — это обычно лесные феи, в то время как феи сельских легенд, по крайней мере, столь же часто являются феями домашнего очага в их связи с повседневной жизнью, мелкими заботами, обычными делами.

Самое раннее описание фей Англии можно найти в трудах Гервасия в тринадцатом веке, и после этой даты упоминания о них можно встретить часто; серьезные хронисты, такие как Реджинальд Скот, поэты, такие как Чосер, Спенсер, Шекспир и Мильтон, все упоминают их. Первый из них, Скот, в своем «Открытии колдовства» говорит нам, что «феи в основном населяют горы и пещеры земли, чья природа — создавать странные видения на земле, на лугах или в горах, будучи похожими на мужчин и женщин, солдат, королей и дам, детей и всадников, одетых в зеленое». Многие несчастные женщины подвергались преследованиям как ведьмы в течение шестнадцатого и семнадцатого веков, и их связь с феями часто была одним из главных обвинений против них, как мы можем видеть в обвинительном акте Элисон Пирсон; она была признана виновной в общении с феями, причем конкретное обвинение против нее заключалось «в посещении и общении с Королевой Эльфландии». Другая женщина была признана виновной в том, что «приняла поручение от женщины говорить от ее имени с Королевой Фей»; и многие другие подобные дела могли бы быть приведены.

Феи обычно были невидимы, и хотя временами они позволяли смертным присутствовать на своих пирах, чаще они, по-видимому, возмущались любым вторжением. В «Английском Парнасе» Пула приводятся самые подробные детали: одежды — из снежной паутины и серебряной кисеи; лампы — мистические огни светлячков; музыка — пение соловья или стрекотание сверчка. Их императором был Оберон, а его королевской супругой и императрицей — милая, но озорная Мэб:

“There is Mab, the mistress fairy,

That doth nightly rob the dairy;

And can help or hurt the churning

As she please without discerning.

This is she that empties cradles,

Takes out children, puts in ladles.”

Феи — добрый народец, как их часто называли — в целом были добрыми и благодетельными. В Средние века эти маленькие существа получили такой кредит доверия, что духовенство, желавшее оставить за собой право благословлять или проклинать, стало серьезно ревновать и искренне пыталось искоренить их из сердец людей. Что это отнюдь не соответствовало чувствам мирян, можно очень хорошо увидеть в следующем отрывке из «Кентерберийских рассказов»:

“I speke of many hundred yeres ago;

But now can no man see non elves mo;

For now the grete charitee and prayeres

Of limetoures and other holy freres

That searchen every land and every streme

As thikke as motes in the sonne beme,

Blessing halles, chambers, kichenes and bowres,

Cities, and burghes, castles highe and toures,

Thropes and bernes, shepines and dairies

This maketh that there ben no fairies;

For thir as wont to walken was an elf,

Their walketh now the limetour himself.”

«Ведьмины кольца», которые можно увидеть на лугах и в лесах, принимались с несомненной верой как места полуночных пиршеств, и в большинстве случаев рассматривались с некоторым страхом из-за убеждения, что это заколдованная земля. Поэтому, когда люди шли присматривать за своим скотом по утрам, они всегда старались избегать ходить слишком близко к этим кольцам:

“Some say the screech-owl, at each midnight hour,

Awakes the Fairies in yon ancient tower.

Their nightly dancing ring I always dread,

Nor let my sheep within that circle tread;

Where round and round all night in moonlight fair,

They dance to some strange music of the air.”

Эффект, производимый на тех, кто неосторожно входил в эти заколдованные круги, кажется, был достаточно пугающим, если верить старым народным поверьям, чтобы оправдать величайшие предосторожности и самую бдительную осторожность. В некоторых случаях жертва неосторожности или близорукости воображала, что отсутствовала всего несколько минут с феями, когда на самом деле отсутствовала век или более; в то время как в других случаях человек полагал, что прожил долгий период в Эльфландии, когда отсутствовал всего час. Вероятно, в некоторых случаях духи были алкогольными. Мы читаем о молодом человеке, который вышел однажды утром и, вероятно, наступил в одно из таких колец; как бы то ни было, его привлекло особенно сладкое пение какой-то неизвестной птицы. Подождав, как ему показалось, несколько минут, он продолжил свой путь, когда с удивлением заметил, что свежее и зеленое дерево, в котором укрывался сладкоголосый певец, было опалено и лишено листьев. Знакомый дом, к которому он направлялся, исчез вместе со всеми его обитателями, и на его месте возникло новое строение. Когда он подошел к нему, старик, который, очевидно, был владельцем, вышел и спросил о его деле, а узнав его имя, сказал ему, что он отсутствовал сто лет или более. «Я помню, как в детстве слышал, как мой дед говорил о вашем исчезновении однажды много лет до моего рождения, и что после поисков вас повсюду он узнал от мудрой женщины, что вы попали к феям и что вы будете освобождены только тогда, когда сок перестанет течь в том старом дереве!» Он едва успел произнести эти слова, как увидел, что его давно потерянный сородич рассыпается в кучу сухого праха!!

Популярная валлийская легенда гласит, что двое сельских жителей однажды ночью переходили через горы, когда один из них, решив, что слышит звуки музыки, немного отстал и впоследствии не был найден. После бесплодных поисков его друзья узнали от провидца, что он попал к феям и что единственный способ вернуть его — это отправиться в годовщину его исчезновения на то место, где он пропал, и вытащить его из «кольца фей». Несколько смельчаков решились на это, и, прибыв на место в назначенное время, они обнаружили своего пропавшего родственника посреди огромного множества крошечных существ, которые все танцевали в кругу. Они вытащили его, но он почти сразу же умер от истощения, так как танцевал без перерыва все двенадцать месяцев, пока числился пропавшим. Другое предание, распространенное в Уэльсе, рассказывает о молодом пастухе, который мирно пас свое стадо на склонах Бриннан-Мора. Однажды, отправившись, как обычно, на рассвете из своего дома у холмов, он увидел, что высокая вершина окутана туманом, но по мере того, как он продвигался вперед, туман постепенно рассеивался в сторону Пембрукшира — верный признак погожего дня. Наш пастух ощутил тот душевный подъем, который вполне можно ожидать от юности и раннего рассвета в «лиственном месяце июне». Трудясь на своем пути вверх по крутому склону, он заметил необычайное зрелище: группа людей, блестяще одетых и активно двигавшихся, находилась недалеко от вершины горы. Он долго смотрел, прежде чем смог убедиться, что видит нечто реальное. Он поднимался все выше и выше, забыв об овцах и обо всем на свете при виде стольких ярких существ в этом пустынном месте. Наконец он подошел совсем близко к группе, и теперь был убежден, что это либо феи, либо какие-то родственные им духи, завершающие свои ночные пиршества. Всплески нежной музыки, похожие на мелодичное журчание эоловой арфы, то и дело приводили его в восторг. Это были миловидные маленькие существа, и они казались очень веселыми, а их одеяния из белого, зеленого или красного цвета сверкали неземной красотой. Мужчины носили красные чепчики, а их прекрасные спутницы щеголяли в головных уборах, превосходящих по своей текстуре паутину; многие из них либо скакали на крошечных белых скакунах, либо гонялись друг за другом со скоростью ветра. Однако большая часть группы была увлечена своим любимым занятием — танцами в кругу. Наш пастух не знал, как это вышло, но почувствовал непреодолимое желание присоединиться к этой радостной группе, и, становясь все смелее по мере того, как участники сцены становились ему привычнее, он наконец решился сделать шаг вперед и, подбодренный дружелюбными знаками со всех сторон, ступил одной ногой внутрь круга. Воздух наполнился изысканнейшей мелодией, и в одно мгновение все изменилось. Бриннан-Мор с его хорошо знакомыми пейзажами исчез. Он внезапно перенесся в роскошный дворец, сияющий золотом и драгоценными камнями. Рощи благоухающих кустарников, перемежающиеся с цветами, неизвестными в этом мире, которые могли бы соперничать с цветами Долины Садов в «Лалла-Рук», источали аромат, превосходящий благовония «пряного Востока». Здесь наш пастух бродил изо дня в день среди порфировых залов и жемчужных павильонов. Время летело, но казалось, что и годов не хватит, чтобы исследовать все чудеса этой подлинной Страны Фей. В его странствиях его сопровождали добрые и кроткие существа, которые предугадывали каждое его желание и даже придумывали игры и развлечения, чтобы позабавить его. Посреди садов был колодец с чистейшей водой, наполненный множеством рыб с радужными отливами. Было лишь одно ограничение, наложенное на его передвижения и любопытство: ему было запрещено пить из этого колодца под страхом того, что все его счастье будет разрушено. Можно было бы подумать, что, будучи окруженным всем, чего он мог только желать, не было бы никакой опасности, что он нарушит этот запрет, но результат доказал ошибочность такого утопического взгляда на вероятности. Однажды он осторожно подошел к запретному месту и, опустив руку в колодец, зачерпнул ладонью немного воды и выпил ее. Воздух мгновенно наполнился криками множества голосов, все прекрасные сцены очаровательной красоты исчезли, и злополучный и слишком любопытный пастух обнаружил себя на вершине Бриннан-Мора, а вокруг него мирно паслись овцы, как и в то раннее утро, когда он впервые вошел в круг фей. Хотя, по-видимому, прошли годы, пока он находился под магическими чарами, было очевидно, что в действительности прошло не более нескольких минут.

Наши читатели, несомненно, вспомнят упоминание Шекспиром этих «колец фей» в первой сцене пятого акта «Бури»:

“Ye elves of hills, brooks, standing lakes, and groves;

And ye, that on the sands with printless foot

Do chase the ebbing Neptune, and do fly him,

When he comes back; you, demi-puppets, that

By moon-shine do the green-sour ringlets make,

Whereof the ewe not bites; and you, whose pastime

Is to make midnight mushrooms; that rejoice

To hear the solemn curfew; by whose aid

(Weak masters though ye be,) I have be-dimm’d

The noon-tide sun, called forth the mutinous winds,

And ’twixt the green sea and the azure vault

Set roaring war.”

Кремневые наконечники стрел или топоры, столь дорогие антикварам и так часто встречающиеся в курганах и рядом с ними, которые отмечают места упокоения наших далеких предков, в народе называют «дротиками фей» или «эльфийскими стрелами». Хотя считалось, что рана от эльфийской стрелы, направленной обиженным или озорным эльфом, мгновенно убивает человека или зверя, обладание одним из таких топоров защищало владельца от всех дурных последствий. Когда скот или лошади начинали хромать без видимой причины, делался вывод, что их ранили эти невидимые лучники, и в таком случае было достаточно прикоснуться к больному месту другой эльфийской стрелой или дать животному выпить воды, в которую ее окунули.

Любые деньги, найденные на обочине дороги, точно так же приписывались нашими сельскими жителями феям: какой-то добрый дух обронил их по пути на благо измученному путнику. Когда мальчик в Англси однажды вышел из дома перед самым рассветом, он увидел перед собой в сером и неясном свете группу маленьких существ, танцующих, как обычно, в кругу. Он в испуге поспешил домой, не став проводить дальнейших расследований, а по возвращении нашел на камне гроут. Впоследствии он часто видел фей на том же месте и так же регулярно находил деньги, оставленные для него на том же камне. Его обладание средствами пробудило отцовское любопытство, и в конце концов он признался во всем. С тех пор, хотя он часто проходил мимо места пиршеств и внимательно осматривал придорожный камень, он больше никогда не видел ни игр фей, ни их даров.

Хотя феи обладали способностью становиться невидимыми и, как правило, возмущались вторжением любого человеческого зрителя, они, по-видимому, иногда были готовы показаться, хотя последствия часто были не совсем приятными для того, кому была оказана такая честь. Однажды вечером любопытство одного крестьянина, возвращавшегося домой, было сильно возбуждено дикой, но нежной мелодией, которая, по-видимому, доносилась из-под скал, покоящихся в живописном беспорядке на склонах горы. Послушав некоторое время, он сбился с пути и внезапно оказался рядом с отрядом эльфов, которые танцевали вокруг таинственного круга из «камней и валунов». Не успел он опомниться, как эльфийский отряд окружил его и быстро увлек вверх, причем один из участников сначала задал вопрос, предпочитает ли он, чтобы его несли с сильным, умеренным или слабым ветром? Если бы он выбрал первый вариант, или «выше ветра», он бы мгновенно взмыл в самые высокие слои атмосферы; но наш бедный сбитый с толку фермер неразумно выбрал слабый ветер, тем самым отвергнув (как это слишком часто бывает в жизни) средний путь, или «по ветру», где он насладился бы легкой и приятной воздушной прогулкой. Озорные маленькие духи затем потащили его вдоль поверхности земли, через болота и терновник, колючки и канавы, пока, наконец, не бросили его в самом жалком состоянии головой вперед в грязь.

Во времена Шекспира существовало поверье, что никто не может увидеть фей и остаться в живых, ибо он заставляет Фальстафа воскликнуть: «Это феи, кто взглянет на них, тот умрет»; но любой, кто желает увидеть их глазами поэта, должен очень внимательно прочитать совершенно восхитительный «Сон в летнюю ночь». Искушение обильно цитировать его чрезвычайно велико, но его красота требует, чтобы он был прочитан целиком.

Упоминания в этой пьесе о подменышах напоминают нам, что мы еще не коснулись этой примечательной семейной практики.

И добрые, и злые феи имели обыкновение пополнять свои ряды, похищая детей или молодых мужчин и женщин. Злобная раса находила удовольствие в похищении некрещеных детей (ибо только над ними они имели власть) любящих родителей, особенно если это были наследники, чтобы причинить как можно больше вреда и беспокойства; в то время как доброжелательные феи никогда не брали в свои ряды никого, кроме сирот благочестивых родителей, у которых не было защитников или которых притесняли жестокие и несправедливые опекуны. Таким протеже, или, скорее, натурализованным феям, дважды разрешалось вернуться в свое первоначальное состояние и предстать перед своими родственниками и знакомыми. Первый раз — по прошествии семи лет, когда, если они были детьми, когда их забирали, они являлись своим ближайшим родственникам и объявляли им о своем состоянии, довольны ли они своим положением фей или желают вернуться к состоянию людей. Если они были мальчиками или девочками, когда их унесли с этой земли, и к этому времени выросли в мужчин или женщин, они всегда являлись лицам противоположного пола, в которых влюбились, которым объявляли о своем состоянии и страсти и, в зависимости от обстоятельств, либо желали, чтобы их возлюбленный сопровождал их в Страну Фей, либо предлагали им способ, как вызволить их из рук эльфийских владык.

Второе появление, по прошествии четырнадцати лет, преследовало ту же цель, и в этом случае они либо спасались от власти фей, либо навсегда оставались под их владычеством.

Когда злые феи похищали ребенка, они всегда оставляли на его месте одного из своих. Это двусмысленное существо всегда отличалось ненасытностью в еде, и если его оставляли, оно почти всегда доводило свою предполагаемую мать до чахотки.

Всякий раз, когда семья подозревала, что ребенок был подменен феей, они прибегали к следующему странному, но, по мнению сельских жителей, безошибочному испытанию. Добывалось достаточное количество глины с восточной стороны холма, которой заделывались все окна, двери и каждое отверстие в доме, кроме дымохода. Затем разводился большой огонь из торфа, и предполагаемую фею, завернутую в простыни или одеяла с постели женщины, клали на огонь, когда он разгорался сильнее всего, в то время как один из присутствующих повторял —

“Come to me

Gin mine ye be;

But gin ye be a fairy wicht,

Fast and flee till endless nicht.”

Если ребенок действительно был женщинин, он мгновенно скатывался с огня на пол; но если это была фея, она улетала вверх по дымоходу с ужасным визгом и ее больше никогда не видели, в то время как настоящего младенца находили лежащим на пороге.

“Oh, that it could be proved

That some night tripping fairy had exchanged,

In cradle-clothes, our children as they lay;

And called mine Percy, his Plantagenet!

Then would I have his Harry, and he mine.”[25]

[25] Шекспир, 1-я часть «Генриха IV». Назад

Спенсер также упоминает это поверье в следующих строках:—

“And her base elfin breed there for thee left,

Such men do changelings call, so changed by fairie’s theft.”

В некоторых частях страны принято, или, возможно, правильнее было бы сказать, было принято защищать ребенка от влияния фей, повязывая красную нить вокруг его горла или давая его голове немного повисеть вниз ранним утром. Конечно, не совсем понятно, почему любое из этих средств должно быть эффективно против фей или чего-либо еще; но любой, кому доводилось обсуждать эти вопросы с сельскими жителями, обнаруживал, что все их средства, будь то от духовных или материальных недугов, носят самый непоследовательный характер, и что дар веры в них является одним из самых необходимых сопутствующих факторов. Это поверье в подменышей фей очень древнее, ибо мы читаем в «Хрониках» Холиншеда, что простой народ после смерти короля Артура считал, что он вовсе не умер, «а был унесен феями в какое-то место, где он останется на некоторое время, а затем вернется и будет править с такой же властью, как и прежде». Существовало также старое поверье, что люди, которые однажды пожили с феями, никогда больше не выглядели совсем как другие люди — остроумный способ объяснить любую особенность в ком-либо. Сэр Уолтер Скотт, говоря об одержимости эльфами, отмечает, что даже «взрослые люди, особенно те, кто в неудачный час был обречен на проклятие родителей или хозяев, или те, кого находили спящими после заката под скалой или на зеленом холме, принадлежащем феям, или, наконец, те, кто неосторожно присоединялся к их оргиям, считались подверженными их власти. Рассказы, которые они давали о своем положении, различаются в некоторых деталях. Иногда их представляли живущими жизнью постоянного беспокойства и скитаний при лунном свете. По словам других, они населяли приятный край, где, однако, их положение становилось ужасным из-за принесения в жертву дьяволу одного или нескольких человек каждые семь лет. Это популярная причина, приписываемая желанию фей похищать маленьких детей в качестве замены самих себя в этой ужасной дани».

Людей, как мы видели, иногда можно было вернуть от фей, и если подменышей до темноты относили к месту, где сходились три реки, украденного ребенка возвращали ночью, а эльфийский детеныш возвращался туда, откуда пришел. У одной бедной женщины, у которой были близнецы, их ловко унесли вскоре после рождения, а вместо них подбросили двух таких эльфийских подменышей. Несколько месяцев подмену не подозревали, но когда мать начала замечать, что дети никогда не растут, ее подозрения усилились, и она проконсультировалась с одним из мудрецов округа. Этот друг в беде полностью подтвердил ее подозрения и в ответ на ее просьбу о помощи и совете сказал ей, что она должна взять две яичные скорлупы, наполнить их суслом и хмелем, поместить их там, где эти сомнительные младенцы могли бы их видеть, а затем тайно наблюдать, что будет дальше. После нескольких минут наблюдения дети начали шевелиться, и эти милые маленькие невинные создания, которые, как предполагалось, не могли ни ходить, ни говорить, подползли к столу и, немного изучив дело, один сказал другому: «Мы родились раньше желудя, из которого вырос дуб, из которого сделаны эти балки коттеджа, но это первый раз, когда мы видим, чтобы кто-то варил пиво в яичной скорлупе!» Секрет был раскрыт, и женщина была так разъярена обманом, что набросилась на подменышей с величайшей яростью и остановилась только тогда, когда получила торжественное обещание, что ее собственные дорогие дети будут немедленно возвращены ей. Одна история с яичной скорлупой ведет к другой, и в старой книге мы наткнулись на следующее:—

«Моя мать жила в непосредственной близости от фермерского дома, который был буквально наводнен феями. Это был один из тех старомодных домов среди холмов Камбрии, построенный по обычаю древних дней, когда фермеры заботились о безопасности и комфорте своего скота так же, как о своих детях и домашних, а кухня и коровник находились на одном этаже рядом друг с другом, с полудверью, так что хозяин мог видеть животных из своего угла у камина, не двигаясь. Моя мать и жена фермера были близкими подругами, и она часто жаловалась ей, что феи досаждают ей и ее семье до такой степени, что у них нет покоя; — что всякий раз, когда семья обедала, ужинала или ела, или была вместе, эти озорные маленькие существа собирались в соседней комнате. Например, когда они сидели на кухне, те устраивали шумные игры в молочной, или когда они запрягали коров, они видели фей на кухне, танцующих, смеющихся и вызывающе веселых. Однажды, когда большое количество жнецов принимало участие в праздничном обеде по случаю сбора урожая, который был приготовлен с большой тщательностью и изяществом хозяйкой, они услышали музыку, танцы и смех наверху, и большой поток пыли упал вниз и покрыл все яства, которые были на столе. Пудинг, в частности, был полностью испорчен, и острый аппетит участников был самым прискорбным образом разочарован. В этот момент беды и отчаяния вошла старуха, которая увидела замешательство и услышала, как все дело было объяснено. «Что ж», — сказала она шепотом жене фермера, — «я скажу вам, как избавиться от фей. Завтра утром пригласите шестерых жнецов на обед, и обязательно сделайте так, чтобы феи услышали, как вы их приглашаете. Затем сделайте не больше пудинга, чем поместится в яичную скорлупу, и поставьте его вариться. Это может быть скудная трапеза для шестерых голодных жнецов, но этого будет вполне достаточно, чтобы изгнать фей; и если вы будете следовать этим указаниям, вас больше не будут беспокоить». Она сделала все как надо, и когда феи услышали, что пудинг для шестерых жнецов варится в яичной скорлупе, в соседней комнате поднялся большой шум, и сердитый голос воскликнул: «Мы долго жили в этом мире. Мы родились сразу после того, как была создана земля, и до того, как был посажен желудь, и все же мы никогда не видели, чтобы обед по случаю сбора урожая готовился в яичной скорлупе. Что-то должно быть не так в этом доме, и мы больше не останемся под его крышей». С того времени беспорядки прекратились, и фей там больше никогда не видели и не слышали».

Некоторые авторитеты в этом вопросе — а нет больших авторитетов в нем, чем самые суеверные старухи, которых только можно найти, — утверждали, что если кто-то невольно оказывается в компании фей, он может вызвать их мгновенное исчезновение, вытащив свои ножи. Это действует не как угроза, ибо этим крошечным бессмертным не нужно бояться оружия плотской войны, а из-за некоторого присущего холодной блестящей стали свойства.

Многие феи — такие добрые, приветливые маленькие души, что становится даже жаль, что они полностью враждебны любому религиозному влиянию. Многие истории иллюстрируют эту прискорбную особенность, но достаточно привести лишь одну. Когда деревенский скрипач возвращался домой однажды вечером с какого-то праздника, который, несомненно, был обязан своим успехом его оживляющим звукам, в темноте его встретил незнакомец. Этот незнакомец хотел договориться с ним о чем-то довольно любопытном, а именно о том, чтобы на следующую ночь в полночь он принес свою скрипку в определенное дикое место на пустоши, при этом он обещал ему щедрое вознаграждение за это. Хотя скрипач поначалу согласился сделать это, чем больше он думал об этом, тем меньше ему нравилась эта сделка, и он с радостью отказался бы от нее, если бы осмелился. В своем затруднительном положении он вспомнил о приходском священнике и решил изложить ему все дело и спросить его совета. Его духовному наставнику эта затея понравилась не больше, чем ему самому, но он посоветовал ему выполнить сделку, при этом настоятельно предостерегая его играть только псалмы. Скрипач пришел в назначенное время, но как только раздались священные звуки, воздух прорезал громкий визг, он был с силой сбит с ног, и, получив немалую порку от невидимых противников, он вернулся домой избитым и скованным ранним утром. Неверующие, несомненно, скажут, что зерно истины в этой истории заключается в том, что если веселый музыкант настолько поддался чарам празднества, что не смог добраться домой в разумное время, то ранним утром он, вероятно, обнаружит, что его тело сковано ревматизмом.

В духов шахт верили среди горняков так же твердо, как лесные и луговые духи почитались жителями сельской местности. Их обычно называли «стукачами», и любой звук, услышанный в тишине земли, который явно не был делом рук товарища-труженика, сразу же приписывался сверхъестественному вмешательству. Горняки утверждают, что этих фей часто можно услышать за усердной работой в отдаленных частях шахт, и что своим стуком они привлекают внимание рабочих к самым богатым жилам руды. В «Джентльменском журнале» за 1754 год мы нашли любопытное письмо от владельца шахты, и приведенный нами отрывок показывает, что вера в таких существ отнюдь не ограничивалась грубыми и необразованными горняками, людьми, большая часть жизни которых проходила в недрах земли, вдали от бодрящего дневного света, и которые в особой степени находились под влиянием суеверий:—

«Люди, которые очень мало знают об искусствах или науках, или силах природы, будут смеяться над нами, горняками Кардиганшира, которые утверждают существование стукачей в шахтах, своего рода добродушных неосязаемых людей, которых нельзя увидеть, но можно услышать, и которые, как нам кажется, работают в шахтах; то есть они являются типами или предвестниками работы в шахтах, как сны являются предвестниками некоторых несчастных случаев, которые случаются с нами. До открытия шахты Эсгайр-и-Мвин эти маленькие люди усердно работали день и ночь, и есть множество трезвых честных людей, которые слышали их. Но после открытия большой шахты их больше не слышали. Когда я начал работать в Лвин-Лвид, они довольно долго работали там так активно, что распугали некоторых молодых рабочих. Это было тогда, когда они прокладывали уровни, и до того, как мы получили какую-либо руду, но когда мы дошли до руды, они прекратили работу, и я больше не слышал о них. Это странные утверждения, но это, безусловно, факты, хотя мы не можем и не претендуем на то, чтобы объяснить их. У нас сейчас (октябрь 1754 г.) очень хорошая руда в Лвин-Лвид, где слышали, как работают стукачи. Но теперь они уступили место, и их больше не слышно. Пусть смеется кто хочет; у нас есть величайшие основания радоваться и благодарить стукачей, или, скорее, Бога, который посылает эти знаки».

В угольных районах встречается подобная вера в гоблинов-шахтеров. Эти духи обычно дружелюбны и выполняют такие добрые услуги для своих человеческих коллег, как помощь в откачке лишней воды или разрыхление масс угля. Конечно, можно легко понять, что когда люди приходили на работу и обнаруживали, что их труд облегчен из-за сильного обвала угля в забое, у суеверия сразу появлялась почва для работы. Некоторые из этих духов, по-видимому, были менее приятного нрава, и услышанные звуки временами были предупреждениями и предвестниками грядущей катастрофы. Как феи домашнего очага или освещенных лунным светом лесных полян были неопределенной и переменчивой природы, хотя в целом склонялись к благодеянию, так и духи земли делились на тех, кто принадлежал к кроткой расе, и других, свирепого и злобного нрава. В «Комусе» Мильтона мы находим упоминание об этих земных духах в следующем отрывке:—

“No goblin, or swart fairy of the mine,

Hath hurtful power o’er true virginity;”

а в предисловии Поупа к «Похищению локона» мы находим дальнейший намек: — «Четыре элемента населены духами, называемыми сильфами, гномами, нимфами и саламандрами. Гномы, или демоны земли, находят удовольствие в озорстве; но сильфы, чье обиталище в воздухе, — самые добродушные существа, какие только можно вообразить».

Вера в добрых духов домашнего очага была широко распространена, ибо помимо нашего Робина Доброго Малого мы находим Ниса в Дании и Норвегии, Кобольда в Германии, Брауни в Шотландии и многих других. Брауни, можем заметить, — это рыжеватый, добродушный дух, и он получил свое имя от своего цвета, в отличие от фей. Робин Добрый Малый был веселым домашним духом, полным практических шуток, ужасом для ленивых, но усердным вознаградителем трудолюбия:—

“When mortals are at rest,

And snoring in their nest,—

Un-heard or un-espied,

Through key-hole we do glide:

Over tables, stools, and shelves,

We trip it with our fairy elves.

And if the house be foule,

Of platter, dish or bowle,

Upstairs we nimbly creepe

And find the sluts asleepe:

Then we pinch their armes and thighes,

None escapes, nor none espies.

But if the house be swept,

And from uncleannesse kept,

We praise the house and maid,

And surely she is paid:

For we do use before we go

To drop a tester in her shoe.”

Об этом «проницательном и плутоватом духе» и удаче, которую он приносит достойным, снова очень удачно говорится в «Сне в летнюю ночь».

Благоразумные и внимательные хозяйки, которые хотели завоевать расположение этих духов ночи, старались оставить на столе миску молока для их использования. Мильтон в своей поэме «L’Allegro» —

“Tells how the drudging goblin swet,

To earn his cream-bowl duly set;”

задача, которую он поставил перед собой в качестве вознаграждения за проявленное к нему внимание, заключалась в обмолоте за ночь такого количества зерна, которое потребовало бы труда десяти человек. Какая бережливая хозяйка пожалеет миску молока или сливок за столь великое вознаграждение!

Королева Мэб разделяет с Робином его функции критика ведения домашнего хозяйства, ибо, как помнится, в «Английском Парнасе» мы находим ее описание как —

“She that pinches country wenches

If they rub not clean their benches;

And with sharper nail remembers,

When they rake not up their embers.

And if so they chance to feast her,

In their shoe she drops a tester.”

Хозяйки видели свою выгоду в том, чтобы поддерживать такую веру в ярком виде перед глазами своих служанок, и, возможно, сами иногда подбрасывали монету там, где их прилежные служанки могли принять ее за награду от фей за свое рвение в службе, в то время как смутные угрозы мести фей приходились как нельзя кстати в поддержку их собственных упреков в адрес небрежных и ленивых.

В заключение мы переходим к четвертому классу — злым духам воды и бури. К таким относится корнуоллская Букка, странный гоблин ветров, чей крик был слышен среди рева стихии, когда какой-нибудь доблестный корабль разбивался о скалы. В Ирландии это же существо было грозным Фокой или Пукой, в Уэльсе — Пуккой, а в шотландских легендах это Келпи. Существо иногда принимало человеческий облик, а иногда — орла или лошади; так, в «Очерках Пертшира» Грэма мы читаем: — «У каждого озера есть свой келпи или водяная лошадь, которую пастух часто видит сидящей на краю скалы, мчащейся по поверхности глубины или пасущейся на пастбище на ее краю». Нек — похожее существо в фольклоре Скандинавии. В Уэльсе мы встречаем веру в существо по имени Киоэрайт, названное так, как нам говорят, из-за его смертельно леденящего голоса. Мы находим его описание в старой книге: — «Киоэрайт — это существо в женском платье, с спутанными волосами, бескровным и мертвенно-бледным лицом, длинными черными зубами и иссохшими руками огромной длины»; короче говоря, оно наделено описанием, которое вызывает в уме образ засохшего дерева по сравнению с цветущим монархом леса, а не подобие чего-либо человеческого. Это существо (к счастью для людей) редко показывалось, но его крик или визг ночью оказывал ужасное и подавляющее воздействие на всех, кто его слышал. Он обычно предвещал смерть или страшную катастрофу и всегда случался, когда дух приближался к перекрестку или подходил к реке или озеру, когда он начинал плескаться и взбалтывать воду своими длинными бескровными руками, все время причитая так, чтобы «сделать ночь отвратительной». Те, кто слышал его тоскливый стон (или думали, что слышали, что, несомненно, было случаем большинства), в ужасе бежали, опасаясь за свой рассудок, в то время как многие действительно были поражены в уме и навсегда сохранили этот визг в памяти.

В Бреконе романтическое ущелье под названием Кум-Пукка хранит в своем названии память о старой вере в фоку. В качестве оправдания его названия мы читаем следующую историю: — Один сельский житель блуждал в самую темную из мрачных зимних ночей в тщетной попытке найти тропу, которая привела бы его домой, когда увидел перед собой свет на унылой пустоши, который он естественно принял за фонарь какого-то путника. Он ускорил шаги и направился к нему. Когда он быстро приблизился к нему, он уже собирался окликнуть его носителя, как рев воды поразил его слух в ночной тишине, и, едва успев остановить шаги, он обнаружил себя на краю высокой пропасти, в ужасной бездне у основания которой с непреодолимой яростью мчался поток. В этот момент носитель фонаря совершил прыжок на противоположную сторону ущелья, разразился презрительным и неземным хохотом и исчез с глаз испуганного крестьянина.

Блуждающий огонек, или «фонарь Джека», несомненно, лежал в основе такой истории, как эта, и в «Потерянном рае» Мильтона мы находим следующий мощный иллюстративный отрывок, относящийся как к природному явлению, так и к мифу, построенному на нем:—

“‘Lead, then,’ said Eve. He, leading, swiftly rolled

In tangles, and made intricate seem straight,

To mischief swift. Hope elevates, and Joy

Brightens his crest; as when a wandering fire,

Compact of unctuous vapour, which the night

Condenses, and the cold environs round,

Kindled through agitation to a flame,

Which oft, they say, some evil spirit tends,

Hovering and blazing with delusive light,

Misleads the amazed night wanderer from his way,

To bogs and mires, and oft through ponds or pool;

There swallowed up and lost, from succour far,

So glistered the dire snake.”

В поэме того же автора «L’Allegro» мы находим упоминание блуждающего огонька, на этот раз под названием «фонарь монаха»; в то время как сэр Уолтер Скотт в своем «Мармионе» пишет —

“Better we had through mire and bush

Been lantern-led by Friar Rush.”

Шекспир в 1-й части «Генриха IV» называет его «шаром лесного огня», а также использует латинское название ignis fatuus.

Это сбивание с толку сельских жителей ложными огнями не всегда, по-видимому, было результатом дьявольской злобы со стороны фей, а иногда принимало форму практической шутки. Как и большинство практических шуток, она, вероятно, была гораздо более забавной для шутника, чем для того, над кем шутили, и у заблудившегося путника было мало причин благодарить того, о ком можно было сказать —

“Whene’er such wanderers I meete

As from their night-sports they trudge home;

With counterfeiting voice I grete

And call them on, with me to roam

Thro’ woods, thro’ lakes,

Thro’ bogs, thro’ brakes;

Or else, unseene, with them I go

All in the nicke

To play some tricke,

And frolic it, with ho, ho, ho!”

Старая легенда рассказывает нам, как с приходом христианства великий Пан и все лесные божества покинули свои старые места обитания и больше никогда не были видимы людьми; и точно так же марш науки и распространение образования должны были к настоящему времени извести всех фей, за исключением самых отдаленных районов. Однажды задобренные и умилостивленные, или вызывающие трепет, теперь они служат лишь для создания приятной фантазии для рождественской открытки или помогают в грандиозных зрелищных эффектах рождественской пантомимы. Те, кто хочет увидеть этих обитателей страны эльфов и всю ту грацию и красоту, которую предполагает даже само название «страна фей», будут искать их больше не на папоротниковых полянах какого-нибудь прекрасного леса или под серебристыми лучами луны, а сведут дело к прозаическому визиту в какой-нибудь большой театр и попытаются найти в большом массиве «статистов» и сиянии цветных огней реализацию своего прекрасного идеала. Феи, по сути, так же мертвы, так же безнадежно скончались, как пресловутый дверной гвоздь, который, по-видимому, был принят мудростью наших предков как самый выразительный символ смертности и суровых указов необратимой Судьбы. [26]

[26] Приложение P. Назад

Пигмеи не обладали тем же ореолом романтики, который ассоциировался с обитателями страны эльфов. Тем не менее, их рассмотрение вполне уместно в той же главе, так как, подобно феям, они были расой существ человеческого облика, но отличались от обычного стандарта человечества из-за чрезвычайной малости своего роста.

Ссылки на них можно найти в трудах Геродота, Филострата, Плиния и многих других авторов, причем первое упоминание о них содержится в третьей книге «Илиады», где троянцы сравниваются с журавлями, сражающимися против пигмеев:—

“Thus by their leaders’ care each martial band

Moves into ranks, and stretches o’er the land.

With shouts the Trojans, rushing from afar,

Proclaim their motions, and provoke the war:

So when inclement winters vex the plain

With piercing frosts, or thick-descending rain,

To warmer seas the cranes embodied fly,

With noise, and order, through the mid-way sky:

To pigmy nations wounds and death they bring,

And all the war descends upon the wing.”[27]

[27]
“Marking the tracts of air, the clamorous cranes

 Wheel their due flight in varied ranks descried;

 And each with outstretched neck his rank maintains,

 In marshalled order through th’ ethereal void.” Back

Эти сражения между пигмеями и журавлями также описывались Оппианом, Ювеналом и другими; и то, что было, цитируя старого писателя, «лишь приятным вымыслом в источнике, стало торжественной историей в потоке». Страбон в своей «Географии» считал это поверье баснословным, как и другой старый писатель, Юлий Скалигер; и даже Альдрованди, хотя и готовый поверить почти во что угодно, находил трудным поверить в это. Альберт Великий, еще один из старых и чрезмерно доверчивых писателей, нашел столько же трудностей, сколько и Альдрованди, но предположил, что, вероятно, это поверье возникло из-за того, что какой-то крупный вид обезьян был принят за миниатюрного человека. Даже родина пигмеев была предметом, открытым для споров. Некоторые писатели помещали их на крайний север, где рост всего живого был слабым и низкорослым, в то время как Аристотель помещал их в верховьях Нила; Филострат утверждал, что их можно найти на берегах Ганга, а Плиний помещал их в Скифии. Даже их размер был открыт для сомнений, ибо некоторые хотели бы заставить нас поверить, что конные воины в их армиях ездили на куропатках, в то время как другие сажали их на спины баранов. Если воин и его скакун имели хоть какое-то соразмерное соотношение друг к другу, это, по-видимому, указывает на значительное расхождение идей относительно размера пигмея. Говорили, что их нашел Геркулес в великой пустыне и что они напали на него со своими луками и стрелами, как лилипуты на Гулливера. Их доблесть, однако, в этом случае, по-видимому, опередила благоразумие, так как улыбающийся полубог унес нескольких из них в своей львиной шкуре. Ктесий говорит, что они были неграми, и помещает их королевство в центре Индии. Шекспир упоминает их, но не дает им местного обитания. «Прикажет ли ваша Светлость мне какую-либо службу до края света? Я пойду сейчас с самым пустяковым поручением к Антиподам, которое вы только можете придумать, чтобы послать меня: я принесу вам зубочистку сейчас с самого дальнего дюйма Азии; принесу вам длину ноги Пресвитера Иоанна; принесу вам волос с бороды великого Хама; выполню для вас любое посольство к Пигмеям!» Другие наши поэты приняли этот миф, хотя, конечно, не обязывая себя выражением своей веры в него. В «Авессаломе и Ахитофеле» Драйдена, например, мы находим строки —

“A fiery soul, which, working out its way,

Fretted the pygmy-body to decay,

And o’er informed the tenement of clay”—

а в «Ночных мыслях» Юнга мы читаем —

“Pygmies are pygmies still, though perched on Alps;

And pyramids are pyramids in vales.”

Другой английский писатель, чья книга перед нами, действительно обязывает себя выражением веры, ибо его заглавие гласит следующее: — «Герания, новое открытие маленького сорта людей, называемых пигмеями, с живым описанием их роста, привычек, манер и обычаев». Автором был некий Джошуа Барнс, и его книга датирована 1675 годом.

Хотя пишется безразлично как pigmy и pygmy, последнее является более правильным, хотя, возможно, немного педантичным на вид; слово происходит от греческого названия для них, Pygmaioi.

Теннант в своей работе о «Цейлоне» делает следующее очень справедливое замечание: — «Мы не должны быть слишком поспешными в высмеивании рассказов древних путешественников. С географической точки зрения они обладают большой ценностью, и если иногда они содержат утверждения, которые кажутся чудесными, тайна часто объясняется более тщательным и детальным исследованием». Против утверждений географов и историков древности многие современные критики особенно любили ломать копья, осуждая их как более или менее баснословные и ненадежные, хотя в некоторых случаях, как в случае с Де Шайю, рассказы современных путешественников анализировались почти так же безжалостно.

Вероятно, африканская раса, известная в настоящее время как бушмены, является современными представителями пигмеев, ибо в своем пещерном образе жизни, поедании рептилий и других особенностях они полностью согласуются с теми, что приведены Плинием, Аристотелем и Геродотом. Сказания о битвах, веденных с журавлями, могли быть лишь сатирой на их миниатюрный размер, или они вполне могли быть записями реальных фактов. Традиции маори рассказывают о состязаниях с моа и другими гигантскими птицами, которые когда-то населяли острова Новой Зеландии, в то время как иезуитские миссионеры дают отчеты об огромных птицах, которые когда-то встречались в Абиссинии, но теперь, подобно додо, вымерли. Поэтому вполне возможно, что в истории об этих человечках и их борьбе со своими пернатыми врагами больше правды, чем мы сначала готовы признать, и что, хотя многие детали этих старых басен явно воображаемы, в большинстве случаев, чем мы осознаем, в их основе лежал прочный фундамент истины.

О гигантах, противоположной крайности в шкале, нам нужно сказать немногое. Вероятно, во многих случаях ранние народы, которые желали почтить своих великих героев, чувствовали, что чудеса, в которые они с удовольствием верили, должны были быть делом рук людей, обладающих более чем человеческой силой и способностями. Мы видим во многом то же чувство в скульптурах древности, памятниках Египта и Ассирии, где монарх намного перевешивает даже в чисто физическом объеме подданных, которые его окружают. Отсюда, подобно Голиафу, герои древности, как правило, являются гигантами; в то время как в другое время они сами имеют стройное телосложение, юноши, подобные Давиду, и именно враги, которых они побеждают, гигантские по объему. Борьба, например, доблестной горстки против вопиющего и могущественного зла человеческого рабства в более ранние времена была бы передана потомкам как борьба со злым гигантом; и в аллегориях Средневековья мы встречаем, таким же образом, Гиганта Папу, Гиганта Язычника и Гиганта Отчаяния.

Хотя в свои ранние годы мы читаем о подвигах Джека — победителя великанов с большим удовлетворением и отдаем ему полную дань похвалы за его доблесть, при более глубоком размышлении мы не можем не видеть, что гиганты, с которыми он сталкивался, имели интеллект, который не был соразмерен их телесному объему, и что перехитрить их было проще простого; что согласно доктрине, которую люди науки называют «выживанием наиболее приспособленных», или, на более популярном языке, «слабейший идет к стене», их уничтожение было строго в соответствии с неумолимыми законами природы. В то время как карликам приписывали злобную мстительность, которая служила им своего рода защитой, гиганты обычно считались большими добродушными парнями, полностью подтверждающими замечание Бэкона о том, что высокие дома часто не обставлены на верхнем этаже. Возможно, это милосердное устройство природы, что это так, ибо сочетание злобности карлика с физической силой гиганта было бы чем-то совершенно de trop.

Мы очень рано в библейском повествовании встречаем упоминания о гигантах, но комментаторы отнюдь не согласны с тем, что слово «нефилим», переведенное таким образом, означает людей, примечательных своим ростом. Контекст в случае первого упоминания о них, например, по-видимому, делает более вероятным, что это были люди не гигантского роста, а гигантского нечестия — люди, которые отошли от истинной религии и поддерживали свое отступничество актами насилия и угнетения, и пытались этими средствами обрести для себя власть на земле. В то же время в других отрывках упоминания о размере ложа или копья ясно подразумевают их принадлежность человеку гораздо более высокого, чем обычный, роста. Согласно еврейской традиции, Ог жил три тысячи лет и шел рядом с Ковчегом во время потопа, в то время как после его смерти одна из его костей использовалась как мост для перехода через реку. Согласно Моисею, его кровать была не более шестнадцати футов в длину, так что кажется, что ручей, который могла бы перекрыть любая отдельная кость, едва ли нуждался в мосте вообще; в то время как глубина при том, что мы можем позволить себе назвать «высокой водой» во время Ноева потопа, должна была быть намного меньше, чем предполагают все наши предвзятые представления, если ее объем был делом безразличия для владельца этого шестнадцатифутового ложа. Ближайшим приближением к гиганту в наше время был ирландец по имени Мерфи, который достиг роста восьми футов десяти дюймов. Многие из наших читателей помнят, как видели китайца Чанга, или, по крайней мере, слышали о нем, так как он был выставлен на обозрение любопытных в Лондоне в 1866 и 1880 годах. Его рост был восемь футов два дюйма. Патрик Коттер, ирландец, умерший в 1802 году, превышал это на шесть дюймов; и один прекрасный юноша по имени Маграт, сирота, усыновленный епископом Беркли, умер в возрасте двадцати лет, достигнув роста семь футов восемь дюймов. Нет абсолютно достоверного случая, чтобы кто-либо в наше время достиг девяти футов, хотя, конечно, когда традиция и слухи заняли место измерительной ленты, нетрудно выйти значительно за пределы этого предела. Плутарх рассказывает о гиганте высотой восемьдесят пять футов, а Плиний — о другом, который достигал только шестидесяти шести. Многие скелеты гигантов, которые, как тогда предполагалось, были найдены в Средние века, на самом деле были останками вымерших животных. В несовершенном состоянии хирургических и остеологических знаний ножная или лопаточная кость какого-нибудь гигантского допотопного монстра приписывалась какому-нибудь герою прошлого, и на ней быстро строилась очень красивая маленькая история о гиганте.

Любые любопытные природные явления обычно приписывались нашими предками дьявольскому влиянию или же признавались трудом гигантов. Дорога гигантов — примечательная и очень знакомая иллюстрация этого, и в Уэльсе мало гор, которые не были бы окутаны каким-нибудь преданием о феях или легендой о чудесном. Трихруг в Кардиганшире, который получил свое название от трех объединенных холмов, считается излюбленным местом отдыха гигантов, и, подобно Кадер-Идрису, эта возвышенность когда-то была особым местом или креслом гиганта, чья могила до сих пор указывается. В матче по игре в квойты, который состоялся здесь между гигантами Камбрии, тот, что из Трихруга, как говорят, бросил один через пролив Святого Георгия на противоположное побережье Ирландии, тем самым триумфально выиграв состязание. Его могила, как гласили легенды, обладала такими необычайными способностями, что не только приспосабливалась к размеру любого, кто ложился в нее, но и наделяла человека значительно обновленной силой. Все оборонительное оружие, помещенное в эту могилу, было либо уничтожено, либо поглощено. Скалистое укрепление, или карнедд, на вершине Кадер-Идриса точно так же окутано окружающим крестьянством таинственным преданием о гиганте Идрисе.

Война гигантов против правления Иеговы находит свою параллель в греческом мифе о сыновьях Тартара и Геи, пытающихся штурмовать врата небес и престол Зевса, но встречающих лишь решительный отпор. Обычное выражение для добавления трудности к трудности и смущения к смущению, нагромождение Пелиона на Оссу, относится к этой борьбе, так как гиганты нагромоздили две горы с этими названиями друг на друга в качестве штурмовой лестницы, чтобы достичь высот высокого Олимпа.

В «Мере за меру» мы находим два хорошо известных намека на гигантов:—

“O! it is excellent

To have a giant’s strength; but it is tyrannous

To use it like a giant.”

Второй из них столь же знаком:—

“The sense of death is most in apprehension,

And the poor beetle that we tread upon,

In corporal sufferance finds a pang as great

As when a giant dies.”

В пьесе Мэтью Грина «Сплин», написанной в начале восемнадцатого века, мы находим явный намек на борьбу между Давидом и Голиафом в строке —

“Fling but a stone, the giant dies.”

Колридж, опять же, пишет: — «Карлик видит дальше гиганта, когда у него есть плечо гиганта, на которое можно опереться». Эта идея, однако, не принадлежит ему, ибо в «Jacula Prudentum» Герберта мы находим строку: «Карлик на плечах гиганта видит дальше обоих»; и в «Святом государстве» Фуллера он говорит: — «Пусть они будут карликами, но они стоят на плечах гигантов и могут видеть дальше». Многие другие иллюстрации, конечно, могли бы быть легко приведены того, что можно назвать литературным существованием гигантов, но было процитировано достаточно, чтобы показать, насколько ценны эти персонажи в поэзии и общей литературе. На Западе «Путешествия Гулливера», а на Востоке «Тысяча и одна ночь» — два примера, которые сразу приходят на ум.

ГЛАВА III.

Сравнительно небольшое количество мифических форм птиц — Мартлет — Райская птица — Хумма — Уппа — Ибис — Рок — Птица Хаме — Рептилии, рыбы и т. д. — Морской змей — Адиссечен индуистской мифологии — Йормунганд скандинавской мифологии — Яичный талисман — Огненный дракон — Аспид — Амфисбена — Кракен — Кет — Левиафан — Бегемот — Наутилус — Дельфин — Аципенсер — Ремора — Рыба-монахиня — Хилон — Дис — Морские епископы и морские монахи — Дэви Джонс и его сундук — Легенда оджибве о Великом Змее — Баснословие в растительном мире — Дерево с моллюсками — Кальпа-Тару — Лотосовое дерево — Древо жизни — Поедание лотоса — Амарант — Венки из лотоса в Кью из египетских гробниц — Асфодель — Средневековые травники — Амброзия — Дерево Упас — Дерево Умдхлеби из Зулуленда — Цветок Керзерех — Мандрагора — «Чудеса искусства и природы» — Рассказы путешественников — Яблоко Мертвого моря — Алимос — Мето — Трава Вива — Кокерам о траволечении — «Псевдодоксия» доктора Брауна — Трава базилик — «Eikon Basilike» — «Книга о сельском хозяйстве» Фицгерберта.

Хотя вокруг так называемой естественной истории различных птиц сложилось множество необычных поверий — например, легенда о пеликане, питающем своих птенцов собственной кровью, или об орле, обучающем потомство смотреть на яркое полуденное солнце, — любопытно отметить, как мало подлинно мифических созданий возникло в сфере необычных форм птичьей жизни. С другой стороны, многие причудливые порождения фантазии, такие как дракон или тюлень, становятся гораздо более грозными благодаря наделению их важнейшей характеристикой птиц — способностью парить в воздухе, что дает им огромное дополнительное преимущество над жертвами. Мы уже упоминали в первой главе о фениксе, и теперь нам остается лишь рассказать о нескольких других менее известных мифических птицеподобных существах, прежде чем мы перейдем к иным плодам воображения. Даже в геральдике, где обитает множество чудесных и неестественных созданий, формы птиц лишь незначительно отходят от природных типов, и единственный известный нам пример обратного — это хорошо знакомый мерлет, используемый не только как «фигура» в гербах, но и как знак каденции для различения гербов братьев в одной семье или для идентификации различных ветвей одного рода.

[28] Приложение Q. Назад

Мерлет по форме очень похож на ласточку, но всегда изображается без лап, а французские герольды лишают его еще и клюва. Хороший ранний пример его использования можно увидеть на гербе Уильяма де Валенса, изображенном на его щите в Вестминстере и датируемом 1296 годом; более поздние примеры его применения настолько распространены, что вряд ли стоит приводить какой-то особый случай. Мерлет, согласно Гвиллиму в его подробном трактате по геральдике, «имеет чрезвычайно короткие ноги, так что он никак не может ходить: и поэтому, по-видимому, греки называют их Apodes, что значит «безногие»; не потому, что у них нет ног, а потому, что они не пользуются ими так, как другие птицы. И если они случайно падают на землю, то не могут подняться на ноги, как другие, и приготовиться к полету. По этой причине они привыкли вить гнезда на скалах или других возвышенностях, откуда могут легко взлететь, опираясь на воздух. Отсюда и пошло, что эта птица изображается в гербах без ног: и по этой же причине она дается как знак отличия младшим братьям, чтобы напоминать им, что для возвышения следует полагаться на крылья добродетели и заслуг, а не на свои ноги, имея мало земли, на которую можно ступить».

В средневековье считалось, что райская птица также лишена ног. Это заблуждение возникло вполне естественным, но весьма прозаическим путем: туземцы, обменивавшие шкурки птиц у купцов, отрезали им ноги перед продажей, полагая, что они не представляют ценности, а шкурки ценятся исключительно из-за богатства оперения. Любители чудесного на Западе воздвигли на этом зыбком фундаменте поэтическую надстройку, веря, что эта птица действительно является обитателем рая, питается небесной росой, не способна касаться земли, не вьет гнезд, а высиживает яйца в углублении на собственной спине; она вечно парит в солнечном свете высоко над землей и не зависит от каких-либо мирских связей.

Тавернье предлагает другое, столь же прозаическое объяснение их безногости — объяснение, которое полностью лишает бедных птиц всякой поэтичности и низводит их до состояния «пьяных и недееспособных», к которому склонны некоторые другие двуногие. В своей книге он рассказывает, что райские птицы прилетают стаями на плантации в сезон мускатного ореха, и что аромат настолько одурманивает их, что они беспомощно падают на землю, а муравьи съедают их ноги, пока они находятся в таком состоянии. Мур в своей поэме «Лалла Рук», как мы помним, ссылается на эту историю Тавернье, описывая...

“Those golden birds that in the spice-time drop

Upon the gardens drunk with that sweet food

Whose scent hath lured them o’er the summer flood.”

«Возвышенная птица, которая всегда летает в воздухе и никогда не касается земли», упомянутая принцессой во вступлении к «Раю и Пери», была Хуммой — существом совершенно сказочным. Подобно райской птице, она, как полагали, проводит все свое время в синем небесном своде и не имеет контакта с землей; ее считали птицей доброго предзнаменования, и верили, что каждая голова, над которой она пролетит, со временем будет увенчана короной. Великолепная птица, украшенная драгоценными камнями и подвешенная над троном Типу Султана в Серингапатаме, была художественным воплощением этой поэтической фантазии, и мы можем легко представить, что все придворные, заботившиеся о том, чтобы их шеи оставались в безопасности от ятагана, принимали все меры, чтобы избежать этого пророческого затенения, которое могло бы сделать их потенциальными соперниками и преемниками столь решительного самодержца.

Удод, одна из птиц, в которую верили наши предки в средневековье, кажется, был морально довольно своеобразным и, в целом, неприятным существом, в некоторой степени напоминая тех невыносимых людей, которые придают огромное значение своему имуществу, но чья симпатия к членам своего клана едва ли более заметна, чем их антипатия ко всем, кто находится за пределами этого узкого круга. Таково, по крайней мере, представление, которое мы можем составить из описания Де Тана, ибо он говорит нам, что «когда она видит, что ее отец или мать состарились и не могут видеть или летать, она берет их под свои крылья и заботится о них. Удод обладает такой природой, что если кто-нибудь помажет человека его кровью, пока тот спит, придут дьяволы и задушат его». Удода описывали как похожего на павлина, но кажется невозможным даже представить, как такая вера в его злые силы могла укорениться. Трудно вообразить, чтобы подобное представление возникло в связи с каким-либо существом, но когда первопричина сама по себе несуществующая, трудность значительно возрастает; у нас нет даже факта в качестве отправной точки. Какую картину хладнокровного дьявольства открывает она перед нами, когда мы видим мысленным взором предательское помазание какого-нибудь, возможно, невинного спящего составом из Sanguis huppæ, а затем исполнитель уходит и позирует в глазах мира как почтенный горожанин, в то время как его сообщники из бездны завершают работу за него, пока он отправился к мессе или занят на бирже! Это даже хуже, чем та история с детьми в лесу, какой бы скверной она ни была во многих своих деталях.

Ибису, любимому египтянами за его заслуги в истреблении ядовитых змей и за его связь со священным Нилом и великим божеством Тотом, не всегда позволяли спокойно приносить потомство, ибо считалось, что его пристрастие к змеиной диете может развить в нем злые свойства. Поэтому его яйца усердно искали и уничтожали, опасаясь, что из них могут вылупиться странные змееподобные формы ужаса, которые по своей таинственной природе станут еще большим бедствием, чем достаточно неприятные серые, коричневые и пестрые обитатели пустыни, которые ползают или скользят незамеченными среди просторов горячего песка и чьи клыки несут скорую смерть тем несчастным, кто попадает в пределы их роковой силы.

Безусловно, самым грандиозным порождением птичьей фантазии является Рух. Эта сказочная птица была огромных размеров и обладала такой силой когтей и пищеварения, что, как говорили, могла унести слона в свое горное гнездо и там съесть его за один присест; в то же время один старый путешественник, не желая уступать в точности деталей, подсчитал, что одно яйцо птицы Рух по объему равно ста сорока восьми куриным яйцам. Вера в Рух была исключительно восточной слабостью, и те, кто хочет узнать о ней больше, должны обратиться к таким романам, как «Синдбад-мореход» и повествованиям подобных азиатских баронов Мюнхгаузенов. Во втором путешествии Синдбад рассказывает, как он увидел вдалеке некий таинственный объект, который при ближайшем рассмотрении оказался яйцом птицы Рух. «Бросив взгляд, — говорит он, — в сторону моря, я мог различить только воду и небо; но, заметив на суше что-то белое, я спустился с дерева и, взяв с собой остатки провизии, направился к объекту, который был так далеко, что сначала я не мог разобрать, что это такое. Подойдя ближе, я понял, что это белый шар колоссальных размеров. Я обошел его кругом, чтобы найти отверстие, но не нашел ни одного; он казался таким ровным, что взобраться на него было невозможно. Окружность его могла составлять около пятидесяти шагов. Солнце уже садилось; воздух внезапно потемнел, словно закрытый густым облаком. Я был удивлен этой переменой, но еще больше, когда понял, что ее вызвала птица необычайных размеров, летевшая ко мне. Я вспомнил, что слышал от моряков о птице под названием Рух, и решил, что большой белый шар, привлекший мое внимание, должен быть яйцом этой птицы. Я не ошибся, ибо вскоре после этого она опустилась на него и уселась высиживать его». Он также рассказывает в этом же путешествии о яростной схватке между носорогом и слоном, борьбе, которая часто продолжается до тех пор, пока птица Рух, услышав шум, не пикирует на них, не хватает обоих своими когтями и не улетает с ними, по-видимому, точно так же, как школьный учитель, внезапно появляющийся посреди драки двух задиристых мальчишек, охлаждает их воинственный пыл своим каменным взглядом и уводит каждого виновника за ухо или за шиворот в свой кабинет.

В другом морском приключении Синдбада, пятом, мы находим грозное предостережение против того, чтобы играть с родительскими чувствами птицы Рух. Во время плавания экипаж высадился на необитаемом острове и вскоре обнаружил гигантское яйцо. Синдбад сразу узнал, что это такое, и настоятельно советовал им не трогать его, но его увещевания остались без внимания; они смело атаковали массу топорами и, обнаружив внутри птенца Рух, разрубили его на куски и зажарили. Эти безрассудные моряки едва закончили трапезу, как в воздухе на значительном расстоянии появились два огромных облака. Капитан, зная по опыту, что это предвещает, или, возможно, сделав удачное предположение, закричал, что это отец и мать птенца Рух, и предупредил всех как можно скорее вернуться на корабль, чтобы избежать, если возможно, мести разъяренных владельцев яйца. Все поспешно взобрались на борт, и паруса были немедленно подняты. Тем временем две птицы Рух быстро приближались, издавая самые страшные крики, которые они удвоили, обнаружив состояние своего яйца и то, что их птенец мертв. Затем они улетели, и в сердцах моряков забрезжила слабая надежда, что они вышли из этой истории не так уж плохо, как вдруг, к их леденящему кровь ужасу, птицы снова быстро приблизились, каждая с огромной глыбой скалы в когтях. Оказавшись прямо над кораблем, они остановились в воздухе, и одна из них уронила кусок скалы. Лоцман, чей ум был обострен неминуемой опасностью, грозившей судну, ловко повернул корабль, и огромная масса погрузилась в морскую пучину рядом с ним; но другая птица, более удачливая в своей цели, уронила свой кусок так точно на корабль, что разбила его вдребезги, и, за исключением Синдбада, все пассажиры и экипаж были либо раздавлены тоннами камня, либо утонули в бушующих волнах, которые создала эта чудовищная масса. Чтобы у читателя не возникло подозрения, что отважный моряк и предприимчивый купец немного приукрашивал, рассказывая эти захватывающие приключения, мы спешим упомянуть, что третий календар в той же правдивой истории столкнулся с другими переживаниями столь же удивительного характера, в которых эта гигантская птица играла не менее важную роль, и обо всем этом можно прочесть в «Тысяче и одной ночи».

Еще одно любопытное поверье арабов связано с существованием птицы под названием Хамех. Говорят, что это неприятное порождение арабской фантазии рождается из крови убитого человека. Ее жуткий крик непрерывно звучит как «Искуни», что означает «дай мне напиться», и она не знает покоя ни днем, ни ночью, пока ее жажда не будет утолена кровью убийцы. Когда смерть жертвы отомщена, она улетает в какое-то место, оставшееся совершенно неопределенным в восточной легенде, но, вероятно, она направляется в страну духов с радостной вестью о том, что кровь жертвы больше не взывает напрасно о мести. Для араба, уже страдающего от нечистой совести, вера в Хамех должна быть ужасной, поскольку он слышит в своем воображении, как встревоженный воздух наполняется жалобным криком и яростным требованием мести, и знает, что ни днем, ни ночью этот преследующий звук не покинет его ушей, пока кровная месть в пустыне не будет совершена и его собственная жизнь не будет пролита, как вода, на жгучий песок.

Глубины океана, столь впечатляющие своей таинственностью и необъятностью, во все времена населялись любителями чудесного особой фауной и становились домом для разнообразных странных и удивительных существ, одних — чисто рептильных, других — рыбоподобных, или, что еще чаще, причудливой комбинации того и другого. Глубины и укромные уголки великих тропических лесов, почти столь же впечатляющих своей необъятностью, как и океан, или далеко простирающиеся болота и топи в своих таинственных тенях, точно так же населялись в воображении диких племен, которые пробираются сквозь их чащи или исследуют их коварную поверхность, формами, более удивительными, чем сама природа, какой бы странной и причудливой она ни была в тропических регионах. Отсюда среди всех диких племен мы находим веру в змееподобные формы, более ужасные, чем удав или питон, которых они имеют все основания бояться. Широко распространенное поклонение змее, форма религии, которую мы находим во многих странах и на протяжении веков, является весьма интересным предметом изучения, хотя здесь мы можем лишь выразить сожаление, что нехватка места вынуждает нас ограничиться лишь его упоминанием.

Вера в морских змеев сама по себе не кажется необоснованной, как бы ее время от времени ни высмеивали. Многие виды тропических змей в той или иной степени являются водными, и хотя некоторые натуралисты скажут нам, что змея по своему строению и органам не приспособлена к чисто водному существованию, в природе встречается так много удивительных адаптаций формы к ненормальным обстоятельствам, что, пожалуй, мудрее будет предположить, что в великом и почти безграничном просторе океана могут существовать таинственные формы, которые наука еще не классифицировала и не описала, чем сразу утверждать обратное. Как бы то ни было, нет сомнений, что в то время как великая тайна океанских глубин населялась легковерными людьми невозможными порождениями фантазии, у нас есть многочисленные свидетельства морских капитанов и других лиц о появлениях, которые не всегда можно так легко отмахнуться. Капитан Харрингтон, например, командовавший судном «Кастилиан» во время рейса из Бомбея в Ливерпуль в 1857 году, прислал в газету «Таймс» следующее сообщение: «В то время как я и офицеры стояли на подветренной стороне юта, глядя в сторону острова Святой Елены, находившегося тогда милях в десяти, мы были поражены видом крупного морского животного, которое подняло голову из воды в двадцати ярдах от корабля, затем внезапно исчезло примерно на полминуты, а потом появилось снова таким же образом, отчетливо показав нам свою шею и голову на десять или двенадцать футов над водой. Его голова была по форме похожа на длинный буй, и я полагаю, что диаметр в самой широкой части составлял семь или восемь футов, с чем-то вроде завитка или пучка свободной кожи, опоясывающего ее примерно в двух футах от вершины. Второе появление убедило нас, что это монстр необычайной длины, который, казалось, медленно двигался к острову. Корабль шел слишком быстро, чтобы мы могли успеть подняться на мачту и составить правильное представление о его предельной длине, но, судя по тому, что мы видели с палубы, мы пришли к выводу, что он должен был быть более двухсот футов в длину. Боцман и несколько членов экипажа, наблюдавшие за ним с бака, утверждают, что он был более чем вдвое длиннее корабля, в каковой случае он должен был составлять пятьсот футов. Как бы то ни было, я убежден, что он принадлежал к семейству змей; он был темного цвета в области головы и покрыт несколькими белыми пятнами. Имея на корабле в то время полный комплект парусов, я не мог лечь в дрейф без риска, а потому был лишен возможности еще раз увидеть этого левиафана глубин». Это точное описание было подтверждено старшим и вторым помощниками капитана — людьми, как и сам капитан, с натренированным зрением, и вовсе не склонными быть обманутыми плавающими морскими водорослями или любыми другими вещами, которые приводятся, чтобы посеять сомнения в подобных историях.

Любопытно, что еще один, по-видимому, хорошо подтвержденный рассказ о подобном существе также исходит из окрестностей острова Святой Елены. Корабль Ее Величества «Дедал» в августе 1848 года, находясь на пути между этим островом и мысом Доброй Надежды, оказался в непосредственной близости от странного на вид существа, которое передвигалось по воде с предполагаемой скоростью десять миль в час. Капитан Маккуэй не смог, из-за направления ветра, пуститься в погоню, но, поскольку существо прошло в двухстах ярдах от них, они смогли хорошо рассмотреть его, и его форма и цвет были отчетливо видны с судна.

Олаус Магнус, архиепископ Упсальский около трех столетий назад, был твердо верующим в чудесное, и в своих трудах, среди прочего, он приводит подробности о морском змее длиной двести футов и толщиной двадцать футов, имеющем густую волосатую гриву и огненные глаза. Этот монстр, далее говорит он нам, «поднимает голову высоко, как колонну, и пожирает людей». Он также рассказывает о другом виде, который имеет сорок локтей в длину и не толще руки ребенка; этот — синего и желтого цвета. Его труды также содержат более подробный отчет об огромном монстре, выброшенном на берег в 1532 году на английском побережье недалеко от «Тинмута». Это существо было девяносто футов в длину и двадцать пять футов в толщину, имело тридцать ребер с каждой стороны, голову длиной двадцать один фут и два плавника по пятнадцать футов каждый. Это существо, судя по его пропорциям, плавникам и прочему, очевидно, не было змееподобным по характеру, хотя его вполне можно отнести к монстрам глубин.

Гренландский миссионер Эгеде рассказывает в своем дневнике о страшном морском монстре, которого он видел 6 июля 1734 года. Он поднялся так высоко из воды, говорит он, что его голова возвышалась над гротом. У него была длинная и заостренная морда, и он пускал фонтаны, как кит; его плавники были похожи на огромные крылья. Еще один очень подробный рассказ принадлежит капитану Лорану де Ферри из Бергена в 1746 году. Его существо имело лошадиную голову, поднятую фута на два над водой; по цвету оно было серым, но имело белую гриву и большие черные глаза. Было видно семь или восемь колец существа, с пространством в сажень или около того между каждым. Де Ферри говорит, что стрелял в монстра и ранил его, и что вода еще некоторое время была окрашена его кровью. Он не уточняет, использовалось ли при этом длинный лук или нет, но кажется весьма вероятным, что это было так.

Когда приведенный рассказ настолько чрезвычайно определен, как, например, в этих двух последних случаях, мы оказываемся в неловком положении: либо верить в монстра, столь графично описанного, либо не верить рассказчикам историй; короче говоря, прийти к выводу, что Эгеде, несмотря на свои заявления, намеренно лгал — настоящий Мюнхгаузен — и что Де Ферри был либо сам легковерным идиотом, либо намеренно решил, что доверчивостью сухопутных жителей можно безопасно воспользоваться.

Было высказано предположение, что длинная вереница кувыркающихся морских свиней, перекатывающихся друг за другом тем причудливым образом, как они это делают, могла ввести людей в заблуждение, заставив поверить, что то, что они видели, были кольца одного из этих великих мифических монстров глубин; но как бы такое зрелище ни могло обмануть сухопутного жителя, очевидно, что те, кто спускается в море на кораблях и занимается делами в великих водах, слишком хорошо знакомы с видом стаи морских свиней, чтобы быть так обманутыми.

Сельдяной король (рыба-ремень) в некоторых случаях мог породить идею о морском змее, так как вид их удлиненных, лентообразных тел, плывущих по воде с мягким змеевидным или волнообразным движением, был бы весьма наводящим на мысли. Известно, что они достигают длины шестидесяти футов; экземпляры такого размера действительно были пойманы траулерами, хотя мы все еще далеки от морских змеев, серьезно упомянутых Понтоппиданом в его «Естественной истории Норвегии» как имеющих длину более шестисот футов.

По поводу сообщения о появлении морского змея капитану Маккуэю, профессор Оуэн в письме, опубликованном в «Таймс», предположил, что увиденное существо могло быть одним из крупных видов тюленей, обитающих в Южных морях. На Фолклендских островах, а также в группах Кергелен и Крозе морской слон достигает размера около двадцати футов в длину, и какое-то подобное существо, быстро плывущее по спокойному морю с поднятой головой и с длинным следом позади, вызванным действием его ласт, расположенных в задней части тела, подобно винту парохода, могло стать основой некоторых историй, рассказанных об этих таинственных монстрах глубин.

Хорошая история о морском змее встречается в «Воспоминаниях» капитана Тейлора. Однажды, когда его корабль стоял на якоре в Столовой бухте, «огромный монстр» длиной около ста футов был замечен приближающимся со змеевидным движением вокруг Грин-Пойнта в гавань. Голова, казалось, была увенчана длинными волосами, и более зоркие из наблюдателей могли видеть глаза и различать черты монстра. Были вызваны военные, и после того, как они обстреляли объект с расстояния пятисот ярдов и сделали несколько ощутимых попаданий, было замечено, что он стал совершенно неподвижным, и лодки отправились, чтобы завершить уничтожение. «Морской змей» оказался массой гигантских морских водорослей, которые колыхались от зыби и стали спокойными, когда достигли тихих вод бухты. Вероятно, если бы моряки атаковали «монстра» таким же образом всякий раз, когда его видят, мы бы больше не слышали о морском змее.

Истории о морских змеях почти так же стары, как сами холмы, и во многих случаях столь же трудноперевариваемы.

В 1808 году тело огромного морского монстра было выброшено на берег в Стронсее, одном из Оркнейских островов. Он был около пятидесяти футов в длину, и все, даже сами рыбаки, заявили, что морской змей наконец-то объявился. Однако натуралист решил, что это был всего лишь необычайно крупный экземпляр большой гигантской акулы; так что мы, в конце концов, так же далеки от подлинного монстра, как и всегда, и, кажется, в каждом случае нам предлагали принять либо возмутительные мистификации и обманы, либо воображение легковерных, либо, в лучшем случае, случаи ошибочной идентификации.

Среди других змеиных мифов мы, безусловно, можем поместить это самое неприятное порождение фантазии — Адишешу, змея с тысячью голов, который, согласно индийской мифологии, поддерживает вселенную; и Йормунганда, змея, который, согласно скандинавскому мифу, опоясывает всю землю и связывает ее воедино в ее полете сквозь пространство.

Существовало очень старое поверье, что змеиное яйцо высиживается совместными усилиями нескольких змей и поддерживается в воздухе их шипением. Любой, кто был настолько бесстрашен, чтобы поймать его, пока оно висело между землей и небом, уносил с собой талисман огромной силы, дающий ему силу побеждать в любом состязании и расположение всех, чье расположение стоило того, чтобы его иметь. Его можно было захватить только на полном скаку, и даже тогда риск быть ужаленным до смерти был самой неминуемой опасностью. Плиний говорит нам, что он сам видел одно из этих примечательных доказательств доблести и что оно было размером примерно с умеренно большое яблоко.

Огненный дракон (Fire-Drake) был, согласно средневековой фантазии, огненным змеем или драконом, охраняющим спрятанные сокровища. Дрейк, конечно, не имеет никакого родства с привычными утками и селезнями на фермерском пруду, и даже с теми «утками и селезнями», которых люди делают из своих денег, когда обжигаются на слишком опрометчивых спекуляциях, но явно происходит от латинского слова draco, означающего дракона. Мы находим интересную ссылку у Шекспира на это слово в его «Генрихе VIII», сцена 3 акта V: «Там какой-то малый у дверей; судя по лицу, он должен быть медником, ибо, по совести моей, в его носу сейчас царят двадцать собачьих дней: все, кто стоит вокруг него, находятся под линией, им не нужно дальнейшего покаяния. Этот огненный дракон».

Де Тан в своем «Бестиарии» рассказывает нам об Аспиде, «змее хитрой, коварной и знающей зло. Когда она замечает людей, которые занимаются колдовством, которые хотят заколдовать ее, поймать и заманить в ловушку, она очень хорошо затыкает уши, которые у нее есть. Одно она прижимает к земле; в другое она плотно засовывает свой хвост, так что ничего не слышит. Так поступают богатые люди мира: одно ухо они держат на земле, чтобы получить богатство, другое затыкает грех; все же они увидят день, день Суда. Таково значение Аспида, без сомнения». Де Тан всегда стремится увидеть религиозный смысл во всем, и там, где мораль отказывается точно соответствовать фактам, путем простого процесса переворота факты подгоняются под мораль. Существо, которое было у него на уме и которое естественно приходило ему на ум из-за его знакомства с Библией, несомненно, идентично глухому аспиду, который, как нам говорят в одном из Псалмов, затыкает уши свои и отказывается слышать голос заклинателя. Хотя старый автор заведомо не сомневается в значении, которое он приписывает упорному отказу существа быть очарованным, нельзя не почувствовать, что его объяснение довольно хромает. Человеку, который хочет накопить богатство, нужно по крайней мере столько же глаз, сколько и ушей, и его переход от уха, заткнутого грехом, к пробужденному глазу в великий день расплаты также несколько неуклюж. Переход должен был быть не произвольно от одной способности к другой, а в резком контрасте между чувством, сначала намеренно притупленным и потерянным из-за греха, чтобы затем наконец быть ужасно восстановленным трубным гласом страшного дня гибели. Действительно, если бы не то, что мы все инстинктивно готовы придать наихудшее возможное толкование всему, что может сделать столь отталкивающее для нас существо, очевидно, что аллегория могла быть одинаково развита с совершенно другой точки зрения. Если бы голубь проявил подобную готовность зарыть одно ухо в землю, заткнув хвостом другое, мы бы не услышали ничего об этом намеренном притуплении чувств к добрым советам, но много, au contraire, о его решительном сопротивлении искушению и злу.

Древние верили в ужасного маленького зверя под названием Амфисбена, «маленький вид змеи, которая движется назад или вперед и имеет две головы, по одной на каждом конце». Гален, Плиний, Никандр и многие другие ранние писатели серьезно описывают эту особенно неприятную маленькую рептилию. Элиан, который был настолько впереди своего века, что называл Химеру и Гидру баснями, полностью верил в амфисбену. Некоторые немногие змеи действительно обладают способностью использовать подлое преимущество над теми, на кого они нападают, набрасываясь на них с направлений, не всегда «прямо перед собой», как выражаются сержанты-инструкторы, [29] но никто, конечно, не обладает равной способностью двигаться как назад, так и вперед; и, конечно, еще более, конечно, ни одна змея, известная в настоящее время науке или вероятная, не имеет головы «на каждом конце».

[29] Приложение R. Назад

Кракен — еще один примечательный пример исследований в области неестественной истории древних. Плиний серьезно повествует, что один из этих монстров — «горная рыба» старых норманнов — обитал в океане у берегов Испании и Северной Африки, но из-за своего объема не мог проникнуть через Гибралтарский пролив в Средиземное море. Согласно некоторым старым писателям, кракен, плавая на поверхности моря, растягивался в длину примерно на полторы мили и казался островом. Трудно сказать, какое положение было бы более неловким — для моряка оказаться выброшенным на спину существа при его внезапном появлении на поверхности или быть поглощенным водоворотом, который возник бы при его погружении обратно в глубины океана. Один старый писатель рассказывает нам о группе моряков, которые из-за спутанных морских водорослей на спине существа приняли кракена за остров, и после того, как некоторое время с некоторым успехом порыбачили в лужах воды в углублениях его спины, решили развести огонь, чтобы приготовить свой улов, и внезапно обнаружили, что их поглощает море, когда тепла стало достаточно, чтобы разбудить их оживший остров от дремоты. Олаус Магнус, архиепископ Упсальский, описывает этого колосса глубин как кракена, но он останавливается на длине в милю; в то время как Понтоппидан, епископ Бергенский, добавляет, что целый полк солдат мог маневрировать на его спине; в то время как третий священнослужитель, другой епископ, говорит нам, что он действительно воздвиг алтарь на спине существа и отслужил мессу. Нам говорят, что кракен подчинился церемонии, не дрогнув, но как только она закончилась, он погрузился в глубины моря, к великому изумлению и опасности священнослужителя. Сначала может показаться любопытным, что так много этих историй исходит от священнослужителей, но следует помнить, что они были в те ранние времена великими хранителями истины, а миряне были погружены в невежество и суеверия.

Было высказано предположение, что миф о кракене возник из историй о гигантских каракатицах или осьминогах, дьявольской рыбе, описанной так ярко Виктором Гюго в его «Тружениках моря»; но трудно сразу согласиться с этим мнением, поскольку главная идея, так сказать, в вере в кракена — это идея чудовищной и неподвижной массы, напоминающей больше всего остров, поднимающийся из моря, в то время как доминирующая идея в нашем сознании об осьминоге — это существо, вооруженное далеко простирающимися и многочисленными щупальцами, которые обволакивают свою несчастную жертву в своих безжалостных объятиях. Кракен вряд ли был бы описан без какого-либо упоминания об этих страшных щупальцах, вооруженных двойными рядами присосок, если бы миф имел то происхождение, которое ему приписывали в нескольких направлениях. Вера в кракена, вероятно, главным образом проистекает из того восторга перед чем-то колоссально большим, который также дал нам птицу Рух, уносящую слонов в своих когтях, или змея, который охватывает мир своими кольцами, так что нам не нужно слишком настойчиво пытаться найти какой-либо аналог ему в природе.

«Те, кто плавает по морю, рассказывают об опасностях его, и когда мы слышим это своими ушами, мы удивляемся этому.

«Ибо там есть странные и удивительные дела, разнообразие всякого рода зверей и созданных китов». [30]

[30] Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, гл. 43, ст. 24, 25. Назад

Де Тан описывает нечто очень похожее на кракена, но он присваивает ему название Cetus. Cetus, нам вряд ли нужно напоминать нашим читателям, — это латинское слово, применяемое в общем смысле ко всем видам крупных морских рыб, и хотя кит, строго говоря, является млекопитающим, а вовсе не рыбой, мы находим, что это слово вновь появляется в современном использовании в термине «китообразный», применяемом ко всем существам китового рода. Автор «Бестиария» говорит нам, что «Cetus — это очень большой зверь; он всегда живет в море. Он берет морской песок, рассыпает его на своей спине, поднимается в море и пребывает в спокойствии. Мореплаватель видит его, думает, что это остров, и прибывает туда, чтобы приготовить себе еду. Cetus чувствует огонь, корабль и людей; тогда он погружается, если может, и топит их. Когда он хочет есть, он начинает зевать, и зевание его пасти испускает такой сладкий запах, что маленькая рыбка входит в его пасть, а затем он убивает их, таким образом он проглатывает их». В еврейском труде под названием «Бава Батра» мы читаем о ките настолько большом, что корабль три дня плыл от его головы до хвоста. Конечно, это было бы не со скоростью лайнера «Кунард»; все же это, безусловно, дает представление об очень значительной рыбе. Но этот монстр глубин меркнет в своей длине всего в сто миль или около того, когда мы сравниваем его с рыбой Фег (упомянутой в древней китайской книге «Цзы-хай»), которая взбивает пятьсот миль синего океана в серебристую пену, когда приводит в движение свои колоссальные ласты для круиза. Это действительно, цитируя Полония, «очень похоже на кита». Когда чья-то доверчивость не находит трудностей в переваривании такой истории, их способность к усвоению должна быть почти такой же поразительной, как и само повествование.

“The imperious seas breed monsters; for the dish

Poor tributary rivers as sweet fish.”[31]

[31] «Цимбелин», акт IV, сц. 2. Назад

Согласно еврейской традиции, Левиафан был великой рыбой; настолько великой, учили они, что однажды он проглотил другую рыбу длиной почти в тысячу миль. Многие из еврейских легенд в Талмуде и других местах обладают малой или никакой изящной фантазией, а просто пытаются вызвать удивление грубым преувеличением. Первоначально было два таких левиафана, самец и самка; но если бы их число увеличилось сверх этого, мир был бы вскоре уничтожен; поэтому самку убили и засолили для великого пира, который должен состояться по пришествии Мессии. Такова еврейская традиция. Левиафан упоминается в Библии в нескольких местах, особенно в великолепном описании, которое составляет всю сорок первую главу книги Иова. Любопытно, что очень похожая легенда на ту, о которой мы только что упоминали, была распространена среди евреев в связи с Бегемотом, упомянутым в предыдущей главе Иова. Любой, кто прочитает прекрасное описание существа, данное там, с трудом согласится с большинством комментаторов, что имеется в виду бегемот; но евреи считали, что бегемот — это огромное животное, которое существует в одиночестве со времен сотворения мира и которое припасено, чтобы быть откормленным для великих торжеств, которые должны состояться в дни пришествия обещанного Мессии. Каждый день, верят они, он съедает траву с тысячи холмов, и что при каждом глотке, когда он испытывает жажду, он поглощает столько воды, сколько Иордан дает в течение шести месяцев.

Вероятно, девять из десяти человек сразу заявили бы, что их представление о левиафане заключается в том, что это большая рыба, и у десятого человека тоже было бы мало сомнений. Мы не имеем в виду, что эти типичные люди действительно верили бы в его существование как особого монстра, но они были бы вполне готовы сказать в небрежной манере, что под этим именем подразумевался кит. Бертон в своих «Чудесах искусства и природы» (1678 г. н.э.) имеет отрывок, который ясно показывает эту взаимозаменяемость слов и очевидную идею о том, что два термина, кит и левиафан, являются синонимами. Он пишет в описании Норвегии: «Киты так устрашают берега, моря там такие глубокие, а потому подходящее место обитания для этих великих левиафанов». Однако он продолжает рассказывать нам, что «жители морского побережья нашли средство, которое заключается в том, чтобы бросать немного воды, смешанной с касторовым маслом, запах которого заставляет их немедленно удалиться, и без этой помощи не было бы рыболовства на побережьях». Средство от бурного присутствия этих великих монстров поначалу кажется слабым, пока мы не вспомним, как охотно мы сами в детстве немедленно удалились бы, если бы могли, при ужасном запахе приближающегося касторового масла. «Одно прикосновение природы делает весь мир родным».

Прекрасное описание чудес творения в 104-м Псалме, распростертый небосвод и колесницы облаков, птицы небесные и деревья, полные сока и силы, завершается упоминанием левиафана, который, несомненно, сделал многое для того, чтобы ассоциировать это имя с китом, [32] и который, по сути, мог относиться только к какому-то такому великому существу вод; так что мы можем только заключить, что этот термин использовался несколько расплывчато различными авторами Ветхого Завета, поскольку сейчас довольно единодушно считается, что левиафан из книги Иова — это крокодил.

[32] «Это море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с великими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем» (Пс. 103:25, 26). Назад

Ни одно существо из китового рода не обитает в Средиземном море; также кит не облачен в панцирь, и он не свиреп по натуре; но если кто-нибудь внимательно прочитает описание крокодила, данное в книге Иова, он найдет пункт за пунктом соответствующие детали, сделав поправку отчасти на богатство восточных и поэтических образов, а отчасти на удивительную разницу между нападением на крокодила в эти поздние дни с винтовочной пулей по сравнению со старой пращой, копьем или стрелой. То, что современный спортсмен мог бы легко оценить, было бы совсем другим существом, на которое нужно было нападать, когда мир был в своей юности.

“Who can strip off his outer garment?

Who can open the doors of his face?

Round about his teeth is terror.

His strong scales are his pride,

Shut up together as with a close seal.

They are joined one to another,

They stick together that they cannot be sundered.

In his neck abideth strength,

And terror danceth before him.

If one lay at him with the sword it cannot avail,

Nor the spear, the dart, nor the pointed shaft.

He counteth iron as straw,

And brass as rotten wood.

The arrow cannot make him flee:

Sling-stones are turned with him into stubble.

He laugheth at the rushing of the javelin.

Upon earth there is not his like,

That is made without fear.”

Поэтические идеи, которые группировались в классические времена и в Средние века вокруг наутилуса, были, в конце концов, столь же мифическими, сколь и поэтичными.

“The tender nautilus who steers his prow,

The sea-borne sailor of his shell canoe,

The ocean Mab, the fairy of the sea”[33]—

увы! не имеет под собой твердой почвы фактов; и урок, который Поуп преподал бы, когда он призывает нас —

“Learn of the little nautilus to sail,

Spread the thin oar and catch the rising gale”—

столь же невыполним. Печальная истина, развеивающая вымысел, заключается в том, что ни в одном случае маленький аргонавт не использует свои щупальца как паруса или как весла. Он поднимается, это правда, время от времени на поверхность, как это делают другие формы каракатиц, но когда он там, его единственным средством передвижения являются струи воды из его воронки, эти струи состоят из воды, которая использовалась при дыхании. В «Естественной истории» Плиния, в переводе Филемона Холланда, опубликованном в Лондоне в 1601 году, мы находим, что «среди величайших чудес природы есть та рыба, которую некоторые называют наутилусом, другие — помпилусом. Эта рыба, чтобы подняться на поверхность воды, переворачивается на спину и поднимает или приподнимает себя мало-помалу; и для того, чтобы она могла плавать с большей легкостью, как освобожденная от балласта, она выпускает всю воду внутри себя через трубку. После этого, поднимая два своих передних щупальца или руки, она расправляет и растягивает между ними мембрану или кожу удивительной тонкости: это служит ей вместо паруса в воздухе над водой. Остальными своими щупальцами или руками она гребет и работает под водой, а хвостом посередине направляет свой курс и управляет, как будто рулем. Таким образом она держится и прокладывает путь в море, с прекрасным видом галеры под парусом. Теперь, если она чего-то испугается по пути, она не делает ничего больше, как набирает воду, чтобы нагрузить свое тело, и таким образом погружается вниз и опускается на дно».

[33] Байрон. Назад

В то время как дельфин, подобно наутилусу, имеет подлинное существование и может быть должным образом найден среди творений природы, он также, опять же подобно наутилусу, послужил основой для значительного количества мифических преданий. Так Плиний в своей так называемой Естественной истории, из которой мы уже извлекли так много любопытных отрывков, пишет: «Самое быстрое из всех других живых существ, и не только морских рыб, — это дельфин; быстрее летящей птицы, быстрее стрелы, выпущенной из лука». Дельфин, так называемый, средневековых герольдов — это чисто условная форма, не имеющая никакого аналога в природе. «Сильно ошибаются те, — писал авторитет в области естественной истории чуть более ста лет назад, — кто воображает, что дельфины имеют тот вид, в котором их обычно изображают на вывесках; эта ошибка в большей степени обязана необузданной лицензии скульпторов или художников, чем чему-либо подобному, найденному в фактах». Гораздо более ранний писатель, Гиллий, рассказывает нам, что когда он был «на корабле, где было поймано много дельфинов, он наблюдал, как они оплакивали стонами, стенаниями и потоком слез свое состояние, что он сам, из сострадания, не мог удержаться от слез, и поэтому выбросил одного, которого он заметил стонущим больше обычного (рыбак спал), обратно в воду, предпочитая скорее нанести ущерб рыбаку, чем не облегчить страдания несчастного. Но это дало ему мало покоя, ибо все остальные усилили свои стоны, как будто, неясными знаками, умоляя о том же избавлении». Еще одно хорошо известное поверье в связи с дельфином — это воображаемое великолепие его предположительно изменчивых цветов, когда, не найдя никого, подобного Гиллию, достаточно сострадательного, чтобы выбросить его за борт, он вскоре поддается своей тяжелой судьбе. Эта идея была любимой у поэтов во все времена, но одного примера из «Паломничества Чайльд-Гарольда» Байрона будет достаточно в качестве иллюстрации:—

“Parting day

Dies like the dolphin, whom each pang imbues

With a new colour as it gasps away;

The last still loveliest, till—’tis gone—and all is gray.”

Согласно некоторым древним писателям, глаза дельфина находились в тех самых маловероятных и бесполезных местах, их лопатках; также говорили, что они роют могилы для своих умерших на песчаных берегах моря и следуют за ними к погребению в скорбной процессии. Они были, также, отличным средством передвижения, когда другие средства передвижения были недоступны. Так, пятьдесят дочерей Нерея путешествовали в безопасности на их спинах, говорят нам в классической мифологии в сухом стиле таких источников знаний, которые доступны для справки обычно; но эти утверждения мало помогают нам осознать сцену, которая поразила глаза или воображение древних, когда эта стайка очаровательных девушек, добрых пятьдесят человек, ездила туда-сюда в счастливом abandon в ярком летнем солнечном свете лазурного Средиземного моря, их скакуны — послушные дельфины; сцена, столь непохожая на засаленные автобусы, унылые колесницы угрюмых мужчин и женщин, которые вырисовываются сквозь мрак лондонского тумана, или которые заполняют до удушья возмущенными попутчиками, когда затяжной моросящий дождь превращается в сильный ливень, как только можно себе представить.

Любовь дельфина к музыке, опять же, была твердой статьей веры у древних, и большинство наших читателей, несомненно, знакомы с историей сладкого певца Ариона, который, вынужденный прыгнуть в море, чтобы избежать жестокости моряков, спасся на суше на спине дельфина — одного из многих, которые долго следовали за кораблем в восторженной оценке сладких мелодий певца; и как Арион —

“With harmonious strains

Requites his hearer for his friendly pains.”

Еще одной странной рыбой, в которую верили наши предки, был Аципенсер, «рыба неестественного строения и качества», как называет его старый писатель; и действительно, он вполне может это сделать, так как нам говорят, что «его чешуя вся повернута к голове». Мы поэтому не очень удивлены, узнав, что «он всегда плывет против течения», хотя мы могли бы быть еще более удивлены, если бы когда-нибудь обнаружили, что он вообще плывет.

Ремора. Считалось, что эта рыба прикрепляется к кораблю настолько прочно, что ни ветер, ни волны не могут ее оторвать, а само ее присутствие (даже более неприятное, чем присутствие прозаических морских уточек и прочих морских помех, досаждающих современному судовладельцу обрастанием днища его доброго корабля и тем самым замедляющих его ход) приводит к внезапному завершению плавания. Плиний, правда, лишь говорит: «Существует маленькая рыбка, обычно обитающая у скал, называемая эхенеида. Считается, что если она осядет и прилипнет к килю корабля под водой, то он пойдет медленнее», из-за чего ее и называют «корабельным тормозом». Но все эти чудеса имеют удивительное свойство становиться все более чудесными, и последующие авторы, не довольствуясь простым препятствованием судам в своих все более диковинных историях, вскоре приписали реморе гораздо более поразительную способность полностью останавливать их движение. Мы видим отголосок и пережиток этого старого поверья в следующих строках Бена Джонсона —

“I say a remora,

For it will stay a ship that’s under sail.”

И вновь, гораздо более детально проработано в «Видениях суеты мира» Спенсера —

“Looking far forth into the ocean wide,

A goodly ship, with banners bravely dight,

And flag in her top-gallant, I espied,

Through the main sea making her merry flight;

Fair blew the wind into her bosom right,

And th’ heavens looked lovely all the while,

That she did seem to dance as in delight,

And at her own felicity did smile;

All suddenly there clove unto her keel

A little fish that men call Remora,

Which stopt her course, and held her by the heel,

That wind nor tide could move her thence away.

Strange thing me seemeth that so small a thing

Should able be so great an one to wring.”

Мы уже видели, как Левиафан, согласно Талмуду, должен стать угощением для праведников; обратившись к Корану, мы находим очень похожее поверье, ибо пища в раю Мухаммеда, как нам там сказано, будет состоять из мяса быка Балама и рыбы Нун. Чтобы развеять опасения верующих, что этих яств «не хватит на всех», как сказал бы школьник, нас заверяют, что одна только печень рыбы Нун обеспечит достаточную порцию для семидесяти тысяч голодных душ.

Обширность и таинственность морских глубин естественным образом привели к тому, что во все времена и почти у всех народов их населяли странными и чудовищными формами, такими как Хилон, рыбоподобный телом, но с головой человека; или Диес, существо одного дня, чей жизненный путь проходил в промежутке между восходом и закатом солнца; или, что случается реже, формами более поэтической красоты, как те милые «водяные трясогузки», русалки, о которых мы уже упоминали. Наша иллюстрация представляет собой изображение морского льва, каким его представлял или, по крайней мере, изображал автор одного из средневековых трактатов по более или менее естественной истории, попавшегося нам на глаза. Элиан описывает рыб с головами львов, баранов и так далее; и, конечно, совершенно очевидно, что когда человек однажды встает на этот путь идей, ничто не мешает ему превратить весь «Зоологический сад» в призрачные глубины океана и развить из своего внутреннего сознания не только рыб-верблюдов или рыб-газелей, но и пятьдесят других столь же поразительных созданий. Ронделе в книге, изданной в 1554 году, приводит довольно странные иллюстрации морских епископов и морских монахов; а другой средневековый писатель, Франциск Буссетти, со всей искренностью представляет другие, столь же причудливые формы; но величайшая сокровищница, насколько позволяет наш собственный опыт знакомства с этими старыми авторами, находится в «Historia Monstrorum» Улиссе Альдрованди — книге, богато иллюстрированной и полной самых необычайных нагромождений разнообразных существ или диких фантазий, которые никоим образом не находят аналогов в природе. Из них нам достаточно привести лишь один пример — весьма своеобразного двуногого, изображенного здесь.

Большинство из нас, даже самые заядлые сухопутные жители, должно быть, слышали о «сундуке Дэви Джонса», хотя немногие могли бы дать ему «местное жительство», равно как и «имя». Почти все суеверные люди — а моряков, безусловно, можно отнести к таковым — крайне неохотно делятся своими убеждениями с теми, кто, по их мнению, не воспримет их сообщения с сочувствием; поэтому зачастую бывает чрезвычайно трудно прийти к удовлетворительному выводу, поскольку даже после того, как объяснение было дано, мы обнаруживаем, что сказанное нам было лишь уходом от сути дела, а их истинное убеждение все это время скрывалось от нас. Следующее объяснение морской фразы мы приводим как есть, хотя, по нашему скромному мнению, оно мало что стоит. Нам говорят, что Джонс — это искаженное имя пророка Ионы, а «deva» или «duffa» среди туземцев островов Вест-Индии означает дух или привидение. Сундук моряка, как мы все знаем, — это единственное место на борту, где его личные вещи более или менее в безопасности, поэтому, когда мы слышим, что несчастный отправился в «сундук Дэви Джонса», мы можем сделать вывод, что он, как полагают, отправился в какое-то далекое место безопасного хранения в мире духов, подобно тому как, по логике вещей, туда отправился Иона. Однако решительно слабым местом этого объяснения является то, что Иона, каков бы ни был его опыт в морских глубинах, вскоре сменил свой временный «сундук» на сушу и, несомненно, в конечном итоге был приобщен к отцам своим в лоне матери-земли. Смоллетт в своем «Приключениях Перигрина Пикля» игнорирует всякое упоминание о неверном пророке и, не пытаясь выяснить причины возникновения имени, переходит, как нам кажется, гораздо более прямо к делу, когда пишет: «Этот самый Дэви Джонс, согласно мифологии моряков, есть демон, который повелевает всеми злыми духами морских глубин и является в различных обличьях, предупреждая обреченного беднягу о смерти и горе». Подобно Ирландской церкви и многим другим почтенным институтам, Дэви, вероятно, теперь упразднен или отложен в сторону, как какой-нибудь старый адмирал в списке получающих половинное жалованье, хотя было бы интересно услышать мнение какого-нибудь флотского капеллана по этому поводу, поскольку эти старые суеверия умирают очень тяжело и порой довольно сильно конфликтуют с более ортодоксальной теологией.

Широко распространенное поклонение змею — предмет величайшего интереса, хотя нас это увело бы далеко от нашей текущей темы, если бы мы стали подробно на нем останавливаться. Место, занимаемое змеем в древних мифологиях, однако, заставило это существо выйти далеко за пределы обычных зоологических фактов в область мифа.

Одно старое поверье, более точное, чем приятное, гласило, что змея сначала извергает свой яд перед тем, как пить, чтобы не отравить себя, проглотив его; в то время как другое любопытное поверье состояло в том, что спящие дети, чьи уши были облизаны змеями, получали дар предсказывать будущие события. Говорили, что Кассандра, среди других менее известных личностей, в которых более или менее верили древние, получила таким образом дар пророчества.

В книге Сквайера «Поклонение змею в Америке» приведено множество легенд, которые прекрасно иллюстрируют чувства североамериканских аборигенов, перуанцев, мексиканцев и других жителей этого континента по отношению к великому змею, который олицетворяет для них, как и для многих других народов, великую Злую Силу.

Одну из них, легенду оджибве, мы должны рискнуть процитировать, ибо, несмотря на некоторую ее продолжительность, она дает отличную иллюстрацию этого поверья в зловредную силу змея и попутно дает отголосок широко распространенного поверья о потопе — поверья, простирающегося от легенд Дальнего Запада до легенд далекого Китая.

Индейская легенда гласит следующее: «Однажды, вернувшись в свой вигвам в глуши после долгого путешествия, Манабажо, великий учитель, не обнаружил в нем своего юного кузена: он громко звал его по имени, но не получил ответа. Он осмотрел песок в поисках следов его ног и там впервые обнаружил след Мешекенабека, Великого Змея. Он понял, что его кузен был схвачен его великим врагом. Он вооружился и последовал по его следу: он перешел великую реку и пересек горы и долины к берегам глубокого и мрачного озера, которое теперь называют озером Маниту, Озером Духов или Озером Дьяволов. След Мешекенабека вел к кромке воды. На дне этого озера было жилище змея, и оно было наполнено злыми духами, его слугами и спутниками. Их формы были чудовищны и ужасны, но большинство, подобно их господину, имели облик змей. В центре этого ужасного сборища был сам Мешекенабек, обвивающий своими огромными кольцами кузена Манабажо. Его голова была красной, как от крови, а глаза были свирепыми и светились, как огонь: все его тело было покрыто твердой и блестящей чешуей всех оттенков и цветов. Манабажо смотрел вниз на извивающихся духов зла и поклялся жестоко отомстить. Он приказал облакам исчезнуть с небес, ветрам — стихнуть, а воздуху — стать неподвижным над озером Маниту, и велел солнцу светить на него со всей своей яростью; ибо так он стремился выгнать своего врага, чтобы тот искал прохладной тени деревьев, растущих на его берегах, чтобы он мог отомстить ему».

«Тем временем Манабажо схватил свой лук и стрелы и расположился недалеко от того места, где, как он полагал, змеи выйдут насладиться тенью; затем он превратился в пень засохшего дерева, чтобы его враги не обнаружили его присутствия. Ветры стихли, воздух стал неподвижным, солнце палило над озером злых Маниту. Вскоре воды стали мутными, и на поверхность поднялись пузыри, ибо лучи жаркого солнца проникали к ужасному выводку в его глубинах. Волнение усилилось, и змей поднял голову высоко над центром озера и оглядел берега. Вскоре другой поднялся на поверхность, и они прислушались, не шаги ли это Манабажо; но они не слышали его нигде на лице земли, и они сказали друг другу: „Манабажо спит“, и тогда они снова погрузились под воды, которые, казалось, зашипели, когда сомкнулись над ними. Прошло немного времени, прежде чем озеро Маниту стало еще более неспокойным, чем прежде; оно закипело из самых глубин, и горячие волны неистово ударялись о скалы на его берегах. Волнение усилилось, и вскоре Мешекенабек, Великий Змей, медленно показался на поверхности и направился к берегу. Его кроваво-красный гребень светился более глубоким оттенком, а отражение от его сверкающей чешуи было подобно ослепительному блеску покрытого снегом леса под утренним солнцем зимы. За ним следовали все злые духи, в таком огромном количестве, что они покрыли берега озера своими гнусными и волочащимися тушами. Они увидели сломанный, опаленный пень, в который превратился Манабажо, и, заподозрив, что это может быть одна из его маскировок, один из них приблизился и обвил его хвостом, пытаясь утащить вниз, но Манабажо стоял твердо, хотя едва мог удержаться, чтобы не закричать».

«Великий Змей обвил своими огромными кольцами деревья леса, и остальные также искали тени, в то время как один остался слушать шаги Манабажо. Когда все они уснули, Манабажо вытащил стрелу из колчана; он вложил ее в лук и прицелился туда, где, как он видел, бьется сердце Великого Змея. Он выпустил ее, и с воем, который потряс горы и испугал диких зверей в их пещерах, чудовище проснулось и, преследуемое испуганными спутниками, издавая смешанные звуки ярости и ужаса, снова погрузилось в озеро. Когда Великий Змей понял, что смертельно ранен, и он, и окружавшие его злые духи стали в десять раз ужаснее от своего великого гнева, и они поднялись, чтобы сокрушить Манабажо. Вода озера взметнулась вверх из темных глубин, и со звуком, подобным многим громам, она безумно покатилась по его следу, неся перед собой скалы и деревья с непреодолимой яростью. Высоко на гребне первой волны, черной, как полночь, ехала извивающаяся фигура раненого Мешекенабека, красные глаза сверкали вокруг него, а горячее дыхание чудовищного выводка с шипением неслось вслед за отступающим Манабажо. Тогда Манабажо подумал о своих индейских детях, и он побежал мимо их деревень, и тревожным голосом велел им бежать в горы, ибо Великий Змей в своем предсмертном гневе затапливал землю, не щадя ничего живого. Индейцы подхватили своих детей и в безумии искали спасения там, где он им велел».

«Манабажо продолжал свое бегство вдоль подножия западных холмов и, наконец, нашел убежище на высокой горе за озером Верхним, далеко на севере. Там он нашел много людей и животных, которые бежали от потопа, уже покрывшего долины и равнины, и даже самые высокие холмы. Воды продолжали подниматься, и вскоре все горы были поглощены, кроме той, на которой стоял Манабажо. Тогда он собрал бревна и сделал плот, на который все люди, женщины и животные, бывшие с ним, взобрались. Как только они это сделали, поднимающиеся воды сомкнулись над горой, и они поплыли одни по поверхности вод. И так они плыли много дней; и некоторые умерли, а остальные стали скорбеть и упрекали Манабажо за то, что он не разгонит воды и не обновит землю, чтобы они могли жить. Но хотя он знал, что его великий враг к этому времени мертв, он не мог обновить мир, если бы у него не было в руках земли, с которой можно было бы начать работу. Он объяснил это тем, кто был с ним, и сказал, что если бы ее было хоть немного, даже несколько крупинок, тогда он смог бы разогнать воды и обновить мир».

«Тогда бобр вызвался пойти на дно глубоких вод и достать немного земли, и все они одобрили его замысел. Он нырнул, и они долго ждали: когда он вернулся, он был мертв; они разжали его лапы, но земли в них не было. „Тогда, — сказал выдра, — я буду искать землю“, и смелый пловец нырнул с плота. Выдра отсутствовала еще дольше, чем бобр, но когда она вернулась на поверхность, она тоже была мертва, и в ее когтях не было земли».

«„Кто же найдет землю? — воскликнули все на плоту, — теперь, когда бобр и выдра мертвы?“ „Это сделаю я“, — сказал ондатра, и он быстро исчез между бревнами плота. Ондатра отсутствовала гораздо дольше, чем выдра, и все думали, что он никогда не вернется, когда внезапно он поднялся совсем рядом, но он был слишком слаб, чтобы говорить, и медленно поплыл к плоту. Едва он взобрался на него, как тоже умер от огромного напряжения. Они разжали его маленькие лапки, и там, крепко зажатыми между пальцами, они нашли несколько крупинок свежей земли. Манабажо бережно собрал их и высушил на солнце, а затем растер их в мелкий порошок в своих ладонях и, поднявшись, развеял их над водами. Как только это было сделано, потоп начал спадать, и вскоре показались деревья на горах, а затем из глубин вышли горы и холмы, и показались равнины и долины, и воды исчезли с земли. Тогда обнаружилось, что Великий Змей, Мешекенабек, мертв, а злые Маниту, его спутники, вернулись в глубины Озера Духов, из которого, из страха перед Манабажо, они больше никогда не осмеливались выйти. В знак благодарности бобру, выдре и ондатре этих животных индейцы с тех пор почитали священными, и они стали их братьями; и их никогда не убивали и не беспокоили, пока знахари чужеземцев не заставили их забыть о своем родстве и не обратили их сердца к неблагодарности».

Поскольку мы намерены в заключение рассмотреть несколько примеров басен, возникших вокруг различных растений, мы можем уместно предварять этот новый раздел нашей темы небольшим рассказом о старом поверье, согласно которому раковины морских уточек на наших берегах или, как считали некоторые авторы, дерево, называемое деревом морских уточек, превращались в белощеких казарок, поскольку переход от мифического животного царства к баснословному растительному царству будет таким образом менее резким.

[34]
“From the most refined of saints

 As naturally grow miscreants,

 As barnacles turn Solan-geese

 In the islands of the Orcades.”

—Hudibras. Back

Это дерево с гусями-уточками было важным предметом веры наших предков в Средние века. Джерард, например, в своей «Истории растений» со всей искренностью приводит его иллюстрацию — ветку, на которой растут морские уточки, а рядом с ней — гусь-уточка. Однако, следуя принятому нами повсюду плану обращения непосредственно к первоисточнику, позволим Джерарду самому дать описание этого чуда природы. Мы можем, однако, указать перед этим, что ошибка возникла из-за близкого сходства двух различных слов, предполагающих, что вещи, названные так, должны быть тождественны по своей природе. Обычный вид ракушек в Средние века назывался «pernacula», в то время как белощекая казарка, во Франции называемая «barnache», была «bernacula». Поскольку оба слова были в народе искажены в «barnacle» (морская уточка), было естественно, что эти две вещи стали считать идентичными. Джерард приберегает это венчающее чудо до конца своей книги, а затем рассуждает о нем следующим образом: «Путешествуя от трав, растущих на дне болотистых вод, лесов и гор, вплоть до самого Ливана; а также моря и его недр, мы прибыли к концу нашей Истории: считая не неуместным для завершения оной закончить одним из чудес этой земли (мы можем сказать — мира). История которого, чтобы изложить ее в соответствии с ее достоинством и редкостью, потребовала бы не только большого и особого тома, но и более глубокого поиска в недрах природы, чем мой намеченный замысел позволит мне углубиться, учитывая также мои способности; оставляя историю оную в грубом виде некоторым превосходным людям, сведущим в тайнах природы, чтобы они ее отшлифовали и уточнили: тем временем примите ее как есть, обнаженную и голую правду, хотя и не отполированную. В северных частях Шотландии и на прилегающем острове, называемом Оркады, встречаются определенные деревья, на которых растут определенные раковины белого цвета, стремящегося к рыжему, в которых содержатся маленькие живые существа, каковые раковины во время зрелости открываются, и из них вырастают те маленькие живые существа, которые, падая в воду, становятся птицами, которых мы называем морскими уточками; на севере Англии — трант-гусями, а в Ланкашире — древесными гусями; но те, что падают на землю, погибают и ни во что не превращаются. Столько по писаниям других, а также из уст людей тех мест, что вполне может соответствовать истине».

«Но то, что видели наши глаза и трогали наши руки, мы провозгласим. Есть небольшой остров в Ланкашире, называемый Пайл-оф-Фолдер, где находят обломки старых и разбитых кораблей, некоторые из которых были выброшены туда кораблекрушением, а также стволы и тела с ветвями старых и гнилых деревьев, выброшенные туда же; на которых обнаруживается некая пена или пена, которая со временем разрастается в определенные раковины по форме подобные раковинам мидий, но более остроконечные и беловатого цвета, в которых содержится нечто по форме подобное кружеву из шелка, тонко сплетенному как бы вместе, один конец которого прикреплен к брюху грубой массы или комка, который со временем принимает вид и форму птицы. Когда она полностью сформирована, раковина разверзается, и первое, что появляется, — это вышеупомянутое кружево или нить; затем выходят ноги птицы, и по мере того, как она становится больше, она постепенно открывает раковину, пока, наконец, она вся не выйдет и не повиснет только на клюве; вскоре после этого она достигает полной зрелости и падает в море, где обрастает перьями и вырастает в птицу больше кряквы и меньше гуся, имеющую черные ноги, клюв и перья, черные и белые, пятнистые таким образом, как у нашей сороки, которую жители Ланкашира называют не иначе как древесным гусем: каковое место вышеупомянутое и все прилегающие части столь изобилуют ими, что одного из лучших можно купить за три пенса. Если кто сомневается в истинности сего, пусть будет угодно им обратиться ко мне, и я удовлетворю их свидетельством добрых свидетелей».

«Более того, казалось бы, что существует другой сорт оных; история которого правдива и известна мне по собственному опыту: ибо, путешествуя по берегу нашего английского побережья между Дувром и Ромни, я нашел ствол старого гнилого дерева, который (с некоторой помощью, которую я получил от жен рыбаков, ожидавших возвращения своих мужей с моря) мы вытащили из воды на сушу: на этом гнилом дереве я обнаружил растущими многие тысячи длинных малиновых пузырей, по форме подобных пудингам, только что наполненным, которые были очень прозрачными и блестящими: на нижнем конце которых рос моллюск, по форме несколько напоминающий маленькую мидию, но гораздо белее, напоминающий моллюска, который растет на скалах вокруг Гернси и Джерси, называемого лимпасом. Многие из этих раковин я привез с собой в Лондон, которые после того, как я открыл их, я нашел в них живые существа без формы и вида: в других, которые были ближе к зрелости, я нашел живые существа, которые были совсем голыми, по форме напоминающими птицу: в других — птиц, покрытых мягким пухом, раковина наполовину открыта, и птица готова выпасть, что, несомненно, были птицы, называемые морскими уточками. Я не осмеливаюсь абсолютно ручаться за каждое обстоятельство первой части этой истории, касающейся дерева, которое несет вышеупомянутые почки, но оставлю это на дальнейшее рассмотрение, однако то, что я видел своими глазами и держал своими руками, я осмеливаюсь уверенно подтвердить и смело записать как истину».

«Они мечут икру, так сказать, в марте и апреле: гуси формируются в мае и июне и достигают полноты оперения в следующем месяце».

«И таким образом, с Божьей помощью, довольно подробно рассудив о травах, зелени, кустарниках, деревьях и мхах, а также о некоторых наростах земли, с другими вещами, более относящимися к истории оной, мы заключаем и заканчиваем наш настоящий том этим чудом Англии. Имя Божье да будет за то всегда чтимо и прославляемо».

Мы извлекаем вышесказанное из первого издания «Истории растений Джерарда», опубликованного в 1597 году. После его смерти Томас Джонсон, «гражданин и аптекарь Лондона», выпустил другое издание в 1633 году, и он добавляет следующее примечание к утверждению Джерарда: «Морская уточка, чье сказочное происхождение мой автор здесь излагает, и о котором многие другие также поведали, как обнаружили некоторые голландцы, имеет другое происхождение, а именно из яиц, как и другие птицы; ибо они в своем третьем путешествии с целью найти Северо-Восточный проход в Китай и Молуккские острова, примерно на восьмидесятой градусе и одиннадцати минутах северной широты, нашли два маленьких острова, на одном из которых они обнаружили множество этих гусей, сидящих на своих яйцах, из которых они добыли одного гуся и забрали шестьдесят яиц».

Паркинсон в своем «Театре растений», опубликованном в 1640 году, дает изображение дерева морских уточек, растущего на морском берегу, и нескольких гусей, плавающих под ним, в конце описания 14-го семейства растений, «Болотных, водных и морских растений, со мхами и грибами».

Хотя включение гравюры, как увидят наши читатели, при беглом взгляде создало бы впечатление, что он был верующим, его комментарии достаточно показательны для его состояния ума: «Чтобы закончить этот трактат о морских растениях, позвольте мне представить на ваше рассмотрение эту удивительную сказку о неправде, что все, что ранее рассказывалось о размножении этих морских уточек из раковин, растущих на деревьях и т. д., является совершенно ошибочным, их размножение и вылупление были обнаружены голландцами и другими в их плаваниях на север, как то объявляет третья экспедиция голландцев в 1536 году». Поскольку книга Джерарда была опубликована после голландского повествования, мы можем только заключить, что он либо не видел его, либо является еще одной иллюстрацией старой поговорки: «Человек, убежденный против своей воли, остается при своем мнении».

В «Космографии» Мюнстера, книге, которая несколько раз переиздавалась между 1550 и 1570 годами, мы находим иллюстрацию чудесного дерева, приносящего гусей, которую мы здесь воспроизводим в факсимиле. Мюнстер рассуждает об этом деле следующим образом: «В Шотландии встречаются деревья, плоды которых выглядят как шар из листьев. Этот плод, падая в свое время в воду внизу, оживает и превращается в птицу, которую они называют древесным гусем. Это дерево также растет на острове Помона, недалеко от Шотландии к северу». Саксон Грамматик, другой старый космограф, также упоминает это дерево. Эней Сильвий тоже замечает его; он говорит: «Мы слышали, что в Шотландии было дерево, которое, растущее у края ручья, приносило плоды в форме уток; что такие плоды, когда они почти созревали, падали, некоторые в воду, а некоторые на землю. Те, что падали на землю, гнили, а те, что падали в воду, быстро оживали, плавая внизу, а затем улетая в воздух с перьями и крыльями. Будучи в Шотландии, сделав тщательный запрос об этом деле у короля Якова, мы обнаружили, что чудо всегда ускользало, так как это чудесное дерево находится не в Шотландии, а на Оркадских островах». Эней Сильвий, позже более известный миру как Папа Пий II, посетил Шотландию в 1448 году. Его книга написана на латыни. Уильям Тернер, один из самых ранних авторов по орнитологии, описывает белощекую казарку как происходящую из «чего-то вроде гриба, растущего на старом дереве, лежащем в море». Он цитирует Гиральда Камбрийского как свой авторитет для этого утверждения, но говорит он: «Поскольку это не казалось безопасным для народной молвы, и поскольку из-за необычности вещи я не мог полностью доверять Гиральду, я, размышляя о предмете, о котором сейчас пишу, спросил некоего священника по имени Октавиан, ирландца по рождению, которого я знал как достойного доверия, верит ли он, что рассказу Гиральда можно верить. Он, клянясь Евангелием, заявил, что то, что Гиральд написал о происхождении этой птицы, есть самая истинная правда; что он сам видел и держал в руках молодых несформировавшихся птиц, и что если бы я остался в Лондоне на месяц или два, он принес бы мне несколько из этого выводка». В книге Лобеля и Пены «Stirpium Adversaria Nova», опубликованной в Лондоне в 1570 году, есть фигура «Britannica Concha Anatifera», растущей на стебле из скалы, в то время как внизу, в воде, плавают утки. В своем описании автор ссылается на принятое поверье в такую птицу, но отказывается высказывать собственное мнение, пока не представится возможность посетить Шотландию и судить самому. Феррер де Вальсебро, испанский писатель, написавший книгу о птицах в 1680 году, рассказывает историю о производстве из дерева птицы, которую он называет Барлиата, и основательно отчитывает своих соотечественников за их недостаток веры, и более чем намекает, что это на самом деле не столько недостаток веры, сколько презрительная ревность, потому что чудо не найдено на испанской земле.

Еще более чудесным деревом должно быть Кальпа-Тару, упоминаемое в индуистской мифологии, поскольку с него можно собрать не только белощеких казарок, но и все, что только можно пожелать. Будь то такое огромное множество предметов, как может быть включено в идею того, что любой и каждый, независимо от того, насколько разнообразны их вкусы, мог бы пожелать, все висело на виду, как разнообразные украшения на рождественской елке, или же они возникали по мере необходимости, мы не можем сказать. В любом случае дерево было бы самым ценным владением; хозяйке больше не пришлось бы ждать, пока созреют сливы или малина для приготовления варенья, но она могла бы сразу, даже в середине зимы, пополнить свои убывающие запасы обильным запасом готовых продуктов; в то время как ценитель редких старинных гравюр, коллекционеры редких монет или школьник, искренне желающий нож с шестью лезвиями, могли бы все одинаково уйти, получив свои разнообразные требования. Дерево также называют деревом воображения; и, боимся, его можно было бы с таким же успехом назвать воображаемым деревом, поскольку все ресурсы науки тщетно напрягаются, чтобы сказать нам что-то более определенное о нем.

Мухаммед говорит нам в Коране, что Лотосовое дерево стоит на седьмом небе по правую руку от престола Аллаха, идея, несомненно, заимствованная из того Древа Жизни, которое некоторое время цвело в земном Эдеме и которое снова будет найдено в небесном Раю Божьем. Мистическое дерево, которое исчезает из виду в самых ранних главах Библии, когда горе сходит на человечество, и вновь появляется в ее конце, является желанным символом того, что утомительные века греха и печали закончились навсегда, что все слезы будут отерты со всех лиц, что не будет больше смерти, ни печали, ни вопля: ибо все горькое прошлое позади, и прежнее теперь навсегда миновало.

Священное дерево ассирийцев, так часто встречающееся в скульптурах из Ниневии и Киюнджика, идолопоклоннические рощи израильтян, индуистское поклонение деревьям — все это указывает на интереснейший символизм, который был бы неуместен на наших страницах, но который доставит глубочайший интерес тем, кто захочет проработать эту тему.

Наши читатели, несомненно, помнят упоминание в «Одиссее» Гомера о лотофагах, людях, которые едят плоды лотосового дерева и, делая это, забывают своих друзей и дома в своей далекой стране, теряя всякое желание вернуться к родным берегам и не заботясь ни о чем, кроме как отдыхать в покое в одурманивающих удовольствиях страны Лотоса.

Бессмертный Амарант, «цветок, который когда-то в Раю, рядом с древом жизни, начал цвести, но вскоре из-за преступления человека был удален на Небеса», не должен быть опущен на наших страницах. Климент Александрийский упоминает его как «Amarantus flos, symbolum immortalitatis», и он так воспринимался веками. Название происходит от греческого слова, означающего «бессмертный», и было даровано ему из-за его никогда не увядающих цветов рубиново-красного цвета. Фелиция Хеманс, среди прочих, упоминает его в своей прекрасной поэме «Элизиум»:—

“Fair wert thou, in the dreams

Of elder time, thou land of glorious flowers,

And summer winds, and low-toned silvery streams

Dim with the shadows of thy laurel bowers!

Where, as they passed, bright hours

Left no faint sense of parting, such as clings

To earthly love, and joy in loveliest things.”

Мы не могли удержаться от цитирования вступительных строк, но упоминание, которое мы ищем, встречается несколькими стихами далее, в аллюзии на тех—

“Who, called and severed from the countless dead,

Amidst the shadowy Amaranth-bowers might dwell

And listen to the swell

Of those majestic hymn notes, and inhale

The spirit wandering in th’ immortal gale.”

Отрывок в нашем Новом Завете, переведенный как «Венец славы, который не увядает», в оригинале на греческом звучит как «Амарантовый венец славы». Мильтон часто использует это слово; оно встречается несколько раз в «Потерянном рае». Следующий прекрасный отрывок из третьей книги этой поэмы достаточно хорошо проиллюстрирует его применение—

“The multitude of angels, with a shout

Loud as from numbers without number, sweet

As from blest voices, uttering joy. Heaven rang

With jubilee, and loud hosannas filled

The eternal regions. Lowly reverent

Towards either throne they bow, and to the ground

With solemn adoration, down they cast

Their crowns inwove with amaranth and gold—

Immortal amaranth.”

Это растение Мильтон представляет как «затеняющее источник жизни», и с его кроваво-красными цветами—

“With these, that never fade, the spirits elect

Bind their resplendent locks.”

Египтяне украшали своих мертвецов венками из священного лотоса, чтобы подготовить их духи к входу в присутствие великого Осириса. Однако использовались и несколько других растений, но было ли их использование символическим или нет, у нас нет возможности установить.

Среди различных растительных диковинок и сокровищ — семян, смол, срезов дерева и тому подобного — хранящихся в большом Музее в Кью, можно найти — хотя тысячи проходят мимо них, не подозревая об этом — то, что мы почти осмеливаемся назвать одними из самых удивительных вещей в мире. Это всего лишь венки, гирлянды и цветочные украшения из сухих листьев и цветов, пока мы внезапно не осознаем, что смотрим на памятники мертвых, которые были похоронены вместе с ними более чем за тысячу лет до христианской эры. Воображение тогда трепещет, когда наши мысли пытаются перекинуть мост через интервал в две тысячи лет между этими нынешними днями и тем далеким утром в детстве мира, когда прекрасные свежие цветы голубого лотоса Нила были положены в гроб Рамсеса II. Почти вся история мира была создана с тех пор, как эти хрупкие эмблемы мимолетной красоты были положены в гробницу. Империи и монархии возникали, процветали и приходили в упадок за этот интервал, и все же в этот самый день, в миле от того места, где мы пишем эти строки, остаются, со всем их торжественным поучением, эти венки цветов, собранные в солнечном свете древнего Египта двадцать веков назад.

“The past is but a gorgeous dream,

And time glides by us like a stream,

While musing on thy story,

And sorrow prompts a deep alas!

That like a pageant thus should pass

To wreck all human glory.”

Неизменные посреди могучих перемен, эти нежные лепестки гораздо удивительнее даже великих памятников Египта, его пирамид, храмов и обелисков, какими бы удивительными они ни были, ибо над ними Время поработало своим разъедающим зубом, в то время как над ними оно имело лишь малую власть. Неизменные, опять же, во всей своей первозданной и данной Богом красоте, в то время как все моды земли прошли через свои калейдоскопические изменения, «никогда не оставаясь постоянными в одном», эти прекрасные лилии Нила все еще раскрывают свои лепестки каждый год в Кью на небольшом расстоянии от этих сухих цветов того же вида, которые возникли в далекой реке Египта в тусклые века могучего прошлого.

[35] Приложение S. Назад

Асфодель, упоминаемый Гомером и многими более поздними поэтами, был растением, имеющим съедобные корни, которые клали в гробницы мертвых, чтобы питать ушедший дух в его странствиях в тусклом мире теней. У Лукиана есть очень хороший иллюстративный отрывок, который мы можем здесь процитировать. Слова вложены в уста Харона и звучат так: «Здесь, внизу, у нас нет ничего, кроме асфоделя, возлияний и подношений, и то посреди тумана и тьмы; но там, на небесах, все ярко и ясно, и там в изобилии амброзия и нектар без счета». Растение, упоминаемое классическими поэтами, считалось нарциссом, но в средневековые времена имелся в виду дикий нарцисс, по крайней мере, поэтами, в то время как травники были в полном замешательстве по этому вопросу и применяли это название к нескольким различным растениям.

Джерард в своей «Истории растений» ссылается на Галена как на авторитет, цитируя его «Свойства питания» в защиту растения, которое он выбирает, но, кажется, не слышал о старом поверье, что оно является пищей для бессмертных, и действительно не может приписать ему никакого более высокого эффекта в сдерживании разрушительного действия времени и тлена, чем то, что «пепел этой луковицы, смешанный с маслом и куриным жиром, лечит выпадение волос». Паркинсон в своем «Theatrum Botanicum» опускает растение на еще более низкий уровень и не только не видит в нем никакой поэзии, но скорее более чем намекает на мошенничество, ибо он говорит: «Сельские жители не знают другого названия или свойства, приписываемого ему, кроме плутовства, которое, назвали ли они его так в шутку или знали какое-то применение плутовства в нем, я не могу узнать, ни особо не любопытствую об этом».

Мы можем здесь в скобках заметить, что старые травники полны самого восхитительно причудливого чтения и часто свободно иллюстрированы картинками, по крайней мере, столь же любопытными, причем фронтисписы особенно сложны и аллегоричны по своей природе. «Rariorum Plantarum Historia» Клузиуса сейчас перед нами, когда мы пишем, и мы узнаем из ее титульного листа, что она была опубликована в Антверпене в 1601 году. У нас есть Адам с одной стороны, в простоте костюма самых ранних дней Эдема, а с другой — Соломон, с короной, королевскими мантиями и скипетром, держащий в руках книгу. Адам претендует на то, чтобы быть средневековыми травниками не только как возделыватель земли, но и как студент ботанической науки, в то время как Соломон, мы все помним, написал трактат, который имел дело с растениями, от величественного кедра до скромного иссопа на стене. Над Адамом, в горшке, находится лилия «турецкая шапка», а рядом с ним — рябчик, в то время как Соломон ассоциируется с цикламеном и императорской короной. Иллюстрации в теле книги очень многочисленны и причудливы, и, хотя книга, как помнится, является историей редких растений, включают такие обычные вещи, как калужница, вьюнок и желтый вербейник. Клузиус, или Шарль де Леклюз, чтобы назвать его настоящим именем, был голландским ботаником, родился в 1526 году, умер в 1609 году. Он был некоторое время директором Ботанического сада в Вене, а затем профессором ботаники в Лейденском университете, где и умер.

Травник, опубликованный Маттиолусом в Венеции в 1633 году, — это особенно прекрасная книга. Иллюстрации очень большие, очень многочисленные и очень хорошие. Еще одна интересная книга — книга Додоенса, переведенная Генри Лайтом, «Armigeri, Somersetensis, Angli». Титульный лист нашего экземпляра работы гласит следующее: «Новый травник, или История растений: в котором содержится весь дискурс и совершенное описание всех видов трав и растений: их разнообразные и различные виды: их странные фигуры, моды и формы: их имена, природы, операции и добродетели: и это не только тех, которые здесь растут в нашей стране Англии, но и всех других также из иностранных королевств, обычно используемых в медицине. Впервые изложено на голландском или немецком языке тем ученым Д. Рембертом Додоенсом, врачом императора, и ныне впервые переведено с французского на английский Генри Лайтом, эсквайром. В Лондоне мною, Джерардом Дьюсом, живущим на кладбище Святого Павла под знаком Лебедя, 1578».

Еще более ранней по времени является «Добродетельная книга дистилляции вод всех видов трав, впервые составленная Иеронимом Бруншвигом и ныне заново переведенная с голландского Лоуренсом Эндрю», издание которой перед нами было опубликовано в Лондоне в 1527 году.

В 1551 году мы находим первое появление Травника Тернера, книги, которая долгое время была стандартным авторитетом. Она разделена на три раздела—

(1.) «Новый травник, в котором содержатся названия трав на греческом, латыни, английском, голландском, французском и на латыни аптекарей и травников, со свойствами, степенями и естественными местами оных, собранный и составленный Уильямом Тернером, врачом милости герцога Сомерсета, напечатанный в Лондоне Стивеном Мирдманом, 1551 год».

(2.) Книга о природах и свойствах, а также о банях Англии, как и других банях в Германии и Италии и т. д., Уильямом Тернером, доктором физики, напечатанная в Кельне Арнольдом Биркманом в год Господень MDLXII.

(3.) Самый превосходный и совершенный домашний аптекарь и т. д., переведенный с немецкого языка на английский Джоном Холлибушем, напечатанный в Кельне Арнольдом Биркманом, MDLXI».

Последняя часть этой «домашней книги лекарств от всех недугов и болезней тела» была на самом деле работой, по крайней мере, в части перевода, Майлза Ковердейла, известного богослова и переводчика Библии, причем Холлибуш был лишь псевдонимом.

Единственный другой причудливый старый том, к которому нам нужно здесь обратиться, хотя, конечно, должно быть ясно понято, что мы назвали лишь несколько восхитительных старых книг о растительных преданиях, дошедших до нас, — это несколько специализированная работа Ньютона. Ее название следующее:—

«Травник для Библии, содержащий простое и понятное изложение таких подобий, притч и метафор, как в Ветхом, так и в Новом Завете, которые заимствованы и взяты из трав, растений, деревьев, плодов и простых средств, путем наблюдения за их добродетелями, качествами, природами, свойствами, операциями и эффектами: и святыми пророками, священными писателями, самим Христом и Его благословенными апостолами обычно приводимыми, и в их небесные оракулы, для лучшего украшения и более ясного раскрытия оных, выгодно вставленными. Переведено на английский Томасом Ньютоном, напечатано в Лондоне Эдмундом Боллифантом, 1587».

Амброзия, часто упоминаемая старыми писателями и более современными поэтами, изначально была пищей богов, а нектар — напитком. В этом смысле она упоминается Гомером и Овидием, хотя впоследствии два ингредиента олимпийского меню стали довольно сильно путаться друг с другом; так, в прекрасной басне о Купидоне и Психее в «Золотом осле» Апулея мы находим, что Юпитер даровал Психее дар бессмертия, дав ей выпить чашу амброзии. Термин также иногда использовался как описание чего-либо восхитительного на вкус, ароматного в парфюмерии или приятного для глаза, исходя из идеи, что все, что использовалось бессмертными, ассоциировалось с ними как атрибут или что было бы приятно им в любом отношении, должно быть превосходным. Так мы читаем в «Илиаде» об «амброзиевых кудрях» Зевса, несколько крайний случай отхода от обычно ограниченного смысла, в котором слово использовалось чаще всего. [36] Поскольку слово «амброзия» означает буквально «не смертный», оно, очевидно, в этом более широком смысле могло быть применено Гомером с полным основанием к кудрям или чему-либо еще, что принадлежало правителю Олимпа.

[36]
“He spoke, and awful bends his sable brows,

 Shakes his ambrosial curls, and gives the nod,

 The stamp of fate and sanction of the god:

 High heaven with trembling the dread signal took,

 And all Olympus to the centre shook.”

—Iliad, Book I. lines 683-87. Back

В Музее Южного Кенсингтона можно увидеть картину Фрэнсиса Дэнби, носящую название «Анчар острова Ява». Вся картина чрезвычайно темная, но можно различить в центре ее форму дерева, а вокруг него — человеческие тела и скелеты. Миф об анчаре был создан на самых малых данных и представляет собой яркий пример того, как великая структура ошибки, если не сказать грубого и преднамеренного преувеличения, может быть воздвигнута на основе истины. Окрестности дерева нездоровы не из-за чего-то в самом дереве, а потому, что оно растет в жарких и влажных долинах Явы, изобилующих малярией и лихорадкой. Голландский врач по имени Фёрш опубликовал в 1783 году рассказ о своем посещении острова, и среди его диких утверждений мы находим, что там, где растет анчар, «ни дерева, ни травинки не найти в долине или окружающих горах, ни птица, ни зверь, ни рептилия, ни живое существо не живут в его окрестностях». Он добавляет, что «однажды 1600 беженцев расположились лагерем в четырнадцати милях от него, и все, кроме 300, умерли в течение двух месяцев»: это легко могло произойти от малярийных испарений, но его картина дерева, стоящего посреди запустения, которое оно само создало, совершенно противоречит фактам. Настолько полностью фактические данные опровергают легенду о том, что в его окрестностях ничто не процветает, что оно находится посреди богатой растительности тропиков, в то время как птицы садятся на его широкие ветви, а дикие звери бродят под ними. Настолько далеко от истины, цитируя одного из наших поэтов, что «Свирепый в мертвой тишине на опаленной пустоши сидит анчар, гидра-дерево смерти», — последний пережиток чудесного исчез, когда мы вспоминаем тот факт, что тысячи отдыхающих безопасно прошли через теплицы в Кью, где можно увидеть экземпляр растения, и что беженцы из Лондона более или менее постоянно располагались лагерем в миле или двух от него и до сих пор избежали ущерба от его близости. Анчар принадлежит к тому же семейству, что и бесценное хлебное дерево и дерево-корова, но вместо того, чтобы обладать их благотворными свойствами, дает при повреждении густую молочную жидкость очень ядовитого характера, которая используется туземцами на их стрелах и наконечниках копий со смертельным эффектом.

Первое опубликованное описание дерева анчар можно найти в труде Де Бри «India Orientalis», однако скудные сведения более раннего автора были значительно дополнены в книге путешествий сэра Томаса Герберта, изданной в Лондоне в 1634 году под названием «Relations of some yeares Travaile». Несколько позже, в 1688 году, мы вновь встречаем упоминание этого дерева в «Историческом описании королевства Макасар» отца Жерве. Автор, который действительно прожил в Макасаре несколько лет, утверждает, что одного прикосновения или запаха некоторых ядов, производимых туземцами, достаточно, чтобы вызвать смерть, и, по его словам, один из самых смертоносных из них добывался из сока анчара. Он сообщает нам, что стрелы, смоченные в этом соке, сохраняли свою губительную силу даже спустя двадцать лет после изготовления. В книге Кемпфера, изданной в 1712 году, растение описывается вновь; здесь сразу заметна значительная примесь вымысла, однако многое из этого он приводит со слов туземцев, при этом не упуская случая выразить сильные сомнения в их правдивости. Согласно ему, или им, сбор сока сопряжен с неминуемой опасностью, ибо искателю дерева нужно не только проникнуть далеко в места, кишащие дикими зверями, но и, найдя объект своих поисков, проявить осторожность и пронзить его с той стороны, откуда дует ветер, иначе он будет быстро удушен вредоносными испарениями, выделяемыми при повреждении дерева.

“Lo! from one root, the envenomed soil below,

A thousand vegetative serpents grow;

In shining rays the scaly monster spreads

O’er ten square leagues his far-diverging heads;

Or in one trunk entwists his tangled form,

Looks o’er the clouds and hisses in the storm.

Steeped in fell poison, as his sharp teeth part,

A thousand tongues in quick vibration dart;

Snatch the proud eagle towering o’er the heath,

Or pounce the lion, as he stalks beneath;

Or strew, as marshall’d hosts contend in vain,

With human skeletons the whitened plain.”

Если не считать пагубного влияния, оказываемого на европейцев климатическими и миазматическими факторами, гора тайн, воздвигнутая вокруг грозного имени анчара, имеет под собой мало фактических оснований. Его сок выделяется в изобилии и обладает крайне ядовитыми свойствами, и даже его запах вреден. При расчистке земли рядом с анчаром туземцы опасаются приближаться к нему по этой причине; но если ствол не поврежден серьезно или дерево не срублено, вредное воздействие существует лишь в воображении, и к дереву можно приближаться или влезать на него без всякого риска. Анчар — одно из самых крупных лесных деревьев Явы, и оно окружено, как и другие деревья, обычной крепкой растительностью тропических джунглей.

Преподобный доктор Паркер, известный миссионер на Мадагаскаре, дает описание двух деревьев, детали которых во многом напоминают то, что до сих пор в особой степени приписывалось анчару. У обоих этих видов листья имеют форму наконечника копья, темно-зеленый цвет, очень блестящую поверхность, они очень твердые и хрупкие на ощупь, и оба выделяют густой млечный сок, в то время как плод похож на длинный черный стручок с красным концом. Один вид представляет собой дерево с крупными листьями и несколько своеобразным стволом, так как кора свисает длинными хлопьями, обнажая свежий слой коры, формирующийся под ней и готовый занять место старой коры по мере ее опадания. Другой вид — это кустарник с более мелкими листьями, кора которого не отслаивается от ствола. Говорят, что оба вида обладают способностью отравлять любых живых существ, приближающихся к ним, причем симптомами отравления являются сильная головная боль, налитые кровью глаза и бред, который вскоре сменяется смертью. Эти деревья произрастают в Зулуленде, и считается, что лишь немногие люди обладают способностью собирать плоды умдхлеби, причем они не смеют приближаться к дереву иначе как с наветренной стороны. Они также приносят в жертву козу или овцу демону дерева. Плоды собирают для использования в качестве противоядия от отравляющего действия дерева, с которого они падают, ибо собирать можно только опавшие плоды. Что касается среды обитания, эти деревья растут на любых почвах, но древовидный вид предпочитает бесплодную и каменистую местность. Из-за страхов туземцев местность вокруг одного из таких деревьев всегда остается необитаемой, хотя в остальном она плодородна и привлекательна.

В Персии, как нам говорят, есть растение, цветок Керзерех, который наполняет воздух смертоносным ароматом, и если человек вдыхает горячий южный ветер, проходящий над этими цветами в июне и июле, это его убивает. Мур в своей поэме «Вещий пророк Хорасана» намекает на это поверье в строках—

“With her hands clasp’d, her lips apart and pale,

The maid had stood, gazing upon the veil

From whence these words, like south winds through a fence

Of Kerzrah flowers, came filled with pestilence.”

Мандрагоре, растению, принадлежащему к тому же семейству, что и белладонна, белена и дурман, в Средние века приписывали множество мистических свойств. Корни часто бывают раздвоенными, и когда по своей природе или искусственно им можно было придать отдаленное сходство с человеком, это рассматривалось как талисман, обеспечивающий удачу своему владельцу. О вере в наркотические и одурманивающие свойства растения говорится в пьесе Шекспира «Антоний и Клеопатра» в строках—

“Give me to drink mandragora

That I might sleep out this great gap of time

My Antony is away”—

и снова в «Отелло»—

“Not poppy, not mandragora,

Nor all the drowsy syrups of the world

Shall ever medicine thee to that sweet sleep.”

Победы Орлеанской девы над англичанами приписывали тому, что у нее был корень мандрагоры. Джерард, писавший в 1633 году, говорит, что корень длинный и толстый, разделенный на две или три части; но что касается его сходства с человеком, «это не иначе как в корнях моркови, пастернака и тому подобных, раздвоенных или разделенных на две или более частей, на что природа не обращает внимания. Было придумано много нелепых сказок об этом растении, исходят ли они от старух или от каких-то бродячих хирургов или знахарей, я не знаю, но, безусловно, кто-то один или несколько тех, кто стремился прославиться и показать себя более искусными, чем другие, были первыми распространителями этого заблуждения. Они добавляют далее, что его никогда или очень редко можно найти растущим в естественных условиях, а только под виселицей. Они выдумывают далее и утверждают, что тот, кто хочет выкопать растение, должен привязать к нему собаку, чтобы она вытянула его, при этом она издаст громкий крик при выкапывании, иначе, если бы это сделал человек, он непременно умер бы вскоре после этого. Все эти сны и старушечьи сказки вы должны отныне выбросить из своих книг и памяти, зная, что все они и каждая их часть ложны и совершенно неправдивы, ибо я сам и мои слуги также выкапывали, сажали и пересаживали очень многие из них и все же никогда не могли заметить человеческого облика. Но праздные бездельники, которым нечего делать, кроме как есть и пить, потратили часть своего времени на вырезание корней переступня, и эта фальсифицирующая практика укрепила заблуждение среди простых и необразованных людей, которые приняли их по их словам за настоящую мандрагору». Паркинсон подобным же образом в своем «Театре растений», опубликованном в 1640 году, пишет, описав растение: «Те праздные формы мандрагоры, которые были выставлены на всеобщее обозрение как в наших, так и в других землях и странах, совершенно обманчивы, будучи делом рук хитрых мошенников, только ради получения денег своим подлогом: не сомневайтесь в этом рассказе не более, чем вы сомневались бы в любом другом растении, изложенном в этой книге, ибо это чистая правда, на которую каждый может положиться». Крик мандрагоры несколько раз упоминается Шекспиром и другими нашими поэтами; так, в «Ромео и Джульетте» мы находим строку—

“Shrieks like mandrakes torn out of the earth”—

а во второй части «Короля Генриха VI» Саффолк восклицает—

“Would curses kill, as doth the mandrake’s groan.”

[37] «Предполагается, что это живое существо, порожденное под землей из останков какого-то умершего человека, казненного за убийство». — Томас Ньютон, «Травник к Библии». Назад

[38] «Словно человек, сделанный после ужина из обрезка сыра; когда он был гол, он был во всем мире похож на раздвоенную редьку с головой, причудливо вырезанной на ней ножом». — Вторая часть «Короля Генриха IV», акт III, сцена 2. Назад

Считалось, что небольшая доза мандрагоры заставляла людей гордиться своей красотой, но что большее количество лишало их чувств еще более полно и делало их еще более законченными идиотами.

Доктор Браун в своем доблестном крестовом походе против народных заблуждений говорит, что сходство мандрагоры с человеческой формой «есть домысел, который не может быть подтвержден при обычном осмотре или какими-либо иными глазами, кроме тех, что, глядя на облака, видят их в формах, соответствующих предвзятому мнению»; а что касается опасности сбора растения, он справедливо считает это «домыслом, не только наносящим ущерб истине и опровергаемым повседневным опытом, но и несколько принижающим провидение Божье: то есть не только наделить столь разрушительным качеством какое-либо растение, но и вообразить овощ, части которого полезны многим, который при одном только выкапывании оказался бы смертельным для любого. Думать, что Он позволяет собирать яд Нубии, но не это! Что Он позволяет извлекать мышьяк и минеральные яды из недр земли, но не это с ее поверхности! Это означало бы ввести второй запретный плод и усилить первое проклятие; сделав его не только смертельным для Адама, чтобы вкусить одно, но и караемым смертью для его потомства, чтобы вырвать другое».

Ортодоксальный способ вырывания мандрагоры состоял в том, чтобы встать с наветренной стороны от нее и, начертив вокруг нее три круга обнаженным мечом, выкопать ее, глядя лицом на запад; крики, которые последовали бы за этим, в любом случае были испытанием для слабых нервов, а в более ранний период считались смертельными для слушателя. Филип де Тан предлагает следующую уловку как единственный доступный способ стать ее обладателем: «Человек, который должен собрать ее, должен летать вокруг нее, должен очень заботиться о том, чтобы не коснуться ее, затем пусть он возьмет собаку и пусть она будет привязана к ней, которая была плотно заперта и постилась три дня, и пусть ей покажут хлеб и позовут издалека. Собака потянет ее к себе, корень сломается, он издаст крик, и собака упадет замертво от крика, который она услышит. Такую силу имеет эта трава, что никто не может услышать ее, чтобы не умереть, и если бы человек услышал ее, он бы сразу умер. Поэтому он должен заткнуть уши и позаботиться о том, чтобы не услышать крик, чтобы не умереть, как это сделает собака, которая услышит его. Когда у кого-то есть этот корень, он очень ценен для медицины, ибо он излечивает от всякой немощи, кроме смерти, где нет помощи». Должность травника не была синекурой, когда от него можно было ожидать такой задачи, так как нужно было проявлять большую осторожность, чтобы не коснуться растения. Привязывание собаки к нему должно было быть особенно рискованным, а последствия того, что собака преждевременно бросится за хлебом, прежде чем человек успеет заткнуть уши, были особенно тревожными. Сочинения Де Тана полны интересного материала, но его великой целью было видеть в природе фигуры и символы религиозных истин, поэтому его повествования часто носят несколько натянутый характер. Так, он говорит нам, что «в Индии есть дерево, плод которого так сладок, что земные голуби ищут его превыше всего, они едят его плод, садятся на дерево, они находятся в покое, пока укрыты им. В земле есть дракон, который ведет войну с птицами; дракон так боится дерева, что ни в коем случае не смеет приближаться к нему или касаться тени, но он ходит вокруг на расстоянии и, если может, причиняет им вред. Если тень справа, то он идет налево, если слева, дракон идет направо. Голуби имеют так много понимания, которые находятся наверху на дереве, когда они видят, как дракон ходит вокруг, который наблюдает за ними, но он не причиняет им вреда, и они никогда не получат никакого вреда, пока они на дереве, но когда они покидают дерево и улетают, и дракон придет тогда, он убьет их. Это великий смысл, имей это в памяти». Это индийское дерево неявно означает Спасителя мира, в то время как голуби — Его верные, укрытые в Нем от козней Злого. Когда мы читаем историю за историей, все одинаково уместные, мы не можем не чувствовать, что благочестивый обман время от времени имел место, и благопристойное целое было достигнуто небольшой разумной обрезкой в одном направлении и небольшим форсированием в другом, и таким образом мы теряем веру в них, по крайней мере как в примеры текущих верований наших предков.

Арабы называют мандрагору свечой дьявола, исходя из поверья, что листья ночью излучают фосфоресцирующий свет; и Мур с присущей ему удачливостью ввел эту идею в свою поэму «Поклоняющиеся огню»:—

“How shall she dare to lift her head,

Or meet those eyes, whose scorching glare

Not Yeman’s boldest sons can bear?

In whose red beam, the Moslem tells,

Such rank and deadly lustre dwells,

As in those hellish fires that light

The Mandrake’s charnel leaves at night.”

Другим старым названием растения была паслен чародея, хотя этот весьма выразительный и довольно внушающий трепет титул в наши дни каким-то образом перешел на очень незначительный сорняк, который достаточно распространен в некоторых старых садах и на пустырях, но который слишком мал, чтобы носить столь грозное название.

Еврейское слово Dudaim в Книге Бытия и в Песни Песней Соломона было переведено в Авторизованной английской версии Библии как мандрагора, но это, по-видимому, не более чем догадка, поскольку различные комментаторы, Кальме, Хассельквист и другие, писавшие на эту тему, отнюдь не единодушны. Некоторые говорят нам, что этот термин является общим для цветов, в то время как другие переводят его как лилии, фиалки или жасмин, или как инжир, грибы, бананы, цитроны или дыни. Откуда мы можем справедливо заключить, что никто на самом деле не знает, и что все дело сводится к догадке, более или менее подкрепленной догматическим утверждением в качестве дополнения к отсутствующему знанию.

Одной из самых интересных старых книг на наших полках являются «Чудеса искусства и природы, или Краткое описание различных видов птиц, зверей, рыб, растений и фруктов других стран, вместе с несколькими другими замечательными вещами в мире, Р. Б. Джент». Имя автора, таким образом скромно скрытое, — Бертон, а дата книги — 1678 год. В своем предисловии он говорит: «Я думаю, нет такой главы, где ты не найдешь разнообразных и замечательных вещей, достойных твоего наблюдения», и это его замечание строго соответствует истине. Он располагает свои короткие главы географически, но самым произвольным образом — не в алфавитном порядке, не в соответствии с естественной группировкой стран, о которых он пишет, и, конечно, не в соответствии с каким-либо установленным методом. На самом деле он достаточно осознает это, ибо, цитируя его предисловие снова, он говорит: «Вероятно, они расположены не так методично, как могли бы сделать некоторые руки, но ради разнообразия и удовольствия они довольно приятно перемешаны». Мы открываем книгу наугад и находим «Гл. XX, Кастилия в Испании; XXI, Норвегия; XXII, Жижка из Богемии; XXIII, Ассирия; XXIV, Кивира в Калифорнии». Принимая его собственный случайный и беспорядочный способ работы, мы вырвем из его причудливых страниц некоторые из его ботанических фактов и фантазий. Его первая глава посвящена Египту, и в своем описании пальмы он ссылается на очень старое поверье, которое мы можем позволить ему изложить своими словами: «Такова природа этого дерева, что, какой бы тяжелый груз на него ни положили, оно не поддается бремени, но продолжает сопротивляться тяжести и стремится подняться еще выше. По этой причине его сажают на кладбищах в восточных странах как эмблему Воскресения». Немного дальше, в его описании Суматры, мы читаем о «дереве, западная часть которого, как говорят, является сильным ядом, а восточная часть — отличным предохранительным средством против него», и о «сорте фруктов, который, кто бы ни съел его, на двенадцать часов лишается рассудка». Рассказы путешественников иногда, как известно, было трудно принять на веру, и, должно быть, именно такие из них и создали им дурную славу, ибо мы читаем также, что на этом же острове «есть река, обильно наполненная рыбой, вода которой настолько горяча, что обжигает кожу», и что «у петухов есть отверстие в спине, куда курица откладывает яйца и высиживает своих птенцов». Несколькими страницами далее мы читаем о дереве в Перу, «северная часть которого, глядящая на горы, приносит свои плоды только летом; южная часть, глядящая на море, плодоносит только зимой». Наш старый автор явно наслаждается резкими контрастами. Любопытно, однако, что лист коки, который за последние несколько лет был высоко рекомендован для тех, кто занимается изнурительными упражнениями, в этой книге более чем 200-летней давности полностью упоминается: «Листья которого, будучи высушенными и сформированными в маленькие шарики, чрезвычайно полезны в путешествии; ибо, тая во рту, они утоляют и голод, и жажду и сохраняют человека в силе, а его дух в бодрости; и в целом считаются столь суверенно полезными, что считается, что не менее 100 000 корзин с листьями этого дерева продаются ежегодно только на рудниках Потоси. Другое растение, о котором они нам рассказывают, хотя для него не найдено названия, которое, если положить в руки больного человека, мгновенно обнаружит, суждено ли ему жить или умереть. Ибо если при сжатии его в руке он выглядит веселым и бодрым, это верный знак его выздоровления, как, с другой стороны, смерти, если он печален и встревожен». Несколькими страницами далее мы оказываемся в Содоме и у Мертвого моря: «Если рядом с ним растет хотя бы яблоко, оно по своей природе таково, что говорит о гневе Божьем: ибо снаружи оно красиво и красно, но внутри — лишь пыльный дым и пепел». Это поверье очень древнее. Мы находим его, например, в трудах Тацита, и оно снабжало моралистов всех веков иллюстрацией. В «Венецианском купце», например, мы находим строки—

“A goodly apple rotten at the heart.

O, what a goodly outside falsehood hath!”—

и снова в «Паломничестве Чайльд-Гарольда»—

“Like to the apples on the Dead Sea’s shore, all ashes to the taste.”

Яблоко действительно вошло в историю и легенды в значительной степени. Согласно некоторым писателям, запретным плодом Эдема был своего рода яблоко, и pomum Adami в горле человека может быть принято как запись старого поверья. «Плод того запретного дерева, чей смертный вкус принес смерть в мир и все наши горести». Наши читатели также вспомнят золотое яблоко раздора, которое создало раздор как на высоком Олимпе, так и среди сынов человеческих, и которое привело к падению Трои. С другой стороны, мы читаем о яблоке вечной молодости в скандинавской мифологии, пище богов; и в «Тысяче и одной ночи» о яблоках Самарканда, которые излечивали все болезни. Яблоки Истахара были сплошной сладостью с одной стороны, сплошной горечью с другой; в то время как сэр Джон Мандевиль говорит нам, что пигмеи питались одним лишь ароматом яблок Пибана. Среди этого лабиринта фантазий и легенд было бы, пожалуй, едва ли справедливо даже упомянуть более историческое яблоко, которое упало в Вулсторпе к ногам Ньютона и заставило его задуматься над проблемой гравитации. [39]

[39] Мы помним некоторое время назад интересную статью доктора Адольфа Дукса под названием «La tombe du Savant», появившуюся в «Pester Lloyd». Ученым был Бойяи, профессор математики и физики в Марош-Вашархей. Ни статуя, ни мраморный мавзолей со сторонами, покрытыми хвалебными надписями, не отмечают место, где он лежит, но могила, по строгому указанию своего обитателя, находится в тени ветвей яблони — «В память о трех яблоках, которые сыграли столь важную роль в истории человечества, и он обозначал таким образом яблоко Евы, и яблоко Париса, которые низвели землю в рабство, и яблоко Ньютона, которое вернуло ее в ранг небесных светил». Как ни странно, когда доктор Дукс посетил могилу, на дереве висело ровно три яблока — «ни больше, ни меньше». Назад

На Крите наш старый автор, Бертон, находит растение под названием Алимос, которое достаточно пожевать, чтобы на целый день избавиться от всякого чувства голода; но это чудо бледнеет перед чудесами флоры Новой Испании, страны, которую мы сейчас называем Мексикой. «Среди редкостей Новой Испании, хотя в ней много растений с необычной природой, упоминается то, которое они называют Игни или Мето, сказанное быть одним из главных: дерево, которое они как сажают, так и возделывают, как мы наши виноградники; на нем 40 видов листьев, пригодных для различных целей; ибо когда они нежные, они делают из них консервы, бумагу, лен, мантии, циновки, обувь, пояса и веревки, на них растут различные колючки, столь сильные и острые, что люди используют их вместо игл». Что такое иглы, мы не можем сказать, поэтому мы должны довольствоваться знанием того, что шипы Мето делают очень эффективную замену и по всем практическим целям так же хороши, как иметь настоящую вещь. «С верхушки дерева исходит сок, похожий на сироп, который, если его сварить, станет медом; если очистить — сахаром; кора его делает хороший пластырь, а с самых высоких ветвей исходит своего рода камедь, верное противоядие от ядов». Дерево обеспечивает одновременно костюм и сладость, противоядие и веревку, и мы вряд ли можем удивляться тому, что жители Новой Испании придают ему большое значение.

Было бы любопытно увидеть формы сорока листьев; мы можем вполне представить, что растение, напоминающее своей листвой примерно в равной степени розу, пальму, камыш, лютик, кактус, конский каштан и тридцать четыре других растения, доставило бы нашим ботаникам некоторые небольшие трудности, прежде чем ему было бы определенно назначено его заслуженное место.

Бразилия, как и Мексика, — очень большое место и очень далеко, а двести лет назад компания Royal Mail Steam-Packet была делом далекого будущего; поэтому было много места для игры воображения; так мы читаем о сорте кукурузы, «который постоянно растет и всегда спелый; но никогда полностью не спелый, потому что всегда растет»; и о другом растении, которое дает столь суверенный бальзам, что «сами звери, будучи укушенными ядовитыми змеями, прибегают к нему для своего исцеления». Интересно, среди других странных чудес, животных и растительных, которые должным образом изложены, наткнуться на растение, которое должно быть очень знакомо большинству людей, чувствительное растение, Mimosa sensitiva из Бразилии, хотя в своем описании его наш автор не может удержаться от добавленного штриха чудесного, приписывая ему способность наблюдения, которую более поздние писатели побоялись бы подтвердить, ибо он говорит: «Трава Viva при грубом прикосновении закроет листья и не откроет их снова, пока человек, который обидел ее, не скроется из виду». Мы не должны, однако, уделять больше внимания «Р. Б. Дженту», как бы велико ни было искушение сделать это, ибо его книга — настоящая шахта чудесного. Другая любопытная старая книга, над которой стоит поразмыслить некоторое время, — это английский словарь Генри Кокерама, так как он, безусловно, создает некоторые необычайные иллюстрации неестественной истории. Книга была опубликована в 1655 году и не претендовала на то, чтобы иметь дело только с научными вопросами, но была, говоря словами самого автора, «интерпретатором трудных английских слов, позволяющим как дамам и дворянкам, молодым ученым, клеркам, купцам, так и иностранцам любой нации, понимать более трудные авторы, уже напечатанные на нашем языке, и более быстрое достижение элегантного совершенства английского языка». Среди этих трудных английских слов, остро нуждающихся в интерпретации, мы выберем лишь пять в качестве образца всего: «Ахемедис, трава, которая, будучи брошенной в армию во время битвы, заставляет солдат испытывать страх». Вероятно, это был бы какой-то бегун. «Анакрамсерос, трава, прикосновение к которой заставляет любовь расти между человеком и человеком». «Гиппице, трава, носимая во рту, удерживает от голода и жажды». «Офиаста, трава, опасная для взгляда, и будучи выпитой, она пугает внутренности видом ужасных змей, так что осужденные лица из страха перед этим убивают себя». «Гелотафилойс, трава, выпитая с вином и миррой, вызывает много смеха».

Среди тумана заблуждений некоторые люди отказывались верить всему, что им говорили, но проявляли для себя право индивидуального суждения. Книга, на которую мы только что сослались, была опубликована, как мы видели, в 1655 году и изобилует странными измышлениями; однако за пять лет до этого мы находим еще более известную книгу, «Pseudodoxia Epidemica, или Запросы о очень многих полученных мнениях и общепринятых истинах» доктора Брауна. Список общепринятых истин, которые он осмеливается оспаривать, очень длинный и включает такие предметы веры, как то, что алмаз становится мягким, если его поместить в кровь козла, что ведро пепла будет содержать столько же воды, сколько оно содержало бы без него, что две ноги на одной стороне барсука короче, чем две на другой стороне, и так далее. Приближаясь к растительному царству, он предваряет свои замечания следующим образом: «Мы опускаем перечисление многих достоинств и бесконечных способностей, приписываемых растениям, которые иногда встречаются у серьезных и важных авторов, и мы совершим плохую сделку для Истины, признав истину наполовину. Рои других есть, некоторые из которых наши будущие усилия могут обнаружить; здравый смысл, я надеюсь, избавит нас от труда во многих, чьи абсурдности стоят обнаженными в каждом глазу, ошибки, не способные обмануть Эмблему Справедливости, и не нуждаются в Аргусе, чтобы разглядеть их. Здесь, безусловно, не хватает очистительных замечаний, посредством которых мы могли бы вычеркнуть большое количество скрытых качеств, и, имея однажды серьезный и признанный список, мы могли бы с большим воодушевлением и безопасностью попытаться найти их Причины». Обращаясь к списку «достоинств» в любом старом Травнике, мы находим, как говорит Браун, «приписанные бесконечные способности, и многие из них такого характера, что, как мы могли бы вообразить, было бы трудно или невозможно поверить даже в самые темные века». Так, в травнике Джерарда, опубликованном в 1633 году, мы находим среди наших британских растений одно, доступное «против укуса морского дракона», еще два «средство против яда морского зайца», одно «против пустых воображений», другое «особое средство против ночного кошмара» и не менее тридцати восьми консервантов «против укусов змей». Мы, однако, ограничимся тремя иллюстративными примерами того, как автор этих запросов о различных полученных верованиях приступает к их разрушению. Он говорит, во-первых, что «многое передается и верится о растениях, в чем, по крайней мере, мы не можем не сомневаться. Что есть свойство у базилика размножать скорпионов и что от запаха его они разводятся в мозгах людей — это вера, сильно продвигаемая Холлериусом, который нашел это насекомое в мозгах человека, который очень любил этот запах. В чем, кроме того, что мы не находим способа соединить эффект с причиной, приписанной здесь, современные авторы говорят лишь робко, а некоторые из Древних — совершенно противоположно. Ибо согласно Орибазию, врачу Юлиана, африканцы, люди, наиболее опытные в ядах, утверждают, что всякий, кто съел базилик, хотя бы его ужалил Скорпион, не почувствует от этого никакой боли; что является очень разным эффектом, и скорее антидотно разрушающим, чем способствующим его производству». Плиний и другие древние писатели упоминают старое поверье, что лавр, дерево Аполлона, был предохранительным средством против грома, или, скорее, против молнии; отсюда Тиберий и некоторые другие римские императоры носили венок из лавра как амулет; и в старой английской пьесе мы находим строки—

“Reach the bays,

I’ll tie a garland here about his head,

’Twill keep my boy from lightning.”

Браун рассуждает по этому поводу следующим образом: «Что лавры защитят от вреда молнии и грома — это качество, приписываемое им, общее с фиговым деревом, орлом и кожей тюленя. Против столь знаменитого качества Викомеркатус приводит эксперименты с лавровым деревом, пораженным в Италии, и поэтому, хотя Тиберий ради этого интереса носил лавр на своих висках, Август предпринял более вероятный курс, который бежал под арки и полые своды для защиты». Самая неимперская картина, этот великий Цезарь, покидающий свой трон и запирающийся в своем винном погребе, когда он слышал отдаленный рокот приближающейся бури. «Если мы рассмотрим тройной эффект Трисвулка Юпитера, жечь, рассеивать и пронзать, и если верно то, что обычно передается, что он расплавит клинок, но пройдет мимо ножен, высушит вино, но оставит бочку целой, хотя он благоприятствует амулету, он может не пощадить нас; будет неразумно полагаться на какое-либо предохранительное средство, нет безопасности в том, чтобы быть окунутым в Стикс или одетым в доспехи Ценея». [40]

[40] Приложение Т. Назад

Существует много любопытных легенд, связанных с растениями в классической мифологии, таких как метаморфозы различных удачливых или неудачливых людей, которые получили благосклонность или навлекли на себя гнев богов и были в результате наказаны или вознаграждены, обнаружив себя лавровыми кустами и тому подобным; но все это должным образом изложено в любом мифологическом словаре, и любопытные могут там довольно легко это найти.

Другие легенды связаны с религиозным символизмом, например, поверье, что пальму нельзя согнуть к земле, но она стоит прямо, как бы тяжело ее ни нагружали; но если бы мы однажды начали эту самую интересную тему, предыдущие страницы нашей книги были бы лишь малым фрагментом всего того, что можно было бы представить.

Очень хорошую иллюстрацию символического использования пальмы можно увидеть на фронтисписе «Eikon Basilike», опубликованной в 1648 году. «Королевский мученик» преклоняет колени перед столом, на котором помещена Библия. В руке он держит терновый венец с надписью «Gratia»; у его ног — королевская корона Англии с надписью «Vanitas», в то время как в воздухе над ним — звездная корона с надписью «Gloria». За пределами комнаты мы видим пейзаж. На переднем плане выделяется пальма, стоящая прямо с двумя тяжелыми грузами, привязанными к ней, и легендой «Crescit sub pondere virtus»; в то время как за этим — бушующее море и скала, поднимающаяся из его середины, с легендой «Immota triumphans». Небо черно от катящихся облаков, и по обе стороны от скалы мы видим темные лица в облаках, яростно дующие на нее. Внизу находится «Объяснение эмблемы» в двух колонках, одна на латыни, а другая на вульгарном языке. Английский текст следующий:—

“Though clogged with weights of miseries

Palm-like depressed I higher rise.

And as th’ immoved Rock outbraves

The boist’rous Windes and raging waves,

So triumph I. And shine more bright

In sad Affliction’s Darksom night.

That Splendid, but yet toilsom Crown

Regardlessly I trample down.

With joie I take this Crown of Thorn,

Though sharp yet easie to be born.

That Heavenlie Crown, already mine,

I view with eies of Faith Divine.

I slight vain things and do embrace

Glorie, the just reward of Grace.”

Эта вера в невозможность лишить пальму ее способности к росту вверх сделала ее довольно популярной эмблемой среди тех, кто считал себя довольно «угнетенными» судьбой или отсутствием признания со стороны своих собратьев. Мария Стюарт, например, выбрала в качестве одной из своих эмблем пальму с девизом «Ponderibus virtus innata resistit», и другие иллюстрации старого поверья могли бы быть легко приведены.

Поскольку эти растения также, будь то связанные с мифологией или религиозным или иным символизмом, сами по себе не являются баснословными, а являются настоящими лаврами, пальмами или тому подобным, о них едва ли стоит подробно останавливаться на этих страницах, так как наша цель заключалась скорее в том, чтобы иметь дело с формами, полностью мифическими, чем входить с какой-либо степенью полноты в мифические верования, которые выросли вокруг форм, самих по себе естественных.

Мы не можем, в заключение, сделать ничего лучшего, мы уверены, чем перенести целиком в нашу книгу обращение к читателю, которое появляется на титульном листе причудливого маленького трактата, напечатанного черным шрифтом в 1548 году — «Книга о сельском хозяйстве» некоего Фицгерберта:—

“Go thou lytell boke, with due reuerence

And with an humble hert, recommend me

To all those, that of theyr beneuolence

Thys lytell treatyse doth rede heare or se

Wherewith I praye them contented to be,

And to amende it in place behouable

Where as I haue fauted or be culpable—

For herde it is, a man to attayne

To make a thynge perfyte at the first sighte

But whan it is red and well ouer seene

Fautes may be founde that neuer came to lyght

Though the maker do his diligence and might

Praying them to take it as I haue intended

And to forgiue me yf I haue offended.”

ПРИЛОЖЕНИЕ.

А.

Жизнь и смерть Святого Георгия, как принято считать, настолько отличаются от деталей, приведенных Гиббоном в его «Истории упадка и разрушения Римской империи», что мы даем, для контраста, очерк последней. Из Гиббона следовало бы, что Георгий, прозванный Каппадокийцем, родился в Киликии в валяльной мастерской, что он поднялся из этого безвестного происхождения благодаря своим талантам паразита, и что те, кому он так бесстыдно льстил и усердно угождал, отплатили своему никчемному иждивенцу, обеспечив ему прибыльные контракты на снабжение армии беконом и другими припасами. Здесь он накопил, как и некоторые другие армейские подрядчики с тех пор, огромную сумму денег путем самых низких актов мошенничества и коррупции, пока дела не стали настолько плохи, а его недостатки настолько известны, что он скрылся со своими нечестно нажитыми доходами. После того, как позор, связанный с этим, в некоторой мере утих, мы далее находим его принимающим, с реальным или притворным рвением, доктрины арианства, и после смерти архиепископа Афанасия преобладающая фракция продвинула бывшего подрядчика на вакантную кафедру. Он едва успел утвердиться в этой высокой и ответственной должности, как запятнал достоинство своего положения актами величайшей жестокости по отношению к тем, кто отличался от него, и развитием заново острейшей алчности. Он заявил для себя право на различные важные монополии и обеднил государство, в то время как обогащал себя, единолично поставляя соль, бумагу и различные другие предметы первой необходимости. Народ в конце концов поднялся на восстание, и с приходом Юлиана он потерял ту высокую поддержку, которая до сих пор, с помощью гражданской и военной власти государства, поддерживала его в его положении. Его позорно потащили в цепях в общественную тюрьму, и толпа, нетерпеливая к задержкам закона или опасаясь, что он может использовать свое богатство и влияние, чтобы подавить расследование, вскоре выломала ворота и разорвала его на куски. Церковь была в то время ареной ожесточенных разногласий между арианами и афанасианами, и его последователи, удобно игнорируя факты его жизни, утверждали, что соперничающая партия в Церкви раздула вражду против него. Он получил заслуженную награду за свою тиранию, или, возможно, святую корону мученика за свою веру, в 361 году, а в 494 году Папа Геласий официально и официально признал его право на положение среди святых Церкви. Мы находим, что его почитали в шестом веке в Палестине, Армении и Риме. Его слава была принесена с Востока крестоносцами, и его популярность в Англии датируется тем временем. Так много партийных чувств сгруппировалось вокруг этого вопроса, и так много ученых авторитетов было привлечено с той или другой стороны, что мы можем только чувствовать, что никакой реальный вердикт в ту или иную сторону сейчас невозможен.

Назад к тексту

Б.

Поскольку мы уже в основном тексте привели в полных деталях принятую прозаическую версию конфликта Святого Георгия с драконом, казалось едва ли целесообразным повторять эти детали в метрической форме. Поскольку мы чувствуем, в то же время, что такие старые баллады, вероятно, будут представлять интерес для некоторых, по крайней мере, наших читателей, мы, вместо того чтобы изгонять историю из нашей книги полностью, отсылаем ее только в Приложение, где ее можно так же легко прочитать или проигнорировать в соответствии с индивидуальными вкусами. Баллада, как она приведена в «Реликвиях» доктора Перси, основана на древних копиях, напечатанных черным шрифтом в коллекции Пеписа. В оригинале поэма состоит из сорока четырех стихов, но мы довольствуемся теми, которые относятся к битве с драконом, и опускаем те, которые затрагивают то, что можно назвать политикой двора, обещание девы герою, последующие попытки уклониться от сделки и различные последствия для Святого Георгия и других, которые возникли из-за этого нарушения веры:—

“Of Hector’s deeds did Homer sing,

And of the sack of stately Troy,

What griefs fair Hélena did bring,

Which was Sir Paris’ only joy:

And by my pen I will recite

St. George’s deeds, an English knight.

Against the Sarazens so rude

Fought he full well and many a day;

Where many gyants he subdued,

In honour of the Christian way:

And after many adventures past

To Egypt land he came at last.

Now as the story plain doth tell,

Within that countrey there did rest

A dreadful dragon fierce and fell,

Whereby they were full sore opprest,

Who by his poisonous breath each day,

Did many of the city slay.

The grief whereof did grow so great

Throughout the limits of the land,

That they their wise men did entreat

To show their cunning out of hand;

Which way they might this fiend destroy,

That did the country thus annoy.

The wise men all before the king

This answer framed incontinent;

The dragon none to death might bring

By any means they could invent:

His skin more hard than brass was found,

That sword nor spear could pierce nor wound.

When this the people understood,

They cryed out most piteouslye,

The dragon’s breath infects their blood,

That every day in heaps they dye:

Among them such a plague it bred,

The living scarce could bury the dead.

No means there were, as they could hear,

For to appease the dragon’s rage,

But to present some virgin dear,

Whose blood his fury might assuage;

Each day he would a maiden eat,

For to allay his hunger great.

This thing by art the wise men found,

Which truly must observed be;

Wherefore throughout the city round

A virgin pure of good degree

Was by the king’s commission still

Taken up to serve the dragon’s will.

Thus did the dragon every day

Untimely crop some virgin flower,

Till all the maids were worn away,

And none were left him to devour:

Saving the king’s fair daughter bright,

Her father’s only heart’s delight.

Then came the officers to the king

That heavy message to declare,

Which did his heart with sorrow sting;

She is, quoth he, my kingdom’s heir:

O let us all be poisoned here,

Ere she should die, that is my dear.

Then rose the people presently,

And to the king in rage they went;

They said his daughter deare should dye,

The dragon’s fury to prevent:

Our daughters all are dead, quoth they,

And have been made the dragon’s prey:

And by their blood we rescued were,

And thou hast saved thy life thereby;

And now in sooth it is but faire,

For us thy daughter so should die.

O save my daughter, said the king;

And let ME feel the dragon’s sting.

Then fell fair Sabra on her knee,

And to her father dear did say,

O father strive not thus for me,

But let me be the dragon’s prey;

It may be for my sake alone

This plague upon the land was thrown.

’Tis better I should dye, she said,

Than all your subjects perish quite;

Perhaps the dragon here was laid,

For my offence to work his spite:

And after he hath sucked my gore

Your land shall feel the grief no more.

What hast thou done, my daughter dear,

For to deserve this heavy scourge?

It is my fault, as may appear,

Which makes the gods our state to purge:

Then ought I die, to stint the strife,

And to preserve thy happy life.

Like madmen, all the people cried,

Thy death to us can do no good;

Our safety only doth abide

In making her the dragon’s food.

Lo, here I am, I come, quoth she,

Therefore do what you will with me.

Nay stay, dear daughter, quoth the queen,

And as thou art a virgin bright,

Thou hast for vertue famous been,

So let me cloath thee all in white;

And crown thy head with flowers sweet,

An ornament for virgins meet.

And when she was attired so,

According to her mother’s mind,

Unto the stake she then did go;

To which her tender limbs they bind:

And being bound to stake and thrall

She bade farewell unto them all.

Farewell, my father dear, quoth she,

And my sweet mother meek and mild;

Take you no thought nor weep for me,

For you may have another child:

Since for my country’s good I dye,

Death I receive most willinglye.

The king and queen and all their train

With weeping eyes went then their way,

And let their daughter there remain,

To be the hungry dragon’s prey;

But as she did there weeping lye,

Behold St. George came riding by.

And seeing there a lady bright

So rudely tyed unto a stake,

As well became a valiant knight,

He straight to her his way did take:

Tell me, sweet maiden, then quoth he,

What caitiff thus abuseth thee?

And, lo, by Christ his cross I vow,

Which here is figured on my breast,

I will revenge it on his brow,

And break my lance upon his chest:

And speaking thus whereas he stood,

The dragon issued from the wood.

The lady that did first espy

The dreadful dragon coming so,

Unto St. George aloud did cry

And willed him away to go;

Here comes that cursed fiend, quoth she,

That soon will make an end of me.

St. George then looking round about,

The fiery dragon soon espied,

And like a knight of courage stout,

Against him did most fiercely ride;

And with such blows he did him greet,

He fell beneath his horse’s feet.

For with his lance that was so strong,

As he came gaping in his face,

In at his mouth he thrust along,

For he could pierce no other place;

And thus within the lady’s view

This mighty dragon straight he slew.

The favour of his poisoned breath

Could do this holy knight no harm;

Thus he the lady saved from death,

And home he led her by the arm:

Which when King Ptolemy did see,

There was great mirth and melody.”

Назад к тексту

В.

В комментариях Иппо к ненадежности многого из естественной истории Гийома он указывает, что не только было трудно этим ранним писателям установить истину, но что истина в ее низшем смысле не очень-то преследовалась или ценилась. Он говорит: «Не забудем, что отцы Церкви всегда заботились гораздо больше о чистоте доктрин, которые они должны были развивать, чем о научной точности понятий, на которых они их основывали. Важный объект для нас, говорит Святой Августин (Пс. cii., по поводу орла, который, как говорили, разбивает о камень конечность своего клюва, ставшую слишком длинной), — это рассмотреть значение факта, а не обсуждать его подлинность».

«В обширном пространстве Небес, в недрах глубоких морей, во всех точках земного шара нет ни одного явления, ни одной звезды, ни одного четвероногого, ни одной птицы, ни одного растения, ни одного камня, который не пробуждал бы какое-то библейское воспоминание, который не давал бы материала для морального учения, который не давал бы повода для какого-то излияния сердца, который не имел бы раскрыть какой-то секрет Бога».

Назад к тексту

Г.

Пальма старыми писателями называлась деревом феникса, и на греческом языке одно и то же слово используется для обозначения как птицы, так и дерева.

“Sebastian.   Now I will believe

That there are unicorns; that in Arabia

There is one tree, the phœnix’ throne; one phœnix

At this hour reigning there.

Antonio. I’ll believe both;

And what does else want credit come to me,

And I’ll be sworn ’tis true; travellers ne’er did lie,

Though fools at home condemn them.”—Tempest.

Назад к тексту

Д.

«История Гая настолько затемнена баснями, что трудно установить ее подлинность. Он был героем последующих графов Уорика. Уильям Бошан назвал своего старшего сына в честь него. Томас по своему последнему завещанию завещал меч и кольчугу этого достойного мужа своему сыну. Другой крестил младшего сына в честь него и посвятил ему благородную башню, стены которой имеют десять футов толщины, окружность 126, а высота 113 футов от дна рва. Другой оставил в качестве семейной реликвии костюм из арраса, сотканный с его историей. Его меч и доспехи, которые сейчас можно увидеть в замке Уорик, были по патенту 1 Генриха VIII пожалованы Уильяму Хоггесону, йомену батареи, с платой 2 пенса в день. В сторожке замка они до сих пор показывают его горшок для каши, вилку для мяса, железный щит, нагрудник и меч, конскую упряжь, трость для ходьбы высотой девять футов и даже ребро данской коровы, которую он якобы убил на пустоши Дансмор. Короче говоря, его слава и дух, кажется, вдохновили его преемников, ибо от Завоевания до смерти Амброуза Дадли едва ли была сцена действия, в которой графы Уорика не играли бы значительной роли». — Camden’s Britannia, том ii., 1806.

Назад к тексту

Е.

Из «Бестиария» Филиппа де Тана известна только одна копия рукописи, та, что в Коттоновской коллекции, хотя от другого его причудливого трактата, «Книги существ», сохранилось семь копий. Три из них находятся в Ватиканской библиотеке, а в Англии одну можно увидеть в библиотеке Слоана, а другую — в Коттоновской. У автора была великая покровительница Аделаида Лувенская, вторая королева короля Генриха I. Он посвящает ей свой «Бестиарий» в следующих строках:—

“Philippe de Thaun into the French language

Has translated the Bestiary, a book of science,

For the honour of a jewel who is a very handsome woman,

Aliz is she named, a queen is she crowned,

Queen is she of England, may her soul never have trouble.”

Его поэмы являются самыми ранними сохранившимися примерами англо-нормандского языка; мы приводим здесь иллюстрацию этого, перевод сделан из отличного воспроизведения книги Томасом Райтом, F.S.A.:—

“En un livre divin, que apelum Genesim,

Iloc lisant truvum quæ Dés fist par raisum

Le soleil e la lune, e esteile chescune.

Pur cel me plaist à dire d’ico est ma materie,

Que demusterai e à clers e à lai,

Chi grant busuin en unt, e pur mei perierunt.

Car unc ne fud loée escience celée;

Pur ço me plaist à dire, ore i seit li veir Sire!”

“In a divine book, which is called Genesis

There reading, we find that God made by reason

The sun and the moon, and every star.

On this account it pleases me to speak, of this is my matter,

Which I will show both to clerks and to laics,

Who have great need of it, and will perish without it.

For science hidden was never praised;

Therefore it pleases me to speak, now may the true Lord be with it.”

Назад к тексту

Ж.

Поскольку ограниченное пространство в нашем распоряжении препятствует чему-либо вроде исчерпывающего отчета о чудесах, рассказанных Мандевилем и другими, мы даем названия некоторых старых работ, на случай, если читатель захочет погрузиться в них более подробно, чем это здесь вообще возможно. Первое, что мы хотели бы упомянуть, — это фолиант Ричарда Хаклюйта, напечатанный черным шрифтом в 1589 году. Его полное название звучит следующим образом: «Основные навигации; путешествия и открытия английской нации, совершенные по морю или по суше в самые отдаленные и самые дальние уголки земли в любое время в пределах этих 1500 лет». Другое — «Паломничество Перчаса, или Отношения мира, Азии, Африки и Америки и прилегающих островов», опубликованное в Лондоне в 1614 году; очень причудливая и интересная старая книга. «Ortus Sanitatis» — еще один очень любопытный старый том, напечатанный черным шрифтом, имеющий дело с животными, растениями и т. д. и богато иллюстрированный очень замечательными гравюрами на дереве. К ним мы можем добавить путешествия Марко Поло в тринадцатом веке, подробно описывающие наблюдения этого раннего путешественника о многих замечательных местах и вещах, увиденных или услышанных им, главным образом на Востоке. «Опасные и самые несчастные путешествия через Московию, Татарию, Италию, Грецию, Персию, Японию» и т. д. Струя — еще один интересный старый том. Он был опубликован в 1638 году и проиллюстрирован различными любопытными пластинами. К этому списку нам нужно только добавить «Естественную и моральную историю Восточной и Западной Индии» Джозефа Акосты; 1604. «Рассматривающую замечательные вещи Неба, Элементов, Металлов, Растений и Зверей, которые свойственны этой стране». Там, где мы дали дату, это просто дата копии, которая попала в наше собственное поле зрения: многие из этих работ были достаточно популярны, чтобы выдержать несколько изданий, иногда с разницей в несколько лет; тем не менее, даты, которые мы даем, дадут приблизительное представление, которое определенно лучше, чем ничего. Этот список можно было бы легко расширить в десять раз.

Назад к тексту

З.

Сфинкс описан в книге Бэкона «Мудрость древних, написанная на латыни достопочтенным сэром Фрэнсисом Бэконом, рыцарем, бароном Веруламским и лордом-канцлером Англии, и переведенная на английский язык сэром Артуром Горджесом, рыцарем». Рассказав историю, он объясняет ее следующим образом: «Эта басня содержит в себе не меньше мудрости, чем элегантности, и она, кажется, указывает на науку, особенно ту, которая соединена с практикой, ибо науку можно не абсурдно назвать монстром, так как она всегда удерживается невежественным и грубым множеством в восхищении. Она разнообразна по форме и фигуре из-за бесконечного разнообразия предметов, в которых она вращается. Девичье лицо и голос приписываются ей из-за ее любезного облика и беглости языка. Крылья добавлены, потому что науки и их изобретения проходят и летают от одного к другому, как будто в одно мгновение, видя, что общение науки подобно зажиганию одного света от другого. Элегантно также она притворяется, что имеет острые и крючковатые когти, потому что аксиомы и аргументы науки так прикрепляются к разуму и так сильно схватывают и держат его, что он не шевелится и не уклоняется, что отмечено также Божественным Философом — Слова мудрых подобны стрекалам и гвоздям, вбитым далеко».

Более того, вся Наука, по-видимому, воздвигнута на крутых и высоких горах, поскольку считается чем-то возвышенным и величественным, взирающим на Невежество с презрительным взором. Ее также можно наблюдать и видеть с большого расстояния и в широком охвате, подобно предметам, установленным на вершинах гор.

Более того, можно представить, что Наука преграждает путь, ибо в какую бы сторону мы ни повернули в этом прогрессе и паломничестве человеческой жизни, мы встречаем некое дело или повод для размышления. Говорят, что Сфинкс получал от Муз различные трудные вопросы и загадки и предлагал их людям; те же, что остаются у Муз, свободны (возможно) от дикой жестокости; ибо до тех пор, пока у изучения и размышления нет иной цели, кроме познания, разум не подвергается пыткам и заточению, а наслаждается свободой и волей, и даже сомнения и разнообразие приносят своего рода удовольствие и наслаждение. Но как только эти загадки передаются Музами Сфинксу, то есть Практике, так что они становятся предметом запросов и побуждений со стороны действия, выбора и решимости, тогда они начинают становиться обременительными и неистовыми, и если их не разрешить и не прояснить, они удивительным образом мучают и терзают умы людей, отвлекая их и, в некотором роде, разрывая на части.

Более того, с загадками Сфинкса всегда предлагается двойное условие. Тому, кто не разгадает их, — смятение ума, а тому, кто разгадает, — царство, ибо тот, кто знает то, что стремился узнать, достиг цели, к которой стремился, и каждый мастер также властвует над своей работой.

Более того, в басне добавляется, что тело Сфинкса, когда она была побеждена, было возложено на осла, что, безусловно, является изящным вымыслом, поскольку нет ничего столь острого и глубокого, что, будучи хорошо понятым и обнародованным, не могло бы быть постигнуто медлительным умом. Не следует также упускать из виду, что Сфинкс была побеждена человеком, хромым на ноги; ибо когда люди слишком быстры на ногу и слишком спешат в своем стремлении к загадкам Сфинкса, случается так, что она берет верх, и их ум и рассудок скорее отвлекаются спорами, нежели они когда-либо приходят к господству над делами и результатами».

Назад к тексту

I.

Пространства во фризе Парфенона, известные в архитектуре как метопы, были заполнены скульптурами, иллюстрирующими борьбу между лапифами и кентаврами. Тридцать девять из этих плит остаются на своем первоначальном месте в храме, в то время как семнадцать находятся в Британском музее, а одна — в Лувре. По своей красоте и смелости замысла они являются одними из величайших памятников греческого искусства. Другие весьма прекрасные примеры можно увидеть во фрагментах из нашего национального собрания, происходящих из фриза храма Аполлона Эпикурейского близ Фигалии и Тесейона в Афинах. В Капитолийских музеях также есть две очень изящные отдельные статуи кентавров.

Назад к тексту

J.

Золототысячник (Centaury) назван так согласно старому мифу о том, что кентавр Хирон исцелил себя от раны, нанесенной отравленной стрелой, используя растение, которое Плиний поэтому называет Centaurium; но было ли это именно то растение, или василек, или вообще какое-либо растение, или существовал ли когда-либо кентавр по имени Хирон или кентавр с каким-либо другим именем — это вопросы, с которыми мы должны согласиться оставить без ответа. Линней назвал это растение Chironia; его современное родовое название просто означает «красный», так как большинство цветов в этом роде имеют соцветия того или иного оттенка красного; но в видовом названии Centaurium мы узнаем, что старый миф все еще находит свое увековечение. В некоторых частях Англии сельские жители искажают название «золототысячник» (centaury) в «святилище» (sanctuary), а немцы называют его tausend-gulden-kraut. Это странное название построено на другом искажении: некоторые старые авторы превратили Centaurea в Centum aurei, а немцы щедро умножили сотню золотых монет на десять. Говорят, что золототысячник является хорошим и дешевым заменителем лекарственной горечавки, а в качестве краски для волос долгое время пользовался репутацией средства для получения насыщенного золотисто-желтого оттенка.

“My floure is sweet in smell, bitter my iuyce in taste,

Which purge choler, and helps liuer, that else would waste.”

Золототысячник до сих пор широко используется в народной медицине и в рецептах травников; мы видели сельских агентов последних с охапками золототысячника, такими большими, какие они только могли унести. Нам нет нужды перечислять здесь все его признанные достоинства в средневековье; на самом деле, если наши читатели наугад составят список из двадцати недугов страждущего человечества и смело заявят, что такие недуги вообще не должны существовать в мире, который также производит золототысячник, они будут достаточно близки к истине для практических целей.

Назад к тексту

K.

Хорошую иллюстрацию этого можно увидеть в книге Брэтуэйта, опубликованной в 1621 году под названием «Посольство природы, или Меры дикаря, исполненные двенадцатью сатирами», причем сам танец весьма причудливо изображен на любопытном старинном титульном листе с гравюрой на дереве.

Назад к тексту

L.

Старый автор, чьи объемные труды по естественной истории весьма интересны и любопытны, богато иллюстрированы гравюрами, по крайней мере, столь же причудливыми по характеру, как и текст. «Historia Monstrorum» была опубликована в формате фолио в Болонье в 1642 году и полна самых необычайных форм животных. Его различные работы датируются периодом с 1602 по 1668 год и, за одним исключением (Венеция), были опубликованы либо в Болонье, либо во Франкфурте. Все они весьма любопытны и хорошо вознаградят наших читателей, если у них будет возможность с ними ознакомиться.

Другая книга очень похожего характера — «Histoires Prodigeuses» Буастюо, опубликованная в Париже в 1561 году, представляет собой странное собрание любопытных и чудовищных фигур.

Назад к тексту

M.

Бэкон в своей «Мудрости древних» пишет следующее: «Басня о сиренах, по-видимому, справедливо была применена к пагубным соблазнам удовольствия, но в весьма вульгарной и грубой манере. И поэтому мне кажется, что мудрость древних с большим размахом или проницательностью извлекла из них более глубокий смысл, подобно плохо отжатому винограду, из которого, хотя и было извлечено немного сока, все же лучшее осталось позади. Эта басня имеет отношение к нравам людей и содержит в себе явную и превосходнейшую притчу. Ибо удовольствия по большей части проистекают из изобилия и излишества во всем, а также из наслаждений и радостного довольства ума; которые имеют обыкновение внезапно, словно крылатыми соблазнами, похищать смертных людей: но учение и образование приводят к тому, что они сдерживают и обуздывают ум человека, заставляя его рассматривать цели и последствия вещей так, что это подрезает крылья удовольствия. Говорят, что эти сирены обитают на отдаленных островах: ибо удовольствия любят уединение и укромные места, всегда избегая слишком большого общества людей. Песни сирен настолько общеизвестны, вместе с их обманами и опасностями, что не нуждаются в разъяснении. Но то, что кости выглядят как белые скалы и видны издалека, имеет больше остроты; ибо этим обозначается, что, хотя примеры бедствий явны и заметны, они все же недостаточно удерживают нас от порочных соблазнов удовольствий.

Что касается остальной части этой притчи, хотя она и не слишком мистична, она весьма серьезна и превосходна: ибо в ней мы излагаем три средства против этого яростного соблазнительного зла: а именно, два из философии и одно из религии. Первый способ избежать этих беспорядочных удовольствий — противостоять и сопротивляться им в самом начале и серьезно избегать всех поводов, соблазняющих ум, что обозначено в этом затыкании ушей; и это средство должным образом используется более низким и подлым сортом людей, как бы последователями Улисса или моряками; в то время как более героические и благородные духи могут смело общаться даже посреди этих соблазняющих удовольствий, если с решительной стойкостью они стоят на страже и укрепляют свой ум; и таким образом получают большее удовлетворение в испытании и опыте этой своей одобренной добродетели, учась скорее тщательно понимать глупости и суетность этих удовольствий путем созерцания, нежели путем подчинения. О чем Соломон подтвердил сам, когда перечислял множество тех утешений и удовольствий, в которых он купался, заключая это предложением: «Мудрость также пребывала со мной». Поэтому эти герои и духи такого превосходного склада, даже посреди этих соблазняющих удовольствий, могут показать себя постоянными и непобедимыми и способны поддержать свою собственную добродетельную склонность против любых безрассудных и насильственных убеждений, какими бы они ни были; как на примере Улисса, который столь категорично запретил все пагубные советы как самые опасные и вредоносные яды, пленяющие ум: Но из всех других средств в этом случае средство Орфея является наиболее преобладающим: ибо те, кто воспевает и прославляет богов, сбивают с толку и рассеивают голоса и заклинания сирен, ибо божественные размышления не только силой подавляют все чувственные удовольствия, но и намного превосходят их в быстроте и наслаждении».

Назад к тексту

N.

«Презренный образ или чудовищная форма удивительно странной фигуры, называемой Силены Алкивиада, представляющая состояние и положение этого нынешнего мира, и особенно духовных лиц, насколько они далеки от совершенного учения и жизни Христа, написанная на латыни тем знаменитым ученым Эразмом и недавно переведенная на английский язык». Редкая старая книга, напечатанная готическим шрифтом.

Назад к тексту

O.

“All those airy shapes you now behold

Were human bodies once, and clothed with earthly mould;

Our souls, not yet prepared for upper light,

Till doom’s-day wander in the shades of night.”

—Dryden, The Flower and the Leaf.

Назад к тексту

P.

Прежде чем окончательно распрощаться с феями, мы хотели бы просто отослать наших читателей к очень любопытной книге из рукописей Лэнсдауна (№ 231) в Британском музее. Она была написана Джоном Обри в 1686 году и озаглавлена «Остатки язычества и иудаизма». Название, однако, никак не указывает на характер книги, которая, по-видимому, является лишь записной книжкой для записи, без какой-либо видимой системы или порядка, любых любопытных вещей, которые попадались ему на глаза. По всей книге разбросаны различные упоминания о феях; и хотя они, естественно, в некоторой степени повторяют то, что мы уже написали, они, возможно, достаточно интересны для цитирования, поскольку отражают популярные представления того времени. Мы можем привести их только в том разрозненном виде, в котором мы их находим, поскольку они перемешаны со всякого рода другими материалами.

«Недалеко от сэра Беннета Хоскинса жил рабочий, который вставал рано каждый день, чтобы идти на работу; который в течение долгого времени, много дней подряд, находил девять пенсов на дороге, по которой ходил. Его жена, удивляясь, откуда у него так много денег, боялась, что он добыл их нечестным путем; наконец он рассказал ей, и после этого он больше никогда ничего не находил».

«Они имели обыкновение задабривать фей, чтобы те не причиняли им зла, подметая чисто очаг и ставя возле него блюдце с чистой водой и половину черствого хлеба, на котором была поставлена миска молока, размоченного белым хлебом. И на утро они находили гроут (четыре пенса), о котором, если они рассказывали, они больше никогда ничего не получали. Миссис Х. из Херефорда получила таким образом столько гроутов или трехпенсовиков, что хватило на маленькую серебряную чашку или миску стоимостью (я думаю) в 3 фунта, которую ее дочь хранит до сих пор».

«В ризнице во Френшеме, на северной стороне алтаря, находится необычайно большой котел или чан, который, как говорят жители по преданию, был принесен сюда феями, с незапамятных времен, с Боро-Хилл, примерно в миле отсюда. В это место, если кто-то шел, чтобы одолжить пару волов, деньги и т. д., он мог получить их на год или дольше, если держал свое слово вернуть. Там есть пещера, где некоторым чудилось, что они слышат музыку. На этом Боро-Хилл лежит большой камень длиной около шести футов: они подходили к этому камню, стучали по нему и объявляли, что хотят одолжить и когда вернут, и голос отвечал, когда им прийти, и что они найдут то, что желали одолжить, у этого камня. Этот котел вместе с треногой был одолжен здесь вышеуказанным способом, но не возвращен согласно обещанию, и хотя котел был впоследствии отнесен к камню, его не приняли, и с тех пор там ничего не одалживают. Люди видели большой огонь однажды ночью не так давно, на следующий день они пошли посмотреть, не сгорел ли там вереск, но ничего не нашли».

«Некоторых уводили феи, как, например, третьего, ехавшего верхом на Хэкпен с зерном, который был уведен в танце в Девайзес. Так же случилось с пастухом мистера Брауна из Уинтерборн-Бассета, но никто из них впоследствии не чувствовал себя хорошо. Он говорил, что земля открылась, и его привели в странные места под землей, где они использовали музыкальные инструменты, виолы и лютни, такие (говорил он), на каких играл мистер Томас».

«Вергилий где-то говорит (я думаю, в Георгиках) о голосах, слышимых громче человеческих. Мистер Ланселот Морхаус уверял меня, что однажды он услышал такой громкий смех по другую сторону живой изгороди и был уверен, что никакой человеческий голос не может издать такой смех».

«В Германии старухи рассказывают истории, полученные от своих предков, о том, что водяной монстр, называемый Никард, входит ночью в комнату и крадет, пока все спят, новорожденного ребенка, и подкладывает другого на его место, который, вырастая, похож на монстра и обычно нем. Средство от этого, чтобы мать могла вернуть своего ребенка — мать берет подкидыша (Suppositium) и стегает его прутом до тех пор, пока упомянутый монстр, Никард, не принесет матери ее собственного ребенка обратно и не заберет себе подкидыша, которого они называют Wexel balg».

В другой любопытной старой книге на наших полках, «Философской грамматике» Бенджамина Мартина, опубликованной в 1753 году, мы находим еще одно упоминание о вере в фей. Книга написана в столь популярном когда-то стиле вопросов и ответов, и после долгой диссертации о Царстве Животных мы подходим, наконец, к вопросу: «Прошу вас, прежде чем мы оставим этот обзор Творения Животных, позвольте мне спросить ваше мнение о грифонах, фениксе, драконах, сатирах, сиренах, единорогах, русалках и феях. Как вы думаете, существуют ли на самом деле такие вещи в Природе?» Ответ настолько попадает в точку и настолько интересен сам по себе, показывая состояние умов по всему этому предмету, что мы приводим его полностью.

«Феникс упоминается Плинием и другими древними, более доверчивыми, чем сведущими; но давно уже был отвергнут как вульгарное заблуждение. Грифон и гарпия заняли свое место в современных историях природы, но не без большого порицания и насмешек в адрес авторов. Сатиры, сирены и феи — все это поэтические вымыслы. Писание упоминает дракона и единорога, и большинство натуралистов утверждали, что такие существа существовали, и давали их описания; но вид этих существ или достоверные рассказы о них, будучи столь редкими, заставили многих поверить, что таких животных никогда не было в природе; по крайней мере, это сделало историю о них весьма сомнительной. Что касается морских мужей и русалок, то в море, безусловно, существуют такие существа, которые имеют некоторое отдаленное сходство с некоторыми частями человеческого облика, вида и членов; но не настолько совершенно похожие на них, весьма вероятно, как это было представлено. Во всех таких двусмысленных частях истории лучше не быть категоричным, а иногда воздержаться от веры, нежели доверчиво принимать каждый текущий слух или вульгарное утверждение, которое может, возможно, выставить нас на посмешище.

Мало что говорит в пользу достоверности историй о драконах, единорогах, русалках и т. д. то, что их имен нельзя найти в трудах нашего знаменитого Королевского общества, которые, как хорошо известно, получают свои сведения из первых рук почти со всех частей света. По крайней мере, я не могу найти упоминания о каких-либо подобных существах в семи томах сокращений Лоуторпа, Имса и Джонса.

2. Histoire Naturelle de l’Universe дает отчет о нескольких людях, которые описывали единорога; и, в частности, отец Лобос в своем путешествии в Абиссинскую империю говорит, что это животное по форме и размеру напоминает прекрасно сложенную и хорошо пропорциональную лошадь, гнедой масти с черным хвостом и конечностями; он добавляет, что единороги Туакуа имеют очень короткие хвосты; а те, что в Нинине (кантон в той же провинции), имеют очень длинные, а их гривы свисают над головами. Том IV. Стр. 3.

3. Дю Мон говорит, что видел голову дракона, которая была установлена над Водными воротами в городе Родос; этот дракон был 33 фута в длину и опустошал всю округу, пока не был убит Деодатом де Гозоном, рыцарем Святого Иоанна. Он говорит, что голова была как у свиньи, но намного больше; уши были как у мула, но обрезанные; зубы были необычайно острыми и длинными; горло широким; глаза впалыми и горящими, как два угля. У него было два маленьких крыла на спине; ноги и хвост как у ящерицы, но сильные и вооруженные острыми и ядовитыми когтями. Его тело было покрыто чешуей, которая была непробиваема для оружия. См. способ его убийства в Atlas Geographicus, том III, стр. 43, 44.

4. Лудольф в своей Эфиопской истории говорит нам, что в Абиссинской империи есть прожорливые чешуйчатые драконы самого большого размера, хотя и не ядовитые или вредные иначе, чем укусом, и они выглядят как кора старого дерева. Atlas Geographicus, том IV, стр. 614.

5. Истории о русалках, сатирах и т. д. несомненно имели свое происхождение от таких животных, которые в некоторых отношениях имеют сходство с человеческим обликом и чертами лица. Среди них род обезьян, орангутанг и Quoja Morron являются главными на суше; и рыба, называемая русалкой (хотя она не имеет ничего от человеческой формы) и некоторые другие необычные животные в море».

Назад к тексту

Q.

Когда несколько сыновей являются современниками и все имеют право носить отцовский герб, они различаются следующим образом: старший сын добавляет к ним то, что известно как титло (label); второй — полумесяц; третий — пятиконечную звезду; четвертый — марлет; пятый — кольцо (annulet); шестой — геральдическую лилию; седьмой — розу и так далее. Очень хороший и легкодоступный пример этого «различия» гербов можно увидеть в гербе принца Уэльского, где серебряное титло простирается поперек верхней части щита, украшенное во всех остальных отношениях так же, как герб королевы, отмечая родство.

Назад к тексту

R.

Брюс говорит нам, например, что рогатая гадюка, или церастес, «червь Нила», ставший причиной смерти Клеопатры, имеет обыкновение ползти, пока не окажется рядом со своей жертвой, а затем совершать внезапный боковой прыжок на объект своей атаки. В своей книге он рассказывает любопытный случай, который попал в поле его зрения в Каире, где несколько таких рептилий были помещены в ящик. «Я видел, как одна поползла вверх по стенке и замерла там, как будто прячась, пока один из людей, принесших их нам, не подошел близко к ней, и хотя она находилась в очень невыгодном положении, прилипнув, так сказать, перпендикулярно к стенке ящика, она прыгнула на расстояние около трех футов и вцепилась между указательным и большим пальцами человека».

Назад к тексту

S.

Среди предметов, выставленных в витрине, есть части венка из гроба Рамсеса II (1100–1200 гг. до н. э.), состоящего из чашелистиков и лепестков Nymphæa cærulea на полосках листьев финиковой пальмы, и другой венок, сделанный из N. Lotus.

Другой венок взят из гроба Яхмоса I (1700 г. до н. э.), состоящий из листьев ивы и цветов Acacia Nilotica.

Есть также две гирлянды из гробницы принцессы Нзи Хонсу (1000 г. до н. э.), состоящие в одном случае из ивовых листьев и цветочных головок Centauræa depressa, а в другом — из Papaver Rhæas, обычного алого мака, столь знакомого каждому, кто когда-либо видел английское хлебное поле или железнодорожную насыпь летом.

Кроме того, имеются листья дикого сельдерея, оливы и виноградной лозы, все они совершенно отчетливо различимы.

Древние египтяне чрезвычайно любили цветы и даже делали редкие растения частью дани, взимаемой с зависимых или завоеванных территорий. Один старый писатель говорит нам, что «те цветы, которые в других местах производились лишь скудно, даже в свое надлежащее время, в Египте росли в изобилии во все времена, так что ни роз, ни каких-либо других не недоставало там даже в середине зимы». Их жилые комнаты всегда были украшены букетами или растущими растениями, а подставки, служившие для их размещения, были найдены в гробницах. По прибытии гостей на пир слуги выходили вперед с гирляндами цветов и возлагали их им на шеи — обычай, который мы можем увидеть графически изображенным на настенной росписи в гробницах, в то время как один цветок лотоса часто помещали в волосы.

Назад к тексту

T.

Лавр в значительной степени входит в состав различных необычайных соединений — астрологических, медицинских и тому подобных — у древних. Так, чтобы привести лишь один пример из многих, которые можно было бы привести, Альберт Великий в своем трактате «De Virtutibus Herbarum» говорит нам, что если кто-нибудь соберет несколько лавровых листьев и завернет их вместе с зубом волка, никто не сможет сказать сердитого слова тому, кто их несет; если же положить их на ночь под подушку, то человеку, которого ограбили, во сне явится вор и все его имущество. Далее он говорит нам, что если их поместить в месте поклонения, никто, нарушивший какой-либо контракт или соглашение, не сможет покинуть это место, пока эта мощнейшая комбинация не будет удалена. «Последнее испытано и является самой истинной правдой».

Назад к тексту

УКАЗАТЕЛЬ.

«Я считал указатель настолько важным для каждой книги, что предложил внести в Парламент законопроект, лишающий автора, публикующего книгу без указателя, привилегии авторского права и, более того, подвергающий его денежному штрафу». — Кэмпбелл, «Жизнеописания главных судей Англии».

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z

Aahmes I., chaplets from coffin of, 233

“Absalom and Achitophel,” Dryden, 126

“Abyssinia, Life in,” Parkyns, 14

Achemedis, herb, 199

Acipenser, 158

Акоста, «Естественная и моральная история», 219

Adam, earliest botanist, 181

Adder, wilfully deaf, 67, 148

Аддисон, «Подражание Мильтону», 99

Adelaide of Louvain, 218

Adissechen, the thousand-headed, 146

Adolf Dux, article by, 197

Ælian on aspis, 147;

on basilisk, 49;

on lion and ram-headed fish, 160;

on unicorn, 9

Æneas Sylvius on barnacle tree, 174

Ætius on basilisk, 49;

on dryinus, 49

“Africa, History of,” Leo, 30

Agnus Dei, as a badge, 74

Alaus Magnus on kraken, 150

Albertus Magnus, “De Virtutibus Herbarum,” 234;

dragon, 28;

on pigmies, 125

Alchemists and phœnix, 54

Aldrovandus, “Monstrorum Historia,” 31, 79, 87, 161

Alimos plant, 197

Amaranth, 177

Amazons, 95

Ambrosia, 183

Amphisbena, 148

Anacramseros plant, 199

Andromeda and Perseus, 19

Annulet as mark of cadency, 232

Anthropophagi, 94

Antipathy between dragon and elephant, 42;

between serpent and stag, 15

Antony and Cleopatra, 91, 188

Apples of Hesperides, 40;

of Istkahar, 196;

of perpetual youth, 196

Apollo Epicurius, temple of, 222

Апулей, «Золотой осел», 184

Arabia, home of the phœnix, 50

“Arabian Nights,” 7, 40, 69, 132, 140, 196

Archaic pottery, British Museum, 85

Ardoynus on basilisk, 49

Arian v. Athanasian, 209

Arimaspian gold, 69

Arimaspians, 98

Arion and the dolphins, 158

Ariosto’s “Orlando Furioso,” 50, 70

Aristotle on chameleon, 77;

on pigmies, 125

Arms of City of London, 70;

of Prince of Wales, 234;

of William de Valence, 134

Arrowheads or Celts, 108

“Art of Love,” King’s, 49

Asbestos, 61

Asphodel, 180

Aspis, 147

Assembly of Beaux Esprits, Paris, 10

Ass, Indian, of Ctesias, 7

«Как вам это понравится», 54

«Atlas Geographicus», 231

Aubrey’s “Gentilisme and Judaisme,” 31, 227

Augustine, St., on the manipulation of facts, 216;

on monsters, 41

Avebury stones, 58

Avicen on basilisk, 49

Bacon on the sphinx legend, 83;

“Wisdom of the Ancients,” 220, 224

Badge of Jane Seymour, 53

Balam, the ox, 159

Ballad of dragon of Wantley, 33;

of St. George and dragon, 211

«Бара Батра», 151

Basil, herb, 200

Basilisk, king of serpents, 48, 91

Barliata, 175

Barnacle goose-tree, 168

Bartolomeo, standard of, 6

Basking shark, 146

Bay tree, 234

Бомонт и Флетчер, «Ненавистник женщин», 48

Beaux Esprits, assembly of, 10

Behemoth legend, 152

Ben Jonson on remora, 159

“Bestiare Divin” of Guillaume, 43

Bestiary of De Thaun, 67, 147, 218

Bewick’s books, 2

Bible Herbal of Newton, 183

Библейские упоминания: гадюка, 67; амарант, 178; василиск, 46; дракон, 19; гиганты, 129; левиафан, 152; мандрагора, 193; единорог, 4

Bird of paradise, 135

Blemmyes, headless men, 97

Boar, 15, 49

Буастюо, «Histoires Prodigeuses», 224

“Boke of Husbandry,” Fitzherbert, 204

Bolyai, tomb of, 197

Bones preserved in churches, 59

Borghese centaur, 85

Borrowing from the fairies, 228

Boussetti on monsters, 161

Брэтуэйт, «Посольство природы», 224

Breydenbach’s Travels, 62

Briaræus, 94, 99

Bristol, great bone at, 59

“Britannia,” Camden, 217

«Britannica Concha Anatifera», 175

British Museum, centaur, 85, 222;

Lansdowne MSS., 31;

Scythian lamb, 71

Brobdingnag, men of, 99

Browne’s “Pseudodoxia Epidemica,” 199;

“Vulgar Errors,” 31, 69, 190

Brownie, 119

Bruce on the horned viper, 232

Bruynswyke’s Herbal, 182

Bryony roots carved into human form, 190

Bucca, 121

Бакленд, «Курьезы естественной истории», 60

Buffalo, 12

Burton’s “Miracles of Art and Nature,” 4, 71, 93, 153, 194

Бьюри Паллисер, «Исторические знаки отличия», 6

Bushmen, the modern pigmies, 127

Byron, Childe Harold’s Pilgrimage,157, 196;

on nautilus, 155

Cadency in heraldry, 232

Cader Idris, the giant’s seat, 131

Cadwallader, ensign of, 33

Caerleon, great bone at, 59

Кэмден, «Британия», 217

«Кентерберийские рассказы», 104

Capitoline Museum sculptures, 222

Cassandra’s gift, 163

Catacombs of Rome, 5

Cathay and the vegetable lamb, 71

Catoblepas of Pliny, 49

Кэкстон и «Золотая легенда», 22

Cedric the Victorious, 33

Celtic pen-dragon, 33

Celts or arrow-heads, 108

Centaur, 84

Centaury, 85, 222

Cerastes or horned viper, 232

Cetus of De Thaun, 151

“Ceylon,” Tennant, 127

Chameleon, 76, 91

Changeful colours of dolphin, 157

Changelings, 110

Chang, the Chinese giant, 130

Chaplets in Egyptian tombs, 178

Charles II., dedication to, 47

Chaucer on Sir Guy of Warwick, 56

Chesterfield, great bone at, 59

“Childe Harold’s Pilgrimage,” Byron, 157, 196

Chilon, 160

Chimæra, 84, 149

China, the dragon symbol, 27

Chiron the Centaur, 222

“Chronicles,” Holingshead, 113

City of London, arms of, 70

Clawed men of Surinam, 97

Clement of Alexandria, 177

Клузиус, «Rariorum Plantarum Historia», 181

Coats, the heraldic chimæra, 84

Coca leaf, 195

Cockatrice, 44

Кокерам, «Английский словарь», 198

Coinage, the unicorn, 6

Colebrand the champion, 55

Coleridge on giants, 132

“Comedy of Errors,” 90, 91

Comptes Royaux of France, 6

“Comus,” Milton, 119

«Кориолан», 40

“Corona Dedicatoria” of Sylvester, 53

“Cosmography” of Munster, 173

Cotter, the Irish giant, 130

Cottonian MSS., 218

Coventry, great bone at, 58

Crane and pigmy combats, 125

Crescent as a mark of cadency, 232

Crest of Earl Douglas, 64

Crocodile, reference in Job, 154

Ctesias on griffin, 68;

Indian ass, 7;

on pigmies, 126

Cupid and Psyche, 184

“Curiosities of Natural History,” Buckland, 60

Cuttle fish, 150

Cwm Pwcca, Brecon, 122

Cyclops, 82, 94, 98

“Cymbeline,” 39, 54

Cyoeraeth, 121

Dacien and St. George, 25

Danby, picture by, 184

Dart, 44

Darwin on vampyre bat, 76

Davy Jones’s locker, 161

Dead as a door nail, 124

Dead Sea apples, 196

Deaf adder, 67, 148

Де Бри, «India Orientalis», 185

Decker on the unicorn, 6

“Decline and Fall of Roman Empire,” 22, 209

De Ferry and sea-serpent, 144

Democritus on chameleon, 78

«Description Historique de Macaçar», 186

“Description of 300 Animals,” 2, 44

De Thaun, 8, 67, 136, 147, 151, 191, 218

Device of Francis I., 61;

of Henry VII., 33

Devil fish, 150

Devil’s candle, 193

«De Virtutibus Herbarum», 234

Diamond softening, 199

Dies, 160

Diocletian the persecutor, 25

Dioscorides on basilisk, 49

Discourses of Virtuosi of France, 10

«Открытие колдовства», 103

“Display of Heraldry,” Guillim, 7

Dodoens, Herbal of, 182

Dog-headed men, 93, 96

Dolphin, 156

Donatus, St., dragon-slayer, 20

Dragon, 2, 16, 133, 192, 211, 229

Dragonhill, Berkshire, 33

Dragonnades, 39

Dragon overthrown, knighthood of, 27

Druids and fairies, 102

Dryden, Absalom and Achitophel, 126;

on basilisk, 48;

“Flower and the Leaf,” 227;

translation from Ovid, 52

Dryinus of Ætius, 49

Dudaim, 193

Dugdale on Guy of Warwick, 55

Dugong and Manatee, 91

Du Mont and the dragon of Rhodes, 231

Dun cow legend, 55

Eagle gazing on the sun, 133

Eagney or Meto, 197

Earl Douglas, crest of, 64

Eastern Soudan and Uganda, 7

Echeneis or Remora, 158

Echidna, 40, 88

Иден, «История путешествий», 94

Egede and the sea-serpent, 144

Egg-talisman, 147

Egyptian form of sphinx, 82;

love of flowers, 235

Egyptian representations of giraffe, 63

Eikon Basilike, 202

El Dorado and Sir W. Raleigh, 95

Elephant, 15, 79;

antipathy between dragon and, 42

Elf-bolts, 109

Elizabeth, Queen, badge of, 53

El Kazwini, Arab writer, 7

“Elysium,” Felicia Hemans’, 177

Empusa, 14

Enchanter’s nightshade, 193

«Английская энциклопедия естественной истории», 7

“English Dictionary” of Cockeram, 198

“English Parnassus” of Poole, 103, 120

Enmity between stag and serpent, 15

Epitaph on Gryphius, 70

Erasmus on headless men, 97;

Sileni Alcibiadis, 228

Ethiopia, unicorns in, 4

Exodus, reference to unicorn in, 5

“Faculties of Nourishment,” Galen, 180

Fairies, 99, 227

Fairy rings, 104

Falstaff, on fairies, 110;

the salamander, 64

Fanesii of Scandinavia, 98

Father Pigafetta on dragons, 30

Fauns and satyrs, 86

Featley’s recantation, 31

Фелиция Хеманс, «Элизиум», 177

Ferrer de Valcebro on the Barliata, 175

Ferry, Laurent de, on sea-serpent, 144

Field, extract from, 65

Field of the cloth of gold, 61

Fire-drake, 147

“Fire-worshippers,” Moore, 193

Fish nun, 159

Фицгерберт, «Книга о сельском хозяйстве», 204

Флетчер, «Пурпурный остров», 51

Fleur-de-lys as mark of cadency, 232

“Flower and the Leaf,” Dryden, 227

Foersch on upas tree, 185

Forty-leaved plant, 197

Four-footed serpents, 71

Francisci Boussetti on sea-monsters, 161

Friar’s lantern, 123

Фуллер, «Святое состояние», 132

Galen on aspis, 147;

on basilisk, 49;

“Faculties of Nourishment,” 180

Garcias ab Horto, on unicorn, 9

Gargoyles of draconic form, 28

Ge and Tartaros, rebellion of, 131

Gelasius, Pope, and St. George, 210

Gelotaphilois, herb, 199

Generation of the cockatrice, 44

“Gentilisme and Judaisme” of Aubrey, 31

“Gentleman’s Magazine,” extract from, 117

Geography of Strabo, 125

George, St., and dragon, 23, 31, 209-211

“Gerania” of Joshua Barnes, 127

Gerarde, “History of Plants,” 168, 180;

asphodel, 180;

barnacle goose-tree, 168;

mandrake, 189

Жерве, «Описание Макасара», 186

Gervase, on fairies, 102

Ghoul, 75

Giant Colebrand, 55

Giants, 128

Giants’ Causeway, 130

Gibbon’s “Decline and Fall of Roman Empire,” 22, 209

Gillius the compassionate, 156

Giraffe or seraffa, 63

Giraldus Cambrensis on barnacle trees, 175

Glanvil, on griffin, 68;

on salamander, 60

Gnomes, 119

Godes-andsacan, 20

“Golden Ass” of Apuleius, 184

Golden fruit of the Hesperides, 40

Грэм, «Очерки Пертшира», 121

Greek form of sphinx, 82

Greene on the apples of the Hesperides, 40

Грин, Мэтью, «Селезенка», 132

Grevinus on basilisk, 49

Griffin, 2, 68, 229

Groats from Fairyland, 109, 120, 228

Gryphius, device of, 70

Guerino, Meschino, 98

Guild processions in Middle Ages, 86

Guiana, Hartsinck on, 97;

Sir W. Raleigh on, 95

Гийом, «Божественный бестиарий», 43

Guillim, “Display of Heraldry,” 7, 41, 46, 88, 134

«Путешествия Гулливера», 132

Guy of Warwick and the Dun Cow, 55, 217

Hackluyt’s “Voyages,” 97, 219

Halliwell on anthropophagi, 94

Hameh-bird, 140

“Hamlet,” satyr, 86

«Руководство к религии», 31

Harpy, 48, 86, 230

Harrington and the sea-serpent, 142

Hartsinck on Guiana, 97

Headless men, 94

Hemans, Felicia, poem by, 177

Heraldic bird-forms, 134;

dolphin, 156

“Herball to the Bible” of Newton, 189

Герберт, «Jacula Prudentum», 132; «Рассказы о некоторых годах путешествий», 186

Herb Viva, 198

Hercules and the pigmies, 126

“Henry IV.,” 74, 112, 123

“Henry VI.,” 54, 91

“Henry VIII.,” 54, 56, 147

Heraldic cockatrice, 46;

dolphin; 156

griffin, 70;

Pegasus, 73;

phœnix, 53;

unicorn, 4

“Heraldry, display of,” by Guillim, 7, 41, 46

Herodotus, griffin, 69;

phœnix, 50, 52;

pigmies, 125

Hesiod, chimæra, 84;

harpy, 87

Hesperides, garden of the, 40

Heylin on St. George, 31

Hilary, St., dragon-slayer, 20

Hindu sacred groves, 177

Hippeau on Guillaume, 44, 216

Hippice, 199

«Histoire Naturelle», 231

“Histoires Prodigeuses,” Boiastuau, 224

“Historia Monstrorum,” 31, 79, 87, 161, 224

“Historic Badges,” Palliser, 6

“Historie of Travayle” of Eden, 94

“History of Africa,” John Leo, 30

“History of Ethiopia,” Ludolphus, 231

“History of Plants,” 168, 180

Hog-faced gentlewoman, 92

Холиншед, «Хроники», 113

Holland’s edition of Pliny, 155

Hollerius, 201

Hollybush, Miles Coverdale, 183

“Holy State,” Fuller, 132

«Праздничные молитвы», 31

Home of the pigmies, 126

Homer, ambrosia, 183;

asphodel, 180;

centaur, 85;

harpy, 87;

“Iliad,” 125, 184;

“Odyssey,” 177

Hondius and Sir W. Raleigh, 95

“Honour, Titles of,” Selden, 32

Хул, «Неистовый Роланд», 50

Horned viper or cerastes, 232

Hudibras, quotation from, 168

“Humana Physiognomonia,” of Porta, 93

Humma-bird, 136

Huppe-bird, 136

Hydra, 149

Ibis, 137

Idolatrous groves, 177

Ignis fatuus, 122

Iliad, 125, 184

Indian ass, 7;

serpent legend, 163

“India Orientals,” of De Bry, 185

Invisibility of fairies, 103

Iormungandur the encircler, 146

Isaiah, reference to cockatrice, 46

Isidore on onocentaur, 85

Jack-o’-Lantern, 122

Jack the Giant-killer, 128

“Jacula Prudentum,” by Herbert, 132

Jane Seymour, badge of, 53

Java and its upas trees, 184

Jeremiah, cockatrice, 46;

dragon, 41

“Jerusalem Delivered,” Tasso, 99

Jewish tradition, 152, 159

Job, leviathan, 152;

unicorn, 5

Jodocus Hondius, 95

Иоанн Лев, «История Африки», 30

John of Arragon, salamander device of, 61

Johnson on Gerarde, 172

Джошуа Барнс, «Герания», 127

Juvenal, pigmy combats, 125

Kadmos, founding of Thebes, 38

Kalli Naga, 20

Kalpa Tarou tree, 176

Kelpies, 102, 121

Kerzereh flowers, 188

Kew, lotus chaplets at, 179, 233;

upas tree at, 185

Keymis on Guiana, 96

“King Henry IV.,” 74, 112, 123, 190

“King Henry VI.,” 54, 91, 190

“King Henry VIII.,” 54, 56

«Король Лир», 39

“King Richard III.,” 40, 45

«Искусство любви» Кинга, 49

Knockers, 117

Kobold, 119

Kœmpfer on upas tree, 186

Koran, the fish nun, 159;

the lote tree, 176;

the ox Balam, 159

Kraken, 149

Kuchlein’s illustrations, 98

Kyonjik sculptures, 177

Label as a mark of cadency, 232

Ladon and the Hesperides, 40

“Lalla Rookh,” 107, 135

“L’Allegro” of Milton, 120, 123

Lamia, 13

Lane’s “Arabian Nights,” 7, 40, 69

Languedoc and its dragon, 21

Lansdowne MSS. in British Museum, 31, 227

Lapithæ and Centaurs, 222

Laurence Keymis on Guiana, 96

Laurent de Ferry and sea-serpent, 144

“Legenda Aurea” of Voraigne, 22

Legends of the Talmud, 152, 159

Лев, «История Африки», 30

Leviathan, 152, 159

“Life in Abyssinia,” Parkyns, 14

Lig-draca, 20

Lilliput, men of, 99, 126

Lion, 3

Lion-headed fish, 160

«Жития святых», 22

Livre des Créatures, De Thaun, 218

Lobel and Pena’s book, 175

Lobos, Father, and the unicorn, 231

Lomie, 71

London, arms of City of, 70

Long-eared men or Fanesii, 98

Lote tree of Koran, 176

Lotophagia, 177

Loup-garou or wehr-wolf, 75

Loup, St., dragon-slayer, 20

Louvre, Borghese centaur, 85, 222

Lucian on asphodel, 180

Лудольф, «История Эфиопии», 231

Lurlei of the Rhine, 90

Lyte and Dodoens, herbal of, 182

Mab, the fairy queen, 103, 120

«Макасар; Историческое описание королевства», 186

«Макбет», 39

Magrath, the giant, 130

Maid of Orleans and the mandrake, 189

Mallwyd, great bone at, 59

Manatees and Dugongs, 91

Mandeville on griffin, 68;

headless men, 97;

pigmies, 196;

vegetable lamb, 71

Mandrake, 188

Man-eater and Rompo, 12

Мэнсфилд Паркинс, «Жизнь в Абиссинии», 14

Manticora, 13

Maori traditions, 127

Marcel, St., dragon-slayer, 21

Marco Polo’s travels, 219

Marks of abatement and augmentation, 88;

of cadency, 134

Martha, St., dragon-slayer, 21

Martial, St., dragon-slayer, 21

Martin, St., dragon-slayer, 20

Мартин, «Философская грамматика», 229

Martlet, 134, 232

Mary Stuart, badge of, 204

Мэтью Грин, «Селезенка», 132

Matthiolus, herbal of, 181

McQuahee and the sea-serpent, 143, 145

«Мера за меру», 131

Mediæval dragon recipes, 29;

festivals, 98

«Венецианский купец», 196

Mermaid, 90, 160, 231

Metamorphoses, 202

Meto or Eagney, 197

Metopes of Parthenon, 222

Michovius on griffin-land, 69

“Midsummer Night’s Dream,” 39, 90, 120

Miles Coverdale, Hollybush, 183

Мильтон: амарант, 178; аримаспы, 98; химера, 84; горгона, 84; грифон, 69; гарпия, 87; гидра, 84; «L’Allegro», 120, 123; «Потерянный рай», 98, 123, 178; блуждающий огонек, 123

“Milton imitated,” Addison, 99

Mimosa sensitiva, 198

Minotaur, 48

“Miracles of Art and Nature,” Burton, 4, 71, 93, 153, 194

Monacella, St., bone of, 59

Money, fairy, 109, 120, 227, 228

“Monstrorum Historia” of Aldrovandus, 31, 79, 87, 161, 224

Monuments of Egypt, 63

Мур: «Поклоняющиеся огню», 193; цветок Керзерех, 188; «Лалла Рук», 107, 135; «Рай и Пери», 54, 136; «Вещий пророк Хорасана», 188

More Hall of Wantley, 34

Mountain fish, 149

Mouse, 16

«Много шума из ничего», 87

Мюнстер, «Космография», 173

Murphy the Irish giant, 130

Musical tastes of the dolphin, 158

Narcissus, possibly the asphodel, 180

National Library, Paris, 44

“Natural History of Norway,” Pontoppidan, 145

“Nature’s Embassie,” Brathwait, 223

“Natvrall and Morall Historie” of Acosta, 219

Naud the pen-dragon, 33

Nautilus, 155

Nech of Scandinavia, 121

Nectar of the gods, 183

Newton’s “Bible Herbal,” 183, 189

Newts spitting fire, 64

Nicander on the aspis, 147

Nickard, 229

“Night Thoughts,” Young, 126

Nineveh and Persepolis, sculptures at, 19

Ninina, unicorns of, 231

Nis, 119

Nixies, 102

Nova Hispania, flora of, 197

Nun, the fish, 159

«Нюрнбергская хроника», 97

Nymphs, 119

Nzi Khonsou, the princess, 233

Oats, fairy, 100

Oberon, 103

Octavianus the reliable, 175

Octopus, 150

Odysseus, the Lotophagi, 177;

the Sirens, 89

Og, the king of Bashan, 129

Ojibiway legend of the serpent, 163

Olaus Magnus and the sea-serpent, 143

Onocentaur, 85

Ophyasta, herb, 199

Oppian, pigmy combats, 125

Order of the dragon, 22;

of the dragon overthrown, 27

Oribasius on the basil, 201

Origin of fairies, 101

“Orlando Furioso,” of Ariosto, 50, 70

Orpheus and the Sirens, 89

«Ortus sanitatis», 219

Osiris the judge, 178

«Отелло», 189

Ovid on ambrosia, 183;

phœnix, 52

Owen, Professor, on sea-serpents, 145

Ox Balam, the, 159

Ox, wild, 15

Oyle of castor, 153

Паллисер, «Исторические знаки отличия», 6

Palm-tree emblem, 194, 202

Pan, 124

Paracelsus on the phœnix, 54

“Paradise Lost,” Milton, 98, 123

“Paradise and the Peri,” Moore, 54, 136

Parker on poisonous trees, 187

Parkinson’s “Theater of Plants,” 172, 180, 190

Паркинс, «Жизнь в Абиссинии», 14

Parthenon sculptures, 85, 222

Paulus Venetus on unicorn, 9

Peccata Naturæ, 42

Pedal sunshades, 98

Pegasus, 73

Pelican legend, 133

Pelion on Ossa, 131

Pen-dragon, 33

Pennant Melangell, great bone at, 59

Percy’s “Reliques of Antient English Poetry,” 34, 56, 211

“Peregrine Pickle” of Smollett, 162

“Pericles,” 40, 87

Persepolis, sculptures at, 19

Perseus and Andromeda legend, 19

«Очерки Пертшира», 121

Pheg of the Tsi-hiai, 152

Philip de Thaun, 8, 67, 191

Philostratus on the pigmies, 125

“Philosophical Grammar,” Martin, 229

Phoca, Pooka, or Pwcca, 121, 133

Phœnix, 50, 134, 217, 229

Phœnix-tree, 217

Pigafetta on dragons, 30

Pigmies, 124

Pink centaury, 85

Плиний о: василиске, 48; лавре, 201; хамелеоне, 78; дельфине, 156; драконе, 29, 42; прилипале (Echeneis), 158; фанесиях, 98; гиганте, 130; кракене, 149; наутилусе, 155; фениксе, 51; пигмеях, 125; саламандре, 60; змеиных яйцах, 147; сфинксе, 82; олене, 15; единороге, 9; волке, 11

Plutarch’s giant, 130

Poison-detecting cups, 4, 6, 7

Poison of salamander, 62

Polonius and the whale, 152

Polyphemus, the foe of Ulysses, 99

Pomum Adami, 196

Pontoppidan, Kraken, 150;

“Natural History of Norway,” 145

Пул, «Английский Парнас», 103

Pope, nautilus, 155;

“Rape of the Lock,” 119

Pope Pius II. on barnacle trees, 175

Porpoises as sea-serpents, 144

Порта, «Humana Physiognomonia», 93

Potto, 16

Prester John, 126

Prince of Wales, arms of, 232

Prior on the chameleon, 77

«Изучение человечества есть человек», 81

Psalms, reference to adder, 67;

leviathan, 154;

unicorn, 5

«Pseudodoxia Epidemica», 199

Puck, 102

Purchas Pilgrimage, 219

“Purple Island” of Fletcher, 51

Python, 20

Queen Elizabeth, badge of, 53

Queen Mab, 103, 120

Quentin Durward, Scott, 12

Raleigh, Sir W., voyage to Guiana, 95

Rameses II., 179, 233

Ram-headed fish, 160

“Rape of the Lock,” 119;

of Lucrece, 70

“Rariorum Plantarum Historia” of Clusius, 181

Red-dragon ensign, 33

Red lion, 3

Reginald Scot on witchcraft, 103

Regulus, 46

«Рассказы о некоторых годах путешествий», 186

“Reliques of Antient English Poetry,” 34, 56, 211

“Reminiscences,” Taylor, 145

Remora, 158

Resurrection, phœnix type of, 50

Rhinoceros horn cups, 7

Rhodes, dragon of, 231

Ribbon fish, 145

Richardson on phœnix, 54

Riddle of the sphinx, 83

Robin Goodfellow, 102, 119

Roc, 69, 137

Romanus, St., dragon-slayer, 20

“Romeo and Juliet,” 40, 45, 190

Rompo or man-eater, 12

Rondelet’s sea-monsters, 161

Rose as mark of cadency, 232

Royal arms, supporters of, 6

Royal Society, Proceedings of, 10, 71, 230

Rustic beliefs as to newts, &c., 64

Sacred trees, 177

Sagittarius, 85

Saint George and the dragon, 23, 211

Saint Mary Redcliff, large bone at, 59

Saints as dragon-slayers, 20, 21

Salamander, 60

Sanguis huppæ, 137

Satyrs, 86, 229

Saxo Grammaticus on barnacle tree, 174

Saxon martyrology, 32

Scaliger on basilisk, 49

Скорсби, «Путешествия», 92

Scot, Reginald, on witchcraft, 103

Scotland and the unicorn, 6

Scott, elf-possession, 113;

friar’s lantern, 123;

wolf, 12

Sketches of Nineveh and Persepolis, 19, 128

Scythian lamb, 71

Sea bishop, 161;

elephant, 72, 145;

hare, 200;

horse, 72;

lion, 160;

monk, 161;

serpent, 48, 141

Селден, «Титулы чести», 32

Sensitive plant, 198

Seraffa of Breydenbach, 63

Serpent worship, 141, 163

Шекспир: василиск, 48; кокатрис, 45; дракон, 39; огненный дракон, 147; грифон, 70; гарпия, 87; мандрагора, 188; Пегас, 73; феникс, 53, 218; пигмеи, 126; блуждающий огонек, 123; единорог, 217

Sigonius on basilisk, 49

Sileni Alcibiadis, 226

Sindbad the Sailor, 69, 138

Siren, 14, 89, 224, 229

Sirena, 18

Sirenia, 92

Sir Walter Raleigh and Guiana, 95

«Очерки Пертшира», 121

Skimker, Mistress, 92

Sloane Library, 218

Смоллетт, «Перегрин Пикль», 162

Solinus on basilisk, 49

Sourd story from the Field, 65

South Kensington Museum, 184

Sowing of dragon’s teeth, 38

Спенсер, «Видения суеты мира», 159

Sphinx, 82, 220

Spirits of the mine, 117

“Spleen,” Matthew Green, 132

Сквайр, «Поклонение змеям», 163

Stag, 14

Standard of Bartolomeo d’Alviano, 6

Staple Hill stone ring, 58

Star as mark of cadency, 232

Stephen, arms of King, 85

«Stirpium Adversaria Nova», 175

Strabo on pigmies, 125

Stronsay, sea monster at, 146

Struy’s Voyages, 219

Stuttgard anthropophagi, 98

Suchenwirt on battle-cries, 32

Supporters of the Royal Arms, 4, 6

Surinam, clawed men of, 97

Sylene and its dragon, 22

Sylphs, 119

Сильвестр, «Corona Dedicatoria», 53

Symbol, dragon as a, 28;

stag as a, 15

Symbolism of phœnix, 50, 55

Tacitus, Dead Sea apples, 196;

phœnix, 55

Tailed men, 93

Talmud, legends of the, 152, 159

«Укрощение строптивой», 73

Tartarian lamb, 71

Tartaros and Ge, rebellion of, 131

Тассо, «Освобожденный Иерусалим», 99

Tausend-gulden-kraut, 224

Tavernier on birds of paradise, 135

Тейлор, «Воспоминания», 145

“Tempest,” fairy-rings, 108;

harpy, 87;

phœnix, 218;

unicorn, 218

Templars, device of the, 74

Теннант, «Цейлон», 127

Tertullian on phœnix, 50

“Theater of Plants,” Parkinson, 172, 190

«Theatrum Botanicum», 180

Thebes, founding of, by Kadmos, 38

Theocritus, on wolf, 11

Theseum at Athens, 224

Thevet on unicorn, 9

“Three hundred animals,” 2, 44

Throne of Tippoo Sultan, 136

“Titles of Honour,” Selden, 32

“Toilers of the Sea,” Victor Hugo, 150

Tomb of Bolyai, 197

Travellers’ tales, 195, 216

“Travels,” Breydenbach, 62

Tree of Life, 176

Tree of the Imagination, 176

Trichrug, the giant’s chair, 130

Tritons, 90

«Троил и Крессида», 39

Tsi-hiai and the pheg, 152

Tuacua, unicorns of, 231

Turner, barnacle geese, 175;

herbal, 182

«Двенадцатая ночь», 45

Typhon, 20

«Уганда и Восточный Судан», 7

Ulysses and Polyphemus, 99

Umdhlebi tree, 187

Unicorn, 3, 62, 217, 229

Upas tree, 184

Upton on the harpy, 88

Vampyre, 14, 74

Vartomannus on unicorn, 9

Vatican Library, 218

Vegetable lamb, 71

«Вещий пророк Хорасана», 188

Venetus, Paulus, on unicorn, 9

Veran, St., dragon-slayer, 20

“Vertuose Boke of Distyllacyon,” of Bruynswyke, 182

Виктор Гюго, «Труженики моря», 150

Victor, St., dragon-slayer, 20

Virgil, centaur, 84;

evil eye, 47;

harpy, 88;

wolf, 11

Virtuosi, discoveries of, 10

Vishnu, 20

“Visions of the World’s Vanity,” Spenser, 159

Viva, herb, 198

Ворагинский, «Золотая легенда», 22

“Voyages,” Hackluyt, 97;

Raleigh, 95;

Scoresby, 92;

Struy, 219

Vulcan and the Cyclops, 99

“Vulgar Errors,” Sir Thomas Browne, 31, 69

Wantley, dragon of, 33

“Warwickshire” of Dugdale, 55

Water fairies, 102

Waterton on vampyre bat, 76

Weasel and cockatrice combat, 45

Wehr-wolf or loup-garou, 75

Wexel balg, 229

Whale bones in churches, 60

White Horse Hill, Berkshire, 33

Wild boar, 15;

ox, 15

William de Valence, arms of, 134

Will o’ the wisp, 122

Winged serpent, 19

“Wisdom of the Ancients,” Bacon, 219, 224

Witches, 103

Wolf, 11, 30

“Woman Hater,” Beaumont and Fletcher, 48

Wright on De Thaun, 218

Wynkyn de Worde, 22

Xanthus, monument from, 87

Ylio of De Thaun, 68

Юнг, «Ночные мысли», 126

Zeus, ambrosial locks of, 184;

rebellion against, 131

Zodiac, the Sagittarius, 85

Zululand, poisonous trees in, 187

ОТПЕЧАТАНО BALLANTYNE, HANSON AND CO. ЭДИНБУРГ И ЛОНДОН.

Примечание транскрибатора

Архаичное и вариантное написание сохранено в том виде, в каком оно было напечатано.

Незначительные ошибки пунктуации были исправлены.

Дефисы приведены к единообразию в основном тексте, но сохранены в том виде, в каком они были напечатаны в цитируемых материалах.

На странице 132 содержится фраза «... но достаточно было процитировать, чтобы показать, насколько ценны эти персонажи в поэзии и общей литературе». Похоже, что после слова «насколько» пропущено слово, но поскольку нет способа с уверенностью определить, каким должно быть это слово, оно сохранено в том виде, в каком было напечатано.

Следующие поправки были внесены в предположении, что оригиналы содержали опечатки:

Страница 9 — Solimus исправлено на Solinus — ... Плиний, Элиан, Солин и Павел ...

Страница 14 — Laimæ исправлено на Lamiæ — Ламии, которые принимали формы ...

Страница 42 — aminals исправлено на animals — ... не произошло при создании животных ...

Страница 62 — frigidty исправлено на frigidity — История о крайней холодности ...

Страница 98 — Julias исправлено на Julius — ... поддельные изображения Юлия Цезаря, ...

Страница 103 — mischeivous исправлено на mischievous — ... была милая, но озорная Мэб ...

Страница 110 — changlings исправлено на changelings — Упоминания в этой пьесе о подменышах ...

Страница 122 — powerfull исправлено на powerful — ... мы находим следующий мощный иллюстративный отрывок, ...

Страница 126 — Liliputians исправлено на Lilliputians — ... как лилипуты сделали с Гулливером.

Страница 149 — Chimera исправлено на Chimæra — ... чтобы назвать Химеру и Гидру баснями, ...

Страница 150 — sufficienly исправлено на sufficiently — ... когда жара стала достаточно сильной, чтобы пробудить ...

Страница 171 — adoining исправлено на adjoining — ... и все те части, прилегающие к ним, делают так ...

Страница 182 — my исправлено на me (подтверждено по титульному листу оригинальной публикации) — В Лондоне мной, Джерардом Дьюсом, ...

На странице 238 записи в указателе после Геркулеса и до Геродота перепутаны. Также есть две записи для «Геральдический». Все это сохранено в том виде, в каком было напечатано.

Записи в Оглавлении, Списке иллюстраций и Указателе были приведены в соответствие с основным текстом следующим образом:

Страница vii — Dragonades исправлено на Dragonnades — ... Драгонады ...

Страница ix — Gerard’s исправлено на Gerarde’s — ... из «Травника» Джерарда, ...

Страница 1 — Dragonades исправлено на Dragonnades — ... Драгонады ...

Page 235—Achmedis amended to Achemedis—Achemedis, herb, 199

Page 235—Achipenser amended to Acipenser—Acipenser, 158

Page 236—Bousetti amended to Boussetti—Boussetti on monsters, 161

Page 236—Brittannica amended to Britannica—“Britannica Concha
Anatifera,”, 175

Page 237—Cocatrice amended to Cockatrice—Cockatrice, 44

Page 237—Royeaux amended to Royaux—Comptes Royaux of France, 6

Страница 238 — записи в указателе скорректированы так, что первое упоминание Жерве становится Жерве (Gervaise).

Страница 238 — Prudentium исправлено на Prudentum — Герберт, «Jacula Prudentum», 132; ...

Страница 238 — добавлен пропущенный номер страницы к записи для «Геральдический дельфин» — Геральдический ... дельфин, 156; грифон, ...

Page 239—Pallisir amended to Palliser—“Historic Badges,” Palliser, 6

Page 239—Joducus amended to Jodocus—Jodocus Hondius, 95

Page 240—Nixes amended to Nixies—Nixies, 102

Страница 240 — Nuremberg исправлено на Nuremburg — «Нюрнбергская хроника», 97

Page 242—Rondolet’s amended to Rondelet’s—Rondelet’s sea-monsters, 161

Page 242—Sinbad amended to Sindbad—Sindbad the Sailor, 69, 138

Транскрибатор добавил ссылки в начало указателя для удобства навигации.

 The Project Gutenberg eBook of Myth-Land, by F. Edward Hulme.