МОЯ «ЛЕПТА»

МАРИЯ КОРЕЛЛИ

МОЯ «ЛЕПТА»

АВТОР:

МАРИЯ КОРЕЛЛИ

АВТОР КНИГ «ЮНАЯ ДИАНА», «ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ», «НЕВИННАЯ», «РОМАН ДВУХ МИРОВ», «ВАРАВВА» И ДР.

НЬЮ-ЙОРК GEORGE H. DORAN COMPANY

Авторское право, 1919 г., George H. Doran Company

Отпечатано в Соединенных Штатах Америки

ПОСВЯЩАЕТСЯ МОЕМУ ДРУГУ А. Р. М. Л.

И ЕГО ТОВАРИЩАМ ПО КЛУБУ КАРЛТОН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Статьи, вошедшие в эту книгу, за исключением первых двух, были написаны во время войны по просьбе различных редакторов, любезно предоставивших право на их переиздание в виде сборника. Большинство из них, в частности те, что появились в «Pall Mall Gazette», были написаны по моему собственному желанию безвозмездно, хотя мне и предлагали гонорар. Но, будучи не в силах держать в руках меч или ружье, я была рада предложить безвозмездное служение своего пера всякий раз, когда это было нужно или считалось полезным, точно так же, как я была бы рада, будь я мужчиной, добровольно сражаться за Великобританию, не помышляя ни о какой иной награде, кроме личной гордости и радости, которые принесло бы мне такое действие. Первые две статьи: «Дикая слава» и «Великое беспокойство» — были опубликованы за значительное время до начала войны, и хотя редактор «Nash’s Magazine» был чрезмерно щедр в своих похвалах «Дикой славе», он настолько сомневался в точности обвинений, содержащихся в «Великом беспокойстве», что счел себя обязанным предпослать ей примечание, в котором говорилось, что он, или, скорее, «мы», не можем нести ответственность за согласие с идеями автора или их одобрение. Теперь читатели могут сами судить, были ли эти идеи пророческими или нет. Естественно, никто не обратил на них внимания, за исключением огромной молчаливой публики, поскольку пресса, по-видимому, взяла за правило не замечать в одной газете то, что печатают их конкуренты в других, если только это не исходит от кого-то из их собственного особого круга или не является высказыванием члена кабинета министров, которое они, как правило, искажают. Но, какими бы они ни были, эти различные вклады в английские и американские разделы журналистики указывают на прямой и честный путь, которым следовало мое перо во время самой порочной и глупой войны, когда-либо опустошавшей мир. Глупость ее была даже более вопиющей, чем ее порочность — особенно в случае с Германией. Германия была развивающейся и процветающей нацией, главным образом благодаря промышленному прогрессу ее трудолюбивого народа, и ее «мирное проникновение» завоевывало все сферы торговли. Она на время разрушила все слепой верой в своих финансовых негодяев и следованием за ними, для которых дивиденды Круппа и другие прибыли были недостаточно высокими или надежными; труд многих лет теперь уничтожен, и каждое достижение приходится списывать как убыток, хотя нет ни малейшего сомнения в том, что ее ловкость и хитрость позволят ей залатать брешь в своей стене гораздо быстрее, чем предполагают наши нерешительные государственные деятели. В данный момент ее деградация и крах затрагивают не только ее собственное положение; другие нации, даже наша собственная, глубоко затронуты и, подобно кораблям на ненадежной якорной стоянке, раскачиваются на своих швартовах — все они терзаемы духом турбулентности, который не дает им покоя, и люди со слабым умом и колеблющейся волей играют судьбами народов совершенно непредусмотрительным и безвольным образом, не обращая внимания на тот факт, что за их спинами стоят другие, более могущественные игроки, которые вот-вот положат конец их игре и оттеснят их далеко от цели. В том, что я написала, пусть даже незначительном и несовершенном, у меня была лишь одна цель: насколько я могу или мне позволено, показать публике величие этой нашей любимой страны — ее славную древнюю историю и традиции, и выразить протест, насколько это может сделать простое перо, против нелояльных и подстрекательских влияний, которые стремятся разрушить единство и принизить достижения благородного британского народа. О преступном разбазаривании денег этого народа самыми тупоумными правительственными методами и о несправедливой премии за безделье, глупо выдаваемой в виде «пособия по безработице», я могла бы сказать многое, несмотря на то, что мне говорят, будто это «подачка для сдерживания большевизма». Подачку бешеному быку не предлагают — его убивают. И невозможно поверить, что здравомыслящие, рассудительные люди Великобритании, за спиной которых Империя с прославленным именем, объединятся с «Красным бунтом», который означает крах как для них самих, так и для его подстрекателей. Истинная правда, что Глупость — это нынешний порядок вещей среди наших слепых поводырей слепых — та самая Глупость, которую Вольтер называл единственным преступлением, — и нам в нашем крайнем положении не остается ничего другого, как «подождать и посмотреть», окажется ли Глупость чем-то большим, чем неуклюжим проводником к «краю радуги».

CONTENTS

PAGE

England, 1918
15

Savage Glory
16

For Belgium!
30

The Great Unrest
31

The Whirlwind
46

The Kaiser’s Harvest of Death
53

This Amazing War
61

“All We Like Sheep”
67

Wanted—More Women!
73

The Quality of Mercy
79

Starving Belgium
83

“The Time of Our Lives”
92

The World’s Greatest Need
99

Has Christianity Failed?
114

Snooks’s Opinion
116

Sea Power, 1805–1918
122

The Splendid Service of the Sea
124

The Lilies of France
131

“Whoso Shall Receive One Such Little Child!”
133

Appeal for the French Red Cross
139

Glory of the Worcesters
145

Eyes of the Sea
156

Is All Well With England?
171

The World in Tears
189

God and the War
200

Triumph of Womanhood
205

In Praise of Enemies
209

Recruiting Speech
215

Splendid Canada
219

Shells; and Other Shells
222

Darkness and Light
227

Sweeping the Country
230

To Save Life or Destroy It?
236

The War Loan
240

Food Production
244

Our Fortunate “Restrictions”
248

“His Painful Duty”
252

The Potato “Scream”
256

“History Repeats Itself”
260

“Shoddy Chivalry”
264

“Hindenburg’s Eye!”
268

“Hoarding”
271

Three Hundred Years of Fame
288

Shakespeare’s War Birthday in 1917
294

“Don’t Travel”
298

“Te Deum Laudamus”
302

The Women’s Vote
306

A “Happy Thoughts” Day
311

Why Did I——?
313

In the Hush of the Dawn
316

МОЯ «ЛЕПТА»

АНГЛИЯ 1918

Lift up thine eyes, Queen Warrior of the world!

Stand, fearless-footed, on Time’s shifting verge

And watch thine everlasting Dawn emerge

From clouds that break and boom in thunderous War!

Lo, how thy broad East reddens to thy West,

The while thy thousand-victoried flag, unfurl’d,

Waves to thy North and South, in one royal fold

Of tent-like shelter for an Empire’s rest;

O Queen, sword-girded, helmeted in gold,

Strong Conqueror of all thy many foes,

Look from thy rocky heights, and see afar

The coming Future menacing the Past

With clamour and wild change of present things,

Kingdoms down-shaken with the fall of kings;

But fear not Thou! Thou’rt still the first and last

Imperial wearer of the deathless Rose—

Crown’d with the sunlight, girdled with the sea,

Mother of mightiest nations yet to be!

ДИКАЯ СЛАВА ПРИЗЫВ ПРОТИВ ВОЙНЫ

(Эта статья была написана для «Nash’s Magazine» в феврале 1913 года, без какого-либо иного, кроме инстинктивного, предчувствия грядущей Великой войны.)

Редакционное примечание. — Замечательную статью Марии Корелли должен прочитать каждый мужчина и каждая женщина, заботящиеся о благополучии своих собратьев по этому маленькому вращающемуся шару, который мы называем Землей. Этот материал — безусловно, одно из самых блестящих произведений, когда-либо созданных мисс Корелли; он заставляет задуматься и в широком смысле вдохновляет; он почти эпохален по своему новому взгляду, своей мужественной логике, своему здравому и решительному призыву к миру во всем мире — миру на основе здравого смысла, широкого гуманизма и чести наций.

Цивилизация — великое слово. Оно хорошо звучит — его используют повсюду — оно гордо держится в языке. Это увесистый кусок высокомерия и самодовольства. Сам его звук льстит нашему тщеславию и свидетельствует о том высоком мнении, которое мы имеем о себе. Мы кичимся «Цивилизацией», как будто мы действительно цивилизованны — точно так же, как мы говорим о «Христианстве», как будто мы действительно христиане. И все же это самая настоящая игра в притворство, ибо мы по-прежнему всего лишь дикари. Дикари в «похоти очей и гордости житейской» — дикари в наших национальных предрассудках и вражде, нашей ревности, нашей алчности и злобе, и дикари в наших безжалостных попытках перехитрить или погубить друг друга в социальных и деловых отношениях. Если нужно подтверждение такого утверждения, то оно кроется в том факте, что Война все еще имеет право на существование. Война, несомненно, есть удар и выпад необузданной Дикости в лицо Цивилизации. Никакие особые доводы не могут превратить ее во что-то иное. Мы можем, если хотим, называть это «Патриотизмом» в нашей бесконечной жизненной комедии или трагедии притворства, но в здравые моменты мы, несомненно, должны осознавать, что сознательно обманываем себя. Патриотизм понимается как добродетель, состоящая в служении своей стране; но каким образом эта «Patria», или страна, выигрывает от того, что тысячи ее трудоспособных мужчин перебиты? — тех самых мужчин, чей мирный и прогрессивный труд делает страну пригодной для жизни? Можно ли дать адекватный ответ на этот вопрос? Заслуживают ли «Чести» главы правительств, которые, сами находясь в безопасности вдали от битвы, посылают таких людей, как овец, на бойню — людей, невиновных ни в каком личном или национальном преступлении, но которые в своем прекрасном послушании долгу и заранее сформированной идее завоевания, уходящей корнями в старые варварские времена, соглашаются быть расстрелянными под убийственным огнем невидимых орудий за много миль, просто потому, что так приказали их правители? «Цивилизованно» ли сеять разруху и опустошение по всей земле? — оставлять дома в запустении? — и создавать жалкое избыточное население из вдов и сирот только по той причине, что одна нация отказывается подчиниться требованиям другой? Разве нельзя урегулировать даже сложный и строптивый предмет спора путем разума и аргументов, примененных к нему трезво судящими силами всех наций? И если разум и аргументы подведут, то, вместо того чтобы обрекать отряды безупречных людей на научные, но жестоко вероломные методы современной войны, не было бы более нормальным и гуманным просто — Прекратить Поставки?

Здесь мы касаемся жизненно важного центра вопроса. Ни одна нация не может вести войну без Денег. В большинстве случаев требуется очень много этих самых денег. Кто их предоставляет? Сама нация? Можно усомниться, что какая-либо нация могла бы собрать достаточные средства для ведения серьезной войны в течение сколько-нибудь длительного времени без займов. Предполагая, что это так, какая финансовая сила за кулисами так любезно одалживает наличные для осуществления планов массовых убийств? Откуда бы ни поступали такие наличные, мы знаем, что они должны быть обременены непомерной процентной ставкой, так что цена человеческой крови наполняет карманы кредиторов с определенным гарантированным избытком. Поэтому, чтобы остановить Войну, следует сделать невозможным заимствование сумм, необходимых для ведения войны; и любой заем, начатый с целью Войны, будь то предложенный или объявленный, должен рассматриваться Национальным Соглашением Объединенных Держав как незаконный и даже преступный, как заговор против мира и прогресса во всем мире. Если бы с помощью того, что называется дипломатией или политической уловкой, этот закон был обойден и огромные суммы были одолжены якобы для иных целей, чем Война, и впоследствии можно было бы доказать, что Война, тем не менее, была тайно и все это время фактической целью таких займов, то кредиторы должны быть принуждены лишиться всех прав на погашение. Ибо, как бы мы ни говорили о прекрасных чувствах и благочестивых банальностях, жестокая правда заключается в том, что никакая война не может вестись без денег — денег, полностью гарантированных — и если мы хотим нанести удар в корень зла, то эти гарантированные поставки должны быть перерезаны.

Один известный журналист, который благодаря своему происхождению и семейным связям, как можно предположить, обладает более чем обычными знаниями о различных финансовых шахматных партиях, разыгрываемых «Канцеляриями» Европы, несет ответственность за утверждение, что «Война популярна». Это одно из тех бойких поверхностных высказываний, которые сияют кажущейся искренностью, подобно блеску света на льду в луже, но не имеют большей глубины, чем сама лужа. Война временно «популярна» — до тех пор, пока она ограничивается своим собственным блеском и великолепием — своей военной музыкой, своими развевающимися знаменами, своим сверкающим строем вооруженных людей — своими маршами и контрмаршами — своей сенсацией и «шоу», по сути — сенсацией и шоу, которые привлекают толпу, не сталкивающуюся лицом к лицу с болезнями и смертью ее темной стороны. Элементарные страсти толпы можно разжечь так же легко «диким» боем там-тама, как и «цивилизованной» дробью барабана или суетливым кудахтаньем возбужденной Курицы-Прессы. Эта Курица в наши дни постоянно несет яйца странно ненормальной природы, на самом деле ее ежедневный продукт настолько удивителен, что мать-птица вечно сходит с гнезда, чтобы посмотреть на результаты, с явным ожиданием, что простые цыплята могут оказаться лебедями, хотя, как правило, они обычно гуси. Судя по непрерывному кудахтанью и крику, можно было бы подумать, что они несут ответственность за европейское мнение и заняты тем, чтобы «народ восстал против народа», когда «сердца людей изнемогают от страха», в поразительном подтверждении пророчества Нового Завета, и некоторые из нас склонны спросить: почему зловещие и тревожные предположения постоянно выбрасываются Прессой в качестве приманок, чтобы поймать всегда беспокойные, неудовлетворенные и тревожные умы населения? Является ли Финанс рыбаком за деревом, удящим на длинную леску с дьявольским крючком на конце? Никто, обладающий хоть каплей здравого смысла, не назвал бы это Патриотизмом! Наши ученые, наши патологи и врачи в последние годы изучали с определенной целью таинственную силу «Внушения» — и если у нас хватит интеллекта понять открытые факты, которые вознаградили их исследования, мы признаем, что идеи, запущенные и настойчиво культивируемые в умах миллионов путем постоянного повторения, часто перерастают в действия. С какой же осторожностью и серьезностью мы должны следить за тем, чтобы внушения, запечатлеваемые в мозгу Наций, были здравыми, чистыми и благородными, продвигая весь прогресс вперед, с той твердой мягкостью, которая является истинной силой, на пути мудрости и мира!

Как «цивилизованные» народы мы продолжаем проявлять страннейшую варварскую непоследовательность в наших манерах и методах правосудия. Если один мужчина или женщина убиты в нашей среде, наши законы немедленно приводятся в действие, чтобы найти убийцу, и если преступление доказано, его приговаривают к смерти. Но на Войне тысячи убиваются по простому сигналу «храбрых» командиров, и вместо гнева и ужаса, вызываемых убийством одной жизни, разражается шум ликования и триумфа над бедными гниющими трупами, устилающими поле так называемой «славной победы». «Цивилизованное» Государство протестует против убийства одного человека, но смотрит на чудовищную бойню жизней в битве как на нечто почти благородное и вдохновляющее! Разумно ли это? Совместимо ли это со здравым суждением? Является ли это доказательством того, что наше «Образование» имеет реальную ценность? — или же это скорее свидетельствует об удивительном факте, что в нашей алчности к обладанию, нашей жажде завоеваний и наших любопытных концепциях религии и человечности мы продвинулись едва ли на шаг дальше наших «варварских» предков и их «диких» обычаев!

“Alas, for men that they should be so blind!

That they should laud the scourges of their kind—

Call each man glorious who has led a host

And him most glorious who has murdered most!”

Некоторые особые адвокаты говорят, что Война — это Необходимость. Для подтверждения этого нас отсылают к миру природы, где, безусловно, кажется, что различные племена животных и насекомых ведут войну друг с другом. Эти войны, однако, происходят гораздо чаще среди низших ступеней природной жизни, чем среди высших. Можно усомниться, ведут ли орлы как племя войну против орлов, львы против львов и так далее. То, что каждое животное должно бороться или работать индивидуально за пищу, есть естественный закон — дух добычи есть тот, от которого сам Человек никогда не свободен. Но слышал ли кто-нибудь о нескольких тысячах львов или медведей, выступающих друг против друга и уничтожающих друг друга оптом из-за спорного участка территории? Муравьи и термиты ведут постоянную войну между собой, но «Цивилизация» должна была поставить Человека чуть выше муравья или термита; считается даже, что он превосходит орла или льва по умственным способностям. Ему приписывают прекрасные способности разума, и он более или менее сознает высокие духовные импульсы — и в христианских странах он исповедует гуманное вероучение и берется учить этике божественного морального кодекса. В течение далеких периодов своей эволюции от эмбрионального анимализма к высшим потенциальным возможностям своего существа он, несомненно, был вынужден пробиваться с боем против таких препятствий, которые угрожали остановить или сокрушить его в его прогрессе, но теперь — теперь, когда он стоит, или думает, что стоит, на высоте интеллектуальной силы и достижений, которая позволяет ему отбросить старые варварства, неужели было бы невозможно для него контролировать скрытые остатки своей первоначальной дикости! Война может быть, как заявляет вышеупомянутый журналист, «популярной», но было бы неплохо, учитывая разрушения и страдания, которые следуют за ней по пятам, исследовать внутреннюю работу ее заявленной «популярности», помимо ее обманчивого внешнего вида.

Во-первых, как уже намекалось, существуют инициаторы Военного Займа. Для них она, несомненно, «популярна», ибо открывает несколько каналов для быстрого зарабатывания денег. Грубо говоря, большая часть денег, предоставляемых под проценты для всех важных целей, поступает от евреев. Все нации более или менее находятся под пятой Израиля, как бы мы это ни скрывали. Ни один крупный проект, ни в мирное, ни в военное время, не может быть начат без еврейского золота и еврейской поддержки. Евреи — самый умный коммерческий народ на земном шаре; они также благотворительны и доброжелательны до такой степени, что часто ставят в неловкое положение христианство. Они могли бы, как раса, сделать многое, чтобы остановить Войну в самом ее начале, если бы однажды единодушно и решительно решили пойти на такой курс действий. Но маловероятно, что они когда-либо произнесут свое «вето»; идея была бы слишком утопичной и непрактичной. Поэтому, как обстоят дела, вряд ли будет недобрым сказать, что для их расы во всем мире Война «популярна». Ее начало, ход и продолжение находятся в их руках. И они, с чисто коммерческой точки зрения, будут продолжать ссужать наличные для поощрения и поддержки Национальной Дикости до тех пор, пока существует Национальная Дикость и она готова занимать деньги под высокий процент. Ибо для них Бог Израиля по-прежнему остается Богом Битв.

Во-вторых, Война «популярна» у Прессы. Елейные газетные статьи, оплакивающие «ужас» Войны и отрицающие всякую ответственность за разжигание и агитацию мотивов ссоры, — это лишь бессмысленный «материал». Полезный «материал», к тому же, потому что он доносит до простодушного и по-детски наивного ума обывателя, что умные редакторы и журналисты, которые «управляют» его новостями, на самом деле миролюбивы, бескорыстны и к тому же благочестивы. В то время как само предположение о Войне — это прибыльная «сенсация» для газетчиков; она дает массу возможностей для крупных «заголовков» и привлекательных «плакатов», которые помогают продавать их пенсовые или полупенсовые листки с наибольшей выгодой. Какой бы слух ни ходил, какой бы шепот о «конференции Держав» ни летел по ветру, Пресса извлекает больше, чем максимум, как из слуха, так и из шепота — и если она может только раздуть национальный «Страх», она счастлива, как обезьяна с бананом. Такая Пресса, как в Америке и Великобритании, не могла бы существовать без «сенсации». Даже в «мирное время» она прибегает к самым нелепым методам создания легких волнений, таким как конкурсы «Душистого горошка» или «Гигантской гвоздики» или «Фотографические» конкурсы, или «Симпозиум» о том, что лучше для мозга — молоко или рыбная диета. Убийство — это жизнь для нее! — в то время как полезная, блестящая, красивая или благородная работа, проделанная в Искусстве или Литературе, едва получает хоть какое-то упоминание. Как часто мы видим огромное место, отведенное описанию публичной танцовщицы! — ее драгоценностям, ее платьям, ее мнениям! — в то время как прекрасное стихотворение или картина отбрасываются в легкомысленном абзаце. Причина этого очевидна: она заключается в том, что многие из лиц, которые помогают в работе ежедневной журналистики, образованы лишь до уровня публичной танцовщицы — стихотворение или картина теряются на ограниченной площади их способностей. И действительно, можно еще раз сказать без предвзятости или недоброжелательности, что, насколько это касается прессы, Война «популярна», потому что она обеспечивает именно ту конкретную «сенсацию», которая, в свою очередь, обеспечивает продажи. Поэтому, если газетчики прямо или косвенно разжигают национальную горечь или помогают сеять раздор, мы должны помнить, что они служат только своим собственным интересам, и что вина в основном лежит на нас самих, если мы верим их часто преувеличенным заявлениям. Бисмарк, как сообщается, однажды сказал: «За окна, которые разбивает наша Пресса, нам придется платить!» Это достаточно верно. Действительно, вполне возможно, что если бы Прессы вообще не было в течение нескольких лет, многие разногласия утихли бы, а многие прискорбные события никогда бы не произошли!

Но если отбросить две главные силы за кулисами, Ростовщичество и Прессу, вместе со всеми другими коммерчески заинтересованными сторонами в ссорах наций, кто может или кто осмелится сказать, что Война «популярна»? Пусть ответят жены и дети! Давайте попытаемся понять, что мы сами подразумеваем под нашими противоречивыми теориями и аргументами — мы, которые поднимаем такой шум из-за «снижения рождаемости» и впадаем в истерический восторг из-за семьи «сыновей-солдат»! Давайте ясно осознаем, что бойня трудоспособных мужчин материально способствует «снижению рождаемости», и что там, где есть «сыновья-солдаты», они были приведены в мир, по-видимому, только для того, чтобы быть искалеченными вне его! Это Война! Славная Война! Разумно ли это? Действительно ли «славно» расстреливать тысячи человеческих существ, которые не совершили никакой вины со своей стороны, а просто получили приказ от своих Правительств служить мишенями для пуль врага, который, возможно, никогда бы не стал врагом, если бы не вред, возникающий из праздных и часто ошибочных сообщений, основанных на том, что, возможно, является лишь временным и тривиальным недоразумением? Лучшие друзья иногда расстаются из-за глупых сплетен глупых людей, которые, завидуя счастью и жалея его тем, кто им обладает, никогда не успокоятся, пока не будет сделано что-то, чтобы подорвать и разрушить его. Точно так же нации настраиваются друг против друга каким-то настойчиво раздражающим и необоснованным слухом — каким-то расхождением во мнениях, которое, если взяться за него разумно и сразу, могло бы быть удовлетворительно урегулировано, при условии, что не будет слишком много разговоров, «бюрократии» и официализма, используемых с целью создания всеобщего колебания и путаницы. На обычные «если» и «но», которыми обмениваются Державы, можно смотреть с немалым сомнением и предчувствием при определенных обстоятельствах — избыток красивых слов нередко означает вспышку вероломных дел.

К несчастью, и в прямом противоречии с тем «гуманным» духом, который мы так часто исповедуем, вероломство задает доминирующую ноту в современной войне, и это одна из главных причин, почему Войну больше нельзя допускать. Новое дальнобойное скорострельное орудие столь же подло, сколь и мощно, ибо, безусловно, расстреливать людей за много миль, которые не могут видеть своих врагов, так же предосудительно и трусливо, как ударить человека ножом в спину исподтишка. Другим инструментом вероломства является подводная лодка — поистине дьявольское изобретение, придуманное с объявленной целью уничтожения военных судов путем убийственных действий из скрытых глубин моря. Никто, кажется, не останавливается и не задумывается, какое количество дьявольской хитрости в уме человека привело к созданию этого смертоносного двигателя войны — еще меньше вопрос, кажется, возникает сам собой о том, является ли такой вероломный способ совершения бойни гуманным (мы не будем позорить слово «христианский») или действительно «цивилизованным». Если мы обратимся к тому, что нам угодно называть «темными веками» или веками варварства, мы много прочитаем об «инструментах пыток», таких как дыба, винты для пальцев и другие изобретения, жестоко разработанные человеком для причинения вреда своему ближнему, но эти вещи по большей части объявляли о своем убийственном намерении при дневном свете — обреченные существа знали, чего ожидать, и готовились умереть соответственно. Но современная наука отточила наш ум до более безжалостной остроты — мы достаточно хитры, чтобы скрывать себя и наши инструменты смерти от наших предполагаемых жертв на манер убийц, затаившихся в засаде — поэтому по самому закону компенсации вряд ли стоит удивляться, что мы иногда бываем «подорваны на собственной мине», доказательством и предупреждением чему служат многие ужасающие катастрофы подводных лодок. А теперь, не довольствуясь атакой из тайных глубин океана, Цеппелины и аэропланы осыпают бомбами открытые города и невинных гражданских лиц, так что даже доселе нейтральные небеса будут превращены в пространства преимущества для безжалостного нападения. Все эти «цивилизованные» изобретения для практики варварства должны дать так называемым «христианским» империям пищу для серьезных размышлений — однако, как ни странно, кажется, что каждое новое и более убийственное оружие для войны приветствуется колонками похвал в прессе и таким всеобщим одобрением, которое поистине можно назвать «диким» — так как никакое «цивилизованное» сообщество, воспитанное в соответствии со всем тем, чем мы хвастаемся в нашем продвинутом состоянии прогресса, не могло бы и не стало бы радоваться созданию простых машин для убийства ради бойни своих собратьев! Поэтому можно спросить: действительно ли мы «цивилизованны» или это все Обман? Действительно ли мы гуманны? — или столь же кровожадны, как когда в нашей первобытной дикости мы проламывали черепа наших врагов кремневыми топорами?

Продолжающееся существование Войны, перед лицом всей веры и чувств, есть позор для мира! До тех пор, пока нации являются рабами варварской идеи, что только Кровь и Резня могут удержать их на своих местах в качестве авторитетных сил для высшего прогресса и благополучия Человечества, до тех пор Цивилизация будет более или менее фарсом. Никто не отрицает самопожертвования, выносливости, терпения и мужества, которые делают людей военными героями — жалость в том, что такие великолепные качества характера должны быть потрачены на простое завершение бойни и завоевания. Какое добро для мира когда-либо вышло из многочисленных массовых убийств Наполеона? Глядя вниз на саркофаг, содержащий прах этого Императорского Убийцы в великолепной гробнице, освященной его памяти в Париже, печально удивляешься, почему ему вообще было позволено жить. Мы можем вместе с великим поэтом Байроном сказать:—

“To think that God’s fair earth hath been

The footstool of a thing so mean!”

Если Война по-прежнему должна подтверждать нас и другие нации как Дикарей, мы должны вести себя соответственно. Мы должны обучать наших мужчин и юношей убивать и использовать новейшее и самое верное оружие для убийства. Когда нам предлагают Дредноуты, мы принимаем их с залпами ликования и благодарения. И все же без Войны эти Дредноуты через десять лет со дня их завершения будут бесполезны, и миллионы, которые они стоили, будут превращены в отходы. Должна ли у нас быть непрерывная Война, тогда? — просто ради использования Дредноутов — и доказательства к нашему собственному удовлетворению, что мы можем перебить столько же невинных тысяч, сколько другие Дикари, если захотим? Почему должна возникнуть какая-либо причина для посещения такой кары на нас или любую нацию! Если у нас есть враги, которые показывают угрожающий фронт, мы, естественно, обязаны быть в обороне — и мы должны быть готовы защитить наше королевство и побережье от Дикарей, более диких, чем мы сами. Но когда мы сможем избавиться от нашей Дикости, мы сложим оружие. Мы осознаем, что Цивилизация означает Единство; Единство во всех высоких целях и прогрессе к улучшению человечества.

“Sheathed be the sword for ever—let the drum

Be schoolboy’s pastime—let your battles cease!

And be the cannon’s voice for ever dumb

Except to celebrate the joys of Peace!

Are ye not brothers?—God, whom we revere,

Is he not Father of all climes and lands?

Form an Alliance holy and sincere

And join your hands!”

Конечно, не слишком много надеяться на это — молиться об этом! — если наша Вера означает что-то большее, чем просто слова и ложное показное проявление!

ЗА БЕЛЬГИЮ! МОЛИТВА СОЮЗНИКОВ (Написано для «Книги короля Альберта»)

“What shall we do for our Sister in the day when she shall be spoken of?

If she be a wall, we will build upon her a palace of silver.”

Song of Solomon.

Maker of Heaven and Earth,

Thou, who hast given birth

To moving millions of pre-destined spheres,

Thou, whose resistless might

Resolves the Wrong to Right

Missing no moment of the measured years—

Behold, we come to Thee!

We lift our swords, unsheath’d, towards Thy throne—

Look down on us, and see

Our Sister-Nation, ruined and undone!

Martyred for nobleness, for truth and trust;

Help us, O God, to raise her from the dust!

Be Thou our witness, Lord!

We swear with one accord

Swift retribution on her treacherous foe!

Her bitter wrong is ours

And heaven’s full-armèd powers

Shall hurl her murderer to his overthrow!

Upon her broken wall

A silver palace of sweet peace shall rise

At that high Festival

When Victory’s signal flashes through the skies—

But—until then!—welcome the fiercest fray!

We fight for Freedom! God, give us “The Day”!

ВЕЛИКОЕ БЕСПОКОЙСТВО

(Эта статья была написана для «Nash’s Magazine» за два года до Войны и при своем появлении была предварена следующим Примечанием Редактора.)

Примечание Редактора. — Хотя «Nash’s Magazine» с радостью представляет следующую весьма радикальную и глубоко интересную статью из-под блестящего пера мисс Марии Корелли, этот Журнал ни в коем случае не должен нести ответственность ни за взгляды Автора, ни за их выражение.

«Лицемеры! Лице неба и земли распознавать умеете, как же времени сего не узнаете?»

Таков был вопрос, заданный людям Основателем Христианской Веры две тысячи лет назад — вопрос, на который до сих пор нет ответа. Отсутствие проницательности по-прежнему остается одним из главных качеств человечества, или, может быть, это в меньшей степени отсутствие проницательности, чем нежелание распознавать? «Лицемеры!» — сказал Христос. Не является ли, в конце концов, чистым лицемерием то, что в форме социальной конвенции так одерживает Человека, что, хотя он сознает приближающуюся бурю, он предпочитает зарыть голову, подобно страусу, в кучу песка своих собственных заблуждений, чтобы быть как можно более слепым и глухим к зловещему отблеску и дикому шуму грядущего бедствия? Он инстинктивно знает, что бедствие неизбежно — даже у самых его дверей — и что оно вскоре безжалостно обрушится на него, возможно, подбросив его вместе с другими фрагментами творения в хаос, из которого он едва ли выйдет с целой кожей; однако, зная, он делает вид, что не знает, и играет в дурака с самим собой и судьбой!

Сегодня, сейчас, в этот самый момент, по всему цивилизованному миру эта ужасная игра в «игру в дурака» продолжается с безрассудной скоростью и непрерывностью. Я использую слово «ужасная» обдуманно, ибо ничего более чреватого всеми элементами позитивного ужаса не было видано, чем нынешнее зрелище Человеческого Обмана, поставленного лицом к лицу с той Вечной Справедливостью, которая существовала всегда и которая всегда будет существовать без каких-либо изменений в своем Божественном Источнике, Причине и Намерении. Человек, наделенный великолепными дарами разума, воображения и психической силы, повсюду проигрывает свое высшее первородство за золото; Человек, которого небесные силы вели шаг за шагом через тщательно измеренные градации интеллектуальной эволюции, пока он не прибыл к открытым вратам Науки, чтобы там созерцать бесконечно чудесные блага, которыми он может обладать и наслаждаться, все еще оскорбляет Дающего все его блага своими неуклюжими формами веры и поклонения, подходящими только для варварских умов в состоянии эмбриона — Человек, полуапатичный и во многих случаях совершенно безразличен к высшим дорогам прогресса и к неуклонному развертыванию той бесконечной перспективы порядка и красоты, предназначенной для индивидуального счастья каждой отдельной души, все еще чинит умышленное опустошение своих тщательно организованных цивилизаций, подобно ребенку, который строит карточный домик и сдувает его дыханием — и это потому, что его цивилизации по большей части имеют хлипкую структуру, не имея фундамента на каком-либо фундаментальном Законе, который Природа может или будет терпеть более чем очень короткое время. Вся история учит этому со строгим и безжалостным повторением; и знамения и предзнаменования, которые предупреждали о падении Римской Империи, были точно такого же характера, как знамения и предзнаменования, которые предупреждают нас о подобных падениях, грозящих великим нациям сегодня. Схема Творения явно предназначена быть вечным движением к вечному продвижению — эта истина ясно продемонстрирована во всей естественной эволюции, и Человек вынужден, вопреки самому себе, двигаться с поступательным и восходящим процессом — но он неизменно «отстает» и пытается остановить колесо, с результатом, что он сам раздавлен и стерт в порошок в безжалостном вращении колеса. Он создает религии, законы и мораль для себя, которые не имеют прототипа в порядке Природы, и он тем самым стоит мятежно против Верховного Разума, чей замысел жизни, будучи точной математикой, не отклоняется даже на толщину волоса.

Отсюда возникает, и всегда будет возникать, беда. Беда и беспокойство! Сумма вещей никогда не сходится, складывай, вычитай или умножай как хотим. Мы упорствуем в наших детских попытках втиснуть цифры, которые не имеют места или части в Божественных величинах. Время от времени в какой-то внезапной вспышке высшего сознания мы видим безумие наших действий — но видя, мы притворяемся слепыми. Некоторые из нас посвящают себя изучению наук, и мы заглядываем через сотню лазеек в перспективу сияющих истин, любая из которых помогла бы нам приблизиться к Богу — однако вскоре мы отворачиваемся и говорим о предопределении и первородном грехе, и притворяемся, что верим в Божество, чья ярость против Его собственного Творения настолько бессмысленна и варварска, что может быть умиротворена только Кровью! Кровь — кровь! Крик мстительных, убийственных, жестоких, тиранических во все века мира! — однако мы не колеблемся оскорблять Творца всего Космоса, наделяя Его этой животной и не-Божественной жаждой! Он, который держит звездные небеса в ладони Своей — из чьей выраженной Мысли солнечные системы рождаются, как цветы на полях эфира — Он, чья огромная любовь нежно печется обо всем, что Он сотворил, даже до гнездящейся птицы, спрятанной под пучком зеленых листьев — «ни одна не упадет на землю без Отца вашего» — даже Его мы ежедневно оскорбляем и хулим нашими социальными методами жизни и формами поклонения, нашим преднамеренным противодействием Его Законам и удивительно наглым безразличием, которое мы проявляем к Его нерушимой Воле, как показано через отражение Его Разума в видимой Природе.

И так случается, что после определенного промежутка времени, в течение которого нам предлагаются новые шансы на исправление или улучшение, которые мы редко используем, дела начинают идти не так. Мы не знаем, как или где началось зло, потому что оно подкралось к нам постепенными и коварными степенями, и мы никогда не мечтаем искать корень зла в себе или в наших предках. Но мы медленно и неохотно осознаем, что мы не на правильном пути — что «что-то» вот-вот произойдет, что опрокинет все наши самые заветные планы и столкнет нас с нашего нынешнего пути того, что нам угодно называть «прогрессом», достаточно катастрофическим образом. У нас нет времени проследить наши шаги и поискать путь, который мы упустили, ибо мы обнаруживаем, что катимся под гору с необычайной самонавязанной скоростью, которая сделала бы любую остановку почти невозможной — в то время как вернуться назад означало бы подняться по очень крутому и трудному подъему, упражнение, к которому мы ни подготовлены, ни желаем. Мы понятия не имеем, как мы устроили путаницу, в которой оказались, но это путаница, и путаница остается.

А затем мы вступаем в сомнительный период — своего рода период, в котором весь мир живет сегодня — период смутного беспокойства, неугомонности и лихорадочного ожидания, ищущий неизвестно чего, неудовлетворенный вещами, как они есть, но неспособный решить, какими они должны быть. Тогда час медноустого религиозного крикуна и политического демагога. Народы земли встревожены ментально и духовно — церковный хвастун берется учить их, а выскочка в политике предлагает реформировать их. И подобно волнам моря перед тем, как разразится буря, люди волнуются туда-сюда в волнообразных массах, с проблеском надежды среди них, подобно свету на брызжущей пене, но по большей части двигаясь в темноте и глубоком беспокойстве. Ибо прошло время, когда бальзам старой традиции можно было применить как успокаивающую мазь к духовным ранам человечества. Люди не хотят быть успокоенными, но пробужденными — зажженными к благороднейшей энергии, величайшим целям и великолепным достижениям — и им нужно чувствовать, что их усилия достичь Высшего стоят того, чтобы их делать, и что борьба, в которую они вступают, означает победу в конце.

Это, к величайшему сожалению, не разъясняется им ни верами, ни последователями современного общества. Церкви в значительной мере потеряли свое влияние на людей, и консолидация семейной жизни — дело прошлого. Когда Англия была поистине великой, любовь к дому и стране была главным фундаментом ее величия, как это должно быть у всех наций, стремящихся занять высокое место и власть — но в наших нынешних образах жизни, как в Англии, так и в Америке, «дом» признается скучным и надоедливым — сыновья и дочери открыто исповедуют принцип беготни того, что они называют «удовольствием», и более или менее безразличны к интересам или удобству своих родителей, не проявляя к ним большего почтения или внимания, чем необходимо для получения финансовых «поставок». Они разрывают цепь, которая должна связывать их с сыновней нежностью и долгом, и следуют своим собственным конкретным формам наслаждения с хладнокровным эгоизмом, который может только удивить любого вдумчивого наблюдателя — однако даже это предосудительное отношение подрастающего поколения — лишь фаза общего «Беспокойства», пронизывающего все классы и все возрасты — смутное чувство, что ничто не продлится очень долго — что какое-то ужасное зло угрожает миру — и что нужно пытаться наслаждаться собой, пока можешь, потому что не осталось времени делать что-либо еще. И благонамеренные отцы и матери, особенно те из высших классов, приспосабливаются более или менее сострадательно и с сожалением к новым и часто чрезвычайно плохим манерам своих детей, которые в девяти случаях из десяти напоминают библейских «дочерей пиявки», кричащих «Дай! Дай!» и рассматривают своих прародителей просто как человеческие банки, из которых они ожидают черпать ad libitum, пока монета не закончится. Все это неправильно, безнадежно неправильно. Отцы должны поддерживаться своими сыновьями, если нужна поддержка — а не сыновья поддерживаться своими отцами. И в такие странные времена, как эти, когда женщины так готовы сбросить свою женственность и стать просто грубыми в общей схватке, от них тоже следует ожидать, что они запрягутся и заработают право на жизнь. Они умышленно разрушили идеал женщины, так долго и любовно лелеемый мужчиной в дни сентиментальности и рыцарства — и теперь они вряд ли могут удивляться, если мужей оказывается трудно заполучить. Мужчины подумают сто раз, прежде чем вступать в брак с возможными разбивательницами окон.

И все же это все часть одного целого — Великого Беспокойства, которое, подобно штормовой атмосфере, окутывает всю нашу современную цивилизацию. Нет страны, которая не чувствовала бы его — нет нации, которая не была бы тревожно сознательна того, что находится на грани перемен. Разрушение семейной жизни — бунт Женщины против своей собственной природы и неистовая ультра-глупость, которую она проявляет в усилиях, которые она делает, чтобы изменить свое собственное Богом установленное положение в схеме творения — жалкое недоумение и усталость самого Человека, оставленного без каких-либо своих старых идеалов веры или любви и цепляющегося за золото как за единственное, казалось бы, осязаемое благо, которое может доставить ему некоторый телесный комфорт и легкость, хотя чувствуя в своей собственной душе, что даже это мало стоит — все эти вещи являются предвестниками грядущей беды, которой мы пока не можем дать имя. Самым примечательным и самым огромным из всех предзнаменований, однако, является землетрясение, сотрясающее Церкви до их оснований, и рост и расширение того, что называется «Новой Мыслью». Новая Мысль — это на самом деле Старая Мысль — Мысль, которая была лежащим в основе зародышем мистических религий Востока и фундаментом платоновской философии. «Мысль» стала покрыта множеством различающихся человеческих мнений, формирующихся, как это в их привычке, в бесполезные и вредные системы — но в своем чистом начале это Христос в эмбрионе — Бог-в-Человеке. В простейшей истине это вечная Мысль, которая через Божественное вдохновение учит нас, что Душа или дух каждого человеческого существа есть индивидуальная часть Духа Божьего — и что как таковая она есть бессмертное существо, чья судьба славна, чьи великолепные способности предназначены для цели развития себя через фазы широкого продвижения к более широкому достижению, и для которого нет и не может быть такой вещи, как смерть. Эта Земля — ее нынешняя школа и игровая площадка — Природа — ее учитель, а также ее субъект и слуга. Она должна учиться тому, что может и будет, через терпеливое изучение и благодарный опыт — она должна использовать то, что находит во всем приятном, полезном, радостном, благородном и любезном — она должна дышать в атмосфере любви; и с Верховным Разумом, частью которого она является, она может питаться, как хочет, среди лилий жизни, и может сказать: «Мой Возлюбленный мой, и я Его».

Эта духовная связь между человеком и его Создателем никогда не была достаточно подчеркнута Церквями. Их религиозные формы поклонения внушают нам, что мы жалкие грешники, что бы мы ни делали, что мы должны пытаться спасти наши души и что мы должны класть как можно больше в тарелку для сбора пожертвований. В большом горе или трудности эти инструкции не очень полезны. Иногда, действительно, мы сомневаемся, имел ли Бог в виду, чтобы мы считали себя такими «жалкими грешниками» в конце концов. Наши постоянные нытье и плач не могут составить сладкую музыку в Божественных записях. Бог дал нам наши тела не для того, чтобы карать и умерщвлять, а для того, чтобы заботиться о них и делать их здоровыми и красивыми; и законы, которые Он создал для нашего руководства и поддержания, таковы, что если один будет нарушен, наказание обязательно последует. Нет прощения, потому что просто не может быть никакого отклонения в математической точности универсального плана. И наказание измеряется точно по вине. Если мы отказываемся идти вперед, мы должны идти назад — нам не позволено стоять на месте. Если человек решает броситься вниз головой с колокольни, не все молитвы святых могли бы изменить закон гравитации, который заставляет его упасть и сломать шею. Что верно для физического закона, одинаково верно для духовного закона, так как Материя — это просто Дух, субстанцированный и сделанный временно видимым в бесконечных временных формах. И все Богом установленные законы, будь то физические или духовные, созданы для руководства, пользы и продвижения творения — тогда как мы, изобретая другие законы, которые тянут вопреки Божественным путям и средствам, оказываемся «во тьме и тени смертной» вместо света и великолепия жизни. В наши дни Наука пришла нам на помощь, и подобно великому Ангелу стоит у открытых дверей Царства Небесного; она показывает нам «многие обители» миров над мирами в Доме Отца — она указывает на любящую заботу, с которой защищен даже крошечный организм жизни — она учит нас, как мы можем заставить молнию служить нам и использовать волны воздуха для передачи наших сообщений из одной земли в другую — и она внушает нам, точно так же, как любящая мать внушает прекрасную истину своему ребенку, факт, что мы — даже мы — допущены быть правителями этой чудесной планеты, такой полной изысканной красоты и радости — и что от нас ожидается использование бесконечных даров, дарованных нам, с любовью, мудростью и мужеством, развивая себя в благородную расу существ, достойных все более благородных и высоких результатов.

Таким образом, случилось так, что с Наукой, ведущей нас все дальше вперед и вверх, мы не можем больше по разуму смотреть на «Нашего Отца» как на капризного тирана, нуждающегося в жертве крови, чтобы умиротворить Его гнев против нас. Вместо этой варварской концепции мы осознаем, что Совершенная Справедливость не может быть сердита на то, что она Сама установила — и мы побеждены и поставлены на колени в благоговейном поклонении перед Великим Духом Любви, который является Генератором вселенной и который из самых малых начал работает к величайшим концам — работе, в которой нам позволено, нет, ожидается и приказано принимать активное участие, наше непослушание всегда приводит к катастрофе для нас самих.

Именно созерцание этих истин, которые Наука ежечасно и ежедневно демонстрирует во славу Творца, привело к тому, что «Новая» или «Старая» Мысль возникла во всей своей силе, подобно Христу из могилы, «ходящему в саду в прохладе дня». Отсюда землетрясение, шатающее Церкви, и постоянно распространяющаяся великая волна религиозного беспокойства. Существует среди многих глубоко мыслящих людей смутное чувство, что мы оскорбили реального и всегда присутствующего Бога нашими узкими и более или менее эгоистичными системами веры и что мы должны спешить, чтобы загладить вину. Поэтому, откладывая вопрос о психически нездоровых в сторону при общей сортировке овец от козлов, кажется очевидным, что время созревает к Новому Откровению Божественного в Человеке — «знамению с неба» для лучшего руководства человеческой души к окончательному совершенству и более верному средству получения мира и счастья в этой жизни, а также в жизни грядущей. Но прежде чем будет дано знамение, должна и будет тяжелая скорбь; «народ восстанет против народа, царство против царства, землетрясения и различные бедствия» — и самое начало этих «различных бедствий» уже на нас сейчас.

Отсюда Великое Беспокойство. Люди снуют туда-сюда по всей земле, подобно муравьям, потревоженным на своей куче горящей спичкой, брошенной среди них. Они не знают, в чем дело, но чувствуют, что должны продолжать двигаться. Ощущение необъяснимой спешки на них. Нет времени ни на что. Удовольствие легко приедается, и самое приятное общество превращается в скуку. Дни спокойного досуга, в которые были созданы величайшие произведения искусства, закончились. Все должно быть сделано быстро в наши дни — «сделано кое-как», по правде говоря. Сладость и гармония в музыке больше не восхищают — она должна быть диссонирующей и странной, чтобы соответствовать духу времени. Прекрасная живопись — товар, который не продается, если только это не работа «старого мастера» — картина должна быть «сенсационной» по цвету и исполнению, чтобы соответствовать извращенному вкусу дня. Литература и драма должны представлять «проблемы» сомнительного характера, прежде чем их постановки могут быть объявлены «великими» теми немногими критиками, которые являются чем-то большим, чем обычные газетчики — в то время как Поэзия, высшее из всех искусств, практически мертва. Ненормальное состояние человеческого ума проявляется в костюме, манерах и социальных обычаях, и над всем висит углубляющийся туман всеобщего недовольства, для которого, кажется, нет причины и для которого мы не можем найти имени.

Собираемся ли мы продолжать слепо, притворяясь, что не видим? «Лицемеры! Лице неба и земли распознавать умеете, как же времени сего не узнаете?»

Как же это верно! Ибо «нынешнее время» — одна из самых судьбоносных и исторических эпох в истории мира; время, когда нас, возможно, призовут стать свидетелями начала заката величайшей из империй — Британской; когда нам, быть может, придется наблюдать, как ее великолепное здание, некогда предмет зависти всех других народов, рушится на наших глазах, а ее государственные столпы низвергаются неистовыми демагогами, чьи блестящие традиции попираются обеими партиями в парламенте: одной — в силу чистого беззакония, другой — в силу не менее позорного бездействия. Мы можем смотреть на это и гадать, какая новая сила восстанет из этих руин, но мы не смеем пророчествовать до того, как свершится событие! Ибо это лишь «начало болезней». Мало что значит, что нынешние глупцы и шуты насмехаются над всеми, кто пытается предостеречь заблудшие народы от зыбучих песков, куда они несутся, — глупцы и шуты были всегда и будут всегда, готовые без зазрения совести изрыгать хулу в лицо самому Божеству. Но зло, мрачно угрожающее современной цивилизации, слишком близко и слишком очевидно, чтобы его можно было легко «высмеять». Каждый изучающий историю знает, что когда основы религиозной веры пошатнулись, когда она стала «домом, разделившимся в самом себе», тогда национальная катастрофа уже близка. Человек, лишенный какого-либо высокого духовного идеала жизни, быстро возвращается к чисто эгоистичному варварству. Декан собора Святого Павла, прозванный «мрачным деканом» одной грошовой ежедневной газетой за то, что он осмеливается говорить истины, которые не всегда приятно слышать, должно быть, долго и глубоко размышлял и полностью утвердился в своем мнении, когда сказал: «Долг духовенства — утверждать, что именно «иномирность» однажды преобразила этот мир и способна преобразить его вновь», — что означает, что только духовный прогресс может сделать материальный прогресс ценным и долговечным. Внутреннее просвещение и возвышение души или духа каждого отдельного мужчины и женщины к самым высоким и смелым идеалам жизни и любви, а также соответствие законам творения, как они ясно видны в Природе, — это единственная истинная цивилизация. Этот урок преподает каждая научная истина, которую нам позволено исследовать. Это не проповедь и не банальность — это неоспоримый вечный Факт. Наши жизни на этой планете были задуманы как жизни, полные радости, здоровья, красоты, любви и взаимной помощи, и, отступая от этого замысла, мы оскорбляем Творца и не повинуемся Ему, чей план заключается в постепенном развитии к конечному совершенству. Мы грешим против Него, когда называем этот прекрасный мир «юдолью скорби», ибо наши несчастья и болезни — это в основном наша собственная вина, и уж точно не Его деяние. Пришло время нам встать с радостным мужеством, воздавая благодарность за все блага, которыми Он осыпал нас, не прося большего. Любое вероучение, которое является эгоистичным и плаксивым, — не для души, стремящейся к высочайшему прогрессу. Если мы навлекаем на себя беды, мы должны ожидать, что они придут — ничто не удержит их, если мы нарушаем естественные и духовные законы. Преподобный Г. Мейн Янг, проповедуя в самом Вестминстерском аббатстве, с благородной дерзостью произнес следующие слова:

«Недалек тот день, когда, если Церковь Англии не пересмотрит и не перестроит свободно свои вероучения так, чтобы они отвечали требованиям века, она останется выброшенной на берег времени, в то время как поток этой современной жизни навсегда оставит ее далеко позади — печальное предостережение о неизбежных результатах закостенелой системы изживших себя догм и безжизненных традиций».

«Изжившие себя догмы и безжизненные традиции!» Смелое высказывание, но верное! И то, что справедливо для Церкви Англии, в равной степени справедливо для всех церквей в современном мире, особенно для Римской. Человек, идущий во тьме разрушенных иллюзий, находится в той точке, когда он вполне может воскликнуть вместе с Апостолом: «Кто избавит меня от сего тела смерти?»

Не нужно дара пророчества и особой интуиции, чтобы увидеть, что мы находимся на грани колоссальных перемен в судьбах человеческого рода. Все указывает на это — наши шаткие вероучения, наши колеблющиеся стандарты манер и морали. Что это такое, чем это может стать — никто не пытается вообразить. Люди инстинктивно чувствуют, что им лучше не думать слишком много ни о чем и не анализировать положение, в котором они оказались. «Нет времени» для этого, говорят они. Почему нет времени? Неужели часы вселенной останавливаются и механизм выходит из строя? С материальной точки зрения мы знаем, что малейший наклон Земли на своей оси вызвал бы полное перераспределение ее материков и океанов, сметая всякий след цивилизации, какой мы знаем сейчас. Мы никогда не задумываемся об этом, воображая, что такая катастрофа невозможна. И все же Бог уже желал этого прежде и может пожелать снова. Каждое физическое движение предопределено ментальным или духовным. Великое Беспокойство в настоящее время является беспокойством Духа, который постепенно будет доминировать над Материей и приведет ее к равному, но более громкому потрясению. Мы вращаемся на нашей Земле в сгущающемся грозовом облаке между двумя бездонными пропастями — Прошлым и Будущим; наше Настоящее есть результат прошлого, а наше будущее будет в равной степени делом Настоящего. Мы знаем, что есть Бог Любви, которому нужно служить, и Его законы Природы, которым нужно повиноваться, и, зная это, мы сами должны решить, будем ли мы поступать так, как должны, или же мы будем вынуждены поступать так, как не хотим!

ВИХРЬ

Он пришел наконец — тот великий Шторм, предсказанный национальными пророками погоды; он пришел со всей разрушительной силой долго подавляемой ярости; и черная туча собралась над нашими головами, пока мы дремали в мечтах о солнечном свете. С внезапным громоподобным порывом, словно бог или демон ступает по просторам воздуха, небеса выпустили вихрь — вихрь Войны, и нечто гораздо большее, чем Война, — вихрь Судьбы. Он пришел, потому что должен был прийти, согласно Неписаному Закону и Невидимому Кодексу. Люди мира, которые формируют правительства, создают цивилизации и строят империи, всегда забывают об этом Неписаном Законе — Руке за кулисами — неумолимом и вечном поступательном движении Космоса, которое в своем предопределенном прогрессе перечеркивает их самые лучшие планы и превращает в хаотическое опустошение их самые мудрые намерения. И все же это в конечном счете совершенно прямой и простой Закон — тот, который существовал с начала времен и который будет существовать всегда — закон Природы, зримо выражающий Разум Божий и неизменно направленный против преобладания зла. Это проявление Божественной Воли, легко разрешающееся в обычные, даже бытовые формы, адаптированные к нуждам как отдельных людей, так и целых народов. Природа часто ведет себя как практичная хозяйка, затеявшая генеральную уборку.

«Где есть грязь, — говорит она, — она будет удалена; где есть беспорядок, там будет порядок».

И ее день «уборки» неизменно является ужасной вещью. Шум ее подметания и чистки гремит как гром по всему миру. Это происходит периодически, отмечая эпохи истории, и мы читаем о результатах этого в прошлом с невозмутимым недоверием, списывая многое на преувеличение, а еще больше — на преднамеренную ложь, лениво забавляясь при этом нелепой мыслью, внушенной некоторыми глупцами, что подобный шум и бедствие когда-либо могут быть испытаны Нами, которые, как мы считаем, «продвинулись» в цивилизации и мудрости, а значит, и в самоконтроле — Нами, чья «культура» кажется нашему собственному суждению более тонким и совершенным достижением, чем божественная справедливость. Торнадо Французской революции, безжалостные опустошения наполеоновских войн казались нам сказкой, «полной звука и ярости, не значащей ничего», — и мы бездельничали, зарабатывая и тратя, в мирный полдень национального процветания и довольства, будучи уверенными, что нас никогда в наши дни не выбьет из нашего равновесия самодовольного самоудовлетворения ничто большее, чем случайные семейные ссоры, затеянные скорее ради разнообразия монотонности мира, чем с каким-либо серьезным намерением. И вот, глядите! — удар нанесен — чаши гнева и суда открыты и излиты на сушу и море — вихрь обрушился на нас, и мы, спавшие, пробуждены его всесокрушающей яростью, его грохочущим дождем, его молниями, сверкающими в наших окнах безопасности, и мы вскакиваем на ноги, встревоженные, но не испуганные — неподготовленные, может быть, но не не готовые. Мы понимаем, что означает этот шторм, и знаем, как его пережить; мы не боимся — мы лишь жалеем, что спали так долго!

Тем не менее, хотя наш сон мог быть тяжелым, он освежил наши силы и не уменьшил нашей энергии. Наше пробуждение служит доброй цели. Сам стыд, который мы испытываем из-за продолжительности нашего сна, является отличным тоником и бодрит нас. Сон больше не будет отягощать наши веки — мы бдительны, сильны и решительны даже посреди вихря. Ибо это шторм, в который вовлечены не только мы. Он пронесся над меньшим народом, чем наш, совершенно незаслуженно — маленьким народом-сестрой с сердцем тысячи героев, бьющимся в ее маленькой груди, — и ее незаслуженное горе послужило камертоном, чтобы пробудить в нас все, что есть Характера и Поведения. Мы видим ее обезображенной ударами, оскорбленной и поруганной хищными жестокостями; и рыцарство, рожденное веками воинской славы, поднимается сильным и во всеоружии в каждом человеке, который требует справедливости для ее обид. Мы, британцы, воевали не за себя — наша борьба за лучшую, более широкую свободу всего мира. Вихрь подхватил нас в порыве своих вращающихся крыльев только для того, чтобы мы могли принять участие в очищении Дома Человеческого. И наша победа проявится в открытом ответе на наше внутреннее намерение.

* * * * *

Милитаризм Пруссии — это преступление, проистекающее из старых корней человеческого варварства и дикости, которые должны были умереть давным-давно. Жестокая Война, ставшая предательской и кровавой благодаря новым устройствам разрушения, изобретениям прикладной науки, была вспышкой глупости со стороны тупого и недалекого круга людей, пропитанных эгоизмом и бредящих пьяной мечтой о Мировом Господстве. Учения Трейчке и Ницше — это учения эгоистов с нездоровым и неуравновешенным мозгом. Ницше сошел с ума и выл свои философии стенам мягкой комнаты. Трейчке был скрыто безумен; подобно «тайному пьянице», который на публике притворяется, что не может прикоснуться к крепкому спиртному, он воображал себя гордым и проницательным, будучи не более чем безумно зацикленным на себе. Он проповедовал доктрину Ненависти, а ни один здравомыслящий человек никогда этого не делал. Германская нация, приняв этот сорт «культуры» как евангелие, приняла бред душевнобольных и, погрузившись по грудь в море братской крови, доказала, что заражена тем же безумием, что отравило вены ее безумных наставников. Для любого вдумчивого исследователя, наблюдающего за такой чудовищной, порочной и ошеломляюще глупой резней людей с помощью машин, не может быть ничего более ужасного, более одинокого или более проклятого во всей сфере фактов или вымысла, чем фигура кайзера — жалкого эпилептика, который несет ответственность за то, что окутал свое «Фатерланд» черной вуалью траура и утопил его мир и прогресс в потоке слез вдов и сирот. Психически неуравновешенный, физически неэффективный и морально несостоятельный — живущий, как преследуемый Фуриями в бронированной клетке, и окруженный стражей на земле и в воздухе, чтобы, по случайности, его «Гот» не убил его, он вызывает изумление и жалость — ибо вихрь держит его в своем центре, вращая его снова и снова, как истинного манекена для забавы грозных богов судьбы — манекена, который едва ли знает, как он оказался там, где он есть, или где он окажется, когда шторм утихнет. Тем временем его голос слышен над штормом, выкрикивающий: «К Англии! Англия! Единственный враг! Земля моей Матери, которую я ненавижу! О, если бы каждая капля британской крови в моих венах могла быть выцежена из меня!»

Что ж, почему бы и нет? Теленку пускали кровь и раньше, и ни капли материнской крови не оставалось в его туше — нет ничего, что могло бы предотвратить это желаемое завершение для кайзера, раз он так истово этого желает. Вихрь может еще обобрать его и оказать эту требуемую любезность! Но в промежутке высокомерный и полубезумный «Военный Лорд» принес в жертву лучший цвет и силу германского мужского населения своей преступной и ненасытной жажде власти. Германский народ еще не осознал безжалостности этого военного деспота — но когда осознает — когда они пересчитают опустевшие дома, разоренные ремесла, потерянную торговлю, истерзанные жизни и разбитые сердца, которые знаменуют «триумф» театрального и эффектного «героя», которому они поклонялись, — наступит конец слепой доверчивости, с которой они следовали тщетному идеалу.

* * * * *

Для нас, британцев, Вихрь — великая вещь. Он яростно выдувает из нас Эго — он срывает с нас глупые софизмы моды и легкомыслия и показывает нам вещи в их истинном свете. Наши обезьяноподобные шуты прессы, типа Бернарда Шоу, которые насмехались над всем святым, серьезным и искренним, находят свой надлежащий уровень и съеживаются по углам, где их едва видно — где, будем надеяться, их можно будет мирно забыть. Наши «половые проблемы», наши «продвинутые» женщины, наши крикливые Долл Тиршит воинствующего суфражизма — они больше не тревожат воздух истериками, порожденными отсутствием полезного дела. У нас нет времени на пустяки. Мы лицом к лицу с долго презираемым Очевидным — «Жизнь реальна, жизнь серьезна» — и мы сбрасываем кожу политического обмана и социального притворства, и мы едины в великолепных узах патриотизма и любви к стране. Мы можем довериться Шторму; мы можем приветствовать Вихрь. Он пришел, чтобы очистить небо от миазмов и испарений — он дает свет, чтобы показать нам, где мы действительно стоим. Если мы будем честны с собой, мы признаем, что в последние годы мы слишком предавались погоне за материальной выгодой и личным удовольствием, мы пренебрегли нашей верой в божественные и высокие идеалы, и Эго было более или менее нашим богом; пришло время получить полезную проверку и предупреждение, прежде чем мы потеряем все, что сделало нас великими. Мы быстро откликнулись на побуждающую шпору — наша корка эгоизма была в конце концов тонкой, и она сломалась и растаяла в потоке великолепной щедрости и практического сочувствия — ибо никогда у нации не было более благородного Дела, чем наше, когда, как братья по оружию с нашими храбрыми союзниками, мы сражались, чтобы исправить невыразимые обиды безвинной Бельгии и помочь в защите Франции от захватчика и узурпатора. Если враг победит в этой могучей борьбе, весь мир станет обедневшим проигравшим; если мы и наши союзники победим, весь мир выиграет от нашей победы и разделит с нами более широкую, более благородную свободу, чем прежде. Именно ради этого пришел на нас Вихрь — чтобы очистить рак из нашей среды и отстранить от себя и наших соседей страшное заражение болезни, затрагивающей весь ход цивилизации. Мы можем благодарить Бога за это, несмотря на все его ужасы, его дождь из крови, его громы воздуха и моря, его быструю смерть, принесенную тысячам невинных душ — это шторм, который был нужен, чтобы очистить воздух. И когда он пройдет, и солнце снова засияет, мы поймем, что его причины были найдены не в одной нации, а во многих — в нас самих, так же как и в наших врагах — и что какое-то великое и мощное движение судьбы было настоятельно необходимо, чтобы смести с человечества накапливающуюся массу его собственного, порожденного им самим зла. И если победа будет за нами, нам надлежит принять ее со всем смирением, воздавая благодарность Богу — «дабы мы не забыли!»

ЖАТВА СМЕРТИ КАЙЗЕРА ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГЛУПОСТИ (Впервые опубликовано в «Санди Таймс»)

В каждом великом национальном кризисе, когда война или революция приносят хаос в существующую цивилизацию и производят внезапные и насильственные изменения во всех социальных, политических и дипломатических отношениях, мы неизменно можем обнаружить Одного Человека — или, самое большее, двух или трех человек, — несущих основную ответственность за общий переворот.

История впечатляюще откровенна в отношении этих персон. Она никогда не упускает возможности показать нам, как из-за странного отсутствия самого обычного предвидения и здравого смысла они спотыкаются, когда, казалось бы, находятся на вершине успеха, и совершают непоправимые ошибки, которые ускоряют их карьеру к катастрофическому концу. Так было с Наполеоном и многими другими честолюбивыми «Александрами»; но из всех трагических неудачников времени, несомненно, никто не может сравниться или превзойти «Военного Лорда» Германии. Вот человек, у которого был великолепный шанс обеспечить для своей страны и народа большую часть торговли Европы; это было легко в его руках. И все же он упустил это, как горсть песка и ракушек, уроненных ребенком во время игры на морском берегу. Чтобы удовлетворить личные прихоти хвастливого, шумного Эгоизма ради «эффектов» крови и грома, он потерял мирное завоевание мира!

Изумительная, прискорбная и невероятная глупость! — когда такое завоевание могло быть достигнуто без единого удара, без гула единственной пушки, без взрыва единственного снаряда! Это могло быть достигнуто единственным способом, которым любая по-настоящему «цивилизованная» нация должна когда-либо искать превосходства — через развитие промышленности и торговли, и спокойное принятие власти, которую дают промышленность и торговля. Все, что мы называем «прогрессом», должно укреплять позицию человеческой решимости на этой основе. Необязательно, это даже не здраво и не прилично, чтобы какие-либо народы терпели то, что Карлейль описывает как «зрелище людей со сжатыми зубами и глазами, полными адского огня, кромсающих плоть друг друга, превращающих драгоценные живые тела и бесценные живые души в безымянные массы гнили, полезные только для удобрения репы» — что является грубой, но точной картиной войны, лишенной всего ее дьявольского возбуждения и гламура.

УПУЩЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ

Кайзеру Вильгельму, больше чем любому другому монарху его времени, был дан славный шанс стать величайшим благодетелем Германии, которого когда-либо знало это королевство. Он мог бы создать для своего народа такие условия мира, счастья и процветания, которые были почти неисчислимы. Он стоял в ярком солнечном свете созревающей торговли — рынки мира были открыты для него — поля богатства простирались вокруг него со всех сторон, и его радостно работающим миллионам оставалось только пожинать зерно, которое посеяли их производства, и собирать богатый и обильный урожай. Почему же тогда, во имя всего великого, благородного и жалостливого, он решил сделать жатву смерти вместо жизни?

ТРАГИЧЕСКИЙ СВИДЕТЕЛЬ

Во время мрачной и ужасной борьбы под Верденом, как нам говорят, кайзер, стоя «на безопасном расстоянии», наблюдал в свои бинокли за огненным выкашиванием своих соотечественников в количестве сорока пяти тысяч! Кто-нибудь, читая это, берет на себя труд остановиться и подумать, что это значит? Сорок пять тысяч сильных, храбрых мужчин в расцвете сил (ибо будем надеяться, что никто из нас не настолько несправедлив, чтобы отказывать нашим врагам в их силе или мужестве); сорок пять тысяч способных людей, пригодных для любого вида промышленного труда — кровь и кость будущих поколений — перебитых как вредители; и их Император, их присяжный Защитник и Покровитель, в пределах видимости, наблюдающий за этим!

Что за «Праздник урожая»! Можем ли мы постичь природу и темперамент монарха, который мог так смотреть на эту резню своих подданных и не броситься среди них, чтобы остановить продвижение их сомкнутых рядов и «массовых построений», приводящих к такой бессмысленной и порочной трате жизни? Безумные выходки Нерона были просто детской игрой по сравнению с этим черствым отношением Вильгельма Гогенцоллерна; отношением, которое даже его французские враги не могут поддерживать. Ибо, движимые местью за старые обиды, как они есть, и стремящиеся к победоносной справедливости, они объявили себя «больными от бойни».

«Такие гекатомбы, — пишет полковник Руссе, — не могут длиться вечно. Наш противник, доводя свое пренебрежение к человеческой жизни до безумия, не может продолжать бросать своих солдат в склеп, не думая о завтрашнем дне».

Потери немцев под Верденом оцениваются в 10 000 человек в день! «Я вижу во сне по ночам, — пишет один французский артиллерийский офицер, — эти ужасные скомканные кучи разбитых серо-зеленых тел! Жены и матери Германии должны проклинать кайзера в своих молитвах!»

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГЛУПОСТИ

Вольтеру приписывают высказывание, что «единственное преступление — это глупость». Согласно этому изречению, приходится считать «Всевышнего Военного Лорда» величайшим преступником эпохи, чья глупость почти не имеет аналогов в истории. Какой человек, не совсем безумный, видя мир процветания в пределах досягаемости своей руки, сжал бы кулак и одним ударом отбросил всю великолепную сферу от себя! Предложение кажется абсурдным и несостоятельным, однако это была и остается политика кайзера, или политика его министров и советников; ясная для всех, кроме тех, кто остается извращенно и преднамеренно слепым.

Ибо не будет преувеличением сказать, что до войны Германия тихо, но верно пробивалась через все отрасли торговли. От триумфа к триумфу она легко двигалась вперед; повсюду ее разветвления распространялись, как мощные корни быстрорастущего дерева. В Великобритании она завладела многими нашими ремеслами; ее товары были повсюду; ее столовые приборы, ее стекло, ее шерстяные ткани, ее полотна, ее красители, ее серебряная и медная посуда, ее химикаты — да что там, даже наши оконные рамы были «Сделаны в Германии»! Она работала в наших шахтах и угольных бассейнах; она опережала нас в науке, в изобретениях, в промышленности и в общей «тщательности».

И давайте не будем забывать, что мы были, или казались, вяло безразличными к ее вторжению во все, что мы привыкли называть нашей «специальной линией» и особой собственностью. Мы были, как Гамлет, «тучны и одышливы». Мы были склонны к лени и потаканию своим слабостям, и, когда мы видели, как немцы работают для нас, и рядом с нами, и через нас, вырывая сами инструменты из наших вялых рук, мы были приятно убеждены, что они избавляют нас от множества хлопот. Они работали так дешево, к тому же! — а дешевизна необходимых товаров привлекала нас, потому что давала нам больше денег на скачки и футбол. «Место для специальных новостей» в нашей Прессе не было зарезервировано (как разумные иностранцы полагают, оно должно быть) для серьезной информации о мировом бизнесе; но для «Футбольных результатов» или крикета, в соответствующие сезоны этих игривых атлетических состязаний — и само слово «патриотизм» высмеивалось как «джингоизм». Мы отдавали почести героев нашим теннисным чемпионам и играли, пока немцы работали. Они работали — как многие британцы отказываются работать; они копили — как многие британцы отказываются копить; они добились своих целей, потому что своей инерцией мы давали им все возможности для этого.

БРИТАНСКАЯ АПАТИЯ

Мистер Хьюз, премьер-министр Австралии, сказал в недавней речи, что Германия «злоупотребила нашим глупо щедрым гостеприимством». Это не совсем точно, поскольку мы были не столько щедрыми и гостеприимными, сколько беспечными и ленивыми. Мы позволили нашим ремеслам ускользнуть сквозь пальцы — Государство ничего не делало для отечественного труда, науки или изобретений — и амбициозные люди надежды и стремления покидали страну толпами, чтобы делать состояния в других землях, многие фирмы обосновывались в Германии, чтобы получить награды, отказанные им в родном доме!

Германия держала более цепкую хватку на каждом уголке земли, чем мы в нашем последнем «как-хочешь» образе жизни когда-либо осознавали. По всем Соединенным Штатам, Канаде и Австралии распространились ее люди; вы найдете их в Индии, в Персии, в Египте, в Африке; на самом деле, нет страны, где германское влияние не работало бы активно, пока другие нации наблюдали. Антверпен сам был почти захвачен германской торговлей до его военного бомбардирования; он уже был центром германской торговли и германского судоходства, и во многих его деловых домах говорили по-немецки больше, чем по-французски или по-фламандски. Великобритания отставала в гонке; и если бы мир сохранялся еще двадцать пять лет, Германия могла бы легко овладеть миром; и мы могли бы потерять всякое ведущее влияние на торговлю.

Ибо давайте не будем обманывать себя по поводу нашей собственной инерции! Именно благодаря великолепной позиции, занятой ради справедливости и права королем-героем Бельгии, мы были пробуждены от долгой апатии; если бы не его решительный пример, и Франция, и Англия пострадали бы гораздо больше, чем страдают сейчас! Друг и Защитник обеих наций, он выделяется как самая благородная фигура в борьбе — тот, кто, когда победа сядет на наш шлем, должен первым получить то, что ему причитается: восстановление его страны и его трона.

ПОТЕРЯ И ПРИОБРЕТЕНИЕ

И теперь реки золота, которые текли в Германию через ее торговлю, остановлены, «запружены», как сказал бы сенсационный специальный корреспондент, — британскими, французскими и германскими мертвецами! Последняя оценка германских потерь под Верденом — двести тысяч! Кайзер, на безопасном расстоянии, все еще «наблюдает»? Какое благословение этот монарх великого и продуктивного королевства принес своему народу? Траур, опустошение и неисправимое несчастье! Никакой триумф, никакая победа не могут искупить такой потоп крови и слез! Тот капризный Персонаж «где-то на Небесах», которого Вильгельм называет «Unser Gott», возможно, возмущен преднамеренным отбрасыванием золотых возможностей со стороны своего коронованного земного «фамильяра», которому был предложен мирный мир, только чтобы быть отброшенным ради помятого шлема и сломанного меча!

«Впусти серп свой и жни!» О Император короткого и горького дня! Жатва смерти, а не жизни! — жатва проклятий, а не благословений! Тысячи мертвых людей — мертвых в самой силе мужества — принесенных в жертву в холокосте на пылающем алтаре самой порочной войны, которую когда-либо видел мир, могут иметь свою собственную историю, чтобы рассказать «Unser Gott»; так же могут и овдовевшие и несчастные женщины, чьи мужья и сыновья были вырваны из их объятий навсегда. Пусть истинный Бог поможет им всем! — ибо в невыразимом аду беззакония вокруг нас человек почти бессилен; хотя, как и у всего злого, у войны есть своя хорошая сторона. Она показывает нам с каждым днем героизм самого лучшего, мужество самого сильного, самопожертвование самого благородного, существующее среди нас всех; и она пробудила высший дух Англии. За это у нас есть причина быть истово благодарными! В некотором смысле она спасла нас от нас самих; и от изнуряющей любви к удовольствиям и личной алчности, которые медленно подрывали наши лучшие качества.

И даже кайзер, «наблюдающий» за легионами своих собственных подданных, падающих как увядшие листья в вихре огня, может однажды стряхнуть свой неистовый кошмар битвы и раскаяться — воскликнув вместе с Иудой:

«Согрешил я, предав кровь невинную!»

THIS AMAZING WAR

A WOMAN’S POINT OF VIEW

(Reprinted by special request from the “Sunday Pictorial” of
March 28, 1915)

Что можно сказать или подумать об этом? Это удивительное сплочение наций — эта ужасающая резня людей — это неумолимое качение Божественной Элементарной Силы, слишком огромной, мощной и решительной, чтобы человечество могло сопротивляться! Это Война столь ужасная, но притом столь грандиозная и столь чреватая бесконечными исходами, что мы, которые сметены пылью и резней ее сражающихся миллионов — мы, которые ошеломлены столкновением и шумом ужасающих орудий современной науки, которые она использует на суше, под водой и в воздухе, — более или менее недоверчивы и оцепенели, и мы были лишь с трудом пробуждены, чтобы попытаться понять ее судьбоносное значение. Это Судьба в родах; и муки и схватки ее деторождения дадут нам Новый Мир! Ибо Старый Мир быстро рушится и давит нас, как древняя руина, пораженная вспышкой молнии и ударом грома; старые пороки, похоти и мелочности срываются с нас, как штормовой ветер срывает паразитические плющи с разрушающихся стен — и мы вскоре увидим просвет в облаках и свет сквозь тьму. Эта вещь ужаса и замешательства Должна Была Быть; она Должна Была Быть! Она надвигалась на нас медленно, но неуклонно, годами — и если мы будем честны с собой, мы признаем, что чувствовали ее приближение инстинктивно в общем чувстве незащищенности — в лихорадочном импульсе спешки жить, чтобы мы внезапно не умерли!

Что-то — мы не знаем что — облако или порча — зримо опустилось на лицо европейской цивилизации, и чтобы отложить в сторону некоторые странные и озадачивающие несоответствия такого поведения среди нас, которые могли бы побудить нас серьезно Думать — мы бросились с жадностью в вихрь «сенсаций» новых и старых, плохих и хороших, добродетельных и порочных, с своего рода яростной безрассудностью, граничащей с безумием. Любой моральный проступок, любое причудливое или странное «помешательство» в искусстве, любая непристойность в литературе приветствовались и поощрялись как «новое» и «сильное» вместо того, чтобы быть осужденными за то, что они старые и слабые, какими такие вещи действительно являются — и во многих жизненно важных вопросах нация была движима капризным духом эгоистичной, беспокойной раздражительности, подобно тому как у сварливого старика, у которого нет ни грации, ни мужества принять свою старость с мудростью, сладостью и достоинством. И среди различных безумных вещей, которые мы сделали, одна выделяется как самая безумная — и это молчаливое поощрение, данное частью общества и прессы выводку Атеистов, которые протащили свою ядовитую слизь по путям мира, где молодежь этого

“Happy breed of men, this little world.

This precious stone set in the silver sea,”

бродила, ничего не подозревая, собирая уродливое пятно на невинной белизне одежд своих душ. Никогда грех такого рода не случался в истории наций без Божественного наказания, наложенного не столько чтобы уничтожить, сколько чтобы очистить. Хроники каждой цивилизации, когда-либо известной или слышанной, несут непоколебимое свидетельство истине, что всякий раз, когда нация или народ присваивает себе Божественное право, отбрасывая из своего ума и совести идею любой высшей Верховной Силы, перед Которой он должен ежедневно унижаться с благодарностью и молитвой, этой нации или народу было позволено следовать приманке своей собственной интеллектуальной гордыни и самодостаточности к неизбежной катастрофе.

ИДЕАЛ, ЗА КОТОРЫЙ СТОИТ СРАЖАТЬСЯ

Это есть, и это будет, случай с Германией. Годами ее народ охотно слушал учения эгоистов и безумцев, таких как Трейчке и Ницше — годами они насмехались над христианством, его Основателем и его этикой; и они искушали Божественный Дух в Человеке шепотом дьявола: «Все это дам Тебе, если пав поклонишься мне!» Но этот Божественный Дух сильнее всей Германии и ее правителей; и «Отойди от Меня, сатана!» — это камертон этой великой Войны. Сатана амбиций, жадности и жестокости, воплощенный в кредо прусского милитаризма, должен быть изгнан «прочь»; и именно за это святое Дело сражаемся мы и наши Союзники. Мы должны иметь свободный мир! — свободный в смысле высочайшей, чистейшей свободы — мир идей, мыслей и дел, построенный на золотом законе Христа: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Как так благородно выразился один государственный деятель: «Мы хотим, чтобы нации Европы были свободны жить своей независимой жизнью, вырабатывая свою собственную форму правления для себя и свое собственное национальное развитие, будь то великие нации или малые Государства, в полной свободе. Это наш идеал».

Идеал, за который стоит сражаться — за который стоит умереть! — эта «славная свобода свободных!» Никто из нас не пожалел бы жизни или состояния, чтобы достичь великолепной цели в поле зрения — сияющего видения истинного «Святого Града», где, как нам сказано, — «спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою».

ЯДОВИТОЕ УЧЕНИЕ

Слава и честь никогда не сопровождают кредо эгоистичного Материализма, которое является «Культурой» Германии. Каким жалким человеком был тот, кто записал хладнокровно эти слова: «Я осуждаю христианство. Для меня это величайшая из всех возможных коррупций. Я называю христианство одним великим проклятием, одной великой внутренней порочностью, одним бессмертным позором и пятном на человеческом роде!» Это был Ницше — бедный, болезненный эгоист Ницше! Он умер безумным — но он был «гидом, философом и другом» современной Германии! Как сработало его учение? Пусть ответят тысячи перебитых его соотечественников на полях сражений. И давайте будем осторожны, чтобы мы в свою очередь не были заражены ядовитыми дыханиями такого безумия! Наша нация — наша Имперская Британия — была опасно далеко на пути к подобному безумию — будем истово надеяться, что нас остановили вовремя! Но — «мы сделали то, чего не должны были делать» — как, например, мы бросали насмешку «Джингоизм!» с презрением в лицо многим честным патриотам — и теперь мы громко выражаем гнев и удивление по поводу «отсутствия патриотизма», проявленного некоторыми племенами рабочих, которые «бастуют» за большую плату, равнодушные к нуждам страны! Чему учили этих рабочих последние двадцать лет? Да тому, что Деньги — единственный бог, а Эго — единственный хозяин! Когда мы упрекаем их за непатриотичное поведение, мы должны упрекать себя еще больше за поощрение и аплодисменты, которые мы систематически давали каждой новой или возрожденной доктрине эгоизма и материализма, которая когда-либо заражала мир своими болезненными симптомами распада. Патриотизм — это ментальное и духовное отношение — как героизм — как любовь и вера. Таким вещам нельзя научить; они являются результатом облагораживающих влияний, оказываемых на жизнь и ее окружение. Учитывая, как мало наша образовательная система содержит такого тонкого и деликатного обучения, у нас есть причина гордиться великолепным откликом наших людей по всей Империи на призыв «Короля и Страны», и реальной национальной «стойкостью», которая в каждом британце лежит в основе его поверхностного проявления легкомыслия и безразличия.

Но есть ли у меня, как у женщины, что сказать о войне, кроме как в ее этическом аспекте? О, да! Я, как женщина, могла бы сказать многое, по-женски. Об агонии расставания с мужчинами, более дорогими нам, чем жизнь, и видя их исчезающими за завесой непроницаемого молчания на недели или месяцы, их судьба или удача все неизвестны! Я могла бы плакать весь день и ночь из-за жестокой потери молодых и галантных жизней, раздавленных и оставленных истекающими кровью и гноящимися на ужасных полях состязания — и я жажду сказать слова утешения и надежды дорогим женщинам, которые ждут в напряженном ожидании новостей о своих мужьях, отцах, возлюбленных и сыновьях! Я знаю все, что они чувствуют; и ноющая пульсация их невысказанного несчастья ударяет по моему собственному сердцу с острейшей болью! Но со всей печалью и всеми страданиями, я бы не стала, если бы могла, удерживать ни одного человека от участия в благородной борьбе за улучшение и будущее мира! Можно умереть только однажды; и «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих!»

«ВСЕ МЫ КАК ОВЦЫ» ТЕРПЕНИЕ НАРОДА (Впервые опубликовано в «Санди Таймс»)

Слова «народ» и «популярный», рассматриваемые академическими темными фонарями литературы, являются позорными эпитетами. Любой человек, обозначенный как «популярный» или облагодетельствованный «Народом», сразу выпадает за пределы обществ взаимного восхищения — ergo, не является академическим темным фонарем для слепых, чтобы вести слепых, так что оба падают в яму. И все же хорошо известно, что те, кто притворяется, что презирает Народ и «популярное» мнение, являются теми самыми, на кого больше всего влияют и те, и другие, поскольку нет ни одного среди них, кто не знал бы, что в конечном счете только Народ является арбитром национальной судьбы. Иногда едва ли кажется, что это так — и все же это так. Хотя в этот нынешний судьбоносный момент времени казалось бы, что Народ Британской Империи поражен немотой. Они — безгласное множество, приведенное в инертность знанием того, что если они заговорят, будут предприняты все усилия, чтобы заставить их замолчать, и что хотя у них есть о чем спросить, им не ответят правдиво. Ибо они — только «Народ»! — сброд налогоплательщиков — зерно, которое идет на мельницу!

Но что за Народ! Рассмотрите их такими, какие они есть сегодня, напрягающими каждый нерв и жилу в работе, необходимой для ведения порочной и варварской мировой войны, в которой они поистине, как Народ, не искали и не желали участия, но в которую были погружены ничего не подозревающими, без честного предупреждения или честной подготовки; и теперь, будучи вовлеченными в борьбу за справедливость и право, ведут себя благороднейшим образом — Народ, который отдает своих сыновей, свою кровь, все, ради чего они работали годами тревожного труда — Народ, который, когда их маленькие безвредные дети разрываются в клочья вражескими бомбами, падающими с доселе благодатных небес, слышит от отеческого Правительства, что «никакого материального ущерба не было нанесено налетом» — Народ, который обманывают ложью и льстят фальшивыми новостями — Народ, который в галантных тысячах своих перебитых людей умирает, чтобы Британия могла жить! — или, осмелимся ли мы сказать, чтобы Члены Кабинета могли «получать свою зарплату и продолжать получать ее!» — историческое высказывание, которое будет звенеть через свод потомства, как нельсоновское «Англия ожидает» — только с некоторой разницей! Как долго этот великолепный Народ будет терпеть с овечьим терпением то, что Пресса справедливо называет «Расточительством и Путаницей» в высоких местах, не давая выхода своему мощному, но естественному взрыву, известному как «популярное» чувство?

Мы читаем в одной из колонок здравомыслящего и беспартийного ежедневного журнала следующее: — «Никто не может сказать, что нация удовлетворена тем, как ею управляют». Это выражает одной ясной фразой очевидную ситуацию. Слово «очевидная» используется обдуманно, ибо во многих призрачных вещах недавнего государственного управления некоторые из нас чувствуют вместе с Макбетом, что «Жизнь — лишь ходячая тень». Нынешнее Правительство, будучи иногда сурового, иногда снисходительного родительского характера, кажется, смотрит на публику, или «Народ», как на своего рода многообещающего Ребенка, который сидит тихо, ожидая, чтобы ему сказали вещи, неважно, ложные они или истинные. Зажатый в детском стульчике с перекладиной поперек его выпуклой талии, чтобы предотвратить падение на пол, этот Ребенок должен улыбаться и сосать палец весь день в состоянии блаженной веры в нелепые стишки и сказки. Это удивительно хороший Ребенок, и Папа Правительство с удовольствием обнаруживает, как легко с ним можно играть. Его простота восхитительна! Вещи, напечатанные крупным шрифтом, привлекают его взгляд и щекочут его фантазию, потому что иногда (хотя больше в прошлом, чем в настоящем) он воображает, что крупный шрифт означает что-то национально важное. Но при всей своей простоте он обладает огромным количеством естественного интеллекта, и он начинает понимать, что ему не позволено, и никогда не будет позволено, узнать направление Правительственной тактики или истинное состояние партий в политике. Он смутно начинает осознавать, что его держат в детском стульчике, чтобы одурачить, а не просветить. В более счастливые моменты он показывал, что любит быть развлеченным, взволнованным, пораженным, ужаснувшимся или двинутым к негодованию, и, насколько позволяет «Цензор», заткнутая и связанная Пресса старается делать все возможное в этом направлении и танцует для его развлечения так хорошо, как может танцевать бедный медведь в цепях, хотя ворчит sotto voce все время! Но, рассматриваемая как Ребенок, публика не считается пригодной для того, чтобы ей говорили правду. Ее мнение по национальным делам не ищется и не требуется; все, что требуется от нее, — это Молчание и Послушание. Это она дает, с каким результатом? Что ж, как сказал мистер Асквит, «Подождите и увидите!»

И все же, безусловно, ожидание долгое? «Все мы как овцы сбились с пути»; но, возможно, нас сбили с пути больше, чем мы сбились по своей собственной воле. Все народы имеют определенную овечью склонность; они следуют за лидером. Куда идет лидер, туда идет и стадо. Это иногда принимается как доказательство слабости, но у британского народа это отмечает и долг, и дисциплину, послушание закону и порядку, любовь и поддержание дома и страны. И все же — давайте предположим НЕТ лидера! То есть — НЕТ лидера, способного вести куда-либо, кроме как в трясины и ловушки «Расточительства и Путаницы»!

“The hungry sheep look up and are not fed,

But swollen with wind and the rank mist they draw,

Rot inwardly.”

Ходят слухи, что на нашем Восточном побережье жители были «подготовлены» к «германской высадке» и им было сказано, куда идти вглубь страны в качестве «беженцев». Верно это или ложно, такой отчет никогда не должен был получить распространение; слово «беженцы» никогда не должно было даже шептаться как вероятно применимое к британским подданным. Аналогично на Восточном побережье открыто говорят, что во время последнего вражеского воздушного налета два Цеппелина были «в пределах легкого выстрела» и могли быть сбиты, но что нашим зенитчикам было «запрещено стрелять». Кем? Ах! Там мы касаемся секретов, не подлежащих раскрытию Папой Правительством любому любопытствующему Ребенку! Хотя когда половина секрета выходит на свет, вторая половина недалеко! Давайте не будем забывать предупреждение, данное величайшим из всех Учителей:

«Враги человеку — домашние его».

Праздно отрицать, что в нашем собственном лагере есть предатели; люди положения и влияния, которые более прогерманские, чем британские — которые не погнушались бы проложить путь к любому бесчестию, при условии, что они могли бы служить своим собственным личным целям. Неужели кто-то настолько интеллектуально слеп и лишен здравого смысла, чтобы предполагать, что даже у некоторых наших государственных деятелей финансовые интересы не перевешивают их патриотизм? Время — безжалостный разоблачитель фактов, и в его записи об этой войне будут написаны странные вещи!

Для тех, у кого есть глаза, чтобы наблюдать, и мозги, чтобы понимать, приход мистера Хьюза, премьера Австралии, — удивительное, почти трогательное обстоятельство. Вот Человек наконец! — человек, который любит свою страну и не боится сказать об этом — человек, который взывает к правильному духу нации прямо и правдиво, с мужеством и убежденностью. «Народ» отвечает на его голос: тот «Народ», которого снобы ненавидят! Снобизм склонен говорить о прекрасной Молодой Расе Имперской Британии как о «Колониалах», с оттенком презрения, как будто они представляли что-то маленькое и незначительное, вместо того чтобы воплощать, как они это делают, будущую силу и стабильность Империи. Этот «Колониальный» Премьер-министр показывает силу, смелость и искренность; он лидер, и «Все мы как овцы» склонны следовать за ним, если он сможет показать нам путь из зарослей, где мы блуждаем, разорванные и истекающие кровью. Молитесь Небесам, чтобы он не был утомлен лицемерными разговорами, или оттолкнут еще более лицемерным ханжеством! или затруднен и обескуражен работой «колес внутри колес», которые движутся с такой тайной и озадачивающей сложностью, сокрушая честные усилия и подавляя честную речь! Неужели британскому народу нельзя доверить знание того, что знают их враги, что знают их Союзники, что знает Америка? Неужели только они должны быть обмануты? — даже до покупки товаров «из Америки», которые являются германскими? Мистеру Хьюзу нужно говорить еще более решительно; он должен разбудить ленивых и немыслящих и сказать им, что если они хотят победить своего искусного и коварного тевтонского врага, они должны в равной степени победить самих себя; и что когда рынки открыты для британского труда, британский труд не должен отступать в энергии или ограничивать свой выпуск. Бизнес должен идти рука об руку с промышленностью и быстротой, ибо «гонка — для быстрых, а битва — для сильных!»

«Все мы, как овцы», ждем не компромисса, а победы; победы полной, блистательной и прочной! «Народ» достаточно терпелив и покорлив, но он стремится довериться правительству, которое само проявляет уверенность. Если же он чувствует, что не может этого сделать, то что тогда? Разве не следует помнить следующие слова Карлейля:—

«Не подгоняйте этот благородный, безмолвный Народ. Не будите ярость берсерка, дремлющую в нем! Знаете ли вы их Кромвелей, Хэмпденов, их Пимов и Брэдшоу? Людей весьма мирных, но людей, которых можно сделать весьма грозными! Людей, которые, подобно своим древним отцам во времена Агриппы, обладают душой, презирающей смерть; для которых смерть по сравнению с ложью и несправедливостью — ничто! Да, столь же богоподобным, сколь было терпение этого Народа, должно быть и его нетерпение!»

ТРЕБУЮТСЯ — ЖЕНЩИНЫ! ПРИЗЫВ (Написано для лондонской «Дейли Кроникл»)

Женщины! Вы нужны Нации! Говоря словами вербовочных плакатов: «Ваша Страна зовет вас!» Она зовет даже Вас — вас, кто веками были «немощными сосудами» мужских страстей и прихотей, теперь вы нужны, чтобы укрепить руки мужчин в ужасающем деле мировой битвы. Вы уже помогали им; но вы должны помогать им еще больше. Сейчас настал день и час доказать вашу «неустрашимую стойкость», и не только стойкость, но и ваше великодушие, ваше благородство, ваше умение прощать! Ибо в мирное время мужчина отказывал вам даже в обладании обычным здравым смыслом; он отстранял вас от интеллектуальных и академических почестей; он жалел для вас места в искусстве, литературе или науке и делал вас посмешищем для каждого циника, комедианта и карикатуриста с тех пор, как присвоил себе «все» в этой жизни. Вы были и остаетесь зерном на мельнице комической прессы; ваши отцы часто были рады продать вас на брачном рынке тому, кто предложит больше; ваши возлюбленные играли вами и бросали вас, как пчелы цветы, чей мед они украли; ваши мужья часто были неверны и клятвопреступны; и в некоторых правовых нормах мужчины вы были приравнены к «детям, преступникам и умалишенным», но теперь! — теперь вы нужны!

Вас, столь часто презираемых, просят не отвечать презрением на презрение; вас, с вашим терпением, упорством и твердой решимостью достичь цели, просят выйти вперед, и пусть тысячи из вас добровольно придут на помощь, а мужчины отправятся в бой! Ибо звучит клич: «Разрушение! — и спустить псов войны!» — войны, горькой, беспощадной, кровавой и более дикой, чем самые грубые войны древности; войны в воздухе, на земле и под водой — войны, которая столь же глупа, слепа, преступна и эгоистична, как и все поступки, совершаемые мужчинами, когда они до такой степени ожесточают женщину, чтобы подавлять и сдерживать ее высшие порывы, убивать ее идеализм, препятствовать ее интеллектуальным стремлениям и обращаться с ней как с рабой и орудием унизительного животного начала. Если бы они с самой зари цивилизации сделали ее своей умственной и духовной ровней, к этому времени не было бы никаких войн. Ее любовь сдерживала бы и воспитывала их, ее инстинкты направляли бы их, ее врожденное материнство защищало бы их от зла, которое их амбиции и ревность побуждают их причинять друг другу. Теперь, в самом разгаре битвы, которую они сами на себя навлекли, они оказались в черном облаке почти сверхчеловеческого бедствия, где сквозь завесу пробивается лишь один луч солнца — то Божественное чувство Справедливости, за которое обязаны бороться все истинные народы, если только они не предались полностью дьяволу Материализма.

В этом женщины находятся и должны находиться вместе с ними; те, кто с легендарных времен Евы трудился под гнетом чувства полной несправедливости, будут стремиться помочь в любой борьбе Права против Силы, потому что это их собственное дело — сама суть их существования.

Право против Силы, женщины! Будьте с мужчинами сейчас, в их самое мужественное, самое напряженное время действий! Забудьте их мелкие придирки и ворчание по поводу «женского элемента» в работе и усилиях; смейтесь над грубыми и детскими руками, которые бьют и колошматят женскую грудь со всей капризностью избалованных детей; отбросьте всякую иную мысль, кроме воли и намерения помочь им достичь победы! Создавайте и пристегивайте их доспехи — пусть ваши руки готовят их как к нападению, так и к защите. Ничего более благородного вы никогда не найдете!

В старинных артуровских легендах было много прекрасных дам, стремившихся пристегнуть доспехи несравненного рыцаря Ланселота; но сегодня на поле боя миллион и более Ланселотов — молодых, храбрых, бесстрашных — сплошь герои! Вооружайте их, женщины! — и, вооружая их, защищайте их! Тысячи из вас, сильных и готовых, уже работают — но нам нужны тысячи других! Даже вы, «женщины-игрушки», которые танцуете полуголыми по ночам в ресторанах и подвальных залах «модных» отелей, мстя мужчинам ядовитым соблазном и обольщением, даже вы можете быть храбрыми и полезными, если захотите! Оставьте свои глупые чувственные удовольствия и возьмитесь за крепкую, разумную Работу; смойте краску со щек, краску с волос и одевайтесь как подобает женщинам, которые намерены помогать, а не губить мужчин.

И вы тоже — вы, кто превращает свои частные дома в «бридж-клубы», где «офицеры в отпуске» могут стать членами «без уплаты взноса» — в притоны, где глупых молодых субалтерн-офицеров действительно «ощипывают» до последнего пенни, лишая не только денег, но и чести — разве вы не можете оставить этот беспринципный и неженственный «способ ведения дел» и выйти из своих нор? У вас руки достаточно ловкие для чего-то лучшего, чем «бридж», — и глаза, которые могут видеть, как делать снаряды для убийства врага, что лучше, чем учиться подменять карту, чтобы обмануть друга! Отложите эти эфемерные пустяки эфемерного «общества» и РАБОТАЙТЕ! Работа — спаситель и тела, и души!

Я признаю, что как Женщины мы имеем давние и старые счеты с мужчинами, которые отказывали нам в каком-либо месте в своих советах и которые предпочитают считать нас лишь «игрушками» и дурами. Мы отомстим им, но не сейчас. Сейчас время, когда у нас есть шанс показать наши способности, нашу организаторскую силу, нашу рассудительность, наше мужество, наше трудолюбие и терпение. Давайте не оплошаем! Проклятие иудея, который написал Книгу Бытия и поклялся Еве: «умножая умножу скорбь твою», тяготеет над женщиной с тех самых пор, как любезный старый Авраам запряг ее вместе со своим скотом и гнал ее вместе со своими овцами; но в наши дни есть свидетельства того, что современный Авраам не всегда будет торжествовать, даже если каждый истинный сын Израиля, посещающий богослужение в своей синагоге, по-прежнему говорит с ханжеским рвением:—

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, не сотворивший меня женщиной!» (См. Авторизованный еврейский ежедневный молитвенник.)

Но, несмотря на это сугубо мужское благодарение, первостепенно важно, что сейчас, будь то иудей или язычник, мужчины нуждаются в женщинах! — не для удовольствия, не для дурачества, не для соблазна, не для предательства, а для работы! Мужская работа должна быть выполнена в отсутствие мужчин. Ибо мужчины должны быть освобождены, как выпущенные из клеток волки и львы, чтобы вцепиться в горло врагу и задушить его раз и навсегда! Поэтому мужская работа должна быть выполнена женщинами. О женщины, будьте рады и горды этим! Леди Фрэнсис Бальфур, чей мозг заменяет троих наших современных государственных деятелей, недавно написала об «Открытии женщин», остроумно описав его как нечто похожее на «открытие Америки Христофором Колумбом». Она напоминает нам о «ранневикторианском» заявлении лорда Лэнсдауна о том, что «место женщины — дом». Но достойный пэр забыл упомянуть, что не каждой женщине дано иметь дом или заниматься готовкой, деторождением и общей стиркой для какого-то конкретного представителя мужского пола. С другой стороны, есть тысячи женщин, которые не только зарабатывают деньги, чтобы создать дом и содержать его, но и имеют прискорбную неразумность содержать еще и ленивого бездельника-мужчину; какого-нибудь трутня, который находит столько же правдоподобных оправданий для безделья, сколько и для того, чтобы жить за счет женского труда. Он, кстати, обычно из тех парней, которые говорят о женщине с насмешливым презрением и, принимая ее заработок левой рукой, вонзают ей нож в спину правой. Но даже такие негодяи сегодня должны отправиться на битву; так что давайте не будем жалеть о пристегивании их доспехов, если мы можем вдохнуть мужество в трусов! Сейчас, когда знамения и предзнаменования густы в воздухе, а неестественные угрозы парят над нами, как бесформенные призраки зла, наши министры и государственные деятели болтают, как самые жалкие «деревенские патриархи», когда-либо трясшие седыми головами над трубками с табаком. Те, кто жалуется на «болтовню» женщин, сами болтают так, что нация впадает в нетерпение и ярость; пусть женщины поэтому не говорят, а действуют! Приходите на работу, женщины всех сословий! — чем больше, тем лучше! — чем тише, тем быстрее! Близится великая кульминация; «натиск» вот-вот начнется. Каждый Годный к Военной Службе Мужчина Нужен для Обеспечения Победы. Давайте не будем ошибаться на этот счет! Каждая женщина также нужна, чтобы приложить руку к плугу и НЕ оглядываться назад. Боеприпасы не должны подвести нас. Покажите свою решимость, храбрые женщины Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса, и напрягите свои тонкие руки для задачи производства оружия нападения и защиты, которое ознаменует нашу победу над врагом на суше, на море и в воздухе! И — когда война закончится — когда «Мир с Честью» снова засияет над нами, как великолепная радуга после бури — должны ли мы — мы, Женщины, которые работали, опуститься до нашего прежнего положения унижения и исключения из советов мужчин? Нет! Перефразируя знаменитое высказывание Асквита: «Мы заняли свое место, и мы будем продолжать занимать его и удерживать!»

КАЧЕСТВО МИЛОСЕРДИЯ ПРИЗЫВ К АМЕРИКЕ В ПОЛЬЗУ ПОСТРАДАВШИХ В ВЕЛИКОЙ ВОЙНЕ (Написано по специальной просьбе для американского «Комитета милосердия»)

Нет в человеческом характере большей добродетели, чем милосердие; это ближайший атрибут и приближение к Божественному Совершенству, к Которому инстинктивно движется все творение. Мы, порождения этой бесконечной Мысли и Воли, все еще далеки от такого сладкого и сильного достижения силы, которое может находить бесконечность радости в бесконечности Даяния — но мы можем в некоторой мере благословить и очистить наши короткие бедные жизни частицей этой вечной полноты и красоты усилием, пусть даже самым слабым, к богоподобной вечности благодати и сострадания. Золотая возможность для этого усилия — Здесь и Сейчас; у нас может никогда больше не быть такого великого шанса. Ибо Здесь и Сейчас, в прекрасные дни весны и лета, когда поющая, цветущая Природа разражается своим Te Deum благодарности за еще один промежуток времени, в который можно выразить радость и славу жизни, мы сталкиваемся с отвратительным, опустошительным зрелищем Войны; Войны в ее самой жестокой, беспощадной и ужасающей форме — Войны до самого мрачного конца! Стоны и крики раненых, истерзанных и умирающих мужчин насильно вторгаются в наши уши; чудовищный Дьявол Эгоизма, черный от преступлений предательства, похоти и убийства, бродит повсюду, ища, что бы поглотить из веры, свободы и цивилизации — демон, возможно, рожденный собственным пренебрежением человечества к высшим идеалам и безразличием к бесчисленным благословениям, дарованным давно.

И самая злая часть этого злого посещения заключается в том, что ужасающий вихрь бедствия сметает как невинных, так и виновных, и доблестные и достойные люди во всех нациях, находящихся сейчас в состоянии войны друг с другом, движимы силой варварской необходимости в агонию ран и смерти не по своей вине, а из-за ошибок и агрессии своих правительственных лидеров. Они как падающие листья, гонимые бурей — как дым перед огнем — дрейфующие во тьму! И все же каждый из них движим вдохновением и любовью к свободе — чувством права и справедливости — и желанием помочь в совершении того, что хорошо и истинно для общего блага всего мира. И в этом смысле каждый из них благороден; каждая жизнь достойна нашей благодарной заботы. Мы, призывающие за них, не принимаем участия в борьбе. Для нас они все — наши братья по человечеству; их матери, жены, сестры, дети и возлюбленные — тоже наши! Мы хотим поднять их своими помогающими руками из крови и грязи битвы и нашей беспристрастной любовью и нежностью утешить их, насколько сможем, и облегчить их горькую нужду.

Мы хотим, чтобы каждый американский гражданин помог нам в этом великом, божественном деле; ибо так мы лучше всего докажем широту нашей мысли, а также масштаб и охват цивилизации Республики и ее идеалов; так мы лучше всего проявим дух молодого Нового Света, поднимающегося на водах этого потопа, как еще один ковчег завета, посылающий голубя надежды и обещания тем, кто борется за жизнь в сокрушительных волнах. Мы хотели бы написать благородные слова вселенского Поэта Человечества, Шекспира, на дверях всех наших соотечественников, к которым мы сейчас взываем о помощи, убежденные в их щедром отклике:—

“The quality of mercy is not strained;

It droppeth as the gentle rain from heaven

Upon the place beneath: it is twice blessed;

It blesseth him that gives and him that takes;

’Tis mightiest in the mightiest; it becomes

The thronèd monarch better than his crown—

... We do pray for mercy;

And that same prayer doth teach us all to render

The deeds of mercy.”

С этими мыслями и настроением мы взываем о помощи: о щедрой, нежнейшей, скорейшей помощи! — помощи, которую храбрые люди немедленно оказали бы, если бы увидели тонущих детей. Ибо каждый человек, ставший инвалидом, больным или лишенный сил, подобен борющемуся ребенку в потоке невзгод, и даже более достоин жалости, чем ребенок, ибо день ребенка может еще настать, в то время как его день прошел. Более того, он был вырван из всего, что делало жизнь приятной и полезной для него самого, чтобы сражаться в битве своей страны, за которую он лично не несет ответственности, но в которую он вступает ради долга, являющегося чисто героическим самопожертвованием. Давайте поэтому примем этот свободный дар его мужественности в деле Права, Справедливости и Свободы с не менее радостными и охотными дарами и самопожертвованиями с нашей стороны; давайте давать и продолжать давать в благодатном духе ежедневного солнечного света, который изливается непрошенным на поля и пастбища, чтобы благословить и оплодотворить их! И давайте никогда не устанем давать! От каждого мужчины и женщины из огромного населения Соединенных Штатов мы просим пожертвование на наше Святое Дело — наш новый Крестовый поход к Гробу Господню — ибо это именно так, поскольку мы стремимся поднять из могилы молчания и отчаяния тех, кто отдавал лучшее в своей жизни, страдая от ужасов этой ужасающей Войны. Будет ли дар малым или великим, он добавится к сумме того, что мы надеемся сделать самым замечательным и щедрым даром и актом поклонения мученикам-героям, который когда-либо был известен в мире! Мы — Комитет милосердия, и мы обращаемся с этим Призывом ко всем милосердным, во Имя Божье и ради сладкого вознесения Звезды Надежды во тьме!

ГОЛОДАЮЩАЯ БЕЛЬГИЯ ПРИЗЫВ (Написано по просьбе для «Фонда помощи Бельгии» мистера Гувера и распространено через прессу Соединенных Штатов)

«Шесть миллионов человек находятся на грани голодной смерти в Бельгии!»

Такие новости пишутся в мозгу огненными буквами! Великая Богиня Свободы, подумай об этом! Ты, Америка! — ты, представляющая эту богиню, со светом вечно расширяющейся славы на челе, подумай об этом позоре самому имени Свободы! — этом пятне на цивилизации — этом унизительном результате, так сказать, нашего долгого хвастовства интеллектуальным превосходством и научным прогрессом! Шесть миллионов человек на грани голодной смерти! — не по своей вине, трудолюбивая, мирная, удивительно героическая маленькая нация, лишенная своего честно заработанного права на жизнь и оттащенная от своих алтарей молитвы, чтобы плакать в пыли нищеты и голода! Ты, Америка! — ты, увенчанная звездами Штаты Свободы, которые уже сделали так много и делают так много для этой сломленной и кровоточащей жертвы горьких обстоятельств — ты не можешь остановить свою руку сейчас! — ты не можешь — ты не будешь! Ты сделаешь больше! — и еще больше! Ты не можешь видеть, как храбрая нация умирает от чистого голода! — не в твоем сердце смотреть на такую ужасную вещь без движения; поэтому ты прислушаешься ко всем непредвзятым призывам — даже к моему, хотя у меня мало прав на твой слух, кроме привязанности, свободно отданной мне тысячами моих читателей в твоей стране — привязанности, с благодарностью принятой и так же тепло отвеченной! Я не имею ничего общего с ссорами и убийственными нападениями людей, наполненных слепой яростью и жаждой мировой власти; все, что я могу видеть или слышать, — это горе и страдания, выпадающие на долю тех, кто невиновен в какой-либо ссоре — жен, матерей, молодых девушек и мальчиков, маленьких детей — беспомощных и сбитых с толку стариков! Жестокий голод уже мучает эти жалкие и терпеливо переносящие души, на которых опустилось такое черное облако незаслуженного бедствия, что кажется, будто оно никогда не поднимется! Все, кто имеет силу представить их беспрецедентное бедствие, должны и, несомненно, примут все возможные меры, чтобы смягчить и облегчить ужасы их положения. Щедрая Америка! — ты сделала и делаешь многое! — ты работала и работаешь напряженно, чтобы облегчить бремя тяжелого бедствия Бельгии, но работа для тебя — сам пульс твоей большой жизни, а масштабность замысла в благородных делах — твоя дыхательная сила! Поэтому не нужно чувствовать колебаний, прося тебя продолжать Работать и Делать все, что ты можешь для истерзанных, полуумирающих людей опустошенной страны — людей, чей великолепный героизм прославил себя в летописи славы на удивление будущим годам — нации, которая бесстрашно встретила своих врагов в простой защите своей свободы, и чей благородный Король, герой по рождению, не произнес ни одного недостойного слова жалобы против внезапных и суровых бедствий, выпавших на его долю из-за жестоких капризов жестокой судьбы. Америке все великие вещи возможны — Америка, пока еще в стороне от боя, может достичь того, что другие нации, вовлеченные в трудности на данном этапе, едва могут попытаться: Америка может подойти к Германии с легкостью того, кто находится в мире посреди раздора, и может с гуманной предусмотрительностью и уверенностью обеспечить такое распределение продовольствия среди бельгийского гражданского населения, которое может спасти их от страданий, с которыми они сейчас сталкиваются каждый день. Это то, что Америка может сделать, и всеми нашими сердцами и душами мы молимся, чтобы это было сделано быстро! Мы в Великобритании никогда не устаем помогать, в меру наших способностей, тем изгнанникам, которые потеряли свои дома и средства к существованию — мы стремимся сделать их тяжелую долю менее горькой — и всем и каждому мы оказываем приветствие, как тем, кто нашей крови и родства. Но мы находимся в состоянии войны, и хотя наше Правительство использует все доступные средства, чтобы предотвратить угрожающее бедствие миллионов некомбатантов, женщин, детей и стариков, приносимых в жертву тому, что называется «военной необходимостью», таких средств недостаточно, будучи вынужденно затрудненными трудностями ситуации. Мрачный идол Милитаризма должен иметь свои жертвы — этот беспощадный бог Битвы, так метко и великолепно описанный в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» лорда Байрона:—

“Lo! where the Giant on the mountain stands,

His blood-red tresses deep’ning in the sun,

With death-shot glowing in his fiery hands,

And eye that scorcheth all it glares upon;

Restless, it rolls, now fix’d, and now anon

Plashing afar—and at his iron feet

Destruction cowers, to mark what deeds are done;

* * * * *

All join the chase, but few the triumph share,

The Grave shall bear the chiefest prize away,

And Havoc scarce for joy can number their array!”

Время поджимает! Волк голода уже у дверей! Наши сердца холодеют от ужаса и жалости, когда мы видим некогда процветающую и счастливую Бельгию, землю процветающих и счастливых людей, омраченную страшными призраками Голода и Болезни. И пока мы делаем все, что можем, и все, что в наших силах, чтобы сдержать этих угрожающих разрушителей невинных, мы пожимаем руки через океан с Америкой и смотрим на ее рассудительность, ее безграничное сострадание и благожелательность в надежде на более широкую, более постоянную помощь, чувствуя, что она может и, несомненно, побудит немецкую администрацию в Бельгии позаботиться о свободном распределении продовольствия и гарантировать, что такое распределение будет произведено на благо бельгийского гражданского населения. Я верю, что немцы охотно согласились бы на это, если они еще не согласились, ибо не может быть даже в их собственных интересах, чтобы болезнь распространялась повсеместно в Бельгии, а все промышленное население было уничтожено голодом. Действительно, по факту, мистер Уитлок, американский министр в Брюсселе, сделал определенное и официальное заявление о том, что он удовлетворен тщательным расследованием на месте, что ни одна унция продовольствия, отправленного Комиссией по оказанию помощи, не присваивается немцами. Возможно, стоит учесть, что у Германии где-то есть сердце! В смертном составе немца есть естественные эмоции, так же как у француза или британца — по-разному настроенные, без сомнения, и по-разному расположенные — но ни один человек любой национальности не сделан исключительно из «крови и железа», согласно той избитой, дешевой фразе, которая, кажется, была придумана каким-то громко говорящим журналистом. Я не одна из многих, кто «трепещет» от различных и сенсационных сообщений, подготовленных мировой прессой, исходят ли такие сообщения из Великобритании или «Бюро Вольфа». Я так же сомневаюсь в заявлениях, распространяемых британской журналистикой, как и в тех, что беззастенчиво «сделаны в Германии». У каждого владельца газеты есть свой интерес, и не всегда честность или незапятнанный патриотизм имеют много общего с этим интересом. Больше вреда, чем можно легко подсчитать, причиняется безответственными журналистами, которым позволено печатать свои совершенно бесполезные и ненужные личные мнения о каком-то великом мировом кризисе в ведущих газетах. Когда Эдуард Седьмой взошел на британский престол, он однажды сказал «джентльменам Прессы», что выражает надежду, что они «сделают все возможное для укрепления дружбы и доброй воли между Британской империей и другими нациями». То, что «джентльмены» не оправдали себя таким образом, — печальный и трезвый факт; и в эти самые дни самого ужасного состязания, которое когда-либо видел мир, многие из них проявляют недостойное рвение «раздувать» подозрения и неприязнь между воюющими сторонами, вместо того чтобы держать баланс беспристрастно и с достоинством. Оскорбления, дешевые насмешки и вульгарные шутки неуместны в нынешнем колоссальном столкновении конфликтующих сил; когда боги хватаются за свои молнии, не время слушать болтовню обезьян. И когда нам рассказывают Безответственные Журналисты о большем количестве ужасов битвы и зверств, чем кажется человечески возможным, нам полезно узнать через простые, неприкрашенные факты, переданные в просто написанных, прямолинейных письмах от храбрых людей с фронта и с «линии огня», что, предоставленные самим себе, немцы и их союзные враги были бы рады поиграть вместе в футбол, если бы им позволили, как здоровые школьники, и что даже сейчас они дают друг другу сигареты через окопы, что является положительным доказательством того, что, когда они не действуют «по приказу», они человечны, нормальны и дружелюбны и не жаждут крови друг друга. Я цитирую следующее из письма храброго молодого англичанина, служащего в Третьем батальоне Стрелковой бригады:—

«В рождественское утро некоторые из нас вышли перед немецкими окопами и пожали им руки, а они дали нам сигары, сигареты и деньги в качестве сувениров. Мы помогли им похоронить их мертвецов, которые лежали в полях два месяца. Это было странное зрелище — видеть английских и немецких солдат, а также офицеров, пожимающих друг другу руки и болтающих вместе. Мы предложили им сыграть с нами в футбол, но у них не было времени. Я разговорился с одним, который работал в Селфридже в Лондоне, и он сказал, что ему очень жаль, что приходится сражаться против нас».

Читая это и различные другие письма подобного тона от людей, находящихся в самой гуще битвы, все из которых несут полное свидетельство той же истине, я не могу поверить, что враг настолько чудовищен, чтобы желать видеть шесть миллионов невинных людей медленно умирающими от голода; ибо такое ужасное дело мало послужило бы его цели, в то же время сильно усиливая его немедленную непопулярность. Война есть война; и если, в конце концов, цивилизация настолько слабо развита, что война все еще должна играть свою варварскую роль в мировой политике, то, конечно, должны быть требования войны, которые нельзя ни смягчить, ни минимизировать. Но преднамеренный голод шести миллионов невинных человеческих существ, более или менее полезных для своего вида, не подпадает и не может подпадать под категорию «военной необходимости». Поэтому гордой привилегией и долгом «нейтралов» должно быть делать все возможное, чтобы смягчить и облегчить ужасные условия жизни, как они существуют в настоящее время в несчастной, но неустрашимой Бельгии. Комиссия по оказанию помощи, действующая в Лондоне и включающая представителей испанского, голландского и итальянского посольств, а также американского, взяла на себя задачу, которая почти геркулесова. Работают ли они — а здесь нет паузы и нет уклонения — это похоже на борьбу с волнами поглощающего моря. Потребности людей становятся все более насущными с каждым днем, когда ожесточенная борьба становится все ближе и настойчивее: Великобритания сочла обязательным остановить ввоз зерна в Бельгию, и все это связано с тем фактом, что по Гаагской конвенции немецкая армия имеет право реквизировать продовольственные запасы и не обязана (кроме как морально) кормить население врага. Тем не менее, здравый смысл и дипломатия, а также милосердие и справедливость могут здесь вмешаться и показать, что голод и болезни могут порождать зло среди самих немцев, так же как и среди бельгийцев, в силу простого заражения — зло такого рода, которого можно было бы так же удобно избежать. Любая голодающая нация требует немедленной помощи и сострадания — страдания, которые она вынуждена переносить, слишком ужасны, чтобы созерцать их с какой-либо степенью спокойствия, и могут заставить содрогнуться даже самого сурового «тевтонца». Поэтому, если кто-либо из нас может или осмеливается называть себя христианами перед лицом этой нехристианской войны, которой ни религия, ни наука, ни «Новое Мышление», духовное или интеллектуальное, не были достаточно глубокими или искренними, чтобы помешать, давайте соберем хрупкие фрагменты нашей веры и попытаемся соединить их вместе в одном сердечном, душевно сильном усилии спасти от надвигающейся нищеты храбрую маленькую нацию, богатую историческим великолепием славы, художественной красотой и промышленным прогрессом, чьи трудолюбивые люди не желали ничего, кроме мира и свободы, чтобы заниматься своими делами, не подвергаясь преследованиям. Если христианство чего-то стоит в мире, мы не позволили бы ни одному голодающему существу уйти не накормленным от наших дверей — оставим ли мы шесть миллионов такой незаслуженной участи? Если мы это сделаем, то пусть великие Невидимые Силы покарают нас до нашей собственной гибели, и мстительные Фурии хлещут нас в ад позора и забвения! Давайте немедленно протянем спасение без всяких сомнений, и пусть наша практическая помощь будет быстрой и «доброй мерой, утрясенной, нагнетенной и переполненной». Во всех таких делах любви, сочувствия и милосердия Великобритания и Америка вели мир своим великолепным примером. Не было никакой скупости, никаких мелочных личных дискуссий о способах и средствах. Ради каждого доброго и достойного дела золото льется, как из волшебного рога изобилия; чем больше спрос, тем больше предложение. А теперь? Теперь — когда нация голодает! Разве не должен настоящий аргоси золота проложить свой путь через мили океана, которые отделяют Удачливых от Несчастных, и перекинуть мост через пропасть слез и горя, высекая свет из тьмы и надежду из отчаяния? Это может быть так, если Америка этого захочет! Разве не должен сияющий Ангел Утешения появиться в самой глубокой тьме битвы, протягивая руки благословения и пропитания, поднимая павших, утешая опустошенных, успокаивая умирающих и проливая небесный солнечный свет на омраченную горем землю? Это может быть так, если Америка этого захочет! Разве не должно истинное братство человечества быть подтверждено и укреплено в спасении одной нации другой? — в поддержке меньшего большим? — в полном признании храброй борьбы за свободу силой, которая более чем свободна? Это может быть так, если Америка этого захочет!

«О Свобода! какие преступления совершаются во имя твое!» были последними словами мадам Ролан, героической жертвы Французской революции — но мы бы сказали: «О Свобода! какая любовь совершенствуется во имя твое!», когда голодающая Бельгия накормлена! — потому что Америка этого хочет! Услышь мой призыв, о увенчанные звездами Штаты Свободы! — услышьте меня! — услышьте всех! — Пусть ни один молящий голос не пройдет мимо вас не-услышанным! Ибо храбрая Нация, которая умирает, должна жить! — будет жить! — если Америка этого захочет!

«ВРЕМЯ НАШЕЙ ЖИЗНИ» НАШИ ЖЕНЩИНЫ НА ВОЙНЕ (Ответ на американское заблуждение)

«Вы, женщины здесь, кажется, проводите время своей жизни!» — сказал мне на днях один американский друг. «Вы обедаете и ужинаете во всех ресторанах с любыми мужчинами «в отпуске», которых можете подцепить; вы ходите с ними в мюзик-холлы, театры и на танцы с ужином, и «павлинитесь» в экстравагантных нарядах, как будто нет никакой войны!»

Мой американский друг, будучи мужчиной, придерживался, как это часто бывает с мужчинами, довольно одностороннего взгляда на вещи; но то, что он сказал, — правда, и я полностью поддерживаю его заявление. Я горда и стремлюсь заверить наших американских сестер «на той стороне», что мы, безусловно, проводим «время нашей жизни»! Нет сомнений! Но понимаете ли вы, женщины Нью-Йорка, Бостона, Чикаго и любого другого великого и растущего города в Соединенных Штатах, что именно это за «время»? Способны ли вы измерить его и дать ему свое истинное понимание? Думаю, нет! Легко сидеть зрителями в вашем огромном амфитеатре через океан и наблюдать с удобно обставленных точек зрения борьбу на мировой арене между Людьми и Зверями; состязание ужасающее, отвратительное, но сенсационное — и доставляет «острые ощущения» тем, кто не активно участвует в бою. Но для женщин, чьи мужья, возлюбленные и сыновья подвергаются увечьям, раздавливанию и разрыванию зубами и когтями хищных и неразумных зверей, это зрелище, требующее «нервов», мягко говоря. Эти «нервы» — эта сила доблестной выносливости — это то, что женщины Великобритании демонстрируют в «время своей жизни» — время потерь и горя, опасности и трудностей; и я сомневаюсь, что истинная история этой несгибаемой выдержки, жизнерадостности, терпения и смирения когда-либо будет правильно известна! Они были и остаются — великолепными! — славой и честью своего пола! «Время их жизни» будет записано в анналах страны как одно из самых возвышенных явлений, засвидетельствованных и доказанных за столетие. Они не жалели никаких жертв, никакой боли; они отправляли своих лучших и самых дорогих в великую бойню Фландрии с улыбками на устах, сдерживая рыдания агонии в своих сердцах — они не уклонились ни в одном случае от какого-либо ясного долга, каким бы трудным или далеким от их собственного образа жизни он ни был. Там, где нужно было заполнить места мужчин, они заполняли их наиболее умело, добросовестно и лояльно, без ворчания и жалоб; и хотя некоторые из их работодателей-мужчин, слишком старые, чтобы сражаться, но никогда не слишком старые, чтобы «издеваться», иногда делали их жизнь некомфортной грубыми словами и еще более грубыми действиями, они хранили молчание ради своих мужчин на фронте и довольствуются тем, что терпят наглость и оскорбления в тишине, вместо того чтобы прерывать рутину работы, которую они взяли на себя, чтобы «освободить» мужчин, причем такое «освобождение» часто означает для них самих чистое разбитое сердце и опустошение. О, да! — мы проводим «время нашей жизни»! — время, подобного которому этот мир никогда не видел и которое, как мы все молимся, он никогда больше не увидит! — время, когда жены трудятся на оборонных предприятиях, чтобы «освободить» своих мужей, зная, что такое «освобождение» может означать их собственное вдовство — когда матери храбро расстаются со своими сыновьями, осознавая, что они идут в такой ад варварской бойни, какого не знали даже во времена римского мясника Нерона — когда девушки «освобождают» своих возлюбленных и сгибают свои собственные хрупкие тела для тяжелого труда, обычно выполняемого физически более сильным полом, и ничего не говорят о своей собственной усталости, тревоге и горе! Есть тысячи таких великолепных женщин, которых можно противопоставить нескольким сотням, которые «обедают в ресторанах» и «павлинятся», и даже эти последние не так преданы себе и тщеславию, как кажется. Правда, есть женщины, которые продвигают свои собственные цели под прикрытием благотворительности и никогда не бывают так счастливы, как когда видят свои собственные портреты в прессе низкого сорта — этот класс всегда существовал в каждой стране и, без сомнения, будет продолжать существовать. И есть много женских «приманок» для мужчин «в отпуске» — которые обедают и танцуют в общественных ресторанах в одежде, которая опозорила бы дикаря; но, опять же, они всегда существовали и, вероятно, будут продолжать существовать. Добрый епископ Лондонский, кажется, только что обнаружил их, что является большим свидетельством его простодушия. Затем есть особенно неудачный раздел иллюстрированной прессы, который стремится привлечь внимание публики непристойными картинками полуголых «женщин города» — танцовщиц, актрис и титулованных дам, которые одинаково едины в добровольном попрании морали и скромности, и хотя общественный Цензор мог бы очень хорошо положить конец этим оскорбительным иллюстрациям, он, по-видимому, один из тех «слепых, которые не хотят видеть». Но вы, наши сестры в Америке, видите и опрометчиво судите соответственно! Затем есть нелепые модные картинки, используемые в качестве рекламы в газетах и в каталогах ведущих торговцев тканями, которые представляют женщин как сущие карикатуры на женственность, выглядящие больше как какаду и шимпанзе, чем как женское человечество, в костюмах, представленных как «мода», но которые ни одна порядочная женщина никогда не мечтает носить. Все это — «пена на горшке», которая поднимается наверх, становясь тем самым заметной — но она не представляет собой настоящую Женственность Британии — великую, Безмолвную Силу терпеливых, храбрых, неутомимых тружениц. О них едва ли слышно, ибо они не дают шанса языкам Слухов, и пресса не может добраться до них ни для портретов, ни для личностей. Столь же благородные и исключительные, как та благородная и исключительная леди, герцогиня Портлендская, чьи добрые дела бесчисленны, они не шумят — они слишком заняты, чтобы спорить с уже противостоящим мужским духом, который начинает требовать от них: «Вы собираетесь осмелиться делать нашу работу после войны?» Главный факт для них — не После, а Сейчас — решимость удержать вместе рабочие потребности Торговли и Сельского хозяйства в Британии — Сейчас! — во время нужды — не думая о себе или о приятных маленьких тщеславиях и легкомыслиях, дорогих им в дни мира, но напрягая все свои энергии, чтобы противостоять беде доблестью, терпением и верой. Никакие женщины во всей мировой истории никогда не поднимались, чтобы противостоять мировому кризису так великолепно и жизнерадостно, как британские — за исключением французских! Французские женщины превосходны в своем великолепном патриотизме! — превосходны в своей непоколебимой ненависти к врагу. Нам часто говорят, что британцы недостаточно «ненавидят» — и что если бы мы были лучшими ненавистниками, мы были бы лучшими любовниками. Может быть, это так, но общая тенденция среди нас — скорее презирать, чем ненавидеть. «Томми», например, вряд ли счел бы стоящим делом «ненавидеть» кого-либо. Добродушие — сильная сторона британца; добродушие и хладнокровный, легкий, «беспечный» характер. Эти добродетели или недостатки привели его в немецкие ловушки, благодаря которым он терял контроль над торговлей мира. Его нельзя было заставить поверить, что его прогрессирующий друг «Фриц» может ударить его в спину, пока он стоит безоружный и не готовый к атаке; и даже сейчас, когда он встал и лицом к лицу с боем, его добродушие все еще побуждает его петь и свистеть вдоль простреливаемого огнем пути к смерти или славе, и останавливаться, не думая о себе, под градом пуль, чтобы оказать первую или последнюю помощь умирающему врагу. Является ли такое поведение глупым или возвышенным? Более высокий вердикт, чем наш, должен дать ответ! В любом случае мы знаем и можем быть уверены, что «Безмолвная Сила» женщин, которые «проводят время своей жизни», является великим рычагом, чтобы поднять мужчин до предельной высоты их врожденного мужества и решимости, и помочь им встретить Смерть как товарища по оружию, беря за руку жуткий скелет так же бесстрашно, как дети могли бы побежать посмотреть на какую-нибудь привлекательную новинку. Ибо за всеми нами, мужчинами и женщинами, стоит сильная Вера, которую наши враги потеряли. Они говорят об «Unser Gott» так же бегло, как будто Всевышний занят исключительно служением их прихотям и страстям — но хотя наша глубочайшая религия не от Церквей, мы не можем так шутить со Святым Именем! Мы слишком осознаем «Истину, которая делает нас свободными», и в Деле, за которое мы и наши Союзники сражаемся, мы можем лучше всего молиться словами Генриха Пятого Шекспира:

“O God of Battles! Steel my soldiers’ hearts!

Possess them not with fear; take from them now

The sense of numbers!”

Ибо наше Дело — это Дело Права и Справедливости, Свободы и Цивилизации. Мы не выступаем за личную выгоду, ни в золоте, ни в территории. У нас достаточно и того, и другого, и даже больше. Мы переносим «время нашей жизни» и его бессмысленную и злую бойню невинных, потому что мы сражаемся за все Человечество, чтобы оно никогда больше не было так жестоко истерзано. Мы сражаемся за более верную, более неприступную Цивилизацию — ту, которую нельзя отбросить на тысячу лет назад свирепой и слепой глупостью любого временного автократа. Возможно ли, что в Штатах и где-либо еще могут быть люди даже среднего интеллекта, которые не понимают этого полностью? Британское вмешательство в подлое нападение Германии на Бельгию и Францию было направлено на защиту и оборону невинных и мирных народов, и в этой защите других мы нашли Себя. Мы начинали терять себя среди унылых многословий теоретиков, агностиков, атеистов и всего роя разрушительных насекомых, которые сопровождают наступление упадка; мы вновь открыли наш истинный дух, нашу старую и доблестную стойкость, нашу гордость и любовь к стране, и все могучее сердце решимости, которое сделало Британскую империю тем, что она есть. И мы не можем не чувствовать, что молодое и сильное сердце Америки бьется в унисон с нашим собственным — что, несмотря на финансовые интересы и прогерманские интриги, Право и Справедливость преобладают у мужчин и женщин Соединенных Штатов, как и у мужчин и женщин этого «маленького острова, расположенного в серебряном море» — и что они очень хорошо знают, что они тоже должны извлечь выгоду из очищения мира от чудовищного Милитаризма, чья этика противоречит каждому принципу христианской истины и человеческого равенства. Великая, сильная Вера стоит за всеми нами — Вера, которая верит в предельный триумф Добра над Злом — и именно это вдохновляет женщин Великобритании и дает им силы расстаться со своими самыми близкими и дорогими, так что они переносят «время своей жизни», не дрогнув, зная, что те, кто претерпит до конца, будут спасены!

ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОТРЕБНОСТЬ МИРА ПРИЗЫВ К ЗДРАВОМЫСЛИЮ ПРАВИТЕЛЬСТВ «Это безумный мир, мои господа». — Дж. Тейлор

Какова самая насущная потребность мира? Что остановило бы войну и обеспечило мир? Что продвинуло бы вперед все самое высокое и лучшее в нашей цивилизации и заставило бы мужчин и женщин осознать, что они созданы не для того, чтобы ожесточать, унижать и уничтожать друг друга в грязной борьбе за место и власть, а что их цель в жизни вообще — воспитывать и возвышать друг друга к благородным целям и задачам? Великая Потребность смотрит нам в лицо в каждом пункте социального права и политического управления; она кричит в наших ушах и выдвигает свою проблему на передний план каждого вопроса. Что это, чего требует мир в каждой форме политики, законодательства и государственного управления? Простая вещь — можно было бы представить, что это естественная вещь — но почти не обнаруживаемая ни в один период истории — Здравомыслие! Здравомыслие, которое означает здоровье как мозга, так и тела; Здравомыслие, которое признает себя только частью большего Целого; Здравомыслие, которое инстинктивно знает, что человечество должно подчиняться законам Бога, иначе оно исчезнет; Здравомыслие, которое сочетает с разумом и суждением всестороннее сочувствие к каждой единице человеческого рода в его борьбе вверх от периода зверя к высшему осознанию интеллектуальной и духовной ценности.

Судя с этой точки зрения, можно усомниться, читая историю с ее известных или традиционных начал, был ли Человек, взятый в массе, когда-либо полностью в здравом уме. Что-то от уродства, монстра или только наполовину человеческого, кажется, отравляет его кровь, проявляясь в безумствах и эксцессах самого жестокого или жалкого характера, которые, будучи беспристрастно изложены в летописях веков, показывают его чудаком или дураком в то самое время, когда от него можно было бы ожидать наибольшей мудрости. Некоторые отдельные личности, примечательные примеры для расы, выделялись в великолепной изоляции как здравомыслящие и самоотверженные учителя и помощники человечества; но в совокупности, с самых начал того, что нам угодно называть «прогрессом», и до наших дней, желание попирать друг друга и валяться в крови и бойне, кажется, преобладает над умами людей с большей силой, чем самые ясные аргументы разума. Тем не менее, это желание — безумный импульс, и если бы у нас было какое-либо истинное восприятие законов добра и зла, мы должны были бы пресекать его в самом начале. Любой человек, любая группа людей, стремящаяся нарушить мир и прогресс мира, должна рассматриваться объединенными международными силами Закона и Медицины, а не армиями — и должна быть либо застрелена, как бешеные собаки, как неизлечимая и опасная, либо пожизненно заключена в приюты для преступно безумных. Ни один человек или группа людей не может считаться в здравом психическом состоянии, если их действия ставят под угрозу существование их ближних.

Определенные естественные законы были открыты и доказаны физиологами, которые делают этот предмет своим изучением, относительно лиц, которые могут вступать в брак, и тех, для кого из-за кровного родства или наследственной болезни брак является не чем иным, как преступлением. В «устроенных» союзах королевских домов эти законы были преднамеренно отброшены с прискорбными результатами. Бешеная собака Европы, Вильгельм Гогенцоллерн, является болезненным продуктом нескольких королевских межродственных браков, где человеческое удобство и народное попустительство игнорировали божественный естественный закон; и поскольку этот закон является тем, который преобладает «до третьего и четвертого поколения», у нас теперь есть Монстр-Аборт бессовестной жестокости, бушующий на свободе в мире, которого следовало бы задушить в колыбели. Существуют простые правила здоровья и здравого смысла, которые вечно нарушаются гражданскими и социальными условностями; но поскольку они так нарушаются, мы не должны льстить себе тем, что они не отскакивают в отместку на бунтовщиков. Проектировщик этой чудесной и сложной вселенной доказан как обладающий обширным Математическим Интеллектом; все, большое или малое, вплоть до пылинки, сбалансировано с точностью до волоска, и что бы мы ни делали или могли сделать, мы не можем изменить баланс. Наши тщетные усилия в таких направлениях лишь демонстрируют безумие, типа неконтролируемого темперамента у ребенка, который кричит до хрипоты, потому что не может достать фрукты на дереве, слишком высоком для него, чтобы взобраться. Если, следовательно, мы хотим иметь здравомыслящие народы со здравомыслящими правителями, чтобы управлять ими, мы должны позаботиться о том, чтобы они рождались и воспитывались здраво, согласно законам здоровья и ментальности, которые существовали среди «низшего» животного мира с момента основания мира. Каждое преступление — это безумный импульс. Ни один здорово организованный мозг не мог бы созерцать убийство одного человека, тем более массовую бойню миллионов.

Всевышний вечно держал одну дверь Небес приоткрытой, чтобы человечество могло заглянуть внутрь и приоткрыть ее немного шире с каждым последующим поколением — дверь, открывающуюся в ту прекрасную обитель мудрости и красоты, которую мы называем Наукой. Великий логик написал: «Основа всей науки — неизменность законов природы». Если бы мы вспоминали эту «неизменность» чаще! И все же, пока здравомыслящие пионеры в медицине и хирургии терпеливо и благоговейно следуют, как могут, этим сложным, но благотворным «законам природы» для спасения человеческой жизни и исцеления человеческих травм, безумная часть общества использовала и до сих пор использует все свои искаженные энергии мозга и рук в дьявольских изобретениях оружия войны, которое должно уничтожать человеческую жизнь быстрее, чем ее можно спасти. И пока они так заняты, другие безумные люди кричат в прессе и на рыночной площади дикие предупреждения о «снижении рождаемости», упрекая несчастных женщин за их невыполнение долга в том, что они не производят сыновей для какой-то будущей бойни! Колесница Джаггернаута была едва ли хуже этого! Призывать к множеству рождений во время производства множества пушек, которые косят цвет молодой мужественности, как кукурузу, — это оскорбление для скорбящих матерей, делающее их призвание менее ценным, чем призвание зверей в поле. Ибо зачем им рожать и растить сыновей, только чтобы они могли пойти на смерть по приказу того или иного Правительства? Само предложение — это проявление чистого, явного безумия, в сочетании с животной похотью к деградации и безрассудной разрушительностью, которые могли исходить только от дефицитных ментальных организмов.

ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ В РЕЛИГИИ

Здесь мы касаемся самого жизненно важного центра всего сущего. Ни в каком другом вопросе человек не выказывает себя столь яростно безумным, как в религии. Боги прошлого, созданные его фанатичным воображением, были в большей или меньшей степени обожествленными воплощениями его собственных пороков или символами тех добродетелей, к которым он слабо пытался стремиться, но у него не было подлинной веры в их способность помочь ему или повлиять на его замыслы. И все же, подобно безумцу, он вел себя так, будто считал их всемогущими, хотя все это время осознавал глупую комедию, которую разыгрывал сам с собой. Теперь, спустя две тысячи лет после появления чистого и прекрасного Евангелия Христа, которое учит тому, как может быть реализован «Бог в человеке» — урок, к которому добавилось твердое утверждение науки, подчеркивающее тот факт, что «Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине», — человек все еще играет роль помешанного на догмах и отказывается осознать Действительный Живой Разум, стоящий за творением, который, начиная с нежного пушка на перышке маленькой птички или крылышке мотылька и заканчивая высотой солнечных систем, работает в совершенстве и равновесии с точностью до булавочной головки. Это живое, любящее Присутствие догматики почти игнорируют, предпочитая двигаться на своей маленькой орбите вероучения, нежели рисковать выйти на более широкие просторы несомненной славы. Узкий дух самопоглощенности не только ограничивает их кругозор, но и держит их в состоянии прискорбного эгоизма, подобно той шотландской ханже, которая, приняв множество полезных услуг от подруги, которой она «изливала» свою привязанность, изменила свои чувства, как только между ними возникли малейшие разногласия, и с большим елейным благочестием дала понять, что вынуждена вычеркнуть имя этой некогда «драгоценной» подруги «из своих молитв»! Чудовищное самомнение, которое могло бы вообразить, что Бог способен заметить имя, пропущенное в молитвах шотландки или в любых других молитвах вообще, было бы смехотворным, если бы оно не было столь жалко выразительным свидетельством варварского невежества — и кто сосчитает тысячи подобных людей с узким умом и сердцем, которые питают тайную надежду, что небеса предназначены только для них, а их «дорогие друзья» останутся на холоде!

Здравый смысл в религии означал бы здравый смысл во всем. Разумное принятие действительной Движущей Силы вещей — Силы, нежно воплощенной для нас в учении Христа как «Отче наш» для всех нас, — сделало бы для наших душ и тел больше, чем все Церкви; разумное изучение и понимание кропотливой и тщательной работы творения, показывающее нам, что ничто не тратится впустую, ничто не теряется, но все стремится в направлении «некоего далекого божественного события», помогло бы нам обрести и сохранить равновесие нашего разума. Мы должны прийти к осознанию того, что Зло, если на нем настаивать, оборачивается против самих творцов зла, будь то нации или отдельные люди, — движение вещей всегда направлено к Добру. «Я и Отец — одно», — сказал Господь наш, за что был побит камнями. Провал Церквей заключается в безумии догм, которые вытеснили здравый смысл Христа.

РАВНОВЕСИЕ РАЗУМА

Мозг, как знают все физиологи, является сложным и удивительным механизмом — настолько поразительным в своих движениях, настолько чудесным в результатах этих движений, что ни один ученый до сих пор не смог полностью исследовать его возможности или предвидеть его прогрессивный потенциал. Есть те, кто заявляет, что все импульсы, добрые и злые, изначально исходят от мозга, другие, более тонко и точно, утверждают, что сам мозг побуждается или «подталкивается» к действию влиянием, более сильным, чем он сам, таинственным, безымянным, но тем не менее всемогущим, которое мы называем «свободой воли», но которое более справедливо было бы назвать «свободным духом»; то есть «свободной» и бессмертной силой, которую Творец дает каждому человеку, чтобы тот использовал ее согласно установленным Им законам, но которая, будучи отклоненной от них, может быть так же верно принижена, как и возвышена. Эта ничем не ограниченная сила дарована каждому мужчине и каждой женщине, рожденным в этом мире, и способ ее действия часто определяется впечатлениями, иногда пренатальными, а иногда «последующими» — ранним окружением. Если материальный мозг ребенка здоров и крепок, импульсы, движущие этим мозгом, должны быть здравыми и чистыми, но, к несчастью, из-за физической ментальности безответственных лиц, которые безрассудно берут на себя божественную ответственность родительства, часто случается, что мозг, идеально организованный в материи и расположении своих клеток, порождает идеи и действия, которые немногим отличаются от дьявольских по своей изобретательности во зле и мастерству хитрости. Как это происходит? Это не сорок пар нервов, которые передают ощущения и чувства в мозг, виновны в преступном внушении — они лишь телеграфные провода, по которым передаются сообщения. Но Кто отправитель? Кто или что несет ответственность за сообщения, которые побуждают к злым делам? Мы чувствуем, что нам не нужно спрашивать об источнике Добра, поскольку это Божественное Проявление повсюду вокруг нас. Одно, однако, несомненно — что злые склонности разлагают и закупоривают кровеносные сосуды мозга и искажают его образы и впечатления, так что его способности извращаются — и вместо того, чтобы создавать полезную работу на благо человечества, он зацикливается на том, что причиняет вред, сеет ужас и разрушает. Но мы должны осознать тот факт, что закупоренный мозг — это более или менее безумный мозг. Его каналы не работают чисто. Из этих заблокированных проходов порождаются бесчеловечные мысли, как сорняки из тины; и дьявольские или порочные идеи обретают форму и действие, подобно вредным паразитам, размножающимся в стоячем пруду. Поэтому, если мы хотим заботиться о здравии расы, нашим делом должно быть обеспечение «равновесия разума» в наших социальных, этических, политических и религиозных условиях и исключение из нашей жизни того, что ведет к зачаточному безумию. «Помешательства» на том или ином человеке или моде мучительно распространены и всегда смехотворны, сопровождаясь, как это часто бывает, дидактическим упрямством, напоминающим напыщенную самоуверенность бедных сумасшедших, которые воображают себя изгнанными королями. Мужчины и женщины бегают, болтая и жестикулируя о «драгоценности» той или иной формы искусства, когда она полностью противоречит истине и природе, и в этом духе они превозносят «футуристов» и «кубистов» как нечто достойное внимания, подобно тому как ребенок может поднять для восхищения грязную тряпичную куклу. Будучи безумными сами, они стремятся увлечь других в хаос собственного безумия, и эта тенденция к искаженному менталитету в последнее время проявилась во всех видах искусства, таких как скульптура Эпштейна, капризы и трели Дебюсси, а также в большом количестве отвратительно сексуальной беллетристики и грубых стихов. «Поза» высшего и презрительного эгоизма отмечает этих приверженцев фальши и нелепости, и хотя они могут быть пренебрежимо малым количеством в чистом виде, они распространяют инфекцию, точно так же, как один больной лихорадкой человек может заразить всю округу. От нездорового ментального взгляда не может исходить ничего хорошего, и моральная грязь, в которой Германия барахталась годами, настолько отравила немецкий мозг, что он не может придумать ничего, кроме предательства и зла. Это мозг, задыхающийся от миазмов — и могут пройти столетия, прежде чем он будет очищен и вернется к здравию.

Тем временем давайте вынем бревно из собственного глаза, прежде чем пытаться вылечить слепоту других наций. Мы были достаточно безумны в своем игнорировании честных предупреждений — мы все еще довольно безумны. Мы соперничали с «городами равнины» древности в безрассудных оргиях порока и невоздержанности; но великая Война вернула нас на путь к краху, и кажется, нам может быть дан еще один шанс. Давайте же начнем с хорошей попытки обрести Здравомыслие. Во-первых, давайте примем такие законы для вступающих в брак, которые обяжут их пройти тщательное медицинское обследование, чтобы союз был запрещен для непригодных. Больному мужчине или женщине следует позволять вступать в брак не больше, чем любому другому больному животному. Животные устраивают это сами, гораздо более здраво, чем люди. Они выращивают только здоровое потомство. Нам следует делать то же самое и следить за тем, чтобы менталитет детей был защищен и поставлен на прочную основу. Этого нельзя сделать, форсируя образование в слишком раннем возрасте или озадачивая юные умы трудностями обучения, которые почти непосильны для их старших. Мозг в детстве записывает впечатления, как диск, подготовленный для фонографа, записывает звук, и круги, отмеченные на нем в ранние дни, редко или никогда не стираются. Поэтому необходимо и следует заботиться о том, чтобы такие впечатления были наилучшими. К телесным наказаниям никогда не следует прибегать как к средству воспитания. Удар чувствительному ребенку часто означает длительное презрение к родителю или учителю, который его наносит, и возбуждает мятежный дух по отношению к жизни в целом. Порочный импульс или акт вопиющей глупости не обязательно означают врожденную порочность или упрямство — это лишь показывает, что в мозгу есть какая-то «помеха в колесе», которую может устранить однодневное голодание и охлаждающее лекарство. Во всяком случае, такой метод лечения стоит попробовать больше, чем розги и гневные угрозы, которые не имеют реального эффекта при «безумном импульсе». Иногда — на самом деле часто — физический дефект в мозгу является причиной злых мыслей и злых дел, как в недавнем случае с человеком, чей искаженный ум всегда был склонен к убийствам и увечьям, и у которого обнаружилось утолщение части черепа, которое сильно давило на некоторые клетки внутри. Операция «трепанации» была выполнена хирургом, который был научно заинтересован в этом случае, с результатом, что ранее безумный преступник теперь является человеком совершенно нормального типа и безобидного нрава. Кто из знающих историю предков германского кайзера может сомневаться в том, что его мозг был более или менее болен с рождения, и что с его приближением к «великому климактерию» зачаточное безумие, взращенное внутри него, стало более активным и менее поддающимся контролю! Ни один здравомыслящий человек не поступил бы так, как он, ибо до войны торговля Европы практически находилась в руках Германии, и в интересах своей страны здравомыслящий человек осознал бы полноту и ценность такого завоевания, мирно полученного без жертвы миллионов полезных жизней.

ВАЖНОСТЬ ХАРАКТЕРА

Мозг подвержен влиянию «безумного импульса» так же, как пищеварение подвержено влиянию неправильной пищи. Ошибка в диете вызовет боль и общее недомогание — так же и дурное влияние или внушение дезорганизует клетки мозга и создаст препятствия и путаницу внутри их чудесного формирования и движения. Ребенок с самых ранних лет нуждается в присмотре — и те, у кого есть эта обязанность, должны быть тщательно отобранными людьми, которые внимательны к общему окружению. Мать или няня ребенка должны быть утонченной женщиной с мягким голосом и грациозными манерами, способной контролировать как свои собственные настроения, так и настроения своего юного подопечного, чтобы можно было сформировать и утвердить отчетливый «характер». «Нет» должно быть абсолютным — «да» столь же определенным. Характер «сказывается» с самого начала. Самый маленький ребенок понимает дисциплину твердости, соединенную с нежностью и привязанностью — самый маленький мальчик испытывает невыразимое презрение к слабости и нерешительности. Из «характера», проявляемого старшими, дети делают свои собственные выводы. Нетерпеливый, вспыльчивый отец делает сыновей и дочерей черствыми, безразличными, более или менее презрительными. Дети неизменно презирают и смеются над «темпераментом» своих отцов и «суетой» своих матерей. А насмешливый, издевательский дух презрения — это дух, который растет с годами и делает человека, которым он доминирует, часто злобным и порочным влиянием в обществе, создающим вред и радующимся несчастью других. Один милый, сильный, независимый характер бессознательно формирует ядро многих других, в то время как один озлобленный недовольный заражает целое сообщество. Нам достаточно рассмотреть «характер» прусского милитаризма — как от двух или трех вопиющих и хвастливых эгоистов он распространил свою инфекцию через целый народ, пока мозг всей германской нации не стал забит густыми и ядовитыми мыслями и не был движим «безумным импульсом» к совершению величайшего преступления в истории. Если мы хотим избежать таких преступлений в будущем, мы должны сначала позаботиться о том, чтобы раса была здорово и здраво рождена, и во-вторых, что «характер» — это единственная основа, на которой должно строиться все образование, иначе оно будет лишь карточным домиком, рушащимся от одного дуновения. И краеугольный камень, на котором должен быть воздвигнут сам «характер», — это высокая и разумная вера в Высшую Причину всего творения, соединенная с искренним и благочестивым следованием божественному порядку, в котором та великая Сила, стоящая за всем сущим, предписала этой Вселенной двигаться.

НАУКА И РЕЛИГИЯ

Религия — это не то, что Церкви хотели бы, чтобы мы приняли за таковую. Это не созданная человеком догма. Что касается христианства, то верно изречение: «Никогда не было более одного христианина, и Он был распят». Никакая более возвышающая вера никогда не преподавалась, чем вера Христа; но она никогда не была духовно реализована или полностью практикуема. Прочитайте собственные слова Христа в Новом Завете, а затем спросите, где мы найдем исполнение Его заповедей? В некоторых исключительных случаях были святые жизни и святые дела, ставшие результатом искреннего и благочестивого применения Евангелия, но, рассматривая этот вопрос, мы должны думать о человечестве в целом, а не в индивидуальном смысле. Эта ужасная война с ее разгулом крови и резни — осуждающий ответ исповедующему христианство. Человек сделал себя своим собственным богом — и в Бога, как Он открыт или объяснен во всех противоречивых религиозных «формулах», он перестал верить. Вера любого рода должна поддерживаться разумом. И Наука — это дверь к высшим небесам веры. Каждое новое открытие, каждое новое подспорье для благополучия человека на планете — это новое доказательство Бога. Потребовалось двадцать веков и более, чтобы мы начали познавать чудеса электричества, хотя эта чудесная сила, со всеми ее составными и расходящимися излучениями, была с нами всегда. Нам может потребоваться двадцать раз по двадцать миллионов веков, чтобы открыть Бога — тем не менее Он с нами, несмотря на нашу интеллектуальную слепоту и отсутствие Духовного восприятия. Наука — это наш глазок, через который мы можем даже сейчас мельком увидеть Его, но который в будущем станет не только нашим окном, но и нашей открытой дверью, через которую мы сможем приблизиться к Нему, широко открытыми глазами, без страха. Но, чтобы прийти к этому, мы должны помнить, что Наука, как и любая другая сила, дарованная нам, должна использоваться здраво; и через «Свободную Волю»; то есть мы можем направить ее силу либо на добро, либо на зло. Она хороша, когда мы используем ее на благо человечества — она зла, когда мы делаем из нее орудие для причинения вреда или уничтожения человечества. Ученый, который использует свои способности, чтобы найти средства, с помощью которых он может исцелить болезнь, устранить боль и помочь своим ближним к улучшению жизни, — это тот «добрый и верный раб», которого, когда Бог придет, Он найдет бодрствующим, — но ученый, столь же блестящий, который посвящает себя изобретению дьявольских инструментов разрушения и смерти, с помощью которых он может сделать здоровый мир ужасом, море — ловушкой, а небо — бичом, — это искаженная интеллектуальность, движимая «безумным импульсом», который, в сочетании с творческой активностью, делает из него скорее дьявола, чем человека. Пусть любой вдумчивый человек попытается представить себя занятым день и ночь работой по созданию какого-то инструмента смерти, более жестокого, чем любая пытка старых времен, будет ли он утверждать, что такая постоянная концентрация на средствах убийства может превратить его в более достойную или благородную личность? Но переверните ситуацию и пусть он представит себя поглощенным поиском средств от боли и страданий, вспомогательных средств для более счастливой и полезной жизни для человечества в целом, не признает ли он, что, как бы трудна ни была его работа, он знает внутри себя, что он стремится к созидательному добру, а не к разрушительному злу, и что его наука — это продукт ясного здравого смысла, который должен принести не только глубокое удовлетворение его уму, но и осознание того, что его энергия движется в гармонии с Божественным Духом закона и порядка.

Это истинная и единственная религия — привести свою душу в унисон с бесконечной красотой и разумом, которые преобладают повсюду в Природе. И Христианская Вера, если бы ее только можно было освободить от церковной догмы, является самым истинным символом, который у нас есть, нашей духовной и бессмертной судьбы, ибо она учит о возможном Боге-в-человеке, который должен родиться через чистоту женщины. Развивайте символ дальше, и мы найдем Распятие Любви через эгоизм и лицемерие — еще один шаг, и нам показано Воскресение из гроба — «Свет Мира», освобожденный от камня и печати поповщины, вырывающийся из погребальных пелен предрассудков и возносящийся к Отцу всех нас! Ищите, как мы можем, среди всех религий мира, мы никогда не найдем более величественного, более простого «Символа» вечной истины, чем этот — вера, проповедуемая Христом. Но она должна быть лишена своих клерикальных обременений. Подобно великолепному кораблю, который слишком долго простоял в гавани, она должна быть очищена от водорослей и ракушек и спущена без помех в открытое море. И те, кто управляет кораблем, должны быть свободны от корыстных интересов, от «чудаков» и назойливых теорий и формул — короче говоря, они должны быть здравомыслящими, с великим здравым смыслом природы и неизменных законов природы. Без этого ни Религия, ни Цивилизация не могут устоять. Они могут быть лишь безумными попытками построить тот «дом на песке», о котором нам было сказано, что «пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот, и он упал; И ВЕЛИКО БЫЛО ПАДЕНИЕ ЕГО!»

ПОТЕРПЕЛО ЛИ ХРИСТИАНСТВО КРАХ?

Потерпело ли христианство крах? Нет! Мужчины и женщины «потерпели крах», но не христианство. Сам этот вопрос, на мой взгляд, ужасен и богохулен — одно из многих ужасных и богохульных высказываний, распространенных в прессе и текущей литературе в последние годы.

Позор для исповедующей христианство нации, что такой вопрос вообще задается. Величайшая, чистейшая религия в мире не может иметь никакого веса для простых обезьян человечества, которые практикуют самое ужасающее лицемерие перед священными алтарями и делают вид, что верят в христианские заповеди и повинуются им, в то время как предаются чрезмерным личным и частным эгоистичным порокам и страстям, без сдержанности и без сожаления.

Нации насмехались над Богом и не повиновались Его законам. Это старая история, повторенная вновь. «Земля была растленна пред Богом, и земля наполнилась злодеяниями». Христос сказал: «Что вы зовете Меня: Господи! Господи! — и не делаете того, что Я говорю?»

Христианство основано на двух великих законах — любви к Богу и любви к ближнему; может ли кто-нибудь сказать, что современная цивилизация выполняет эти требования?

Нам достаточно отметить ужасную коррупцию в Церкви и Государстве, во всех фазах политики и бизнеса, и невыразимые пороки, которые загрязняют так называемое «общество» и отравляют нашу литературу и искусство, чтобы понять, что «города равнины» были ничуть не хуже наших и заслуживают не меньше, чем они, огненного дождя.

Но само христианство, как его учил Христос, возвышается над всяким «крахом», несмотря на апатию и лицемерие тысяч его исповедующих священников, которые во многих случаях являются такими же эгоистичными и вопиющими богохульниками, как худший атеист и иконоборец в нехристианизированной и озверевшей Германии.

Без той небесной веры, которая помогает нам в достижении и почитании Божественного во всем, чем стала Германия? Более жестокая и черствая, более потерявшая всякое чувство приличия и чести, чем дикари доисторических времен, она сеет ветер и пожнет бурю.

Но давайте позаботимся о том, чтобы не присоединиться к ней в ее стремлении к уничтожению. Политические фальшивки и предательские интриги потянули бы нас туда — «Неверие в малом есть отсутствие веры во всем». Если слабая часть мужчин и женщин не может найти свои души, само христианство не «потерпело крах» и не потерпит; потому что оно является божественным выражением непобедимого Духа Истины.

Самый блестящий Дом Лжи, когда-либо построенный тщательной глупостью человека, рассыпается в прах от легчайшего дуновения истины, основанной на вечной справедливости. Микробы в гниющем сыре могут отрицать существование солнца, потому что они его не видят, и могут спросить: «Потерпел ли крах дневной свет?» Но солнце продолжает свой славный путь, освещая видимую вселенную.

Так обстоит дело и с христианством. И те, кто берется спрашивать: «Потерпело ли оно крах?», — лишь микробы в гниющем сыре.

МНЕНИЕ СНУКСА

Снукс — один из тех занимательных людей, которые считают своим долгом высказывать «мнение» обо всем. Начиная со Всемогущего и ниже, у него есть то, что он называет «спокойным здравомыслящим взглядом» на все предметы на небесах или на земле, и его главная цель в жизни — выставить этот «спокойный, здравомыслящий взгляд» на всеобщее обозрение, чтобы бедная, близорукая, необразованная публика, у которой редко есть время предаваться «взглядам», а тем более шанс их выразить, могла понять, что все еще существует один поистине великий человек со здравым и трезвым суждением — а именно, СНУКС.

До войны он писал письма в «Таймс» о настоятельной необходимости полного разоружения. В пылких выражениях он настаивал на сокращении военно-морских расходов. Он был и остается под впечатлением, что «Таймс» все еще такая, какой была в прошлые века — Британский Громовержец; Оракул, который проявлял себя как «Я сэр Оракул; и когда я открываю рот, пусть ни одна собака не лает». Он забывает, что журналистика теперь — лишь чудовищный Синдикат, выражающий не мысли, а Акции и Дивиденды, и что если бы «Таймс» была тем, чем была когда-то, она не опубликовала бы ни одного письма от Снукса. Но Снукс «зафиксирован» в своих мнениях. Он не допускает никаких изменений в ходе вещей — старое, устоявшееся учреждение должно, без споров, всегда оставаться таковым и не должно шататься к упадку. Когда начинается упадок, вопреки Снуксу, он твердо отрицает его возможность.

«Чепуха!» — говорит он. — «Вы думаете, я дожил до своих лет, не зная лучше этого? Учи свою бабушку!»

Как раз в то время, когда он писал письма о военно-морских расходах и разоружении, появились и ответили один или два других «Снукса». Он не был доволен их ответами, так как они противоречили ему. Поэтому он взялся за эту Схему Идиотов, «Туннель под Ла-Маншем», и потратил кучу чернил, пытаясь указать, каким прекрасным делом было бы потратить ненужные миллионы на туннель, который делает излишним паром Ричборо. Его аргументы немного провалились, и на короткий период он был низведен до написания о «первоцвете в моем саду» — и «Надеюсь, кто-то из ваших читателей заметил очень раннее прибытие осы в этом году» в снисходительную «Дейли Мейл». Но он никогда не находил достаточно дел в плане написания писем, чтобы удовлетворить свои амбиции. Недостаточно несправедливостей, которые Снукс мог бы исправить — люди положения и статуса не делают достаточно ошибок, чтобы «Снукс» мог их исправить. Ежедневно и еженощно он снедаем желанием увидеть свое имя в печати, и его жажда иногда заставляет его искать знакомые латинские цитаты, более или менее применимые к политической ситуации, и посылать их (с обычным подписанным письмом) в некоторые маленькие газеты, чье положение и репутация делают шансы на классическую образованность их редактора сомнительными. Видеть себя в печати, неважно как и когда, — это радость Снукса. И теперь, когда война раздувает пыль человеческих дел во всех направлениях, Снукс, как говорят некоторые газетные обозреватели, «получил свое». Он обнаруживает, как он заявляет с располагающей скромностью, что если бы с НИМ посоветовались, войны бы не было.

«Было это дело в Альхесирасе», — говорит он туманно, совершенно не зная, о чем говорит. — «Все должно было быть улажено тогда».

Он знает виконта Грея лично, так он говорит, но — «он никогда не хотел принимать мой совет» — а что касается Китченера — ах! — «Это человек, у которого были огромные возможности! — огромные! — но он был упрям — он не хотел слушать ни слова из того, что я ему говорил!»

Здесь, впечатленный размышлениями, пробужденными этим печальным фактом, он пишет письмо в «Таймс» — письмо, которое оказывается как раз нужным количеством «материала», чтобы заполнить конец колонки: так оно и идет в печать. Никто не обращает на него никакого внимания. Снукс показывает его своим друзьям в клубе — они улыбаются, наполовину читают его, не понимают его и не хотят понимать. После некоторых трудностей он заставляет старого глухого джентльмена взглянуть на него.

«Что это, что это!» — нервно говорит старый глухой джентльмен. — «Что-то случилось с нашими союзниками!»

«Нет, нет!» — ревет Снукс. — «Это письмо! — письмо, которое я написал; я сам — в «Таймс» о Китченере!»

«Ах, я бы не делал этого на вашем месте!» — мягко отвечает старый джентльмен, держа одну руку у уха. — «Мы ничего не знаем о его работе——»

«Я знаю!» — кричит Снукс. — «Если бы он принял мой совет——»

«Ах, ах! Вы были с ним знакомы?» — спрашивает старый джентльмен, явно удивленный и неубежденный.

«Знаком с ним!» — Снукс фыркает в знак вызова, как бы намекая, что если он знает, что у него в кармане, то Китченера он знал еще лучше! С раздраженным нетерпением он наблюдает за неспешным изучением старым джентльменом его эпистолярного излияния.

«Ах! Да — э-э — да! Я не согласен с вами», — говорит наконец старый джентльмен, откладывая газету. — «Я не совсем уверен, что понимаю это, но это не тот способ, которым я бы это выразил».

«О, все в порядке!» — и Снукс поворачивается на каблуках с высокомерным видом пренебрежения. — «Полагаю, вы за то, чтобы тратить миллионы! Все такие, кто не изучает предмет. А вот я——»

Здесь случайный человек приходит на помощь глухому старому джентльмену, разговор меняется, и знаменитое письмо в «Таймс» забывается.

Часто Снукс кажется вездесущим. Его письма появляются в многочисленных газетах, особенно провинциальных. Иногда «мнение» Снукса втиснуто прямо под «Место для Специальных Новостей», которые во многих грошовых листках вовсе не являются «Специальными Новостями», а лишь результатами — Футбола!

Когда весь разумный мир ждал военных новостей, бирмингемская газета имела «Место для Специальных Новостей», в котором результаты футбольных матчей печатались первыми, а военные новости — вторыми! Абсурдная глупость и несоответствие такого рода вещей, кажется, никогда не поражают синдицированную Прессу. Эффект этого на умы наших французских и других союзников слишком унизителен, чтобы его описывать. Это могло бы вызвать письмо от Снукса, если бы только мнение Снукса имело вес. Но это не так. Величайшее «мнение», которое можно вообразить, даже мнение Платона или Шекспира, не имеет большого значения для кого-либо. Это не время для индивидуальной критики; это время только для вдохновения и действия. Сильная мысль всегда молчалива; она разрешается в дела, а не в слова. Во время войны было слишком много разговоров; слишком много «Снуксов» в слишком многих газетах. Снукс даже всплыл в Палате лордов, не говоря уже о Палате общин. И следует помнить, что Снукс ничего не делает; он ни в малейшей степени не полезен своей стране; он просто стоит, как старая прачка, наклонившись над своим корытом, и разговаривает. Он разговаривает с любым, кто достаточно праздный и глупый, чтобы слушать. Он узнает всякие «странные вещи» о генерале таком-то или полковнике таком-то, и для женщин у него едва ли найдется доброе слово.

«Они бесполезны!» — заявляет он презрительно. — «Весь их уход за больными и шитье делались просто ради ловли мужчин! Покажи им новые шляпки, и они забудут обо всех своих пациентах!»

Когда эта ересь возмущенно опровергается, он сжимает рот в твердую, жесткую линию, как будто это стальная коробка.

«Готов поспорить на сто фунтов», — говорит он, — «что если бы на войне ранили женщин, а не мужчин, вы бы едва ли нашли хоть одну из их собственного пола, чтобы ухаживать за ними! Они любят суетиться вокруг мужчины! Это для них настоящий дар божий, особенно для старых дев! В этом есть возбуждение; своего рода болезненный интерес! Они обожают мыть лицо Томми и расчесывать ему волосы. Если бы это была одна из них самих, они бы терли лицо, пока кожа не была бы испорчена, и расчесывали бы волосы не в ту сторону! Я знаю их, говорю вам! Отдайте красивую женщину, которая больна, некрасивой женщине, которая здорова, чтобы та ухаживала, и она «поухаживает» за ней! Вы увидите, что она сделает с ней за двадцать четыре часа! Говорю вам, я придерживаюсь спокойного, здравомыслящего взгляда на всю эту чепуху!»

К несчастью для Снукса, его «спокойный, здравомыслящий взгляд» не привлекает мир в целом. Он даже не впечатляет Премьера, который до настоящего времени не удосужился проконсультироваться со Снуксом относительно «ведения войны» или предложить ему «портфель». Он жаждет, чтобы с ним советовались. Он жаждет быть выставленным на заголовках грошовых ежедневных газет или воскресных иллюстрированных изданий в яркой красоте, или как,—

«Г-Н СНУКС ВЫСКАЗЫВАЕТСЯ»; или «ВЕЛИКОЕ ПОСЛАНИЕ Г-НА СНУКСА».

Но этого не происходит. Ему все еще приходится довольствоваться письмами в Прессу, которые иногда читают, но чаще пропускают и забывают вовсе. Тем не менее, его «мнение» есть во всех газетах, читают его или нет, и хотя Король еще не посылал за ним, и у него нет «портфеля», он общепризнанно и видимо «СНУКС». Так что, когда в печати появляется какой-либо особенно вредный комментарий по общим делам или какой-либо «спокойный и здравомыслящий взгляд», который дает полезные «очки» врагу и раздражает терпение публики, мы знаем, кто это, и мы не очень-то возражаем! Мы просто говорим: «Снова СНУКС!» или «Еще одно мощное письмо от г-на Снукса появится на следующей неделе!»

МОРСКАЯ МОЩЬ, 1805–1918

I

Glory and terror and splendid joy of the Sea!

Thunderous Sentinel-Guard of our flowering Isles of the Free!

Fortress impregnable, built with the mountainous waves

Toppling in fury of laughter sheer over our enemies’ graves!

God!... It is all we can ask for!... that still we ever may be

Saved by the glory and terror and conquering joy of the Sea!

II

Sea that sprang to the keels of the ships of Nelson and Drake,

Billows that leap’d for delight in the battles for England’s sake—

Will ye fail us now? Nay, never! Ye are strong as ye were of yore,

And Victory’s voice rings clearly out in your rush on the rocky shore—

And shark-like Death, at the enemy’s cry, to meet him swiftly runs,

For your swirl and sucking sands are as sure as the fire of a thousand guns!

III

Glory and terror and conquering love of the Sea,

Circling our Fortunate Isles of Fame, more famous still to be!

Let us praise the Giver of Life for the silver and azure band

He hath set between us and our foes on the other side of the land.

Break, it cannot! Yield, it shall not! England, home of the free,

God keep thee safe in the strength and light and conquering love of the Sea!

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ СЛУЖБА МОРЯ (Написано по просьбе Военно-морской лиги)

В этой величайшей Войне всей истории, Войне, которая по масштабам, по устрашающему вооружению и по массовым миллионам людей превосходит в ужасающей резне и неисчислимых результатах все битвы, когда-либо описанные с древнейших времен до наших дней, почему это так, что на этих Британских островах, ядре Империи, наиболее затронутой этим, так много безразличия, апатии и настоящего невежества проявляется среди широкой публики типа «человека с улицы» относительно тихой, но всегда бдительной работы нашего Флота? Нет смысла отрицать этот факт — безразличие, апатия и невежество существуют; и все вместе они составляют экстраординарный, почти тревожный национальный феномен. Беспечность возникает из того, что иногда называют «самоуверенностью», и мы поразительно «самоуверены» в себе, особенно в военно-морских делах. Легкомыслие наших женщин, за исключением тех, кто занят уходом за больными и благотворительной работой, и которые, к счастью, многочисленны, почти невероятно; их возмутительные, если не сказать положительно безумные «новые моды» в одежде, их «обеденные танцы» в лондонских ресторанах, их «бридж-вечеринки» и их «ночные клубы» заставляют вспомнить предостерегающие слова пророка Исаии:—

«Встаньте, беспечные женщины, слушайте голос мой; внимайте моим словам, беззаботные дочери! Еще несколько дней, и вы встревожитесь, беспечные женщины; ибо не будет сбора винограда, и время жатвы не наступит!»

Ибо поистине «сбор» процветания и «жатва» блага для этой нашей страны не состоялись бы, и не состоялись бы вовсе, если бы не наша решительная и непобедимая охрана моря — охрана, которая никогда не должна быть ослаблена и которую каждый из нас должен научиться ценить и помогать укреплять всеми возможными средствами.

Нас уверяют многие проницательные эссеисты и историки, что именно женщины нации создают и влияют на мужчин; и если это так, то по крайней мере половина наших британских женщин имеет повод гордиться великолепными парнями, которых они отправили участвовать в огромном состязании, от которого зависят такие могучие исходы. Но другая половина кажется глухой к грохоту пушек или к зову Моря. Сухопутные силы занимают все внимание читателей газет, и очень мало информации можно почерпнуть о наших моряках. Женщины приятно болтают о мрачной борьбе при Нев-Шапель или при Ипре; едва ли когда-нибудь услышишь, как они говорят о долгих, долгих часах долгих, долгих дней и ночей, проводимых нашими молчаливыми моряками, наблюдающими с каждого большого линкора и крейсера за коварным врагом. И все же каждая женщина должна в данный момент быть начеку; жаждущей, полной энтузиазма и готовой вдохновлять, даже командовать молодежью подрастающего поколения; и среди других обязанностей, выпадающих на их долю, отчетливо выделяется обязанность учить своих собственных мальчиков, а также мальчиков других женщин, неоценимой ценности службы на Флоте.

Этот великий защитник наших островов, Море, для Великобритании значит больше, чем сто миллионов человек; и каждый мальчик должен знать историю того, чем оно было для нас, чем оно является и чем оно всегда будет, удерживаемое Флотом, который никогда не был побежден! Сердце каждого храброго парня обязательно забьется, когда ему расскажут о великолепных подвигах дерзости, совершенных нашими военно-морскими героями, чьи имена стали нарицательными; но следует опасаться, что в последние годы мальчиков поощряли как дома, так и в школе думать больше о «спорте» и играх на ловкость, чем о патриотизме, и специальной подготовке, которая помогла бы им также быть героическими и «творить историю». Большой теннис сейчас рассматривается как серьезное дело, но это всего лишь игра, и страна никогда не будет спасена ею. Крикет и футбол — такие же «игры»; ни то, ни другое не прогонит врага от наших берегов, если он вторгнется к нам. Игры хороши как «игры», но когда они становятся национальной одержимостью, твердая и четкая черта должна быть проведена, пока не стало слишком поздно.

Море — наша крепость, и пока оно сохраняется и охраняется идеально обученным и эффективным Флотом, нам нечего бояться. Тем не менее, чтобы поддерживать эту подготовку и эффективность на должном уровне, мы не должны проявлять никакой вялости, никакого спада; должно быть постоянное добавление новой, юной и пылкой крови; храбрых мальчиков и молодых людей, для которых вечно славные строки Шекспира выражают высшую истину и смысл жизни:—

“This royal throne of kings, this sceptred isle,

This earth of majesty, this seat of Mars,

This other Eden, demi-paradise;

This fortress built by Nature for herself

Against infection and the hand of war;

This happy breed of men, this little world;

This precious stone set in the silver sea,

Which serves it in the office of a wall,

Or as a moat defensive to a house,

Against the envy of less happier lands,

This blessèd plot, this earth, this realm, this England,

This nurse, this teeming womb of royal kings

Fear’d by their breed, and famous by their birth,

Renownèd for their deeds as far from home—

For Christian service and true chivalry—

As is the sepulchre in stubborn Jewry

Of the world’s ransom, blessèd Mary’s Son;

This land of such dear souls, this dear, dear land,

Dear for her reputation through the world,

* * * * *

England, bound in with the triumphant sea,

Whose rocky shore beats back the envious siege

Of watery Neptune!”

Я хотел бы, чтобы каждое слово этого великолепного порыва благородного патриотизма было выучено каждым мальчиком в Британии и запечатлено в его памяти так же неизгладимо, как его ежедневная молитва. Это сердечное излияние величайшего поэта и истинного любителя своей страны, которого когда-либо рождала Англия, и оно вдохновляет душу тем же чувством, что выразил сэр Хамфри Гилберт, человек времени и духа Шекспира:—

«Позвольте мне поэтому, без обиды, жить и умереть с этой мыслью, что не достоин жить вовсе тот, кто из страха или опасности смерти избегает службы своей стране и собственной чести, видя, что смерть неизбежна, а слава добродетели бессмертна».

Велики, как были обязанности и труды Флота в прошлом, они были ничем по сравнению с нынешними. Во времена блестящей и проницательной королевы Елизаветы не было подводных лодок, мин или торпед, и историк Кэмден говорит нам:—

«Эта великая Армада, которая три полных года оснащалась и готовилась с бесконечными затратами, была в течение одного месяца много раз атакована и, наконец, повержена, с гибелью многих людей, при этом не пропало и сотни англичан, и не было потеряно ни одного большого корабля... Вследствие чего было отчеканено несколько монет в память о победе, некоторые с флотом, летящим на всех парусах; другие в честь Королевы, с брандерами и флотом, находящимся в полном замешательстве, с надписью Dux Fœmina facti, то есть, Женщина была предводителем в Бою».

В то время вражеский испанский Флот вышел и принял бой, но до настоящего времени германский Флот, на подготовку которого ушло гораздо больше, чем «три года», не был особо заметен до своей смиренной сдачи, и его единственной проявленной формой ведения войны был коварный метод торпедирования ничего не подозревающих и по большей части нейтральных судов, некоторые из которых не имели средств защиты. Мое собственное сердце трепещет, когда я думаю о наших великолепных военно-морских людях, чьи души все еще откликаются на бессмертный сигнал Нельсона — «Англия ожидает, что каждый человек исполнит свой долг!» Немцы — не мореходная раса. Британцы рождены и воспитаны «морем»; соль и вкус его смешаны с их кровью, и в течение тысячи лет они привыкли к нему во всех его самых диких настроениях.

В этом наш Флот имеет огромное преимущество, но поскольку мы так удачно воспитаны, нет нужды забывать об этом воспитании или пренебрегать долгим образованием, которое мы получили, и позволять молодежи страны воображать, что нет нужды в их службе. Напротив, нужда в их службе больше, чем когда-либо, и для содействия этой цели мы все стремимся к тому, чтобы как можно больше наших многообещающих парней, у которых есть склонность к мореплаванию и приключениям, вступили в Военно-морскую лигу немедленно и «тренировались», чтобы быть защитниками своей страны как молодые и бравые «морские волки» старой, бесстрашной, непобедимой закалки. Всякая помощь должна быть оказана для этой цели, особенно через женщин, матерей сильных и галантных мальчиков, которые могут влиять на своих сыновей и внушать им истинный дух патриотизма, и пока мы работаем, чтобы укрепить и пополнить эту жизненно важную и необходимую силу, от которой мы так сильно зависим для нашей защиты и наших средств к существованию, мы должны думать — мы, которые «сидим дома в покое», о долгих периодах бдительности, переносимых людьми нашего Флота в море, ожидающими на каждом шагу каждого нового хода коварного и беспринципного врага. Мы должны постараться дать им знать, что их работа не напрасна; что есть много молодых парней, готовых последовать за ними, когда придет время, и присоединиться к их великолепной службе охраны моря.

В этом усилии Военно-морская лига является прекрасным и необходимым учреждением. Она поддерживает юный дух Флота живым и полным энтузиазма, и она напоминает нам о том, что иначе могло бы быть забыто, что гораздо больше, чем на все другие виды защиты, мы полагаемся на Море и наш Флот, чтобы сохранить наше существование и защитить нас от вторжения.

Мы можем помочь им дома, распространяя Дух Флота — дух Дрейка, Фробишера и Нельсона среди всех наших растущих парней, которые в своих сердцах жаждут быть «готовыми к действию». Я хотела бы видеть активное отделение Военно-морской лиги, основанное в каждом городе и деревне по всей Британии — центр, где амбициозные мальчики могут быть уверены в получении сочувственного внимания и помощи для своей подготовки; и я думаю, было бы хорошо и полезно, если бы женщины помогали больше, чем они делают сейчас, в этой работе, обучая своих мальчиков чтить и любить Службу и поощряя их читать истории о военно-морском героизме и военно-морских завоеваниях, чтобы их умы могли быть постоянно обращены к идеям защиты своей страны, безопасности своей страны, славы своей страны. Ничто из этого не будет, или не может быть, поддержано футболом, крикетом или большим теннисом, кроме как играми для физического развития; но дисциплиной, изучением искусства навигации и чудесных путей Природы в ветре и волнах, и той искренней преданностью долгу, которая приводит жизнь человека в безопасный порт так же верно, как хорошо пилотируемое, хорошо охраняемое судно. Окруженная морем земля должна растить моряков; у нас их не может быть слишком много. И благодаря ранней подготовке могут быть достигнуты такие способности, которые могут превратить яркого британского парня в истории своей земли как незабываемого героя. Ибо, как говорит нам знаменитая песня:—

“Britannia needs no bulwarks,

No towers along the steep;

Her march is o’er the mountain waves,

Her home is on the deep!”

ЛИЛИИ ФРАНЦИИ (Написано по просьбе для «Золотой книги Франции»)

Славные Лилии! Безупречные и сладкие, они прорастают из священной почвы, омытой кровью храбрых мужчин и слезами благородных женщин! Они — Дети Франции и Будущего! — грациозная молодежь более счастливого дня, когда тирания и страх пройдут, и когда Мир самого высокого и чистого уровня станет пологом безопасности и чести, под которым нация сможет отдохнуть после долгой и горькой борьбы! Лилии девичества и мальчишества; Дети, некоторые из них лишены отцов и матерей, но никогда не являются полностью сиротами, потому что Франция — их ближайшее родство! О, прекрасные человеческие цветы, растущие, как снежные бутоны из черного дыма и пепла огней битвы! — мы благодарим Бога за вас, и мы молимся, чтобы вы могли расцвести в счастливом благоухании, питаемые свежим воздухом свободы, чтобы страдания, которые ваши героические отцы перенесли ради Франции, могли превратиться в радости для вас! Вы — надежда и слава своей земли, вы, прекрасные цветы, которые даже сейчас начинают невинно цвести в пыли многих могил; вы будете сияющей и триумфальной Францией грядущих лет, когда ваше богатство великолепной юности и победы вспыхнет белой зарей на фоне небесно-голубых небес, не омраченных никаким облаком предательства! Дети Франции! — Лилии, растущие вокруг знамени Свободы! — мы вверяем вас Будущему с верой и надеждой! Не без некоторой естественной печали, ибо, увы! ваш сад — это кладбище многих любовей! — но хотя мы плачем, наши слезы — это слезы гордости, что те, кого мы потеряли, пали с честью, и что кровь, из которой вы черпаете свое пропитание, не осквернена даже одной каплей желчи предателя! Так вы подниметесь благородно, на величественных стеблях героического происхождения и памяти, чтобы сделать Францию снова земным раем, и в самой красоте вашей юности мы увидим отражение света бесстрашных душ, которые сражались и ушли, оставив вас с нами как свое самое драгоценное наследие, которое мы принимаем с благодарностью — которое мы храним со всей нежностью — держа вас благоговейно у наших сердец как Лилии «Благовещения» Нового Евангелия!

«КТО ПРИМЕТ ОДНО ТАКОЕ ДИТЯ!» (Написано от имени Дома Святого Николая для детей, пострадавших от «рейдов», в Чейлри, Сассекс)

Нет ничего прекраснее вида абсолютно счастливого ребенка — маленького, смеющегося, танцующего, неугомонного, искрящегося кусочка человечества, который только начинает раскрываться навстречу жизни, подобно растению, выпускающему листья, усики и бутоны, обещающие самое чудесное цветение; существа, исполненного неподдельной уверенности и невинности, чье сознание целиком поглощено удивлением и восторгом перед странной новизной окружающего мира и всеми теми прекрасными, удивительными вещами, которые мир предлагает ему для привлечения внимания и радости. Полет птицы, изящные прыжки бабочки, мерцание солнечного света на стене, рябь на воде, звуки радостного смеха и нежной музыки — все эти удовольствия и многие другие пленяют ребенка, побуждая его улыбаться и выражать радость жестами; маленький голос, крошечные ручки выражают безмолвный восторг, юные глаза сияют невыразимыми смыслами. Свежий, вышедший из рук незримой Силы, провозгласившей: «Сотворим человека по образу Нашему», он являет трогательную веру в добро — он доверяет всем большим, взрослым людям вокруг себя с изысканной уверенностью, что никто из них не позволит причинить ему вред; он принимает жизнь такой, какой ее находит, с прекрасной уверенностью цветка, раскрывающегося навстречу солнцу, инстинктивно уверенный в том, что все есть или будет хорошо. Давайте помнить, что ребенок, возможно, никогда не узнал бы зла, если бы старшие не научили его этому! Он так же невинен, как любое другое детеныш животного — невинен, как котенок или щенок сенбернара, в которых нет ничего, кроме обезоруживающей простоты и трогательной доверчивости. Если мы понаблюдаем за неиспорченной, естественной жизнерадостностью и игривостью всех юных созданий, мы не можем не осознать истинность Божественного провозглашения при сотворении: «И вот, хорошо весьма!», и того, что мы были созданы для счастья на этой планете; более того, что мы должны быть счастливы, если бы только не могли оставить друг друга в покое — мы вечно должны злословить и причинять друг другу боль, вмешиваться в дела ближнего и завидовать его или ее особому счастью. Ни про одного ребенка нельзя честно сказать, что он знает зло, пока мы не убедим его в том, что зло существует — пока мы не нахмуримся и не скажем: «Плохо! Это неправильно!», не обращая внимания на недоуменные глаза, которые безмолвно спрашивают: «Почему?». Как гласит итальянская пословица: «„Почему“ ребенка — это ключ к Вселенной». В общем и целом, отношение ребенка к жизни — это полное доверие к неведомой, но надежной судьбе, и в самые ранние годы, если это доверие будет нарушено, маленькая душа, потрясенная каким-то жестоким ударом, редко или никогда не становится прежней. Но всего несколько лет назад, когда мы, кто сейчас заступается за детей, сами были детьми, фраза «как гром среди ясного неба» была лишь выражением, обозначавшим возможное бедствие, слишком внезапное, чтобы когда-либо произойти — и никто из нас и мечтать не мог, что мы будем вынуждены осознать его буквальное воплощение. Изобретательность человека, извращенная для создания планов злодейства, а не благодеяний, привела к положению вещей, при котором некогда безмятежная красота небес оказалась проклята его мстительным присутствием, несущим через оскорбленный воздух средства разрушения и смерти невинному и мирному населению земных мест внизу — и, не имея ни единой благородной человеческой мысли о жизнях других, он совершает свой эгоистичный и дьявольский полет, безумно убежденный в том, что он храбрец, стремящийся убивать своих собратьев с воздуха, так же как на земле и под водой. Ничего более героического не оставили ему его правительства, учителя, пропагандисты и им подобные, кроме как убивать — убивать! Если бы он — в отрыве от кровавого преступления Войны — хладнокровно убил мужчину, женщину или ребенка, с обстоятельствами увечий и сожжения, он был бы приговорен к виселице, но развевающееся на ветру пугало ложного «патриотизма» говорит, нет, кричит: «Здесь убийство — не преступление!», и он несется своим путем по воздуху, словно выполняя миссию милосердия, а не бойни, сбрасывая бомбы разрушения куда угодно, где ему кажется возможным, и когда он может получить, как он докладывает, «хорошие результаты!». «Хорошие» результаты! «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят!» Давайте посмотрим глазами разума и сердца на такую сцену, которая разыгрывалась много раз в последнее время — группа маленьких детей в школе, поющих свои маленькие песенки или повторяющих свои первые уроки — счастливые, невинные, доверчивые — когда внезапно и без предупреждения убийственный грохот и раскат взрывов обрушиваются с воздуха через крышу над ними, и там, где молодые гибкие тела мгновение назад резвились, лежат изуродованные трупы, залитые кровью. Наши враги называют это «войной» — но я хотела бы верить, что в глубине души они знают, что это бойня, и что они оплакивают беспощадный милитаризм, который принуждает их совершать такие деяния. И даже хуже, чем смерть для этих малышей, — это ошеломляющий удар по их психике, ужасный удар, так сказать, по тонкой мембране нервной системы, который травмирует ее тонким, ползучим образом, почти невообразимым. Сравните здорового, счастливого ребенка, бесстрашно играющего в полях среди цветов, с тем, кто страдает от «шока от налетов» — и кто иногда сидит, погруженный в смутный ступор, не желая двигаться — боясь посмотреть на небо, как бы оттуда не упало что-то дьявольское! Я знаю одного такого ребенка, который теперь отказывается поднять глаза от угрюмого созерцания земли. Час за часом он сидит, хмуро погруженный в себя. Когда его недавно попросили посмотреть на полет бабочки в воздухе, он испуганно взглянул на нее искоса, а затем возобновил свой взгляд, устремленный вниз. Добрая медсестра, пытаясь расшевелить его, сказала: «Ты не должен бояться неба — Бог там, наверху!», но он издал маленький болезненный крик и закрыл лицо руками, рыдая: «Нет — нет — нет! Злой человек там, наверху — не Бог!»

Нет нужды комментировать влияние таких впечатлений на живое воображение ребенка; оно совершенно ужасно и катастрофично, ибо кто может сказать, какие разрушительные последствия для мозга могут ожидать невинную маленькую жертву! Время и забота, в сочетании со здоровой обстановкой и целительным влиянием, могут сделать многое, чтобы устранить зло и рассеять ужас и жестокость такого опыта — и именно поэтому сегодня существует «Хоспис Святого Николая», благодаря любящему сердцу и терпению его основательницы, миссис Кимминс, чья нежность к детям заставляет чувствовать, что ее ангел-хранитель, так же как и ангелы, оберегающие малых сих Христовых, должен всегда «видеть Лицо Отца». Никто, у кого есть хотя бы небольшая сумма, которую можно выделить из бесчисленных требований, предъявляемых к карману несчастного британского налогоплательщика, чьи правительства втянули его в невероятное зло войны, к которой у него не было ни вкуса, ни склонности, не откажет в этой лепте, чтобы помочь работе «доброго Святого Николая» в доме, над которым витает его дух, любящий детство, в то время как те, кто наживает «грязные деньги» на нуждах и требованиях военных боен наций, возможно, успокоят совесть благотворительностью. Некоторые из жертвователей могут вспомнить историю об отце, который убил своих трех сыновей и чье преступление Святой Николай раскрыл в видении. Придя в гостиницу, где был убийца, святой заставил его признаться в своем злодеянии и немедленно воскресил трех мальчиков. В этой легенде мы можем найти счастливый символ для «Хосписа», от имени которого мы просим. Ибо дети, перенесшие «шок от налетов», в некотором смысле убиты, хотя и живы — убиты в своей естественной уверенности, надежде и жизнерадостности, и раздавлены гнетущим осознанием вечно надвигающегося зла. Мы хотим, как это сделал Святой Николай с тремя мальчиками, воскресить их к жизни — восстановить их юношеское доверие, заставить их забыть о том, что есть люди, которые являются дьяволами — но, возможно, убедить их в том, что есть женщины, которые являются ангелами! Женщины с материнскими сердцами, готовые обнять их материнскими руками — играть с ними и рассказывать «сказочные истории» — как попросила меня сделать одна милая маленькая девочка на днях — женщины, которые будут заботиться о них и следить за тем, чтобы ничто не пугало их во время здорового сна ночью или во время невинных игр днем. Это цель нашего призыва в пользу «Хосписа Святого Николая» — достойное дело — благородное, гуманное и священное дело, ибо мы должны «беречься», чтобы «не соблазнить одного из малых сих». И я самым искренним образом присоединяюсь ко всем, кто приложил руку к колесу этой великой Колесницы добрых усилий, неуклонно движущейся по крутому пути в гору — сильный толчок, мощный толчок, и толчок все вместе, и мы будем стоять на сияющей вершине успеха с нашими спасенными детьми, собравшимися вокруг нас в свете более счастливых дней!

APPEAL FOR THE FRENCH RED CROSS

(Written for the Shakespeare Memorial Theatre, July, 1918)

Дорогие друзья! Мы здесь сегодня во имя Франции; Франции, прекрасной, любимой страны, ныне разоренной и опустошенной самым жестоким врагом, который когда-либо бесчестил имя Войны. Меня просили обратиться к вам с призывом — к вам, народу земли Шекспира, от имени народа земли Виктора Гюго, — и я считаю за честь, привилегию и долг защищать это великое Дело. Я прошу вас отвлечься от самих себя, своих собственных интересов, своего собственного комфорта в этом мирном городе, который никогда не знал ужасов вторжения и разрушения жестокими врагами, — я прошу вас подумать о других городах и деревнях, некогда таких же счастливых, а ныне разрушенных и опустошенных, где тысячи безвредных людей были изгнаны из своих домов и вынуждены терпеть страдания, подобных которым вы никогда не знали! Помните также, с каким героизмом они переносили свои страдания! — с каким мужеством и стойкостью! Никогда не жалуясь, они отодвинули свои собственные горести и потери на второй план ради своей страны, и когда вся история будет рассказана, великолепный и непоколебимый патриотизм Франции будет сиять на страницах истории как бессмертный пример для всех народов мира!

Подумайте на мгновение, что бы это значило для вас, если бы вам пришлось смотреть на свою прекрасную старую Церковь, святую обитель покоя Шекспира, превращенную в руины бомбами и снарядами безжалостного немецкого врага! — ваши дома разрушены — ваши сады опустошены — ваши улицы разбиты машинами войны, а вы сами превращены в бездомных скитальцев без надежды и убежища! — ваши маленькие дети убиты на ваших глазах! Это то, что пришлось пережить Франции, и ваше счастливое везение в том, что вы избавлены от этих ужасных бедствий только потому, что храбрые люди сражаются за вас и отдают свои жизни за вас, чтобы вы никогда не узнали такого запустения! И не только ваши собственные храбрые люди, но и храбрые люди Франции сражаются за вас, так же как и за самих себя! Франция и Британия — друзья и братья по оружию; и в великой и ужасной борьбе они сражаются как одна душа! Мы, защищенные в нашем островном доме великолепным героизмом и самопожертвованием таких замечательных людей, можем сделать лишь немногое, чтобы показать нашу благодарную любовь и восхищение Францией за ее несравненную выносливость, решимость, стойкость и мужество; но пусть то немногое, что есть и должно быть, мы сделаем с полным и щедрым сердцем! Давайте будем гордиться и радоваться тому, что помогаем восстанавливать разрушенные города и деревни, — давайте постараемся утешить храбрый народ, давая дома бездомным и восстанавливая в некоторой мере их утраченный мир и процветание. Каждый фунт, который можно сэкономить, идет на облегчение какой-то беды. Никакие деньги не приносят таких божественных процентов, как те, что мы тратим на помощь нуждающимся. Поэтому давайте не будем жалеть наших пожертвований для героического мученика наций! Она пронзена многими мечами, — она бичевана и увенчана терниями, — но ее непобедимая вера, честь и патриотизм проведут ее сквозь тьму к свету торжествующего и славного Дня! Ее дело — Наше; Наше дело — Ее! Сейчас самое время, когда мы, не находящиеся в пылу битвы, можем подбодрить и помочь ей доказательствами любви и сочувствия в ее горестях. Я самым искренним образом надеюсь и горячо молюсь, чтобы благородный, вечно живой дух Мастера-Поэта мира, чье имя и память делают этот город почетным, так повлиял на ваши сердца, что вы щедро отдадите все и даже больше, чем можете себе позволить, с великодушной нежностью и с тем «качеством милосердия», которое приносит благословение превыше всякого богатства и награду превыше всякой славы!

(Вышеприведенный призыв был произнесен на французском языке на сцене Мемориального театра Шекспира в Стратфорде-на-Эйвоне господином Комбе де Ларенном следующим образом:)

Мои дорогие друзья, — Мы собрались сегодня в честь Франции, Франции, этой прекрасной страны, этой любимой страны, в этот час разоренной, опустошенной самым жестоким врагом, который когда-либо бесчестил войну.

Меня попросили обратиться к вам, мои друзья, к вам, кто ступает по земле Шекспира, в пользу тех, кто ступает сегодня по опустошенной земле Виктора Гюго, и я считаю честью, привилегией и в то же время долгом защищать перед вами это великое дело.

Я прошу вас сосредоточиться, обдумать свое собственное положение, взглянуть на свой комфорт, вы, жители этого мирного города, которые никогда не знали ужасов вторжения, разрушения, вызванного самым свирепым из врагов! Я прошу вас направить свои мысли к другим городам, к другим деревням, некогда радостным и процветающим, сегодня разрушенным, опустошенным, где тысячи несчастных невинных людей были изгнаны из своих очагов и вынуждены терпеть страдания, более ужасные, чем все те, что вы можете себе представить!

Вспомните также, с каким героизмом они переносили свои страдания, с каким мужеством, с какой силой духа! Не жалуясь, они ради спасения своей родины подавили в глубине своего существа свои горести и тревоги, и когда История заговорит, великолепный и непоколебимый патриотизм Франции, сияющий ярким светом, станет для всех народов благородным и бессмертным примером!

Подумайте, мои дорогие друзья, хотя бы на мгновение о тревогах, которые сжали бы ваше сердце, если бы вам пришлось смотреть на свою старую и красивую церковь, почитаемую святыню, где покоится Шекспир, превращенную в пепел бомбами и снарядами безжалостного немецкого врага! ваши дома разрушены, ваши сады опустошены, ваши улицы уничтожены железом и огнем, и если бы вам пришлось оказаться самим блуждающими, изможденными, без надежды, без убежища! ваши маленькие дети убиты на ваших глазах!

Это те ужасные мучения, которые терпит Франция! Вам выпало счастье избежать этих ужасных бедствий благодаря самоотверженности храбрецов, которые сражаются и отдают свою жизнь за вас, и именно им вы будете обязаны тем, что никогда не узнаете такого отвратительного запустения! Не только дети Англии сражаются за вас: это также дети Франции; они братья в великой и ужасной нынешней борьбе; у них одна душа!

Мы, защищенные на нашем острове великолепным героизмом и самоотверженностью таких величественных людей, давайте дадим доказательство нашей благодарной любви и нашего восхищения Францией, ее несравненной стойкостью, ее неукротимой решимостью, ее величием души и ее мужеством, и как бы мало мы ни могли сделать друг для друга для нее, давайте сделаем это всем нашим сердцем, всей нашей щедростью! Будем горды и радостны помогать восстанавливать разрушенные города, уничтоженные деревни; попытаемся дать немного комфорта несчастным страдальцам, предоставив им кров, вернув им немного утраченного мира и процветания! Каждая лепта облегчит часть страданий! Никакое вложение не может принести более божественно выгодных процентов, чем то, которое посвящено помощи несчастным в нужде!

Поэтому давайте без колебаний дадим героической нации-мученице! Она изранена ударами копья, она бичевана и увенчана терниями, но ее непобедимая вера, ее честь и ее патриотизм ведут ее сквозь тьму к ослепительному свету дня славы и триумфа. Ее дело — наше; наше дело — ее. Пришло время, когда мы, не находящиеся в горниле борьбы, можем прийти на помощь благородной нации и дать ей доказательства нашей любви и глубокого сочувствия, которое мы испытываем к ней.

Я горячо надеюсь, что благородный и живой дух гениального поэта, чье имя и память прославляют этот город, вдохновит ваши сердца и что вы дадите французскому делу то, что сможете, все, что сможете, почти больше, чем сможете, в порыве щедрой нежности и с тем качеством милосердия, о котором говорит наш великий Шекспир, этим качеством милосердия, которое приносит благословение, превосходящее всякое богатство, награду, превосходящую всякую славу!

СЛАВА ВУСТЕРШИРСКОМУ ПОЛКУ (Написано по просьбе в помощь Домам для инвалидов Вустерширских солдат и матросов) ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ЗНАМЕНИТОМУ ПОЛКУ

“You have deserved nobly of your country.”

Shakespeare.

Далеко в анналах прошлой истории мы должны искать истоки храброй породы вустерширских людей — результат той древней героической крови, которая питает цветок рыцарства и укрепляет дух для совершения бессмертных подвигов доблести. Между отрядом упорных бриттов, удерживавших вершины холмов Малверн, и военным гарнизоном и аванпостом римских воинов в самом Вустере, по-видимому, был создан тот особый тип англичанина, который с тех далеких дней славится мужеством и завоеваниями. Родная боевая сила гэлов и обученное мастерство и доблесть римлян смешались в его существе, и они делают его, почти бессознательно для него самого, героем с юности. Что-то от соли океана, так же как и от соли земли, есть в нем, укрепляя его энергию и закаляя его мышцы, и, действительно, если мы заглянем дальше в темные глубины времени, мы обнаружим, что геология предполагает, что Вустершир когда-то был морем, а холмы Малверн — островами, и что выступающие утесы по обе стороны проходов в противоположной гряде были мысами, выдававшимися из того, что некоторые воображаемые люди называли «Севернскими проливами», так что нам может быть позволено вообразить, что самые ранние прародители вустерширской породы были, возможно, отважными мореплавателями, плававшими вокруг настоящего архипелага островов и искусно направлявшими свои примитивные суда в гавани, укрытые теми самыми мысами, которые предстают перед нами сегодня; или они могли быть охотниками, преследовавшими бесчисленных диких зверей, которые в один период кишели в некогда густом «Лесу Малверн» — лесу, который даже в Средние века простирался от равнин до самых вершин холмов. Как бы то ни было, наши грозные люди Вустершира должны были родиться и вырасти из сильных начал; они происходят из рода, который не знает страха, не знает колебаний, не знает неудач. «Стойкие» бойцы, которых мы рады чтить, являются продуктом столетий героизма. Героизм приходит к ним так естественно, что они мало или совсем не думают о нем. Их гордость — друг в друге, а не в самих себе индивидуально; то, что сказано об одном человеке, должно быть сказано обо всем Полке. Их дух выражен в строках Шекспира,—

“In this glorious and well-foughten field

We kept together in our chivalry!”

И хотя они совершали чудеса доблести в прошлых великих битвах, как в ужасающей «Мировой войне», они не хвастаются своей доказанной стойкостью и не призывали страну, которой они так благородно служат, к особому вниманию. С трудом, и только собирая сухие и разрозненные кусочки истории, мы вообще можем прочитать их Золотую Хронику или осознать характер и ценность их великолепных услуг, великолепно выполненных в защиту «Этой дорогой, дорогой земли, этой земли таких дорогих душ — Этой Англии!»

* * * * *

Мы не знаем с какой-либо уверенностью характер или военную квалификацию их первого полковника, Томаса Фаррингтона, который сформировал Полк в 1694 году, но мы знаем многие их блестящие подвиги с того далекого дня, особенно в Индии, такие как взятие Делийских ворот и штурм и захват Бангалора, которые помогли добиться победы над тем знаменитым мятежником, Типпу Сахибом; и хотя перегруженные страницы историков находят мало места для особого упоминания отдельных рот солдат, похвала герцога Веллингтона Полку после Бадахоса не ускользнула от внимания, и вряд ли будет забыта:—

«Это лучший Полк в этой Армии, имеет восхитительную внутреннюю систему и отличных унтер-офицеров».

Но лавры прошлого, густо осыпавшие «Вустерширцев», как бы то ни было, мало сравнимы с лаврами настоящего, когда доблесть подвергается величайшему испытанию, и когда военное оружие, вопреки всем международным обычаям, более смертоносное и коварное, чем когда-либо было известно прежде, используется самыми бесчеловечными и бесчестными врагами. Нам достаточно вспомнить драматический сценарий деревни Гелувельт во время битвы при Ипре, когда Вустерширцы буквально спасли положение. Ни одна страница романа не была более захватывающей! Немцы захватили деревню, но валлийцы, истинные сыны «Доблестного Маленького Уэльса», остались, ведя огонь, удерживая свои позиции и отказываясь признать какое-либо поражение. Даже когда им был отдан приказ отступать, они держались с мрачным упорством своих кельтских предков, и зависело от чистой случайности, сможет ли какая-либо рота людей продвинуться им на помощь под смертоносным огнем шрапнели, которая накрывала и отрезала их от остальной части их линии. Но спасение пришло — горстка Вустерширцев, шестьсот человек, была расквартирована всего в миле от Гелувельта. Их командир отдал приказ: «Продвигаться без промедления и предпринять контратаку».

“Theirs not to make reply,

Theirs not to reason why,

Theirs but to do and die!”

Они ответили и бросились вперед примерно на полмили под сокрушительным дождем шрапнели, пройдя двести ярдов без укрытия.

“Into the jaws of Death,

Into the mouth of Hell

Ran the Six Hundred!”

Шрапнель сыпалась густо и горячо перед ними, а на их правых флангах баварцы поливали их пулями из винтовок и пулеметов. При пересечении двухсот ярдов без «укрытия» они понесли сто потерь. Но что значили смерть или опасность для Вустерширцев? Что их когда-либо заботили выстрелы, которые отправили их храбрые души на Небеса? Они продвигались вперед, вверх по левому флангу великолепно упрямых валлийцев, и открыли огонь с таким успехом, что враг был вынужден отступить. Эффект их действий был таков, что положение полностью изменилось — немцы отступили, и британская линия была восстановлена. В депеше сэра Джона Френча написано:—

«Отвоевание деревни Гелувельт в такое время было чревато важными последствиями. Если какое-либо подразделение можно выделить для особой похвалы, то это Вустерширцы».

Совсем недавно британский генерал, чье имя по какой-то оккультной причине было скрыто от общественности газетным репортером, дал восторженный отчет о славных делах Вустерширского полка на Сомме.

«У Вустерширцев замечательный послужной список», — сказал он. — «Они видели одни из самых тяжелых боев этой войны, и они завоевали новые почести для прекрасного полка, который уже может похвастаться одними из самых славных записей в нашей военной истории».

Нам будет полезно подумать и надолго запомнить некоторые из этих «тяжелейших боев». Например, когда они вместе с Уилтширцами совершили свою замечательную оборону против Прусской гвардии. Некоторые инциденты в том бою никогда не были записаны, и все же для тех, кто был их свидетелем, они делают славу Вустерширцев еще более славной. Послушайте волнующий рассказ о волнующем действии!

«Батальоны сражались непрерывно неделями, почти без отдыха. Они захватили траншеи, из которых врага пришлось выбивать. Последующая немецкая атака или контратака была предпринята силами отборных войск, состоящих из Прусской гвардии и других элитных полков. Там было по меньшей мере десять тысяч этих элитных войск. Их поддерживала великолепная артиллерия, и они тренировались для атаки на этой местности несколько дней, прежде чем их отправили против Вустерширцев. Судя по обычным стандартам вещей, измотанные батальоны Вустерширцев должны были быть раздавлены и уничтожены под такой лавиной; но они выдерживали яростнейшие атаки в течение двух дней и ночей. Они захватили много пленных, столько же, сколько их самих, а убитых и раненых немцев было вдвое больше. Перед траншеей после того, как была отбита последняя атака, образовался один большой холм из мертвых, немцы были просто скошены пулеметами Вустерширцев».

«Стойкость» всегда была характером Полка, так же как и его девизом. В пяти различных случаях они удерживали свои позиции и захватывали сильные позиции, удерживаемые превосходящими силами противника. Они триумфально выходили из каждого испытания — артиллерийского обстрела, пулеметного огня, жидкого огня и отравляющего газа, без колебаний и жалоб — и в нескольких случаях сам враг был вынужден хвалить их великолепный героизм. Вот еще одна история:—

«Однажды батальон Вустерширцев продвигался с большими трудностями против сильно укрепленной деревни. Артиллерийский огонь и пехотная оборона были сильнее, чем они ожидали. На мгновение батальон, казалось, замер. Командующий офицер бросился вперед с криком: «Стойко! Стойко! Дайте им Вустерширского соуса!» Люди ответили радостным криком и смехом — они устремились вперед, захватив позицию и пробиваясь в тыл удивленного и сбитого с толку врага».

Подумайте о том времени, когда маленькая группа этих великолепных парней была отрезана внезапным нападением врага в силе! Они удерживали кусок траншеи, который был превращен в руины артиллерийским огнем, и они были наполовину погребены под обломками; но они откопали себя и сражались с такой решительной яростью, что не все силы врага могли сокрушить или запугать их. Они удерживали свою позицию в течение трех дней — хотя каждый человек, который не был убит, был ранен. Когда их наконец сменили, их неистово приветствовали войска, наблюдавшие за их хромающим маршем к местам расквартирования для отдыха, все до единого герои!

Таков «путь» Вустерширцев — таков всегда был их путь с самого начала. Непоколебимая доблесть, долг и любовь к стране превыше всякой любви к жизни сделали их и до сих пор делают их такими, какие они есть. Они и весь их храбрый и благородный род сражались и до сих пор сражаются за нас, чтобы мы могли жить в своих домах в мире. Теперь должно стать нашей гордостью, а также нашей честью доказать им свою благодарность не только словами, но и делами. Многие из них вернутся к нам сломленными людьми, лишенными здоровья, сил и всякой способности работать ради своего пропитания — искалеченными, слепыми, обезображенными — страдающими также от того, что мы можем назвать душевной травмой, не поддающейся лечению. То есть, ужасное, неизгладимое впечатление от чудовищных зрелищ и звуков, настолько бесчеловечных, что они позорят человечество. Что мы сделаем для наших самоотверженных защитников, когда они вернутся домой? Как мы облегчим их страдания и попытаемся заставить их забыть ужасы, с которыми они столкнулись ради нас?

В делах такого рода многие люди склоняются к старому, традиционному, довольно избитому делу «Военного мемориала», который удобно и со всей официальной гласностью и важностью записывает имена живых подписчиков, а также героически погибших, но более чем вероятно, что все лицо Империи будет усеяно такими «Военными мемориалами» в таком большом количестве, что через короткое время ни один прохожий не остановится, чтобы взглянуть на них. И памятник из холодного камня не может идти в сравнение с выраженным теплом любящих сердец; так что лучший и самый добрый «Мемориал» доблестным «Вустерширцам», которые ушли «в суровой и мрачной жизненной битве, на заре своего дня», должен быть такого характера, чтобы заботиться и обеспечивать «Вустерширцев», которые вышли живыми из Долины Тени и которые остаются с нами, чтобы засвидетельствовать наше признание их заслуг. Такой «Мемориал» предложен мэром Вустера, и я, со своей стороны, очень хотел бы, чтобы его примеру последовали в каждом Графстве и Городе Имперской Британии. Ибо какая это прекрасная схема! Может ли быть что-то более практически гуманное и сочувственное, чем идея о том, что маленькие, красивые коттеджи или бунгало должны быть построены для обеспечения постоянных домов, без арендной платы, не только для пожизненно инвалидов Вустерширского полка, но и для Вустерширских матросов и солдат в других подразделениях, аналогично инвалидов, которые «несли бремя и зной дня» и которые имеют право на сердечную благодарность страны. Я не могу представить себе более красивого «Мемориала» этим храбрым парням, чем бесплатный подарок очаровательных маленьких домиков для жизни, ароматных маленьких садов для ухода и прекрасного и мирного вида, на который можно смотреть до конца своих дней. Ничего лучшего, ничего добрее нельзя было бы посоветовать для постоянно раненых и искалеченных, печальных и разбитых обломков некогда сильных и красивых мужчин — никакой более утешительной схемы возмещения ущерба нельзя было бы придумать — и приятно знать, что многое уже сделано и делается для продвижения его успеха. Сам мэр Вустера предоставил участок для строительства, и один человек предложил пять тонн извести для помощи в операциях. Затем приходят Фармацевты Вустера, которые готовы бесплатно поставлять все лекарства и медикаменты, необходимые жителям этой «Обители Мира» — в то время как «Старые Товарищи» Полка Графства включили свои собственные усилия в общий план, который имеет одобрение местных военных властей. Подписки начинают поступать; и когда будет полностью осознано, насколько желанным и теплым «Возвращением Домой» можно, с помощью этих средств, обеспечить героев, которые пожертвовали своими собственными домами, чтобы сражаться за нас, несомненно, каждый будет стремиться и желать внести свой вклад в столь достойное дело. Ибо говорите что хотите, есть правда в знакомой песне,—

“Be it ever so humble,

There’s no place like home!”

И в нашей власти дать нашим сломленным Вустерширским людям ту благословенную обитель простого спокойствия и довольства, которую, если бы они не сражались за нас, они могли бы заработать для себя. Они, конечно, будут получать свои пенсии от Правительства, но мы сомневаемся, будут ли эти пенсии такими адекватными, как они могли бы ожидать. Во всяком случае, мы, Британский Народ, который был защищен их доблестью, не можем сделать для них слишком много, и если бы схема мэра Вустера была скопирована и осуществлена по всем Британским островам, это сняло бы значительное бремя беспокойства с Государства. Если какое-либо «Графство» должно иметь особый «Военный мемориал», чтобы холодно записывать имена мертвых, а не сердца живых, нет ничего в нашей работе «Счастливые Дома», чтобы предотвратить возведение «мраморного или позолоченного памятника», но для глаз мыслителей, философов и всех учителей и помощников человечества, маленькая деревня из сгруппированных коттеджей на прекрасном участке, который мэр свободно предоставил, открывающая, как она это делает, вид на живописную местность — коттеджи с крошечными садами, легкими для обработки, посадки и ухода, где летом дорогие старомодные цветы, которые сами по себе являются либеральным образованием, могут принести свою красоту и сладость в жизни, которые были почернены выстрелами и снарядами — предложат гораздо большее и более впечатляющее свидетельство памяти и благодарности.

Я, имеющая честь написать этот краткий знак уважения и восхищения людям, чей прекрасный характер и великолепное мужество были записаны бесконечно более достойными перьями, чем мое, теперь защищаю это благородное дело, как достойное самой сильной и самой любящей поддержки каждого мужчины, женщины и ребенка в историческом графстве Вустершир, и я хочу, чтобы дух прекрасного и активного энтузиазма «подхватился» и распространился, как степной пожар, не только по Вустерширу, но даже дальше. Почему бы каждому графству не иметь свое собственное поселение солдат и матросов? Свою собственную хорошо организованную, живописную гавань и «Обитель Мира»? Невозможно, чтобы кто-либо из нас сидел в довольном комфорте по окончании войны и ничего не делал для людей, которые сделали так много для нашей защиты. Новый «Город-сад» вряд ли был бы достаточно просторным, чтобы обеспечить их заслуженным отдыхом — и будем ли мы колебаться строить им деревни? Деревни, так художественно и красиво спланированные, такие изящные и спокойные, что блуждающий странник в будущие годы остановится, очарованный, чтобы спросить, какие влияния были в работе, чтобы создать такие маленькие Эдемы на земле. И ему скажут:—

«Это дома героев! — здесь живут люди, которые встретили смерть ради долга и чести Британии — и Британия дала им то, что могла, чтобы доказать свою благодарность и сделать их оставшиеся жизни сладкими».

Ибо о каждом человеке, который сражался за нас в этой ужасающей Мировой Борьбе за более благородную свободу и более высокие идеалы, можно сказать словами Шекспира,—

“The blood that he hath lost, he dropp’d it for his country,

And what is left, to lose it by his country,

Were to us all that do’t and suffer it

A brand to the end of the world!”

ГЛАЗА МОРЯ (Написано по специальной просьбе Директоров для Британского и Иностранного общества матросов) ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ГРАНД-ФЛИТУ И АДМИРАЛУ БИТТИ

«Тогда сказал Давид Филистимлянину: „Ты идешь на меня с мечом, копьем и щитом, а я иду на тебя во имя Господа Саваофа... В сей день предаст тебя Господь в руку мою!“»

Мы все знаем, что в библейской истории был некий Голиаф из Гефа. Его рост был шесть локтей и пядь — то есть около десяти футов. У него был медный шлем, и он носил кольчугу весом пять тысяч медных сиклей — около ста пятидесяти шести фунтов. У него была медь на ногах, и медь между плечами, а наконечник его копья весил шестьсот железных сиклей. Взяв его в целом, он был прекрасным прототипом Гунна, который точно так же является монстром из Меди, Железа и Хвастовства. И тогда ДАВИД, «белокурый и с прекрасным лицом», приблизился к этому Медному Существу и поразил его камнем в середину лба, так что он «пал лицом на землю».

И это как раз то, что сделал наш «Давид». Повод для национального ликования! Особенно за «тех, кто спускается в море на кораблях и ведет дела в великих водах», мы радуемся, что «Давид» Гранд-Флита — высокодушный, храбрый ДЭВИД БИТТИ — командует Пращой и Камнем нашей метко бьющей Военно-морской Силы! Какой лучший человек, чем он, чтобы занять место Нельсона? — чтобы с ревностным пылом выполнить единственное желание Нельсона, последнее желание Нельсона, чтобы «каждый человек выполнял свой долг!» Посмотрите на сильное лицо — острые, ясные «глаза моря» — решительные, но нежные линии рта — всю осанку этого смелого и бесстрашного командира, а затем подумайте о высоком и набожном духе его, выраженном в его недавнем «послании» нации:—

«Пока не произойдет религиозное возрождение дома, до тех пор будет продолжаться война. Когда Англия сможет смотреть в будущее более смиренными глазами и с молитвой на устах, тогда мы сможем начать отсчитывать дни до конца!»

Вот вам вызов! Брошенный без колебаний и по-мужски прямо в лицо рою атеистов в Церкви и Государстве, которые, по крайней мере, в последнее десятилетие копировали Германию в насмешках над всем святым и божественным и распространяли свои «литературные» богохульства по всей стране, помогая в их работе «разрушения» Христианства коррумпированной частью общества и декадентской Прессой! Это вызов, который мы обязаны услышать — данный простыми, мужественными словами, которые вторят высокой вере того, кто выиграл битву при Трафальгаре и кто накануне боя удалился в свою каюту и написал эту молитву:—

«Пусть великий Бог, Которому я поклоняюсь, дарует моей стране и на благо Европы в целом великую и славную победу; и пусть никакое неправомерное поведение никого не запятнает ее; и пусть человечность после победы будет преобладающей чертой в Британском Флоте! Для себя лично я вверяю свою жизнь Тому, Кто создал меня, и пусть Его благословение снизойдет на мои усилия по верному служению моей стране! Ему я вверяю себя и правое дело, которое мне поручено защищать. Аминь!»

Без такой веры, такого смирения и покорности, как эта, немногие великие победы одерживаются. Даже языческие герои искали благосклонности своих богов в каждом высоком предприятии; но в наше время народы Европы, предполагая «прогресс» за пределами как язычников, так и христиан, стремились игнорировать Высшую Силу Всемогущего вообще; с какими ужасными результатами — теперь свидетельствуют опустошенные народы, залитые кровью и слезами! О Нельсоне написано: «Все люди знали, что его сердце было таким же гуманным, как и бесстрашным, и что в его натуре не было примеси эгоизма или алчности, но что он служил своей стране с совершенной и полной преданностью, поэтому они любили его так же истинно и горячо, как он любил Англию».

Разве нельзя сказать каждое слово этого с равной правдой о Дэвиде Битти? Каждый человек Флота ответит «Да!» И каждый человек Флота будет стремиться быть его копией во всех великих основах чести и долга. И вот здесь приходит маленькая история.

Только на днях я получила письмо от парня с одного из наших тральщиков — незнакомца для меня лично, но того, кто, очевидно, чувствовал уверенность (как он мог) в моем интересе к его трудной и опасной работе. В этом письме он пишет:—

«Я в Военно-морском флоте Его Величества, и мне всего двадцать. Моим последним кораблем был флагман адмирала Битти, «Лев», на борту которого я имел честь быть чуть более трех лет под началом адмирала, чьи качества великолепны. Я хочу сказать это, потому что люди склонны принимать сомнительные взгляды через статьи в газетах о наших поистине Великих Лидерах».

Да — «статьи в газетах», написанные поставщиками для просто сенсационной болтовни, склонны влиять на большинство дураков; и «сомнительные взгляды» обычно разделяются людьми, которые сами по себе более чем сомнительны. Но если мальчик двадцати лет, прослужив три года под началом адмирала Битти, может написать: «Его качества великолепны», это значит очень многое. Молодые люди такого возраста не всегда легко впечатляются своими начальниками — они более критичны, чем комплиментарны; и правила военно-морской дисциплины тяжело даются им, если они не применяются доброй, а также справедливой рукой. «Глаза моря» должны быть везде бдительными — наблюдая за умами людей так же, как за бурными водами Бога — всегда в поиске врагов души, а также врагов страны; и так хорошо и верно они наблюдают — так верно они всегда наблюдали, что глаза моряков стали совсем другими, чем все другие глаза в мире! Мы узнаем их сразу по их далекому устойчивому взгляду — по их виду смешанного пафоса, настойчивости и жизнерадостности — по блеску волн и свету звезд, которые как-то смешаны в их острых взглядах, предполагая удивительную силу и неукротимую энергию «одной жизни, одного флага, одного флота!» Сильные строки Альфреда Теннисона, последнего достойного Лауреата Великобритании, могут хорошо звучать в наших ушах сегодня:—

“You, you, if you shall fail to understand

What England is, and what her all-in-all,

On you will come the curse of all the land

Should this old England fall

Which Nelson left so great.

His isle, the mightiest ocean-power on earth,

Our own fair isle, the Lord of every sea,

Her fuller franchise—what would that be worth,

Her ancient fame of ‘Free,’

Were she—a fallen State?

Her dauntless Army scattered and so small—

Her island myriads fed from alien lands,

The Fleet of England is her all-in-all;

Her Fleet is in your hands,

And in her Fleet her Fate.

You, you that have the ordering of her Fleet,

If you should only compass her disgrace,

When all men starve, the wild mob’s million feet

Will kick you from your place,

But then too late, too late!”

Но Великобритания «больше не остров», слышим мы. Кто это говорит? Просто медный Голиаф со своим большим ртом Хвастовства. «Больше не в безопасности от вторжения». Кто это говорит? Снова Голиаф! Наше «верховенство морей ушло навсегда!» Старый добрый Голиаф! Подводные лодки и Цеппелины должны привезти захватчиков так же верно, как сорняки, выметенные на песок приливом! Легче сказать, чем сделать! Что говорит старая песня?

“Since our foes to invade us have long been preparing

’Tis clear they consider we’ve something worth sharing,

And for that, mean to visit our shore;

It behoves us, however, with spirit to meet ’em,

And though ’twill be nothing uncommon to beat ’em

We must try how they’ll take it once more!

So be this the toast given,

England for ever, the land, boys, we live in,

England for ever, huzza!

Here’s health to our tars, on the wide ocean ranging,

Perhaps even now some broadsides they’re exchanging,

We’ll on shipboard and join in the fight!

And when with the foe we are firmly engaging,

Till the fire of our guns lulls the sea in its raging,

On our country we’ll think with delight—

So be this the word given,

England for ever, the land, boys, we live in,

England for ever, huzza!”

Действительно, нам приходится иметь дело в наши дни с пиратами — не настоящими военно-морскими людьми — с грабителями, а не воинами — и бесчеловечность, являющаяся характеристикой всех таких людей, международные законы Имперской Британии и ее Союзников, регулирующие ведение войны, не имеют над ними власти. Мы не в состоянии войны с образованным народом — ибо они показали себя открыто как дикари. Но хотя здоровый воздух может быть отравлен дыханием Гунна, и убийственные бомбы могут быть брошены через те пространства небесной синевы, некогда наиболее благословенно свободные от присутствия человечества, мы уже доказали, что способны справиться с Цеппелинами, и справимся с ними еще раз. И мы «справимся» с подводными лодками своим собственным способом, если только болтливая и нескромная Пресса оставит нас в покое, чтобы сделать это, и воздержится от предоставления подробных деталей всей нашей новейшей техники в своих колонках для пользы и обучения врага! Мы не «расскажем это в Гефе» Голиафу, сколько его подводных «подлых» лодок уже было «поймано» нашими спортивными капитанами — это «секрет Адмиралтейства». Но вполне возможно, что даже Гунны могут устать от уверенности смерти от огня в воздухе и смерти от «таранения вниз» на дно моря! Ни один путь не является приятным выходом из мира живых людей. Оба являются результатом изобретательной науки, поставленной на неправильные цели — а именно, чтобы вредить, вместо того чтобы приносить пользу. Старые способы боя были более открытыми и почетными. Лучше меч и щит, чем газ и бомба — лучше честный бой между кораблями, противостоящими друг другу смело в океане, чем плавающая мина или хитрый торпедо, крадущийся, как низкий вор под волнами. Есть что-то трусливое в новых «научных» видах оружия войны — они проявляют дух убийцы, а не честного солдата. Дальнобойное орудие, ядовитые пары, «дум-дум» пуля — все показывают изобретательную способность убийц в обучении, а не здравое образование цивилизованных и почетных людей. Было много разговоров о «прогрессе» — но если человеческий прогресс принимает форму «научной» пытки, варварства и насилия над нашими собратьями, это вовсе не прогресс, а ужасный регресс и отступление, которое должно быть остановлено, пока не стало слишком поздно. Никто не может сделать лучше, чем позаботиться о том, чтобы то, что было написано о Нельсоне, могло быть также сказано о нем:—

«Все люди знали, что его сердце было таким же гуманным, как и бесстрашным».

Мы говорим это, думаем это и чувствуем это о Дэвиде Битти — и по милости и силе Всемогущего мы хотим говорить, думать и чувствовать то же самое о каждом человеке и мальчике под его командованием! И так Флот будет таким, каким он всегда был — звездой победы в короне Империи. В памятный случай, когда мистер Ллойд Джордж поднялся, чтобы сделать свое первое обращение к Палате в качестве Премьер-министра, адмирал сэр Г. Мью, член от Портсмута, спросил:—

«Скажет ли достопочтенный джентльмен слово о Флоте, прежде чем сядет?»

И новый премьер-министр ответил сразу:

«Мой достопочтенный и доблестный друг знает, что достижения Военно-морского флота говорят сами за себя. Не думаю, что я смогу подобрать слова, которые хотя бы в малой степени были бы адекватны для признания тех огромных и неоценимых заслуг, которые великий флот Британии оказал не только Империи, но и всему делу союзников. Победа была бы не просто невозможна — война не могла бы продолжаться два с половиной года, если бы не заслуги нашего флота».

Эти слова вызвали бурные аплодисменты. Ведь именно мы — британцы — господствуем на морях! Это наше наследие. Ходят слухи, что одним из «мирных условий», глупо предложенных Германией, является требование, чтобы мы «отказались от нашего господства на море»! С таким же успехом можно просить солнце отказаться от своего господства в небесах! Настал бы черный день для всех народов, а не только для нашего, если бы Британия перестала властвовать над морями! Ее справедливые, мудрые законы свободы и честности вскоре были бы заменены безжалостным пиратством, и ни одно побережье не было бы в безопасности. Это благо как для Америки, так и для Европы, что именно она

“Precious stone, set in the silver sea,

Which serves it in the office of a wall,

Or as a moat defensive to a house,

Against the envy of less happier lands”

должна быть стражем опоясывающего океана, отстаивая его высшие права и свободы перед лицом всех врагов. И пусть так будет всегда!

Сколько историй я могла бы рассказать, будь у меня время и место, о героических подвигах, «неписаных и невоспетых», совершенных людьми нашего флота — не только в прошлом, но и сейчас! Сейчас, в эти самые дни, когда великий Лондон, погруженный по горло в поток золота, вливаемого для помощи, исцеления и утешения наших сражающихся на суше и на море воинов, пытается, подобно гиганту, попавшему в сеть, отделить свои священные обязанности от эгоистических удовольствий, пытаясь в своем смутном представлении осознать, что война — это действительно война! О «Томми» слышно много, а о «Джеке Таре» — меньше, хотя они близкие товарищи в едином духе преданности долгу, и у каждого свое бремя трудностей, своя сфера опасности, которую нужно преодолеть и покорить. История храброго Джека Корнуэлла взволновала каждое сердце, оставив далеко позади похожий подвиг «Казабьянки», о котором мы все в детстве узнали из стихотворения Фелиции Хеманс:

“The boy stood on the burning deck,

Whence all but him had fled;

The flame that lit the battle’s wreck

Shone round him o’er the dead.”

и

“The noblest thing that perished there

Was that young, faithful heart.”

Только среди нас нет поэта, достойного этого имени, чтобы «воспеть память» Джека Корнуэлла, благодаря рою атеистов, пессимистов, декадентов и антиидеалистов, которых поощряли очернять и позорить литературные анналы Великобритании. «Казабьянка» был мальчиком лет тринадцати, сыном адмирала корабля «Ориент», который оставался на своем посту в битве при Ниле после того, как корабль загорелся и все орудия были брошены, и погиб при взрыве судна, когда пламя достигло порохового погреба. Все, кто читал захватывающие страницы нашей морской истории, помнят, что «Ориент» был флагманом французского адмирала, несшим сто двадцать орудий, и что он сам погиб на шканцах, а его маленький сын оставался на посту, куда его поставил отец, даже не подозревая о его кончине. «Вскоре после девяти часов, — пишет историк, — «Ориент» был охвачен пламенем, которое распространялось с поразительной быстротой, и при его ослепительном свете положение враждующих флотов можно было увидеть на расстоянии пятнадцати миль. Экипаж «Ориента», однако, продолжал вести огонь с нижней палубы до самого конца, и около десяти часов он взорвался с такой силой, что это почувствовало каждое судно до самого киля. За этим последовала тишина, не менее ужасающая, — кровавый конфликт прекратился с обеих сторон, — и первым звуком, нарушившим эту зловещую тишину, был всплеск падающих в море разбитых мачт и рей».

Так «Казабьянка» погиб доблестно — но не более доблестно, чем Джек Корнуэлл. Оба мальчика, один француз, другой англичанин, были сделаны из того же героического теста, которое придает достоинство и честь народам, порождающим их.

Очень причудливо и поэтично читать в наши дни живописную запись Уильяма Кемдена, герольда Кларенса при королеве Елизавете, касающуюся входа испанской Армады в английские воды:

«На следующий день англичане обнаружили испанский флот с высокими башнями, подобными замкам, выстроенный в форме полумесяца, крылья которого простирались примерно на семь миль, плывущий очень медленно, хотя и с полными парусами, словно ветры устали нести их, а океан стонал под их тяжестью... Но настолько он был далек от того, чтобы устрашить морские побережья своим именем «Непобедимая» или своим грозным видом, что молодое дворянство Англии с невероятной бодростью и готовностью (оставив дома родителей, детей, жен и друзей), движимое искренней любовью к своей стране, нанимало корабли отовсюду за свой собственный счет и в огромном количестве присоединялось к флоту».

Думаю, в наши дни слово «непобедимый» нам немало бросали в лицо из хвастливой пасти «гунна», но «далеко не устрашив нас», это произвело на наших мужчин тот же эффект, что и в эпоху Тюдоров, если говорить о «невероятной бодрости и готовности»! И королева Елизавета, по-видимому, нашла прототип Нельсона и Дэвида Битти, ибо, как говорит Кемден: «Командование всем флотом она поручила Чарльзу, лорду Говарду Эффингемскому, лорд-адмиралу Англии, в чьем удачливом руководстве она была твердо убеждена и о ком знала по его умеренному и благородному поведению, что он искусен в морских делах, осторожен и предусмотрителен, доблестен и отважен, трудолюбив и деятелен, и пользуется большим авторитетом и уважением среди моряков своего флота. Дрейк, которого она назначила вице-адмиралом, присоединился к нему».

Королева Бесс, очевидно, знала, как выбирать лучших людей! И мы можем по праву утверждать, что сохранили эту породу. Ибо нет ни одного слова, написанного об адмирале лорде Говарде в те старые времена, которое нельзя было бы в равной степени написать сейчас об адмирале сэре Дэвиде Битти. Каждый человек во флоте знает это и гордится тем, что служит под его командованием. «Искусен в морских делах, осторожен и предусмотрителен, доблестен и отважен, трудолюбив и деятелен, и пользуется большим авторитетом и уважением среди моряков флота!»

И нам следует помнить, что в начале войны страну заверили, что торговый флот принимает на себя риски, связанные с обеспечением поставок продовольствия, столь необходимых для существования народа, и с обеспечением безопасного пути для торговли и перевозки войск и военных материалов. И британские капитаны, офицеры и матросы выразили свою решимость сохранить моря открытыми любой ценой. Результатом этой непреклонной решимости является то, что на протяжении всей непрерывной борьбы, подвергаясь ежедневной и еженощной опасности от мин и подводных лодок, британские суда продолжают прибывать в британские порты и снова выходить в море с великолепным пренебрежением ко всем трудностям и опасностям, которые мешают им поддерживать внешнюю торговлю нации. Пришло время, чтобы такая бесценная доблесть была более решительно защищена и ценима Империей, которая так многим ей обязана. Наши торговые суда должны быть вооружены. Расходы были бы меньше, чем потеря героических жизней! Торговым морякам должны быть предоставлены все возможные средства для защиты своей жизни и обеспечения безопасности своих судов и грузов. Их враги безжалостны — им должны быть даны достаточные средства для возмездия и обороны. Ибо —

“We sing the British seamen’s praise,

A theme renowned in story,

It well deserves more polished lays,

For ’tis your boast and glory,—

When mad-brain’d war spreads death around,

By them you are protected,

But oft when peace again is found,

Your bulwarks are neglected!

Then oh! protect the hardy tar!

Be mindful of his merit,

And when you’re plung’d anew in war

He’ll show his dauntless spirit!”

И ни одному человеку любого класса не нужно больше «неустрашимого духа». Только мужество делает его тем, кто он есть. Ибо, хотя я люблю море с интенсивной любовью, невыразимой словами, я знаю, каким жестоким оно может быть, хотя и таким прекрасным — и пока я радуюсь и наслаждаюсь великолепием ужасающих волн, разбивающихся столбами пены о скалы высотой в сто или более футов, я не могу не слышать в своей душе дикие и отчаянные крики тонущих людей и шум разбивающихся кораблей — я вижу ужас дрейфующих мертвых тел и лиц, кружащихся в черноте пучины, и всем сердцем присоединяюсь к молитве:

«Боже, Ты один распростер небеса и правишь яростью моря, благоволи принять под Свою милостивейшую защиту Твоих слуг и флот, в котором они служат! Сохрани их от опасностей моря и от насилия врага, чтобы они могли быть защитой! — и чтобы жители нашего острова могли в мире и спокойствии служить Тебе, нашему Богу!»

* * * * *

Аминь, и много раз аминь! И возможно, что адмирал сэр Дэвид Битти, подобно своему великому прототипу, адмиралу лорду Нельсону, отправил флоту в день капитуляции Германии то же послание, которое Нельсон отправил после битвы при Ниле, а именно:

«Всемогущий Бог благословил оружие Его Величества победой, и адмирал намерен вознести публичную благодарность за это сегодня в два часа дня, и он рекомендует каждому кораблю сделать то же самое, как только будет удобно. — Подписано, Горацио Нельсон. 2 августа 1798 г.»

* * * * *

Подобный дух благочестия вдохновляет нашего «Давида» морского, когда он говорит, что Англия должна смотреть в будущее «с молитвой на устах». Эта великая война, величайшая во всей истории, со всей ее порочностью и кровопролитием, окажется благословением, если облако атеизма, пронесшееся над нами из-за извращенных и декадентских немецких идеалов, будет развеяно, оставив ясное и здоровое небо веры и надежды для нации, возвращенной к Богу через смирение, самопожертвование и великолепный героизм!

Eyes of the Sea!

Steadfast and clear as the light of a midsummer morning,

Sure in your vigilance, swift in the flash of your warning,

Pledges of safety for us and our land of the free.

Slumberless Eyes of the Sea!

Eyes of the Sea!

Watchful at midnight, companioning stars in their courses,

Fronting the storm or the fire of the foe in his forces;

Yours be the honour of all that we are or shall be!

Glorious Eyes of the Sea!

ВСЕ ЛИ ХОРОШО В АНГЛИИ? ВОПРОС МОМЕНТА

Да, все хорошо!

Или, вернее, скажем, все будет хорошо! И в нашем неуклонном прогрессе к будущему благу мы можем с уверенностью утверждать, что все хорошо даже сейчас. Даже сейчас! хотя великая «генеральная уборка» дома Империи едва дошла до середины. Наш дом перевернут вверх дном, привычные вещи отставлены в сторону, наше имущество и пожитки переставлены и вынесены, чтобы их вычистили или выбили, или иным образом избавили от накопившейся пыли и паутины, а грохот метел и ведер и общая суматоха, сопровождающаяся многими невосполнимыми поломками, делают комфорт и тишину невозможными. И все же в воздухе чувствуется свежесть, окна вымыты, и можно видеть небо сквозь их недавно запыленные и закопченные стекла, полы подметены, а мебель начищена; ловкие руки расставляют цветы в комнатах — мы можем дышать здоровьем и надеждой, если захотим.

Многое еще предстоит сделать, ибо очищение нации — это работа Бога, а не наша, и Он не оставляет без внимания ни одного уголка. Он еще не закончил с Англией, нет, отнюдь нет! Гноящуюся массу больной морали, возникшую в результате долгого поклонения самому себе, эту язву в общественном и политическом теле, нужно безжалостно вырезать, несмотря на кровоточащие вены и разорванные сухожилия, и Бог не пощадит целительный нож.

Но даже в этом случае для Англии все хорошо! Хорошо, и даже больше, чем хорошо! Ибо не могло случиться с ней большего зла, чем ее состояние до войны.

Гораздо более вредным для ее доброго имени, чем убийственные нападки самого бесчестного и бессовестного врага, которого она когда-либо знала, было скрытое подтачивание идеалов ее народа через медленную, но верную гниль, которая начала разъедать самую сердцевину ее гражданской жизни. Эта гниль прокладывала себе путь через торговлю и разрушала каждый оплот общества. Ее разрушительные микробы роились во всех каналах — на кафедре, на сцене и во всех видах искусства. Под ее влиянием отвратительные преступления Содома и Гоморры были воспроизведены и оправданы как в политическом, так и в социальном мире. Постепенным и тонким процессом, шаг за шагом на пути вниз, немыслящая публика была ведома определенными писателями прессы, которые являются особыми адвокатами порока, к тому, чтобы принять чувственность как единственное значение любви, и каждый город, имеющий книжный магазин, был наводнен опубликованными излияниями болезненной и деградирующей сексуальности, оскорбляющей чувство собственного достоинства мужчин и женщин, старых и молодых. Девочки и мальчики, едва достигшие подросткового возраста, носили эти гнусные книги в руках, читали и обсуждали их без стыда. Их ядовитый след остался во многих молодых умах, и на исправление причиненного ими вреда уйдут годы.

Этот вид пагубной литературы в сочетании с «сенсационной» прессой, под которой я подразумеваю ту сторону прессы, которая потакает низменным наклонностям человечества и выставляет напоказ изображения полуголых женщин со сцены и деморализованной части общества перед глазами порядочных людей, хотят они того или нет, в значительной степени ответственен за безрассудство, экстравагантность, лень и эгоизм, которые обезображивали социальную Англию в последнее десятилетие.

Дела шли все хуже и хуже; люди, потакавшие пороку, получали баронетства в качестве «платы за молчание», женщины, выдававшие себя за «леди», стоявшие ниже самых низших уличных грешниц, потому что у них было образование и возможности, которых нет у уличной грешницы, превозносились как воплощение всех красот и всех добродетелей, а «дом», это дорогое достояние верной души, признавался «скучным» молодыми людьми из-за его здоровых ограничений на вредные импульсы и необузданные страсти.

И не будем воображать, что эти тучи на солнце нашей страны уже прошли. Они проходят, но полного великолепия света еще нет. «Дом, скучный дом» возвращается к своему статусу «Дом, милый дом», потому что темная и угрожающая судьба оторвала сыновей от матерей и разрушила дорогие связи, которые не ценились, пока ими обладали. Теперь, когда смерть омрачила многие окна и закрыла многие двери, скорбящие начинают осознавать, чем «дом» был на самом деле в прошлые дни мира и чем он уже никогда не будет; в то время как те, кто отсутствует на поле боя, среди грохота орудий и шторма снарядов, с тоской обращаются к памяти о днях, проведенных «дома», в спокойствии ума и тела, которое казалось «скучным», но которое теперь сияет в видениях мозга как отражение настоящего рая.

Мало кто, я думаю, взял на себя труд подумать о том, чем стала бы эта Империя без спасительной благодати «Дома» — этого оазиса в пустыне, где любовь имеет лучший шанс, а дружба — самую надежную опору.

Это поистине фундамент национальной безопасности и основа образовательного прогресса, и все же это то, что подавляющее большинство из нас в последнее время ценило мало, движимые духом странного беспокойства, побуждающим нас бродить туда-сюда в поисках удовлетворения, которое, после всех наших поисков, ждет нас у нашего собственного порога.

Предположим, что все мы без исключения пустились «во все тяжкие» в свободе, которая быстро вырождается в распущенность, без какой-либо сдерживающей руки? Было бы тогда «хорошо для Англии»? Мы знаем, что нет, но если наших молодых людей воспитывают так, чтобы они презирали и пренебрегали своими родителями, а так называемые «друзья» ищут других «друзей» только для того, чтобы использовать их в своих целях, социальный кодекс будет кодексом чистого эгоизма без капли совести, чтобы смягчить его жесткое и бескомпромиссное корыстолюбие. Это не было бы «хорошо для Англии», и только с этой точки зрения мы должны быть благодарны за бич этой ужасной войны. Ибо здесь Бог взял на себя руководство. Он действительно «низложил сильных с престолов и вознес смиренных», ибо самые скромные ряды наших британских бойцов сегодня — герои, и истинный дух и мужество британской расы, долго подавляемые под периной мягкости затянувшегося мира, всколыхнулись в великолепной и несокрушимой силе, доказывая делами, а не словами, что «в Англии все хорошо!»

Никакая похвала не может быть слишком высокой для их мужества, бодрости и самопожертвования; меч их неугасимой доблести долго был в ножнах, но он не заржавел — клинок так же ярок, как и всегда.

Этим можно гордиться, это нам нужно помнить, когда мы склонны к пессимизму. Нам нечего бояться за наших воинов, которые отправились в путь в расцвете своих сил, чтобы сразиться с жестоким врагом и победить его; и если в наши умы прокрадывается мысль, что в Англии все не так хорошо, то это из-за предателей внутри страны.

Да, существует страшная возможность беды, шанс бесконечного вреда, который может быть причинен Англии и всей Британской Империи алчностью и недальновидностью некоторых наших ведущих людей, у которых есть свои «личные интересы».

Может быть неприятно смотреть правде в глаза, но, безусловно, мудрее и безопаснее сделать это, чем ждать, пока она нас поглотит. И даже самый неопытный в дипломатии, самый случайный наблюдатель за ходами на политической шахматной доске может увидеть, как многие люди «на официальных должностях» играют в немецкую игру и маневрируют в сторону залатанного «мира», который даст Германии все возможные торговые преимущества.

Доверие народа ежедневно предается такими вероломными лицемерами, некоторые из которых имеют финансовые интересы, тесно связанные с Германией, и которые колеблются, увиливают и откладывают действия на неопределенный срок, хотя цена их некомпетентности может быть оплачена резней тысяч невинных.

В таких скандальных делах в Англии не все хорошо — и никогда не будет хорошо, если народ не возьмет дело в свои руки против собственного разграбления и предательства. И они не могут начать слишком рано. Дом нации «выметен и украшен». Нам нужно будет позаботиться о том, чтобы «нечистый дух» Германии не взял «семь других духов, более злых», чтобы «войти и поселиться там», чтобы «последнее состояние» этого дома не оказалось «хуже первого».

Нам нужен решительный дух королевы Елизаветы, чья прокламация против некоторых беспокойных иностранцев, «которые стекались в прибрежные города Англии» в 1560 году, повелевала, чтобы они «покинули королевство в течение двадцати дней», нравится им это или нет, «под страхом тюремного заключения или потери имущества». Королева Бесс не надевала перчаток, когда имела дело с предательством; она била его прямо и открыто в лицо. Мы поступили бы мудро, если бы последовали ее примеру.

Никакие великие реформы никогда не совершаются без сопротивления со стороны предвзятых и корыстных лиц, и нужна сильная душа, чтобы стоять твердо и лицом к лицу против недовольных и неуклонно пресекать политические интриги. Последними министерство окружено и стеснено, и прискорбным фактом является то, что в некоторых кругах «партийность» готова подавить патриотизм, несмотря на все правдоподобные заверения в обратном.

По этому пункту я осмелюсь, как независимый писатель, у которого нет никаких одолжений, которые нужно искать, и никаких «личных интересов», предупредить наш более или менее пассивный, молчаливый и терпеливый народ о грядущих опасностях.

Народ — это нация, люди, чей труд создает богатство страны, — это ценность страны; и для них имя Британии должно представлять все британское. Но если они сами не проявят должной осторожности, их торговля будет снова поглощена Германией в будущем, как и в прошлом, особенно если они будут работать меньше часов. Само собой разумеется, что если британский рабочий будет работать только восемь часов, а немец — четырнадцать или шестнадцать, немец будет выигрывать в любом виде труда.

Даже сейчас немец готовится к ослаблению «ограниченных» профессий. Товары, которые британское правительство объявило «ненужными» во время войны, «производятся в Германии» и в подходящий момент будут «сброшены» на эти берега, прежде чем англичанин, вернувшийся с битвы, сможет хотя бы привести свой дом в порядок.

Мы можем думать или надеяться, что защита от такой несправедливости будет гарантирована правительством — но будет ли? Похоже ли это на правду даже сейчас? — когда немцам разрешено вести дела отсутствующих англичан и получать от этого прибыль!

Иногда кажется, что в умах британского народа здесь, на родине, есть некое оцепенение или апатия, которая лишает их «природного цвета решимости», так что в

“Enterprises of great pith and moment

With this regard their currents turn awry

And lose the name of action.”

Существует общая тенденция не брать на себя слишком много личных хлопот по любому вопросу, желание избежать «беспокойства» и настойчивое движение по той же старой колее, как «немой, погоняемый скот», независимо от того, ведет ли дорога к процветанию или к краху. Это похоже на роковую летаргию, которая одолевает путника в глубоком снегу, когда он предается сну, от которого никогда не проснется.

Половина людей на этих островах до сих пор не осознает полного значения или реального ужаса войны, в которую мы были вынуждены вступить всеми правами закона и свободы. Они не думают — они не могут. Их чувство восприятия кажется оглушенным, как от тяжелого удара. Вся религия, вся вера, вся надежда в значительной степени подвели их. Они не понимают, почему они должны страдать незаслуженно.

Бедная женщина, получившая известие о том, что ее сын убит, не проронила ни слезинки — ее лицо побелело и застыло, словно от мороза, — но ей нечего было сказать, кроме этого: «Ах, ну что ж! Я не могла ожидать ничего другого, ведь у нас не осталось Бога! Только человек, дьявол!» Она могла лишь осознать, что война — это дело рук человека, результат его жалких амбиций, его восторга от разрушения, его эгоистичной гордости и жестокости. А церковь научила ее немногим большему, чем тому, что Бог, которому ей велели поклоняться, был «Богом ревнивым», и из этого изречения мало утешения можно извлечь для разбитого сердца скорбящей матери.

Возможно, одна из самых ужасных нот, прозвучавших в великих громовых отголосках войны, — это кажущаяся неспособность всех церквей справиться с горем, которое охватило все земли, разрушая дома, которые когда-то были счастливы.

Жалкие и патетические слова нашего Господа осознаются сегодня: «И по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь». Ах, да, любовь к Нему и вся нежность, которой Он учил, «охладела», и многие из Его исповедующих служителей лишились дара речи и духа, и кажутся совершенно неспособными поднять разбитые жизни из пыли отчаяния или осушить плачущие глаза, которые слишком устали и тяжелы, чтобы поднять себя к небесам.

Среди нас всех есть сильное инстинктивное чувство, независимо от того, к какой секте мы принадлежим или какую религиозную формулу исповедуем, что если бы церкви когда-либо по-настоящему учили и по-настоящему следовали примеру Христа, война и ее ужасы были бы невозможны. Ибо Он дал нам только две заповеди — две вместо десяти Моисеевых, а именно:

«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки».

Кто может отрицать, что если бы эти две заповеди соблюдались человеком в его социальной и гражданской жизни, весь облик вещей изменился бы к почти божественному улучшению, и прогресс мира, подкрепленный здравием мысли и ясностью действий, был бы направлен к красоте и духовному возвышению?

Слово «духовный» в наши дни печально искажается и деградирует заблудшими или полубезумными людьми, которые «хулят Духа Святого» своими претензиями на психическую силу и играют именами священных вещей, чтобы продвигать свои собственные зловещие замыслы. Наш Господь предсказал это зло, когда говорил о «лжепророках», которые должны «показать знамения и чудеса», настолько, «что если возможно, прельстят и избранных».

Разве не факт, что мы дожили до таких дней? Дней, когда чистая, простая и полезная этика Христа откладывается в сторону в обмен на безумную веру в вульгарный обман «медиумизма», «гадания на кристалле» и другие низкие формы суеверий, относящиеся к эпохам невежественного варварства? Кажется ли правдоподобным, что в этой стране есть так называемые «интеллектуальные» люди, даже государственные деятели с признанными способностями, которые на самом деле частично находятся под властью неграмотных «медиумов», обычно женщин, которые претендуют на общение с мертвыми и даже осмеливаются давать советы от имени «духов» по делам нации и ведению войны? Едва ли можно представить себе более дикую невероятность, но это абсолютный факт! Имена людей, занимающих высокие и доверенные посты, есть в книгах бессовестных жонглеров и мошенников, которые зарабатывают свою злую жизнь пагубным вмешательством в мозги своих дураков и жертв, и удивительно, что эти знаменитости так слабо позволяют себя дурачить и делать жертвами. Но стоит только вспомнить полное подчинение Романовых гнусным махинациям этого невыразимого «монаха» Распутина, чтобы понять, что нет такой глубины падения, до которой не может опуститься человеческий разум, если он теряет связь с Богом.

Надо признаться, что в настоящее время среди нас очень мало признаков истинной религии. Большая часть духовенства кажется пораженной некомпетентностью, и тоскуешь по сильному человеку, который не только проповедовал бы истину, но и жил бы ею. Узкий эгоизм обезображивает дух служения Церкви, и я могла бы назвать не одного священнослужителя, чья поглощенность собой полностью ослепляет его в отношении реальных обязанностей, которые он призван выполнять.

Служение Христу должно быть широким и всеобъемлющим, щедрым, радостным, бескорыстным и неутомимым в помощи всему человечеству, богатым и бедным, старым и молодым, грешным и скорбящим, и только люди, готовые работать в этом направлении, должны быть допущены к такому высокому и святому призванию.

Но дела движутся, и вскоре будут двигаться в правильном направлении; когда грохот орудий стихнет и память о наших павших героях будет давить на наши пораженные души печалью и стыдом, и у нас будет время поразмыслить о том, что именно ради нас и спасения нашей чести они погибли.

Тогда мы поднимем глаза к Тому, от Кого исходит наша сила, мы объединимся в великом восстании против лицемерия и обмана; мы будем беречь наши дома, видя и зная, какая кровь была пролита, чтобы сохранить их неприкосновенными, и мы будем ценить простоту и чистоту жизни для себя и наших детей гораздо больше, чем богатство и мимолетные, лихорадочные удовольствия, которые богатство может дать.

В этой новой заре нашего дня для Англии все будет хорошо!

Одним из самых счастливых и многообещающих знамений будущего является стимул, данный сельскому хозяйству и «жизни земли» необходимостью обеспечения продовольствием нашего собственного народа на нашей собственной почве.

Угроза подводных лодок сделала это для нас, и, какой бы разрушительной ни была ее жестокая работа, мы можем рассматривать ее как благословение в маскировке. Ибо нам не нужно было бы зависеть от иностранного импорта продовольствия, если бы мы использовали наши собственные площади так полно и усердно, как могли бы.

Жизнь в деревне, работа в деревне означают здоровье и легкое сердце; и многие хотели бы видеть возвращение старых добрых времен чисто местного производства — времен домашнего прядения, домашнего ткачества, домашнего производства всех видов, осуществляемого во всех городах и деревнях сельской Англии.

Там и сям в последние годы предпринимались некоторые усилия в этом направлении — есть школа прядения и ткачества в Хаслемире, в Стратфорде-на-Эйвоне и в других местах, — но поддержка, оказываемая этим похвальным промыслам, недостаточно надежна и продолжительна, чтобы выдвинуть их с достаточной известностью на общественное обозрение. Тем не менее, многие женщины помогают движению, выбирая носить только домотканые товары; они достаточно красивы и художественны, чтобы заслужить покровительство, и их можно приобрести напрямую у ткачей и прядильщиков без вмешательства посредника, чей бизнес — «спекуляция».

Какой Англией она могла бы быть — какой Англией она будет, — когда каждый акр подходящей почвы несет свой вес золотого зерна! — когда ценность каждого сада можно оценить по его количеству сочных фруктов! — когда скотные дворы полны скота, а хорошие хозяйки настолько искусны в птицеводстве и молочном деле, что страна может обойтись без «миллионов иностранных яиц», имея такие «миллионы» своих собственных, — и когда процветающие фермы в деревне ценятся как более ценное имущество, чем дома в городе, где деньги часто бесполезно тратятся на так называемые «удовольствия», которые заканчиваются подорванным здоровьем и «томлением духа»!

На мой взгляд, нет ничего более прекрасного или более удовлетворяющего, чем жизнь в деревне, где можно увидеть настоящую широту неба и почувствовать настоящую свежесть воздуха.

В больших городах, где человечество — это просто улей, дома из кирпича и камня загораживают небо и препятствуют воздуху, и почему-то воображаешь, что Бог далеко, в то время как в деревне Он кажется «ближе, чем руки и ноги». Все говорит о Его бесконечной заботе и провидении — птицы, цветы, деревья, ропот листьев, которые хлопают, как маленькие сказочные ручки на ветру, и низкий, сладкий вздох, который колышется в высокой траве на закате.

Чем ближе человек приближается к Природе, тем больше он осознает Божественное, таинственное Присутствие, на которое все его существо инстинктивно, хотя почти бессознательно, откликается как на «Отца нашего».

В суете и грохоте больших городов он теряет эту тонкую близость со своим собственным происхождением, и все, что есть или могло бы быть божественного в нем самом, снижается до уровня грубых материальных потребностей и идей, которые являются отражением более грубой атмосферы вокруг него.

Житель среди деревенских видов и сцен — идеалист, иногда даже поэт, хотя он, возможно, никогда не выражает себя словами, — и можно найти немало обычных рабочих, переворачивающих плугом богатые комья земли, которые порой говорят вещи как резкие, так и красноречивые, которые дадут пищу для размышлений самому культурному стилисту.

Некоторые люди воображают, что города дают образование, а деревня — нет; но можно усомниться, не обстоит ли дело как раз наоборот. В любом случае, жизнь в деревне способствует здоровью и силе, а это два мощных фактора счастья. Ни один человек не может быть счастлив или доволен, если он болен и слаб, и в наших многочисленных «новых» системах образования, о которых сейчас так много говорят, хочется надеяться, что здоровье детей будет первым, что будет рассмотрено и сохранено.

Здесь я, возможно, могу коснуться момента, когда можно верить, что «в Англии все хорошо», в огромном изменении, которое война произвела в отношении положения женщин в государстве.

Несколько лет назад я была одной из многих, кто был решительно против движения «Голоса для женщин», считая его совершенно ненужным.

Я была воспитана на рыцарском взгляде на мужчину, как его представлял сэр Вальтер Скотт в своих бессмертных романах, и моя идея, почерпнутая из этих возвышенных образцов расы, заключалась в том, что, поскольку мужчина всегда был готов поклоняться женщине, казалось несправедливым с ее стороны соперничать с ним в его собственной сфере. Но когда мне навязали мысль, что чаще всего мужчина был более готов высмеивать, чем поклоняться женщине, что особый «накал» героев Вальтера Скотта был только в восхитительном воображении Вальтера Скотта, и что на самом деле мужчины отказывали женщинам в таких законных почестях, которые они могли бы завоевать интеллектуальными достижениями, и что в некоторых формах их юридической процедуры женщины классифицировались вместе с «детьми, преступниками и сумасшедшими», я начала менять свое мнение.

Я подумала, что если матерей расы нужно приравнивать к «преступникам и сумасшедшим», то мужчины, которых они родили, могут быть, в своей терпимости к такому клейму, сами преступниками и сумасшедшими. И когда разразилась война и весь мир поднялся, так сказать, на цыпочки, чтобы увидеть, что произойдет, и увидел среди многих чудес, возможно, самое великое чудо из всех — женщин, отправляющихся работать на места мужчин, отправляющихся тысячами, без возражений или колебаний, и принимающих свою полную долю самой тяжелой и самой черной работы с бодростью и духом, не менее замечательными, чем интеллект, с которым они справлялись с доселе неизвестными трудностями, — уже невозможно было отказать им в равных правах с мужчинами во всех отношениях жизни и во всех фазах работы. По всем законам справедливости они заслуживали голоса — и я, как женщина, когда-то была против этого, обязана поддержать это дело. Тем не менее, мне будет жаль видеть их в Парламенте; глубоко жаль видеть, как они отклоняются так далеко от своей более высокой и гораздо более влиятельной сферы. Исчезновение скромной и утонченной женственности станет большей потерей для нации, чем любой другой актив ее силы и славы. Ни одна женщина не может смешиваться с месивом политических интриг, не теряя чего-то от обаяния и сдержанности, изначально присущих ее натуре, которые вдохновляли мужчин на их самые благородные цели и задачи. Я представляю, что истинная женщина предпочла бы быть Мадонной Веры, чем премьером Империи!

Тем не менее, я свободно и полностью признаю, что для Англии будет «хорошо», когда женщины будут иметь право голоса в воспитании детей и когда они смогут отказаться «идти на компромисс» по вопросам национальной морали и благополучия.

Недавняя «продовольственная неразбериха» под руководством мужчин является доказательством, если оно было нужно, превосходства женщин во всех вопросах домашнего управления, ибо любая способная хозяйка организовала бы схему с лучшим знанием и более тонким тактом. То, что со стороны сильного пола по отношению к слабому будет проявляться ревность и несправедливость в этом вопросе о голосовании, само собой разумеется. Но ревность и несправедливость существуют в любом случае, и доказательство непоследовательности мужчин по отношению к женщинам только в вопросах искусства представлено покупкой прекрасной картины Люси Кемп-Уэлш «Вперед, орудия!» в Королевской академии, которая была куплена «для нации». И все же, заметьте, хотя работа этой женщины считается достойной национального хранения, ее саму могут не допустить в качестве члена Королевской академии! Комментарии излишни. Но возможно, что предоставление женщинам права голоса изменит все это, и что барьеры, которые мужчины тщательно воздвигли против пола своих матерей, будут разрушены навсегда.

Иудейскому устроению нужно приписать правило «держать женщин на своем месте», наряду со стадами и отарами. Но христианское устроение учит более прекрасному уроку — ибо женщина была первой, кто держал Богочеловека на своих руках, и женщина была первой, кто приветствовал Его при Его воскресении из мертвых.

Разве это ничему не учит? Разве нет символа будущего женственности, таким образом славно предвосхищенного? Я осмелюсь думать, что есть.

Я верю и надеюсь, что более широкая свобода для женщины будет означать более благородное наследие для мужчины, и что через ее интеллект и влияние он может найти и доказать «бога» в себе и подняться из могилы старых предрассудков к свету более блестящих возможностей. И это будет «хорошо для Англии».

Многие перемены неизбежно произойдут, многие печальные и трагические события еще ожидают эту дорогую страну, но «хорошо», что так должно быть, чтобы мы осознали, где мы сбились с пути, и позаботились о том, чтобы не споткнуться снова.

Секрет нашего возрождения не в том или ином правительстве; он в народе.

И все же в целом, несмотря на тучи на нашем небе, для Англии пока все хорошо. Мы выйдем из тьмы, если — если народ этого захочет. До настоящего времени они не жалели ничего — ни времени, ни труда, ни денег, ни жертв. Они были во всех смыслах достойны британской традиции — народ великолепный. Теперь именно они должны следить за тем, чтобы не стать добычей «партийных» ловушек, предназначенных для защиты Германии в тех кварталах, где затронуты британские финансовые интересы.

Я повторяю: «В Англии все хорошо!» — все будет хорошо, если народ будет бодрствовать и проявлять бдительность, если они объединятся, чтобы удалить немецкого врага из своей среды, и если они вовремя вспомнят старую пословицу, которая гласит: «Бесполезно запирать дверь конюшни, когда лошадь украдена». У немца есть твердое намерение монополизировать торговлю, когда война закончится, и уже наша Индийская Империя опережает нас благодаря запрету, объявленному против немецкой торговли в Индии, и запрету на заход немецких судов в индийские порты.

Решительные действия должны быть предприняты в этих вопросах, пока не стало слишком поздно. Британские торговые интересы, британские ремесленники, британские рабочие всех классов должны быть защищены, ограждены и поощрены.

Сельскохозяйственные искусства и науки должны стать первостепенным предметом образования для народа, и нашей продуктивной почве должен быть дан справедливый шанс. Землевладельцы, которые удерживали тысячи акров только ради удовольствия от спорта, должны уступить необходимости кормить людей вместо сохранения дичи, и процветающая, улыбающаяся Англия, «земля, текущая молоком и медом», будет наградой для всех тех, кто неуклонно направляет свою энергию на работу в правильном направлении, причем это правильное направление всегда должно быть для блага многих, а не для себя или немногих. Безусловно, целью каждого истинного патриота должно быть оставить свою страну лучше, чем он ее нашел, и все личные интересы должны и должны отойти на второй план там, где затронуто благополучие народа. Тенденция мысли направлена именно в эту сторону, за что мы можем поблагодарить Бога. Обновленная вера в высшее, возвращение к духу благочестия истинной религии и решимость искоренить из каждой образовательной системы, из каждого искусства, из каждой формы литературы все, что ведет к злу и деградации; это обеспечит то, что все будет «хорошо для Англии», настолько хорошо, что ни ненависть, ни зависть, ни злоба соперников не смогут сдвинуть ее с ее надежных основ мира.

Она должна быть, и она должна быть великой и чистой, с тем величием и чистотой, за которые наши герои сражались в прошлом и за которые они сражаются сегодня, и ради этого высокого дела, хотя мы и оплакиваем наших павших мужчин, мы не должны жалеть никаких жертв, как бы тяжело это ни было. Мы до сих пор ничего не жалели — мы никогда не начнем этого делать. И поэтому, как сейчас, так и в грядущие дни, по милости Божьей, пусть мы всегда будем способны сказать —

“All is well with England!”

(Когда вышеизложенное было впервые выпущено в виде брошюры издателями, Messrs. Greening, оно вызвало длинное и красноречивое письмо от «Общества Святого Андрея», спрашивающее меня, почему я адресую свой памфлет Англии? Где была Шотландия в моих мыслях? Зная любопытный предрассудок, который некоторые шотландцы питают к слову «Англия» (которое, как мне нравилось воображать, включало Шотландию, Ирландию и Уэльс), я поспешила ответить, что не осмелилась спросить «Все ли хорошо в Шотландии?», так как знаю, что все должно быть хорошо, и что все будет вечно хорошо! Как могло что-то пойти не так в Шотландии? Не знаю, удовлетворила ли я своего воинственного корреспондента, но надеюсь, что да.)

МИР В СЛЕЗАХ

(Следующее было написано по просьбе г-на Роберта Хейса, издателя, который попросил об этом в качестве предисловия к полезной маленькой книге «Послания надежды, сочувствия и утешения» под названием «Мир в слезах». Те, кто внес свой вклад в эту книгу, включали многих известных «лидеров», таких как епископ Бирмингема, архидиакон Вестминстера, декан Манчестера и т. д., и издатель представил мою статью в следующей любезной заметке: —

При подготовке книги к печати было сочтено желательным получить и включить введение автора, чьи симпатии рекомендовали бы ее широкой публике. Сразу же пришла на ум мисс Мария Корелли. Никто не мог бы справиться с этой задачей лучше.

К мисс Марии Корелли, таким образом, издатель обратился за помощью. Она была щедро, любезно и оперативно оказана. Его лучшая благодарность записана здесь за эту умелую и любезную помощь в создании того, что, как он надеется, принесет утешение множеству скорбящих и некоторую финансовую помощь этому благотворительному и заслуживающему уважения учреждению — Британскому обществу Красного Креста.)

По всему миру сегодня нависла гнетущая тень Смерти — та странная и торжественная Тайна, которая для большинства из нас кажется полным Исчезновением навсегда в вечное Неизвестное. Хотя, поистине, если наша вера в Бога совершенна, мы не должны смотреть на это как на Тень, а как на Свет; славное исполнение, для которого опыт и испытания этой настоящей жизни являются необходимым обучением и подготовкой. Тем не менее, узы человеческой привязанности сильны, и расставания всегда горьки — так что, уходят ли наши любимые от нас на недели, месяцы или годы — в далекую страну или в другой мир — трудно сказать «прощай!», и горе разлуки — это горе всех жизней, которые остаются такими одинокими. Самые сильные и храбрые из нас прекрасно знают, что те, кого мы потеряли, не «мертвы» на самом деле, а живут в другом месте; но тот факт, что их нет с нами — что мы не можем слышать их голоса или держать их руки в своих — достаточен, чтобы раздавить нас под таким бременем горя, что мы чувствуем, будто никогда больше не сможем поднять глаза к небесам или довериться великой Невидимой Силе, которая позволила нам лишиться всего, что мы считаем самым дорогим. Ничего нельзя сказать в качестве утешения, что не звучало бы в такое время бедно и банально. Великое горе — это самое священное из всех вещей: и даже нежные слова самого мягкого и сострадательного друга ранят, как неосторожное прикосновение к открытой ране.

В этой невыразимо злой войне была принесена в жертву большая часть нашего лучшего и храбрейшего британского мужества, не говоря уже о страшных потерях, понесенных нашими благородными и решительными союзниками. Молодые, многообещающие и героические жизни были безжалостно уничтожены на всех полях сражений, и не будет преувеличением сказать, что вся Европа находится в трауре. Это час высшего самопожертвования; мы призваны отдать лучшее из всего, что у нас есть, нашей стране, чтобы мы могли сохранить ее в безопасности от вторжения безжалостного врага и сохранить ее свободу в неприкосновенности. Кровь, сокровища и слезы — цена нашей свободы; мы ничего не удерживаем. Но ужасная ответственность лежит на всех тех, кто в первую очередь вызвал этот самый нехристианский мировой конфликт; ибо война и убийство многих — это всегда результат злых мыслей и страстей немногих заблудших. Если бы народы в совокупности управлялись сильными, храбрыми, честными людьми, которые любили бы справедливость больше, чем свое собственное продвижение, войн не было бы. Но пока мы все еще ищем хотя бы одного сильного, храброго, честного человека! Наш национальный поэт говорит правду, когда он говорит нам:

«Быть честным в нынешнем мире — значит быть одним человеком из десяти тысяч».

Тем временем из-за неисчислимых преступлений бесчестных правительств народы лишаются своих детей — своего молодого поколения, — а матери, сестры, возлюбленные, жены и малыши безжалостно бросаются в испепеляющий огонь страданий и тонут в глубоком море слез. Кто утешит эти бедные израненные сердца? Кто наполнит эти пустые и опустошенные жизни? Кто поднимет их из обморочного отчаяния среди могильной пыли и обратит их надежды к той Высшей Жизни, которая, хотя и невидима и непостижима, столь же несомненна, как и то, что мы понимаем под жизнью в этом мире? Христианская вера есть или должна быть Утешителем, если принять ее в истинном духовном смысле. Мы слишком склонны притуплять и обесценивать ее великолепное учение тупостью собственного разумения: мы стремимся материализовать в обыденную приземленность то, что является чисто небесным. Если бы мы более абсолютно доверяли Божественному Разуму, чьей волей и силой мы были созданы, мы были бы полностью уверены в непреложной истине, провозглашенной святым Павлом Коринфянам:—

«Есть тела небесные и тела земные, но иная слава небесных, иная земных... Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное».

Это то, чему все научные, богословские и психические наставники, когда-либо жившие на свете, пытались научить человечество на протяжении веков. Но мы продолжаем цепляться за естественное «тело» — а не за духовное, — за временное, а не за вечное; и, вопреки религии и науке, мы окружаем эпизод смерти всякого рода мрачной пышностью и плачущим протестом против Божественного установления. И все же наши люди, погибшие на фронте, умирали с необычайной бодростью; казалось, некое Богом данное влияние окружало их посреди самых ужасных способов смерти! Ни ропота, ни жалоб, ни сожалений! Это удивительно и поистине чудесно, если мы остановимся и задумаемся об этом! Как будто они знали или им было сказано, что в жизни есть много вещей хуже смерти! Они встречают Последний Ужас с бесстрашной улыбкой и твердым взглядом, и, возможно, они видят свет там, где многие из нас, ослепленные личным горем, осознают лишь тьму. Мы сами — это облака, закрывающие солнце.

И пока мы продолжаем сидеть в тени и оплакивать наших отсутствующих, хотя и никогда не потерянных близких, нам следует помнить, что ни одна жизнь, прожитая на земле, как бы долго она ни длилась, не является полной. Ни один урок не усвоен до конца, ни один навык не освоен полностью. Ни один поэт, музыкант или художник не создал «совершенного» произведения. Почему? Потому что здесь мы находимся лишь в подготовительной школе — более широкое обучение еще впереди. Полнота существования, которая в конечном итоге предназначена нам, — это постоянно возрастающее совершенство и сила, которые в настоящее время мы не способны постичь. Точно так же, как когда мы пришли в этот мир, мы не имели предварительного знания о его естественных красотах и наслаждениях, так и в нашем нынешнем состоянии мы не можем осознать «То, что будет» в Загробной жизни. Наши тела, которым мы придаем здесь такое чрезмерное значение, полностью состоят из частиц или атомов, которые постоянно меняются, и ни у кого из нас нет того же тела, что было семь или четырнадцать лет назад. Это тело уже пережило смерть — не от насилия, а от перемен. То, как произошла эта перемена, нами не воспринимается, однако она произошла. Идентичность личности не зависит от идентичности этих атомов; индивидуальный Дух остается тем же, несмотря на смену сил или обновление клеток в его глиняном сосуде. Непрерывность, постоянство и индивидуальность — это вечные законы, которые перекраивают одеяние души в соответствии с ее нуждами. Поэтому наши любимые усопшие не являются по-настоящему мертвыми, ибо, «как мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного».

Многим из нас трудно — даже невозможно — принять это рассуждение, и почему? Потому что наш разум всегда более или менее настроен на низкий ключ «Я» — «Я» и нашего собственного частного и особого горя. Пока это так, свет никогда не пробивается сквозь мрак; мы никогда не «увидим Бога». Мы никогда не поймем, что жизни, принесенные в жертву с таким великолепным героизмом ради свободы и очищения всего мира, не перестали существовать и что они просто «перешли в иной мир». Но разве разлука с ними не жестока? Ах, да! Но разлуки, еще более жестокие, обычны в самой заурядной повседневной жизни. Когда любовь остывает, когда рушатся прекрасные иллюзии, когда друг, которому мы доверяли, оказывается вероломным и неблагодарным, когда нам приходится «отпустить» тех, кого мы нежно лелеяли, к другим привязанностям и в новые условия, — разве это не «жестоко»? Гораздо жесточе смерти! — ибо смерть чаще всего проясняет многие недоразумения и примиряет истинную душу с самой собой и с тем, что она верно любила. Ибо существует много видов так называемой «любви», которая вовсе не является любовью, а лишь страстью или капризом момента, и которая, если перерастает в брак между двумя заинтересованными лицами, заканчивается взаимным безразличием и пожизненным несчастьем, и в таких случаях смерть — это освобождение, которое разделяет окончательно и навсегда. Но есть другой вид любви, настолько глубокой, бескорыстной и верной, что ей не нужны земные узы, чтобы стать вечной, и которая, как бы долго ни длилась разлука, будь то из-за отсутствия или смерти, является настолько истинной любовью в высшем смысле, что никакие силы земли или неба не могли бы помешать ее полному воссоединению с любимым.

«Встретимся ли мы снова?» — вздыхает овдовевшая мать, одинокая жена, отчаявшаяся возлюбленная! Безусловно, встретитесь! — по всем известным законам притяжения в этой славной Вселенной вы должны встретиться снова, если ваша любовь — любовь на самом деле! Любовь не ограничена временем или пространством; мы знаем, что можем получить свет от звезды, находящейся за много миллионов миль, и точно так же мы можем дарить и получать любовь от наших ушедших близких и можем проявлять эту силу далеко за пределами наших тел. Но это может произойти только тогда, когда любовь действительно истинна. Ибо, когда завеса снимается с небес и освобожденный Дух уходит отсюда, он ясно видит и знает, кто из всех его друзей на земле любил его наиболее бескорыстно и искренне, чья скорбь самая нежная, чья вера самая верная! И только такой человек встретит его снова и возрадуется в вечном союзе. Мы находим самих себя: мы открываем наших любимых в том состоянии ясного видения и полноты жизни, к которому мы все стремимся. И осознавая это, мы также поймем, что во всех истинах науки и рассуждения нет Смерти; и что мы обманываем себя в запутанной тени наших личных горестей, когда они сильны и горьки, как сегодня, из-за нашего собственного «личного» чувства утраты.

«Это потому, что мой любимый ушел!» — звучит крик. — «Потому что я больше не увижу его!»

Терпение! Он не «ушел» далеко! Просто в следующую комнату бытия, куда вы сами скоро отправитесь; между вами лишь тончайшая перегородка! И вы увидите его, так сказать, непосредственно — и вы узнаете его, как он увидит и узнает вас! — и вы будете удивляться, почему пролили так много слез, когда все это время он жив и счастлив в сознании того, что сделал что-то в своей земной жизни, чтобы подготовить более чистый и безопасный мир для поколений, идущих после него.

Но если это так, спрашивают некоторые из нас, почему нам не дают доказательств этого? Почему Бог не дает нам уверенности? Вы с таким же успехом могли бы спросить, почему в прежние века мира не были открыты знания и наука сегодняшнего дня. «Звуковые волны», «световые лучи», «радий», «электрическая сила» — все это существовало с самого начала творения, — почему нам не сказали? Просто потому, что по вселенскому закону всякий прогресс есть и должен быть результатом постепенного развития, соответствующего медленно расширяющимся способностям человеческого мозга и сопутствующей ему ментальной духовности, и потому, что предначертано, чтобы мы «сами совершали свое спасение». Одно можно сказать наверняка: если бы мы знали — если бы нам сказали хотя бы малейшую часть чудесного скрытого будущего, ожидающего нас, вряд ли у кого-то из нас хватило бы решимости прожить эту подготовительную жизнь до конца! Мы бы все поспешили уйти из мира, ибо у нас не хватило бы терпения вынести его обучение. Мы не могли бы ждать. Мы бы бросились достигать своей славы; мы не стали бы работать, чтобы заслужить ее, и поэтому могли бы потерять то, что должны сами заслужить, чтобы получить. Отсюда возникла поговорка: «Кого боги любят, те умирают молодыми». Ибо их обучение было кратким и легким — «Истинно так, говорит Дух, ибо они отдыхают от трудов своих».

Ярким примером веры в Бога и будущую жизнь стало для нас в эти темные дни героическое мученичество и смерть Эдит Кэвелл, убитой человеческими зверями, для которых христианство стало мертвой буквой. Ее смирение и ее благодарность Богу за «десять недель покоя перед концом» — ее искренняя преданность христианской вере — ее простое «Прощайте» своему духовному наставнику со счастливой улыбкой и ее уверенное заверение: «Мы встретимся снова!» — составляют блестящий и вдохновляющий контраст сомнениям и недоверию к Божьему милосердию, открыто проявляемым многими из тех, кто скорбит и оплакивает в «Долине смертной тени». С молитвой задаешься вопросом, когда же обитатели этой нашей маленькой планеты осознают неизменный закон ее бытия? — Закон, который не знает перемен! А именно: что прогресс к Добру — Добру не только для себя, но и для Человечества — приносит мир и процветание; в то время как регресс ко Злу приводит к войне и разрухе! Сам Бог не может отменить этот Закон, который является частью Его собственного Вечного Существования — он так же незыблем, как полюса. Мы не смеем винить Его Всемогущую справедливость за зло, которое мы сознательно навлекли на себя. Никто не может отрицать, что все нации, воюющие сейчас вместе, в течение многих лет стремились полностью исключить Бога из своих расчетов, в то время как общества и отдельные лица, радуясь долгой удаче и принимая как должное благословения, ниспосланные им по милости благодетельного и доброго Провидения, забыли, Кого они должны благодарить, и стали «надменными», как говорит Псалмопевец, от гордости и изнеженными от роскоши. У нас было бесчисленное множество предупреждений, но мы не хотели слушать. Мы превратили в шутку и насмешку всех тех, кто пытался разбудить нас от летаргии. Мы допустили такие вторжения порока и атеизма в наши жизни и нравы, наше искусство и литературу, что это заставило бы покраснеть язычников. Пресса мира не занималась возвышением братства народов, — напротив, она находила удовольствие в посеве семян недовольства и мятежа и отдавала предпочтение недостойным, восхваляя сценического мима больше, чем государственного деятеля, — материалиста больше, чем идеалиста. Более того, что касается нашего врага, она не оставила камня на камне, чтобы не разбудить тевтонского волка в его логове. Горькие насмешки, язвительные колкости, неуместные издевки — все это обрушивалось на Германию последние десять лет или более, и, хотя они были написаны в основном полуобразованными юношами и мальчиками, которые в силе невыразимого самомнения «бросаются туда, куда боятся ступить ангелы», они имели пагубный эффект. Великий государственный деятель недавно сказал мне: «Если бы не было прессы, не было бы войны».

Это может быть правдой, а может и нет, — но истинно это или ложно, вечные истины не ошибаются в своем подведении итогов злых дел к роковой цифре. Мысли уступают место словам, а слова — действиям. Военная мысль — это зародыш военного дела. Давайте поэтому в горечи наших личных страданий не винить Бога и не спрашивать «Где Он был?», когда наши близкие были убиты. Народы навлекли на себя это наказание ужасом; и то, что невинные должны страдать вместе с виновными, — худшая часть наказания. Мир становился низменным, алчным и материалистичным; и теперь молодые, сильные и храбрые из нашего лучшего мужского поколения призваны очистить его от скверны и оставить его чистым. Несколько тысяч жизней должны быть принесены в жертву в этой великой борьбе за Свободу и за Право, но лучше умереть с честью, чем жить в позоре! Жизнь, как ее обычно проживают, не стоит тех усилий, которые мы тратим на ее сохранение; мы причиняем нашим любимым бесконечную несправедливость, когда предполагаем, что их лучший шанс на счастье — это есть, спать, играть и добывать средства, чтобы есть, спать и играть. Храбрая смерть ценнее, чем подлая жизнь; сама смерть является допуском к более жизненному и великолепному опыту.

Раз это так, мы не должны скорбеть, как «не имеющие надежды». Мы, которые любили и потеряли на время, будем продолжать любить, пока не найдем наших потерянных снова, как мы обязательно сделаем. Мы встретимся и узнаем друг друга на той высшей плоскости, где жизнь — это жизнь на самом деле, а любовь — это любовь на самом деле; и мы возместим все наши слезы и жалобы. Мы увидим, насколько незначительными и краткими, в конце концов, были беды этого настоящего по сравнению с совершенной радостью достигнутого будущего. И мы будем читать Книгу Божьей Мудрости, не ошибаясь ни в одном слове или букве ее смысла, и мы узнаем, что Любовь — единственный завоеватель всех царств. Так поднимите свои плачущие глаза, миллионы скорбящих! — поднимите их к Свету и Жизни Вечной, которые не подведут вас даже в этом темном Боевом Сне Смерти!

БОГ И ВОЙНА (Написано для «Некоторых размышлений 1918 года». Сборник, составленный Гаем Глендауэром Крофтом)

Среди многих «размышлений», вспыхивающих в зеркале времени, есть одно, которое, на мой взгляд, является не столько «размышлением», сколько размытым пятном — кляксой, которая почти является темной и углубляющейся тенью. Я, которая осмеливаюсь писать об этом, признаю себя лишь простым романистом, чье явное дело — ткать день и ночь, подобно «Леди из Шалот», — «Волшебную ткань с яркими цветами», ткань мысленного гобелена в сцены и эпизоды, которые могут или не могут понравиться моим читателям и отвлечь их от постоянных преследований и горя, принесенных им войной. Можно даже сказать обо мне, что—

“So she weaveth steadily

And little other care hath she,”

но из-за того дальнейшего факта, что—

“Moving through a mirror clear

That hangs before her all the year

Shadows of the world appear,”

и Тень, которая больше всего омрачает мой взгляд, — это то, что я могу назвать Тенью Отрицания, или то, что Римская Церковь классифицирует среди грехов против Святого Духа, а именно: «Самоуверенность в Божьем милосердии».

Существует множество, казалось бы, достойных, респектабельных и благонамеренных людей, которые рассматривают Великую войну как исключительный акт Божественной несправедливости и незаслуженное раздражение для них самих — и их отношение к ней настолько поразительно, что почти невероятно.

Они не способны на широкий взгляд; и для них все это ужасное дело — чудовищно дерзкое вмешательство в мирную работу их приходской помпы — не более того.

Эта любопытная ментальная позиция была навязана моему вниманию недавно замечаниями, казалось бы, умного коммерсанта, который, сколотив приятный маленький «капитал», позволяющий ему комфортно жить до конца своих дней, и будучи слишком старым для любой формы «активной» или «национальной» службы, буквально не имеет на что жаловаться и не имеет ничего делать, кроме как предлагать свои ничего не стоящие мнения о потрясающих событиях часа. И именно он, с видом судьи, решающего дела Вселенной раз и навсегда, твердо сказал:—

«Я отказался от Бога! Я не верю в Бога! Если бы Он был, Он бы не допустил этой войны!»

Это сокрушительное наблюдение от одного из мельчайших человеческих микробов не заслуживало бы внимания, если бы не тот факт, что многие более умные и вдумчивые микробы, чем он, предали себя тому же неразумному и, смею сказать, богохульному высказыванию. Ибо, если какой-либо сомневающийся нуждается в уверенности в существовании Бога, эта великая и ужасная война является самым глубоким, значительным и решительным провозглашением Всемогущей Силы и Справедливости, которое когда-либо знал мир.

Это сильное, решительное утверждение огромной духовной и интеллектуальной Силы, которую в течение многих лет все нации, воюющие сейчас вместе, решили игнорировать или же признавать в такой половинчатой манере, что простое игнорирование могло бы означать большее почтение. Это Сила, которая по естественному и неизменному закону действует на нечистые и ядовитые вещи и истребляет их без жалости или апелляции. Мы можем называть это Судьбой или Богом, как нам удобно, — но как бы ни называлась эта вечно работающая система Математики, она не допускает ложных величин и должна рассматриваться как единственный положительный ФАКТ во вселенной. Все остальное может измениться, «Небо и земля прейдут, но Слова Мои не прейдут». То есть — «Мое Слово» есть вечный Закон; и как бы хитро и умно мы ни устраивали наши маленькие «цивилизации» и схемы «давания», чтобы «получить», мы не можем совершить ни одного акта несправедливости или фальши без наказания, следующего за преступлением. Если не скоро, то поздно. Наши суждения, наши мнения на свитке вечной справедливости — как каракули младенцев, не способных усвоить тот факт, что дважды два — четыре. Мы всегда пытаемся сделать их пять, причем лишняя единица — это неуклюжая попытка получить какое-то преимущество для себя.

Это наш «камуфляж» — то вульгарное выражение французского полицейского «арго», которого на самом деле вообще нет во французском языке, но которое, тем не менее, в последнее время стало глупым попугайским криком неисправимо безграмотной британской прессы, чьи авторы с бешеным восторгом хватаются за любое иностранное слово, которое они не совсем понимают, и заезживают его до смерти.

И все же, как бы мы ни старались, дважды два не будет пять. Отсюда наши мелкие политические ссоры и большие алчные войны.

Плюсы и минусы нынешнего ужасного столкновения наций можно суммировать так же легко, как сумму на грифельной доске — у каждого следствия были свои причины. Бельгия опустошена, а ее народ был и остается ограбленным, замученным и убитым. Верно! Но как насчет собственных молчаливо одобренных жестокостей Бельгии в Конго? Настоящее — это результат прошлого. Подумайте о России! Она подобна великому существу, упавшему в пыль — кажущийся труп самой себя, неспособный пошевелиться, в то время как хищные птицы собираются вокруг нее, стремясь разорвать ее на части и разделить добычу. Но разве Россия не заслуживает своей участи? — разве она не навлекла ее на себя? Можем ли мы не думать о ее жестокостях, тираниях и порабощениях, практиковавшихся над собственным народом сотни лет? Боги были терпеливы к ее высокомерию, но есть предел даже божественному терпению. Италия и Франция — процветающие и все больше пристращающиеся к наживе, стремящиеся уничтожить все свои благородные, древние идеалы — они, так сказать, нанесли удар по самой мысли о Божестве.

Двадцать лет назад во Франции в школах преподавался «Катехизис свободомыслия», а имя Бога было исключено из общей программы. Италия давно открыто языческая, несмотря на «Святого Узника» Ватикана. А Германия, наш жестокий враг, бросила все идеалы на ветер, кроме «Я» и Алчности, так что даже «необученные дикарские» принципы чести не имеют над ней никакой власти.

А что мы можем, что мы смеем сказать о Великобритании? Истинная ли это религия, что ради условности печатает молитву Богу в газетенке, когда в течение многих лет эта же газета игнорировала любой знак, символ или намек на религиозную веру? Правильно или нет, но британцам приписывают больше «камуфляжа», чем всей французской полиции вместе взятой; «камуфляж» в данном случае означает лицемерие, и если они действительно верят в Бога, трудно осознать их искренность.

Тем временем старый гром гремит с Небес — «Бог поругаем не бывает!» и, вместо того чтобы видеть Его «несправедливость» в этой ужасной войне, которая разрушает так много того, что никогда не может быть заменено, давайте осознаем, что мы, оскорбляющие Нации, навлекли ее на Себя.

Мы сами были неблагодарны за Его милости и благословения; мы сами сделали «Я» своим богом, а Богатство — своей главной целью — и поэтому теперь по Божественному Закону наши «Я» будут убиты, а наше богатство отнято у нас. Так Тень омрачает зеркало моих «размышлений» — ибо я чувствую вместе с адмиралом Битти, что (как он выразился) «пока не произойдет религиозное возрождение дома, до тех пор будет продолжаться война. Когда Англия сможет смотреть в будущее более смиренными глазами и с молитвой на устах, тогда мы сможем начать отсчитывать дни до конца!»

Тогда — и только тогда! Тогда Тень поднимется, и зеркало отразит славную фигуру Победы....

“Like to some branch of stars we see

Hung in the golden Galaxy!”

Но не раньше! А тем временем Великую войну нужно видеть в ее истинном свете — как Наказание Наций за их нераскаянные обиды друг другу!

ТРИУМФ ЖЕНСТВЕННОСТИ (Написано для Шотландского женского госпиталя)

Как свет в глубокой тьме, она восстала — женщина, чисто женственная, со всеми Богом данными атрибутами ее высшей природы, наконец признанными ее самозваным «лордом и господином», Мужчиной! Она стряхнула оковы, которые он веками накладывал на нее, — как героическая дева и мать она пробудила в нем лучший дух. Из мрака, крови и бойни этой мировой войны — самой злой войны, когда-либо опустошавшей землю, — она излучала на него, как ангел, облаченный в славу любви и жалости; и, двигаясь рядом с ним сквозь ядовитый дым битвы и гром пушек, она подбадривала его на пути. Когда он был ранен и пал, она спешила спасти его и первой утешить. Кто захочет, кто сможет когда-либо справедливо оценить спасительную работу женщин в этом ужасном холокосте наций! — этом безумном броске человека на брата-человека без мысли о последствиях такого массового убийства! Для Женщины, в ее материнской любви и милосердии, друг и враг одинаково безразличны; все, что видят ее сострадательные глаза, — это зияющие раны, текущая кровь, разорванные и изуродованные конечности — ее удел — спасать, исцелять и утешать, если она может. Она знает, что у Бога нет наций, но что все люди — человеческие существа, подверженные тем же страданиям, тем же смертям; она знает из учения Христа, что ни один воробей не упадет на землю без Отца Нашего и что люди «лучше многих малых сих». Итак, помещая себя в нежнейшее единство с тем «качеством милосердия», которое

“Is not strained,

But droppeth, like the gentle rain from heaven,

Upon the place beneath,”

она отдает свою заботу и служение всем. У нее нет страхов за себя; она скорее умрет, чем будет жить, при условии, что она выполняет свой долг. Возможно, глубоко в самом сердце ее естественный материнский инстинкт учит ее, что эти борющиеся, состязающиеся массы людей — более или менее разгневанные дети, мучимые и подгоняемые большими мальчиками, чем они сами, чтобы нападать друг на друга и убивать без мысли, — она иногда может с тоской думать, что если бы они искали ее совета, они могли бы найти какой-то лучший выход из своей ссоры, чем убийство своих братьев, — но до недавнего времени ее роль на протяжении всех веков была ошибочной ролью подчинения капризу или установлению мужчины, и любая попытка индивидуальности с ее стороны осуждалась как извращение пола. Теперь вопрос пола, сведенный к первым принципам, кажется, заключается в том, что женщина должна найти свое единственное удовлетворение как «сосуд» мужского удовольствия — заводчик и нянька его потомства и не более того. Эта великая война несколько изменила линии мужской перспективы, ибо мужчины были вынуждены признать, что женщины могут выполнять всю их работу так же хорошо, как они сами, а иногда и лучше. Они могут даже строить корабли и аэропланы, и все это без потери духа женственности. Как бы странно это ни казалось, женщина, которую можно было недавно увидеть стучащей по килю «Дредноута», может проявить себя мягкосердечной в уходе за ранеными и самой благоговейно любящей в своих последних заботах об умирающих и мертвых. Она овладела своими нервами — теми «ранневикторианскими» нервами, которые брезгливо содрогались при виде крови и вводили своих истеричных владелиц в обморок, когда возникали опасности или трудности, чтобы создать новую путаницу; она знает великий секрет самообладания и удивительную энергию и мужество, которые рождаются из этого прекрасного качества. Сейчас очень мало женщин, которые кричат при виде мыши! Но это считалось вполне «правильным» делом во времена Джейн Остин, точно так же, как в некоторых странных старых романах, написанных до великих романов сэра Вальтера Скотта, героини неизменно «падали в обморок», когда любовник произведения объявлял о своей страсти. Женщины знают этого «любовника произведения» довольно хорошо к этому времени и все его ограничения — достаточно, во всяком случае, чтобы быть убежденными, что в нем нет ничего стоящего даже притворного «обморока», хотя может быть много того, что стоит лелеять, направлять и вдохновлять на лучшие цели. Не каждый мужчина похож на одного, о котором я знаю, который, после того как его три месяца выхаживали в доме друга, сказал этому другу и хозяйке в день, когда он ушел в восстановленном здоровье: — «Если вы хотите, чтобы мужчина любил вас, никогда ничего для него не делайте!» Это было сказано не в шутку, а в мрачной и грубой серьезности. Это была любопытная награда за три месяца бдительной тревоги и заботы, но я смею сказать, что она поняла тогда, если не раньше, что «из свиного уха шелкового кошелька не сошьешь». К счастью, таких «свиных ушей» немного; большинство мужчин, особенно наши героические бойцы, трогательно благодарны за женскую доброту и преданное выхаживание, будучи при этом довольно удивлены их выносливостью, бодростью, терпением и преданностью. Поистине, предполагаемые «неспособности» женщины никогда не существовали, кроме как у безнадежно неумных представительниц ее пола, которые имеют свой аналог у мужчин; она несла свою долю бремени жизни при глупой системе репрессий и тирании, которая часто приводила к унынию, усталости и безразличию. Но дайте ей шанс быть самой собой, истинной и свободной, и она станет самым мощным фактором в мире для улучшения человечества. Мы не будем отрицать, что есть никчемные женщины — женщины-дуры, женщины-игрушки, — годные только на то, чтобы позировать в различных позах и нарядах; но они найдут свой уровень и будут становиться все меньше по мере того, как время будет идти. Более величественные, более чистые натуры, подобно волнам чистого, яркого моря, прокатятся по грязевым отмелям и в конечном итоге смоют никчемные вещи. Ибо теперь, после веков угнетения и рабства, в которых ее неисчислимая любовь была более чем наполовину потрачена впустую, а ее великолепные качества недооценены, теперь, наконец, у Женщины есть свой шанс! И те, кто видит ее рассвет, должны и будут искренне молиться, чтобы она использовала свои силы всегда для самого высокого и лучшего, чтобы в конечном итоге Мужчина нашел в ней не «тормоз на колесе», а великую поднимающую силу, чтобы нести его вверх и вперед к той полноте благородной жизни, которую с самого начала предначертал Бог.

В ПОХВАЛУ ВРАГАМ (Опубликовано в «Sunday Times»)

Мы не всегда благодарны за наши благословения; часто, действительно, мы не признаем их таковыми. Они приходят к нам, замаскированные под проклятия, или, по крайней мере, мы склонны считать их таковыми, пока не узнаем лучше. Многие из нас абсурдно гордятся количеством своих друзей; с таким же абсурдом мы оплакиваем свою злую судьбу, если у нас есть хотя бы один враг. И все же, если бы вся правда была известна, мы бы обнаружили, что у нас больше причин благодарить Бога за наших врагов, чем за наших друзей!

В реальном шторме и стрессе жизненной битвы наши «друзья», так называемые, мало полезны нам; они более склонны быть тормозом на колесе. Они, вообще говоря, добрые, конвенциональные люди, которые, когда душа надевает свои доспехи для действия, дают «советы», такие как: «О, я бы не стал рисковать, если бы был на твоем месте!» или «Будь осторожен, чтобы никого не обидеть!» или «Ты вызовешь к себе неприязнь!», как будто риск, обида, неприязнь и неприятности не были полны стимула, вдохновляющего боевой дух, который один может подавить трудности и нести нас от триумфа к триумфу, пока великая победа над самими собой не будет обеспечена! Но враги! Хвалите Бога за них! Они — полезная и необходимая Сила, которая бросается против всякого прогресса, всякой силы и оригинальности мысли или действия — убийственное препятствие, положенное поперек линии в попытке разбить экспресс-поезд — великий встречный ветер, который стремится гнать парусную лодку на скалы — «вещь на пути», которую нужно оттолкнуть и растоптать. Какой работник или воин добровольно отказался бы от «каждого отпора, который делает земную гладкость шероховатой»? Мужчина или женщина без врага должны быть самыми незначительными из всех людей; тот, кто ничего не делает и ничего из себя не представляет; кому никто не завидует и кто никогда не мог сказать храбрую, оригинальную вещь или слово честной, прямой правды в любых обстоятельствах.

Вы никогда не знаете, как высоко вы поднимаетесь, пока не почувствуете кого-то позади себя, пытающегося стянуть вас вниз. Возможно, величайший комплимент, который может быть сделан невежеством и злобой человеку или женщине гения и добродетели, — это вердикт, вынесенный Божественному Учителю в Галилее, что он (или она) «имеет дьявола»!

В настоящее время, больше, чем в любой другой период истории, мы, Британская Империя, должны благословлять Бога за наших врагов! То, что они сделали и что они делают для нас, хотя и бессознательно и невольно, вряд ли можно точно оценить — не пока они все еще атакуют нас. Мы должны подождать несколько лет, прежде чем сможем оценить преимущества, которые они даруют нам, — преимущества, которые мы, возможно, не получили бы за столетие сами.

Мы были слишком довольны нашими кажущимися «друзьями»; мы были и до сих пор слишком уверены в них! Мы были комфортны, довольны, ленивы. У нас было все, что мы хотели, и даже больше. Мы тратили деньги свободно и, будучи исключительно добродушными и доверчивыми, мы позволяли каждому входить в наши открытые двери и пользоваться нашим гостеприимством. Из наших полных мешков золота мы лили реки благотворительности во всех направлениях; мы помогали всем, кто просил о помощи; и мы позволяли всякого рода людям эксплуатировать нас и зарабатывать на нас деньги. Мы не могли поверить, что «друзья», которых мы развлекали и чьи руки мы наполняли добрыми дарами, могли когда-либо повернуться против нас. У нас, казалось, не было врагов; и мы доверяли этим нашим «друзьям» безоговорочно. Слишком небрежные и легкие на подъем, чтобы прислушиваться к учениям философии, мы забыли, что требуется гораздо более благородная натура, чтобы получать выгоду, чем давать ее.

Мелкие умы возмущаются щедростью, пользуясь ею, и ничто так не подстрекает и не отравляет некоторые натуры, как близкое осознание превосходящей силы и щедрой руки. Это была и есть проблема с кайзером и его конкретными последователями — мы не будем говорить Германия, ибо Германия без гогенцоллерновской автократии была бы совсем другой и гораздо более великой Германией, чем она была со времен Гете и Шиллера.

Император Вильгельм, как исключительно театральный монарх, любящий грим и свет рампы и одержимый различными причудами, такими как ненависть к своей английской матери и усиленная ненависть к стране своей матери, наполненный даже болезненным отвращением к английской крови в своих собственных жилах, не может вынести мысли о величии и далеко идущем защитном влиянии Британской Имперской Силы. Согнуть, сломать и уничтожить ЭТО было его мечтой с юности — мечтой, которой никогда не суждено сбыться! Его визиты к нашим берегам были визитами кажущегося «друга», и мы относились к нему так, как честные люди относятся к честному человеку. Он принял нашу доброту за глупость, наше доверие за невежество, нашу веру за доверчивость, и его полное заблуждение относительно британского характера завело его в ловушку, которую он расставил для нас, но в которую попал сам — обычный закон Природы, действующий верно и безжалостно на каждую вероломную душу.

Что сказали бы или подумали о человеке, приглашенном в дом доброй хозяйки и допущенном наслаждаться полной свободой места, его гостеприимством, его едой, его комфортом и кровом, который, использовав его как удобство и получив личное удовольствие и выгоду в нем, вплоть до зарабатывания денег, внезапно грубо повернулся против своей хозяйки, оскорбил ее манеры, ее голос, ее речь, ее друзей, ее слуг и образ жизни, и, получив все, что хотел от нее, лично оскорбил ее? Вероятно, ни один человек из десяти тысяч не вел бы себя так подло, но если бы этот один человек действительно отказался от всякой мужественности, нашлось бы немало представителей его собственного пола, готовых и более чем желающих поставить его на место ударом сапога.

И все же таков был «почетный кодекс рыцарства» императора Вильгельма — «Культура», которая хвастается вероломством к своим собственным сородичам, причинением вреда родной земле своей матери, бессмысленно убийственными нападениями на невинных гражданских лиц, которые никоим образом не связаны с болезненными одержимостями его мозга, — «Культура», которая больше всего на свете является «культом глупости» — глупостью ослепленного быка, бросающегося на все с неразумной яростью. Но для нас натиск быка — это спасительная благодать, ибо через слепоту зверя мы видим!

Да, мы видим, и видим ясно! Мы обнаружили нашего врага за маской нашего «друга», и вместо того, чтобы открывать ему наши двери, мы закрываем их. Вместо того чтобы протягивать руку приветствия и доверия, мы поднимаем занавес нашего артиллерийского огня! — и доблесть Британии, ошибочно считавшаяся спящей или мертвой, поднялась во всей своей первозданной мощи и мужестве, полностью вооруженная силой и великолепным мужеством, не имеющим равных во всей нашей истории.

Это то, что наши враги сделали для нас: они заставили нас осознать истину Самим! Если бы не их «удар в спину», мы могли бы продолжать проигрывать наше время, а вместе с ним и нашу торговлю. Наши враги пробудили нашу хватку и стойкость; они научили нас, что мы можем выпускать столько же боевых людей и боеприпасов за двенадцать месяцев, сколько они могли бы сделать за сорок лет. Даже мы, привыкшие за столетие к миру, не нарушаемому ничем, кроме мелких иностранных стычек, теперь вместе с нашими союзниками выигрываем величайшую войну в мире.

Атакованная новыми и жестокими способами с воздуха, из-под воды, а также на суше, Имперская Британия держится, за что она может благодарить не своих друзей, а своих врагов. Истинно то, что, как учил Христос, «враги человеку — домашние его», и это изречение заметно исполняется в ненависти кайзера к стране и народу своей матери. Но будь то домашние или нет, ничто так не благотворно, так не пробуждает, так не вдохновляет и не оживляет разум, как осознание врагов, знание того, что кто-то завидует вам, жалеет вам успеха и был бы рад услышать о вашей неудаче в каком-то великом деле. Это пробуждает все ваши скрытые силы и делает вас сильнее, смелее, неотразимее, чем вы были когда-либо прежде.

Красивая женщина никогда не выглядит красивее, чем когда ее «разбирают по косточкам» желтокожий сплетник, и для любого человека, обладающего дарованиями выше обычного, злоба и злость завистливых и ревнивых — как свет на пути и музыка в воздухе, бодрящая сердце, укрепляющая энергию и подчеркивающая тот факт, что любой, кому так завидуют, стоит того, чтобы ему завидовали, любой, кого так ненавидят, стоит того, чтобы его ненавидели, потому что он так далеко вне досягаемости как зависти, так и ненависти!

Так давайте же хвалить Бога за наших врагов! Они добавляют к нашим триумфам и обновляют наши славы. Когда мы поем «Te Deum», давайте мысленно включим дополнительную строфу, которая скажет: «Мы благословляем Тебя, о Господь, за наших врагов, что Ты позволяешь им научить нас верному пути к победе! Мы благодарим Тебя за их нарушенную веру, их жестокости и их ложь, так как из них мы обновляем нашу собственную решимость держать наше обещанное слово всем нациям и даже в горечи битвы быть честными и гуманными!

«Из их несправедливого дела мы черпаем новую справедливость: из их поражений мы извлекаем наше завоевание. Без них мы могли бы забыть, кем мы были и кем мы являемся! Мы благодарим и славим Тебя, о Боже, что через этих наших врагов мы нашли наших лучших друзей — Самих Себя!»

РЕКРУТСКАЯ РЕЧЬ (Произнесена в зале Де Монфор, Лестер)

В зале Де Монфор, Лестер, по окончании лекции сэра Артура Конан Дойла о Великой войне, мисс Мария Корелли, председательствовавшая в качестве председателя, обратилась с призывом к новобранцам в следующих выражениях:—

«Мне или кому-либо еще почти нечего сказать после того, что мы услышали сегодня вечером. Движущаяся и великолепная панорама, которую сэр Артур Конан Дойл представил перед нашими глазами силой своего красноречия, должна вдохновить нас больше на дела, чем на слова. Он рассказал нам, что наши люди уже сделали; он намекнул на то, что им еще предстоит сделать. Эта страшная война — не игра в футбол; мы не можем играть в нее или отложить ее в сторону как нечто, о чем можно думать случайно после того, как мы посоветовались со своим собственным настроением и удобством. Это время самопожертвования; мы обязаны лучшим из всего, что у нас есть, нашей стране. Мы должны отдать не только себя, но и тех, кого мы любим, на службу стране. На этих счастливых островах, милостиво защищенных морем, мы еще не испытали ужасов вторжения; но вторжение может прийти и придет, если мы не будем готовы, бдительны и внимательны! Мы не должны жалеть ничего, чтобы предотвратить такую катастрофу. Мы должны полностью отложить свои собственные дела и подумать о том, что означает эта Великая война. Это означает более широкую свободу для всего мира! Это означает конец тирании и дикости прусского милитаризма; это означает больший прогресс и более широкую цивилизацию. И будучи такой войной, каждый человек должен гордиться и стремиться принять в ней участие. Любой человек, физически «годный», который колеблется или отступает в такой решающий момент в час испытания своей страны, — трус! И любая женщина, которая удерживает его, — тоже трус, причем эгоистичный! Мы любим наших мужчин — да! — но любовь не является истинной любовью, если она мешает человеку выполнять свой долг. Есть опасность — есть шанс смерти на поле битвы; но смерть приходит ко всем нам рано или поздно; и мы можем задаться вопросом, не лучше ли уйти славно с честью, чем вяло выползать из существования в постели, окруженной бутылками с лекарствами. Солдат должен встретить все возможности, и храбрый человек должен быть готов рискнуть худшим ради шанса выиграть лучшее. Как говорит нам Шекспир,—

“‘Cowards die many times before their deaths;

The valiant only taste of death but once.’

«Существует острая необходимость для каждого способного человека (который не занят производством боеприпасов для войны) вступить в ряды — и если он вообще мужчина, у него не должно быть колебаний. После такой волнующей истории, как та, что рассказал нам сэр Артур Конан Дойл, есть ли здесь «годный» человек, который не желает и не стремится присоединиться к своим братьям по оружию и сделать все возможное, чтобы облегчить их задачу? Есть ли человек, чья работа лежит не за границей, а дома в производстве снарядов и боеприпасов, который пожалел бы хоть один час труда для своей страны в такой острой нужде? Если есть, он должен быть дурной крови, а не истинно рожденный британец!

«Если бы у меня было право, красноречие или сила умолять вас, я бы попросила каждого присутствующего здесь мужчину, который может вступить в ряды, но не сделал этого, сделать это сейчас! И я бы также попросила каждого человека, чьи навыки и сила необходимы для производства военных материалов, работать стабильно, бодро и безропотно, в полном сознании того, что, ускоряя необходимый выпуск, он помогает спасти сотни жизней своих соотечественников. Он, рабочий, так же необходим Империи, как и солдат; он также сражается с врагами Короля.

«И если бы у меня была какая-то сила убеждения, я бы молила каждую женщину в этой аудитории доказать свою любовь к мужчинам, принадлежащим ей, вдохновляя их выполнять свой долг перед «Королем и страной»; либо отправляя их в Армию, со всем добрым благословением и верой в Бога в их безопасность — либо «подбадривая» их к работе над военными боеприпасами и не создавая никаких трудностей на их пути чести. Ибо каждый человек, который уклоняется от военной службы или «отлынивает» от своей работы, отказывается помогать своим братьям; и каждая женщина, которая удерживает мужчину от великой борьбы или поощряет его жалеть и сокращать свои часы труда, совершает несправедливость по отношению к мужьям и сыновьям других женщин. В этом великом испытании национального характера никто из нас не должен подвести. В войне, как и в работе, мы все должны тянуть вместе, плечом к плечу, чтобы выиграть победу, которая должна и будет нашей —

«‘Если Англия останется верна самой себе!’»

Выступающая завершила, попросив своих слушателей присоединиться к сердечной благодарности сэру Артуру Конан Дойлу за его «прекрасную, поучительную и впечатляющую лекцию». Это предложение было поддержано мэром Лестера (олдерменом Дж. Нортом) и сэром Сэмюэлем Фэйром и принято аплодисментами, причем огромная аудитория была явно тронута исключительным энтузиазмом.

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ КАНАДА ДАНЬ УВАЖЕНИЯ

К вам, храбрые канадцы, к вам, кто так великолепно сражался за старую Родину и о чьей доблести, порыве и духе нельзя сказать или спеть слишком много, я бы обратилась со словами Теннисона:—

“A People’s voice, we are a people yet

Though all men else their nobler dreams forget,

Confused by brainless mobs and lawless powers;

Thank Him who isled us here and roughly set

His Briton in blown seas and storming showers,

We have a voice with which to pay the debt

Of boundless love and reverence and regret,

To those great men who fought and kept it ours

And keep it ours, O God, from brute control:

O Statesmen, guard us, guard the eye, the soul

Of Europe, keep our noble England whole,

And save the one true seed of Freedom sown

Betwixt a people and their ancient throne.”

Единственное истинное семя Свободы! Оно глубоко внедрено в нашу Империю, и вы, канадские парни, взращиваете его и помогаете ему расти. Ваша помощь нужна в мирное время так же, как и в военное; нам нужна ваша сила, молодость и решимость как твердый оплот против внутренних раздоров и вредной нелояльности. Столь же храброе дело — противостоять и победить Злого Духа дома, как и противостоять ему в поле, и ливни огненного шрапнели менее разрушительны, чем ливни личной злобы и интриг, направленные слишком часто против людей, которым мы обязаны удивительным и почти чудесно внезапным падением и унижением наших врагов в величайшей войне истории.

Вы, канадцы, внесли огромный вклад в то, чтобы это падение и унижение свершились; подобно славной семье крепких сыновей, вы образовали почетный караул вокруг своей Родины и защитили ее от рук грабителей. Честь вам и хвала! Мы хотим, чтобы вы знали и верили: мы благодарны вам и никогда не забудем вашей бесстрашной отваги и героизма! Неблагодарность — самый распространенный и в то же время самый смертоносный из грехов: неблагодарность прежде всего перед Богом, а во-вторых — перед людьми, которых Бог послал нам в качестве наших спасителей. Первая часть этого обвинения — дело совести каждого отдельного человека; каждый мужчина и каждая женщина должны попытаться представить себе те разрушения и страдания, которые милосердно миновали нетронутые вторжением Британские острова, и решить, является ли их благодарность искренней и глубоко прочувствованной. Вторая часть касается всего народа Великобритании и ее заморских доминионов — действительно ли они в полной мере осознают, чем обязаны многострадальным военным и морским лидерам, на чьи плечи легла гигантская ответственность за доведение войны до победного конца. Не осознавать этого — значит совершить умственное преступление, настолько чудовищное, что его почти невозможно вообразить. И все же, как только на шахматной доске расставляются политические пешки, любое притязание на честность и патриотизм ставится под сомнение и обсуждается с низменной точки зрения «личного интереса». Личный интерес — мощная движущая сила для большинства людей, но он ничего не значит для таких героев, как сэр Дуглас Хейг, адмирал Битти или маршал Фош. Подумайте об этих людях! Ведь именно они выиграли войну — они, кто через Бога даровал нам победу! Не болтуны, а деятели; не политики, а воины, среди которых вы, храбрые канадцы, держались подобно героям эпоса. Вы, быть может, грубоваты, но вы готовы! Есть те, кто говорит, что в этой стране вы не получили и половины причитающейся вам чести; если это так, то ваша Родина поистине недостойна вашей доблести! Но я сомневаюсь, что это так или может быть так. Вы не слышите истинного голоса британского народа в британской прессе — всегда помните об этом! Народ знает своих лучших людей и чтит их соответственно. И если порой их вводят в заблуждение, и те лидеры, которых они считали «лучшими», оказываются недостойными оказанного им доверия, никто не расправится с ними за нарушение слова так быстро, верно и беспощадно, как британский народ. Они знают вас, канадцы, как своих кровных братьев; и как таковые, они будут возмущены любой несправедливостью, нанесенной вашим свободам и торговле. Они приветствуют ваш патриотизм и радуются вашему мужеству; вы — младшие сыновья Империи, и во имя одного Трона, одного Флага мы приветствуем вас и приносим вам нашу сердечную благодарность!

СНАРЯДЫ; И ДРУГИЕ СНАРЯДЫ (Написано по просьбе для журнала, издаваемого от имени работников оборонных предприятий Джорджтауна, Пейсли) РАЗМЫШЛЕНИЕ

В одном из самых прекрасных и нежных стихотворений, когда-либо написанных нашим последним великим поэтом-лауреатом Альфредом Теннисоном, чей уход из этого мира на время положил конец эпохе подлинной английской лирической мелодии, встречаются эти удивительно красивые строки:—

“See what a lovely shell

Small and pure as a pearl

Lying close at my foot,

Frail, but a work divine,

Made so fairly well

With delicate spire and whorl

How exquisitely minute!

A miracle of design.

The tiny cell is forlorn,—

Void of the little living will

That made it stir on the shore.

Did he stand at the diamond door

Of his house, in a rainbow frill?

Did he push, when he was uncurl’d,

A golden foot or a fairy horn

Through his dim water-world?”

Как часто мы видели такие раковины! — и как редко мы связывали привычное слово «снаряд» (shell) с какими-либо мыслями о войне, «шоке» или кровопролитии! Прикладывая морскую раковину к уху, мы в воображении слушаем торжественную музыку океана, бурлящего в ее полой глубине, — океана с его всепоглощающей громоподобной гармонией, — хотя все это время мы знаем, что это лишь звук нашей собственной крови, бегущей по венам и пульсирующей в наших чувствах. И теперь, когда мы говорим о «снарядах», мы имеем в виду нечто совершенно иное, чем тот объект, «маленький и чистый, как жемчужина», который побудил великого поэта к песне, — ибо та «чистая» вещь была творением Божьим, «чудом замысла», созданным для нужд «маленькой живой воли, заставившей ее шевелиться на берегу»; но «снаряды», с которыми имеем дело мы, — это дело рук человеческих, созданное для уничтожения всех живых воль, которые вступают с ними в контакт! В своем ужасающем проявлении они тоже являются «чудом замысла», ибо их полости несут смерть и сеют ее повсюду. Еще более удивительно осознавать тот факт, что женские руки были обучены и натренированы готовить эту летящую смерть — женские руки, несомненно созданные природой для нежности и ласки, для утешения и успокоения! Как же так вышло, что они приспособились к столь ужасным целям? Почему они трудятся так напряженно и рьяно, создавая оружие для арсенала Короля Ужасов? Женские руки! Какие очаровательные и поэтичные вещи были сказаны и написаны о них! Вспомните руки на картине Фра Анджелико «Ангел Благовещения», где изящные сужающиеся пальцы так же изысканно нежны, как бутоны лилий, которые они держат! Или вспомните тонкую красоту описания Гейне руки неизвестной дамы, покоящейся, белой и прекрасной, на резном крае исповедальни в темном нефе собора, причем владелица руки была скрыта тенями и невидима.

«Так неподвижна и чиста была эта прекрасная рука, — писал поэт, — что, какие бы грехи ни исповедовала ее хозяйка, было очевидно, что сама по себе она не имеет ничего общего с грехом или глупостью. Это была чистая нежность, сама по себе, и она сияла в полумраке огромного собора, словно изваянная из слоновой кости эмблема невинности».

Тем не менее! — женские руки, которые есть или могли бы быть такими же нежными и ласковыми, как у модели Фра Анджелико или невидимой дамы Гейне, теперь работают в самом странном роде «благовещения»! — самая удивительная форма «исповеди»! Почему они трудятся вопреки своей естественной склонности и влечению? Ответ быстр и убедителен. Потому что Зло вырвалось на свободу на земле, и потому что Добро должно использовать всю силу, чтобы победить его. И по суровой необходимости Добро должно вооружиться оружием, которое не только сравнится, но и превзойдет то, что использует Зло. В борьбе против дьяволов ангелы должны вступить в битву. В некоторых из самых великолепных сцен «Потерянного рая» Мильтона, когда война бушует между воинами Бога и последователями Сатаны, добрые силы описываются как сражающиеся против злых с помощью ужасающего оружия нападения, и вспышки огня, обрушенные на дьявольского врага, были не менее мощными от того, что были созданы ангельскими воинствами. Наши женщины-работницы, которые готовят боеприпасы, все до единой вдохновлены одним и тем же твердым мотивом и желанием — положить конец скорбям и тревогам страдающих народов, вовлеченных в катастрофический переворот, ставший результатом жалкого верования народа в «божественное право» коронованного безумца. И пока они производят «снаряды» и еще больше «снарядов», мы знаем, что они надеются и верят: за каждый завершенный снаряд по крайней мере один из дьявольских убийц невинных будет изгнан из мира, который его присутствие омрачило. Быть может, они, продолжая свою работу, слышат более мистические звуки, чем те, что доносятся из полости пустой раковины, «лишенной живой воли» на морском берегу, — ибо их наполненный снаряд говорит об их собственной крови, горящей от горя и негодования из-за убийства их близких, — и о грохоте и громе орудий вместо разбивающихся морских волн. Кто сосчитает пульсирующие мысли женщин, наполняющих эти «снаряды»? — женщин, которые выглядят достаточно спокойными и решительными, и которые работают неустанно и почти безмолвно, словно движимые единым сердцем, бьющимся в каждом отдельном труде! Посетитель снарядного завода в Мидлендсе сказал мне: «Они работают совершенно механически; я думаю, они едва понимают, что делают». Разве они не понимают, что делают? Еще как понимают! Они знают, что создают оружие разрушения, которое принесет возмездие за смерти храбрых мужчин, — они знают, что помогают спасти жизни своих собственных сородичей, и изо всех сил «ускоряют» работу, потому что чувствуют, что этим приближают конец войны. Мы никогда не сможем осознать, как много они сделали для нас, и увы! — неблагодарность наций к своим труженикам вошла в пословицу. Нужно быть женщиной, чтобы понять принудительный женский труд и с сочувствием отнестись ко всему, что она теряет, занимая место мужчины в трудные времена, — какие жертвы в плане здоровья и жизненных сил она приносит долгими часами монотонной фабричной работы, — каким искушениям она должна противостоять, — каким взяткам, — да! — взяткам деньгами и комфортом, от которых она должна отказаться. Ибо враг занят не только на поле боя — он коварен и неутомим в разжигании розни в этой стране и сеянии семян нелояльности и недовольства, и многое говорит в пользу наших женщин, что они бодрствуют и осознают этот факт. О тех немногих презренных, которые «крутят любовь» с «Фрицем» в его лагере для военнопленных, можно лишь пожалеть, что они так «слабы на голову»! Настоящие женщины Империи — женщины, которые в грядущие послевоенные дни будут направлять судьбу страны, — в большинстве своем здоровы, здравомыслящи и лояльны; мы можем доверить им работу, даже более важную, чем производство снарядов! Тем временем мы можем постараться быть благодарными им за их стойкость и упорство, их мужество и терпение, и давайте никогда не забывать, чем мы им обязаны. Это должно быть глубоко высечено в летописях нации: Без женского труда войну не выиграть! И в час победы давайте не забудем отдать им наш долг чести!

ТЬМА И СВЕТ (Написано по просьбе сэра Артура Пирсона в качестве пролога к представлению в пользу хосписа Святого Дунстана для солдат и матросов, ослепших на войне)

“Oh, dark, dark, dark amid the blaze of noon,

Irrecoverably dark! Total eclipse

Without all hope of day!”

Samson Agonistes.

Вы, чьи глаза способны читать эти трагические строки слепого Джона Мильтона, можете ли вы осознать, что они означают? Чувствуете ли вы до самой глубины своего сердца черноту того «затмения без всякой надежды на день», которое, подобно никогда не рассеивающемуся облаку, окутывает тех, у кого навсегда отнято благословение зрения? Можете ли вы, даже при величайшем напряжении воображения, по-настоящему понять, что означало бы для вас, если бы весь свет и цвет были стерты из вашего сознания, и вам пришлось бы полагаться на милосердную направляющую руку, чтобы вести вас туда и обратно, поддерживать, чтобы вы не споткнулись, и безопасно провожать из мест работы или отдыха обратно домой? Если бы вы не могли видеть любимые лица? — если бы солнечный свет никогда больше не мог достичь тех бедных закрытых каналов зрения, которыми вы когда-то наслаждались? — если бы небеса, прекрасная сельская местность, леса и океан были теми красотами, которые никогда больше не порадуют ваш взор? — если бы это было так, не молили бы вы Бога, чтобы, будучи таким образом ограниченным, Он по крайней мере дал вам друзей? Друзей, которые были бы вашими глазами, вашими руками, — которые подбадривали бы вас в страшные моменты депрессии, более черной, чем слепота, и которые помогли бы вам найти занятие и обучили бы вас полезному труду, несмотря на отсутствие зрения, чтобы дни и годы не были так полны монотонности и тупого сожаления; и чтобы жизнь, в конце концов, не казалась бесплодной и пустой вещью?

Вы слышали о хосписе Святого Дунстана для солдат и матросов, ослепших на войне? Это сейчас одно из «Святых мест» земли — святое, потому что благословение небес сделало его прибежищем — прибежищем любви, терпения, самопожертвования и неустанной преданности — святое, потому что терпеливо переносимое мученичество храброго человека было и остается его духовным фундаментом. Сэр Артур Пирсон — (некоторые из вас не знают или не задумываются об этом) — сам слеп. И что делает его горе для него еще темнее, так это то, что он познал все благословения идеального зрения — он наслаждался всей активностью жадной и энергичной жизни и все еще находится в расцвете сил. «Как печально для него!» — бормочет обывательский голос общества. — «Такой недостаток!» Да, как печально! — но какую радость для других он черпает из своего собственного недуга! — какие великолепные результаты выросли из его «недостатка»! — какой солнечный свет льется из облака его ночи! Американский эссеист Эмерсон, советуя тому, кого постигло несчастье, пишет: «Будь как раненый устрица, исправь свою раковину жемчужиной!» Какой жемчужиной великой цены исправил Артур Пирсон рану своей жизни! Познав горечь слепоты, он посвятил всю свою энергию заботе о слепых и облегчению их тьмы, особенно тем героям, которые в самом расцвете своей юности и мужественности без колебаний отправились навстречу врагу в этой самой злой из войн и были ослеплены взрывами снарядов, потеряв всякое ощущение зрения в один жестокий момент — момент, который навсегда опускает занавес перед всеми сценами и лицами! Не поможем ли мы всем сердцем великому делу «любви к ближнему» и утешению наших самоотверженных солдат и матросов, которому нас учит пример этого англичанина, который не протестует, а живет своей христианской верой так, как Христос, несомненно, должен одобрить? Было бы вторжением на священную землю пытаться угадать, сколько небесного света было мистически пролито на его собственную тьму этим благородным посвящением его скорби самым благородным целям. Но можно благоговейно сказать, что он последовал, насколько это возможно человеку, за Божественным Учителем, который, исцеляя слепого, «возложил руки на его глаза и заставил его взглянуть вверх». В этом мы все можем помочь. Мы можем заставить наших храбрых слепых друзей, солдат и матросов, лишенных зрения ради нас, «взглянуть вверх!» Мы можем дать им почувствовать, что они не одиноки и не беспомощны в темном мире; мы можем убедить их, что их благополучие дорого нам и что мы полностью осознаем огромные жертвы, которые они принесли ради нас и страны. Давайте же сделаем все возможное и лучшее для Святого Дунстана и укрепим руки его основателя, и пусть никогда не будет сказано, что мы были виновны в самом низком пороке, известном человечеству, — неблагодарности!

МЕТАЯ ПО СТРАНЕ

Говорят, что это так; и я едва ли удивлена! Метла такая длинная и дотошная; она забирается в такое количество дыр и углов, что, несомненно, ни одна паутина не остается без внимания. Она собирает бледную пыль британской доверчивости с удивительной ловкостью, и, пожалуй, самое лучшее в ней то, что она платит за свою уборку. Не каждая метла так делает! Но мне сказали — я не утверждаю и не ручаюсь за это, — что это немецкая метла; и ни одна марка метлы во всем мире не способна на большее трудолюбие и не более устойчива к износу. Будучи противниками, как мы есть и должны быть, немецкого милитаризма, немецкий труд, боюсь, всегда будет впереди нас, особенно если немецкий рабочий работает восемь или десять часов там, где британец решает дать только четыре или шесть. Это вопрос для будущей проверки; тем временем давайте с вниманием рассмотрим, заглавными буквами, «СЕГОДНЯШНИЕ НОВОСТИ О ПЕЛМАНИЗМЕ», как они появляются в том уважаемом журнале The Sunday Times, в который я имела честь писать. Буквально на днях меня уверяли «из самых авторитетных источников» (как выразились озадаченные газетные репортеры на Мирной конференции), что «Пелман» изначально писался как «Пельманн», и что через определенные промежутки времени за его «Волшебной картой» следовала другая, с надписью «Рот». Оба имени имеют благозвучный тевтонский оттенок, и оба они подразумевают деньги — деньги, потраченные щедро и великолепно на «текущий поток пелманизма» путем роскошной и непрекращающейся рекламы во всех газетах, которые радостно уступают свои колонки наличным, а не разумной информации, и отдают целые страницы «Пелману» или «Роту» без разбора, в конкуренции с любезным шведским массажистом или инструктором по физкультуре, который в столь же роскошных объявлениях и крупным шрифтом обещает здоровье нездоровым, точно так же, как «Пелман» и «Рот» обещают мозг безмозглым. О «Роте» я знаю мало, кроме того, что, согласно рекламе, «он замечательный человек» (в чем я полностью убеждена), но о «Пелмане» я узнала кое-что из первых рук. Я узнала, например, как это получается, что пространные, огромные, обильные и подавляющие рекламные объявления этой системы форсирования мозга заливают каждый уголок прессы, вытесняя своим размером и занимаемым пространством законные новости, представляющие интерес для публики; конечно, первая и главная причина в том, что они оплачены. Все в любой сфере бизнеса, удовольствий или социального положения оплачивается; даже священник, который берется показать вам путь на небеса, получает плату. Тогда, несомненно, следует, что Пелман или Пельманн должен быть мультимиллионером? Нет! Ему не обязательно им быть. Как контролер «текущего потока» он может заставлять других платить, и таким образом может распоряжаться наличными, не будучи лично богатым. Он, несомненно, осознает правду того, в чем меня уверял один откровенный владелец солений: «Если реклама делается хорошо и постоянно, она приносит вдвое и втрое больше денег, чем стоит». И каналы, по которым пущен «текущий поток», ловко подготовлены и прорыты в зыбучих песках британской невинности и доверчивости — двух замечательных черт нашего национального характера. Трогательно осознавать, что простодушный британец так легко признается «Пелману» в отсутствии ума и памяти — и столь же жалко обнаружить, что в «Переписи» «пелманистов» можно насчитать одну буфетчицу, одного коптильщика бекона и одного «корпоративного чиновника»! «Искусство, музыка и литература возрождаются», — говорит Пелман, — и, несомненно, пелманисты уже в муках творчества. Все это очень умно и забавно; маленькая комедия, в которой простодушный британец — это медведь, танцующий под дудку Пелмана. Я восхищаюсь умом, где бы я его ни находила; это звезда в общем мраке глупости, и я последний человек в мире, который стал бы преуменьшать блеск его сияния. Но мне было интересно изучить движения этой конкретной схемы, и случай или судьба вложили в мои руки одну или две нити, которые, казалось, подсказывали ключ. Короче говоря, мне предложили пятьдесят гиней за то, чтобы я «расписала» пелманизм. Предложение поступило через очень приятного и предприимчивого журналиста, нанятого, полагаю, для обеспечения свежих поставок для «текущего потока», и он добавил к своим личным и дружеским просьбам значительное количество литературного материала, излагающего чудесное улучшение прежде тупых мозгов под влиянием Пелмана или Пельманна. Я внимательно изучила эти документы, и первое, что осенило мой собственный тусклый интеллект, было то, что от каждого желающего стать студентом «курса» потребуется заплатить шесть гиней, либо одной суммой, либо «легкими взносами», хотя можно получить копию книги под названием «Разум и память» (которая рассказывает «все о» пелманизме, но не обучает) бесплатно, и в этой книге есть «подробности», показывающие, как можно получить «курс» по сниженной цене. Благодаря моему другу-журналисту у меня была бесплатная книга (в сорок четвертом издании, и по этой причине называемая «Самой читаемой книгой в мире» — ну! с полной скромностью позвольте мне намекнуть, что это неверно, так как я сама являюсь автором одной или двух книг в их пятьдесят первых изданиях), но «Курс» не искусил меня потратить гинеи, даже если бы я приняла предложенные пятьдесят. (Я могу сказать здесь, что никогда не принимаю «чаевых».) Но я не могла и не могу удержаться от размышлений о том, как, если схема работает успешно, как, конечно, она должна, британская публика платит за эти великолепные рекламные объявления! Платит так хорошо, что легко понять, как промоутеры Пелмана могут позволить себе платить пятьдесят гиней, более или менее, любезным лицам, которые готовы и хотят хвалить «систему». Канон Хэнней («Джордж А. Бирмингем»), например, — получает ли он пятьдесят гиней? Или мистер Спенсер Ли Хьюз, член парламента? Или дорогой Джордж Р. Симс? Или мистер Гилберт Франкау? Или они присылают свои отзывы бесплатно? Я чувствую, что не могу быть единственным «выдающимся» (цитирую рекламу) лицом, которое получило щедрое предложение в пятьдесят гиней и отказалось от него! В «Переписи» Пелмана я отмечаю, что там 339 бухгалтеров, 8 актрис, 490 священнослужителей и — один архиепископ! Откуда следует, что бухгалтеры и священнослужители нуждаются в большем подталкивании мозга, чем другие. И если «один архиепископ» согласится «расписать» преимущества «курса» (как мистер Уилл Оуэн, который заявляет, что, будучи художником, он «едва начал первый урок пелманизма, как обнаружил нечто, что рисовал неправильно всю свою жизнь»), конечно, Его Светлость заслужил бы сотню гиней за свою хорошую работу, по меньшей мере? Во всяком случае, его гонорар должен быть больше, чем у «коптильщика бекона» или романиста! Открыто признаваясь в предложении мне пятидесяти гиней, от которых я отказалась без колебаний, я делаю это для того, чтобы привлечь внимание и вызвать восхищение публики тем, как некоторые люди умудряются делать деньги на человеческой доверчивости. Подталкиватели мозга и толкатели памяти почти так же проницательны, как правительственные чиновники. Масса людей, которые никогда не останавливаются, чтобы подумать, а тем более посчитать, — их счастливое охотничье угодье. Лично я считаю Пелмана и Рота слишком «острыми», чтобы быть представителями англосаксонской расы, хотя я не утверждаю, что они немцы, натурализованные или денатурализованные. Но у них тевтонская линия интеллекта; то есть, где бы они ни находили хорошую толстую почву глупости, они сажают в нее семена, удобряют ее и заставляют расти. Эти особенные люди, которые питают казну журналистики, покупая целые страницы пространства для своих объявлений, настолько убеждены в толщине и богатстве англо-американской глупости, что смело предлагают превратить ее, подобно алхимикам, в золото интеллектуальных способностей, и если бы это можно было сделать, это было бы достойное дело. Но нужно остановиться на идее, которую они выдвигают: «Если бы только у нас был 1 000 000 умных мыслителей!» Это слишком ужасно! Эта наша бедная земля не смогла бы выжить! Ее катящийся шар, как бомба, взорвался бы в пространстве, перегруженный чистым весом мозга! Будьте милосердны, поэтому, о щедрый Пелман! пощади нас, нежный Рот! Не учите коптильщика бекона и не тренируйте архиепископа сверх того, что мы имеем силы вынести! Не заставляйте нас преклонять колени перед «буфетчицей» как перед новой Де Сталь! — перед «корпоративным чиновником» как перед новым Достойным Кричтоном! Это американский философ Эмерсон пишет: «Пусть мир бережется, когда в него приходит Мыслитель!» Но «1 000 000 мыслителей!» Перспектива ужасна — пощади нас, Господи! У нас есть много причин быть благодарными за знаменитое утверждение Карлейля «большинство дураки», ибо если бы наше население было сплошь мудрым, жизнь была бы поистине скучной! Дураки создают веселье наций — они главная опора всех правительств — фундамент прессы и драмы — основной капитал всех авторов, философов и остроумцев, и упаси Боже, чтобы мы когда-либо были лишены их существования! Мы всегда более или менее находимся в положении шекспировского «меланхолика Жака» и готовы сказать: «Дурак, дурак, я встретил дурака в лесу! как живу, я встретил дурака!» и когда мы случайно встречаем компанию с этим простым другом всех людей, должны ли мы «пелманизировать» или «ротировать» его? Никогда! Он слишком ценный актив для мира!

СПАСТИ ЖИЗНЬ ИЛИ УНИЧТОЖИТЬ ЕЕ? ВЫЗОВ НЕКОТОРЫМ СВЯЩЕННИКАМ (Опубликовано в «Pall-Mall Gazette»)

Исповедует ли христианская церковь следование учению Христа? Или закону Моисея? То есть: христианская она или иудейская? Если иудейская, то ее «суббота» должна соблюдаться в субботу, в соответствии с остальным иудейским миром; если христианская, то, согласно Христу, мы можем, если того требует необходимость, выполнять неотложную работу в воскресенье. Но часть нашего духовенства восстала против идеи «осквернения Дня Господня» путем допущения труда по обработке земли и посадке культур по воскресеньям ради обеспечения продовольственных нужд нации. Откуда эти спорщики берут свои полномочия? Не от своего Божественного Учителя! Их дух — это дух книжников и фарисеев, которые «наблюдали» за Нашим Господом — «не исцелит ли в субботу, чтобы найти обвинение против Него». Мир не перерос этот презренный дух. «Чтобы найти обвинение» — часто цель и самое ясное дело каждого! «Тогда сказал Иисус им: спрошу Я вас: что должно делать в субботу? добро ли делать, или зло? спасти душу, или погубить?» И когда лицемеры не смогли ответить Ему, Он исцелил страждущего человека, который искал Его помощи, после чего те, кто «наблюдал» за Ним, как говорит евангельское повествование, «исполнились безумия и говорили между собою, что бы им сделать с Иисусом». Но, несмотря на Его презрение к их узкому сектантству, «Он взошел на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу».

Ни один истинный слуга Христа не может найти ни малейшего оправдания в любой из заповедей Божественного Учителя для жестко сектантского соблюдения воскресенья. Седьмой день отдыха был мудро и справедливо установлен Моисеем для облегчения участи израильтян, когда они работали рабами у своих египетских надсмотрщиков; но Христос никогда не включал его соблюдение как часть инструкций, которые Он давал Своим ученикам. «Кто из вас», — сказал Он, — «имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? Сколько же лучше человек овцы? Посему можно в субботы делать добро».

Заметьте эти последние слова! Они были сказаны Тем, «в Ком не было лукавства». Можно делать добро в субботу. И все же, о узкие и жесткие люди, которые «исповедуют» Христа, вы, которые видите и знаете, что от питания нашего населения зависит их здоровье, их сила и их окончательная победа над варварским врагом, вы бы отговаривали желающие сердца и препятствовали готовым рукам от добродетельного и бескорыстного труда по воскресеньям во время беспрецедентной национальной необходимости! Позор! Ибо благословение Божье должно быть на всех таких честных тружениках, чей труд направлен на помощь и честь своей страны. Христос сказал нам, что заповедей всего две, а не десять — первая: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» — и вторая: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной заповеди больше сих нет».

* * * * *

Что же догматики делают из этого? Если мы истинно любим Бога, мы, несомненно, знаем, что Его «работа» никогда не прекращается. Мы не смогли бы прожить и секунды без Его поддерживающего принципа. Каждый момент каждого часа некое активное побуждение творческой силы трудится, чтобы произвести результат, который совершенен в своем роде. В какой бы день мы ни сеяли пшеницу, мы не можем остановить ее рост по воскресеньям. Энергии Божественного благоволения никогда не ослабевают. Если бы они ослабли, само существование подошло бы к концу. Наша «любовь» к Богу должна, следовательно, включать наше осознание Его неустанной «работы» для Его творения. Тогда, если мы должны любить ближнего, как самих себя, из этого следует, что мы должны заботиться о его пропитании так же, как и о своем собственном. В такие времена, как нынешние, мы должны помочь ему производить пищу для себя и своей семьи, даже если мы обрабатываем землю по воскресеньям, которые, будучи так использованы, могут считаться поистине «святыми» днями. Ибо «можно в субботы делать добро», и лучше принести пользу ближнему, чем слушать проповедь. Это если мы принимаем учение Христа и беремся быть христианами. Времена настали напряженные; необходимость в производстве продовольствия неотложна; и люди обязаны как долг перед землей, которую дает им Бог, чтобы она приносила достаточно для поддержания населения в здоровье и безопасности. Поэтому, если эту нужную, благородную работу нужно сделать быстро, нет греха, а скорее великая добродетель и самопожертвование в работе по воскресеньям, так же как и по будням во время войны и стресса. Если кто-либо из духовенства может процитировать хотя бы одно из собственных слов Христа, запрещающих необходимую работу по воскресеньям, пусть сделают это. Собственные слова Христа, помните! Они обычно игнорируются всеми церквями. Если бы им когда-либо повиновались, чистота и сила совершенной Веры уже давно истребили бы Войну. Теперь, все добрые «христианские» священнослужители, которые возражают против необходимой национальной работы по воскресеньям, предъявите ордер вашего Учителя на такие действия — если сможете! Я говорю, вы не можете!

ВОЕННЫЙ ЗАЕМ КАК ЕГО МОЖНО УВЕЛИЧИТЬ (Опубликовано в «Pall-Mall Gazette»)

Мы все стремимся к победе. Каждый нерв и жила каждого мужчины и женщины в Имперской Британии напряжены для задачи достижения ее, не только для нас самих, но и для всего цивилизованного мира. Америка знает, и запуганные и тайно подкупленные нейтралы также знают, так же хорошо, как и мы, что полный триумф союзников означает их великий мир, так же как и наш, — их преимущество, их прогресс, их торговлю, так же как и нашу. Тот храбрый и прямо говорящий герой науки Томас Эдисон недавно сказал: «Народы мира пожелали, чтобы они были сами себе хозяевами, и то, что желает народ, обязательно сбудется». Достаточно верно, только люди могут реализовать каждую цель, каждый идеал, каждое завоевание; и в этом вопросе о Военном займе они могут воздвигнуть настоящую гору золота, если так решат. Но — есть «но» в их готовности: препятствие в гонке — они не дадут столько, сколько могли бы, если им придется осознать, что часть этого или все это может быть использовано для выплаты зарплат и обеспечения пищей немецких врагов, живущих в нашей собственной среде.

* * * * *

Подумайте об этом! Разумно ли, справедливо ли просить этот терпеливый, послушный, сильный и законопослушный народ Британии отдавать свои жизни, свои дома, своих детей, свое время, со всей своей службой и деньгами, на энергичное и непрерывное ведение войны, когда они знают, что в этом королевстве на свободе остаются более 20 000 немецких врагов, вольных делать что хотят? Двадцать тысяч, которые ходят по всем городам и деревням, никем не остановленные, слушая, шпионя, отмечая каждый уголок и обстоятельство выгоды, и часто (притворяясь сами англичанами) используя убеждение, чтобы настроить против Займа среди необразованных классов.

Двадцать тысяч врагов, готовых и способных совершить опустошение при первой же возможности, в то время как мы «замалчиваем» все, что может показаться нерыцарским или во вред милым созданиям! Правильно ли, что эти же немцы должны иметь свои собственные места встреч и рестораны в Лондоне так же свободно, как если бы они были в Берлине? И, чтобы добавить оскорбление к травме всего положения, разумно ли, что наши власти фактически позволяют немцам работать на наших оборонных заводах? Немцам, которые, уходя с работы и отправляясь в свои закусочные, снимают свои значки работников оборонных предприятий и плюют на них в знак своего презрения к Британии, даже когда они принимают британскую плату и едят британскую пищу!

* * * * *

Что это значит, это использование немцев на британских оборонных заводах? Смертоносные взрывы, конечно! Чего еще может ожидать кто-либо, не являющийся полным слабоумным идиотом? Вероятно ли, что немец будет делать снаряды именно так, как они должны быть сделаны для уничтожения его собственных соотечественников? Нет; он скорее сжег бы весь завод! — и он делает это, если получает шанс. И его нельзя винить; виноваты власти, которые ставят его на путь искушения к убийству. Есть что-то настолько «тупое, как скот» в чистой глупости двух или трех наших правительственных департаментов, что хочется посочувствовать им, как можно посочувствовать овцам, бьющимся головами о каменную стену и ожидающим, что они пройдут сквозь нее.

* * * * *

Если дому угрожает ограбление, разумно ли приглашать грабителя в гости «пообедать и переночевать»? Тем не менее, именно это делается с немцами в нашей стране сегодня. И невозможно, чтобы наш народ мог или захотел подняться до своей полной силы, будь то в службе или в деньгах, пока их оскорбляет присутствие врага в центрах их деловой и социальной жизни. Чрезвычайное снисхождение, проявленное к гуннам в Лондоне, является постоянным беспокойством для наших французских друзей, которые не могут этого понять. Они обсуждают это и оплакивают как признак слабости. Но что бы это ни было, мы можем быть уверены, что этому не позволят продолжаться. Как только народ возьмет закон в свои руки, ничто его не остановит. Après ça le deluge!

Никакого плевания на британские значки оборонных предприятий тогда! Никаких дополнительных пособий на еду немецким пленным, пока британским людям приказано измерять свои рационы! Никаких «официальных» постов для мужчин с немецкими женами! Взятое в целом, положение более чем скандальное. Британский народ имеет полное право требовать, чтобы их собственная земля была очищена от всех сообщников пиратов и убийц, которые безжалостно убивают их мужчин, женщин и детей, и которые все еще остаются здесь, живя за счет нации. Каждый немец на свободе на этих островах — это ходячая «радиостанция» быстрой и полезной информации для штаб-квартиры. Каждое новое устройство Британии для победы над врагом сразу же передается тем, кто больше всего заинтересован, а наши газеты, часто более усердные, чем осмотрительные, оказывают свою помощь, предоставляя детали, а часто и иллюстрации, последних наших научных изобретений для ведения войны.

* * * * *

Пора бы с этим делом разобраться смело, «сняв перчатки», как разобралась бы с ним королева Елизавета. Она отправила бы всех немцев из страны при самом объявлении войны и тем самым спасла бы бесконечное количество измен против Государства. Как бы поздно ни было, почему бы не отправить их сейчас? Отправьте их всех, в комфорте и роскоши, если хотите, с «рационами» первоклассной еды, на британских кораблях под британским флагом, и пусть они полагаются на доброту и человечность своих собственных соотечественников. Они будут полезными дополнениями к «национальной службе» их Vaterland — мы не хотим их здесь. Наши собственные мужчины и женщины будут достаточны для нашего собственного труда, и работа будет сделана более охотно, в то время как деньги будут течь более обильно, когда мы будем уверены, что наша собственная земля очищена от гунна, и что мы не, как дураки, платим за содержание и кормление заговорщиков против мира в королевстве.

ПРОИЗВОДСТВО ПРОДОВОЛЬСТВИЯ ПРИЗЫВ К ЗДРАВОМУ СМЫСЛУ (Опубликовано в «Pall-Mall Gazette»)

Говорят о «Национальной службе!» Где тот мужчина, женщина или ребенок, который отказывается выполнять любую действительно необходимую или полезную работу для страны? Таких не найти! В каждом есть жаждущая и великолепная готовность отдать свое лучшее; но без надлежащей организации прекрасные силы этого прекрасного, терпеливого и выносливого народа рассеяны и разобщены. Из всего, что озадаченный ум может собрать через ревущий мегафон якобы полубезумной и разорительно дорогой системы рекламы, Национальная служба, которая больше всего требуется, — это «производство продовольствия». Так говорит мистер Протеро. Очень хорошо. Тогда почему бы не взяться за это упорядоченным практическим образом, не выкрикивая о наших недостатках во всеуслышание для развлечения немцев? Нет никакой сложности в достаточном производстве продовольствия, если внести хоть какой-то метод в нынешний хаос. Возьмите этот пример:—

С помощью старого солдата с деревянной ногой и старика семидесяти лет свиновод и огородник смог за шесть месяцев выставить на рынок свинины на 1487 фунтов стерлингов и садовых продуктов на 174 фунта.

В следующие три месяца он ожидает прибавления к своему стаду около 240 поросят от своих двадцати пяти племенных свиноматок.

У него уже есть 211 свиней в хозяйстве, помимо племенных животных.

То, что можно сделать в одном месте, можно сделать и в другом, и если бы каждый сельский город и деревня были поощрены работать на своих собственных огородных участках, если бы каждого жителя коттеджа убедили выращивать свои собственные садовые продукты и держать свиней и птицу, половина продовольственной проблемы была бы решена. Почему бы не организовать такой план и не сконцентрировать разрозненные силы? Было бы ошибкой доверять управление такой схемой «местным» магнатам, будь то мэры или члены корпораций, ибо те, у кого есть какой-либо опыт работы с такими «органами», хорошо знают, какими препятствиями они являются на пути активного прогресса, всегда имея свои собственные интересы. Но беспристрастный, непредвзятый, дружелюбный директор каждого сельскохозяйственного центра, мужчина или женщина с полезными, сочувствующими и практическими знаниями, которые поощряли бы работников и избавили бы их от того «превосходного» тона высокомерия, так болезненно используемого некоторыми временными чиновниками в наших военных трибуналах, могли бы очень легко активизировать все дело. Предположим также, что вместо ежедневного тарахтения о картофеле и «нехватке» правительство предложило бы призы от десяти до ста фунтов для жителей коттеджей и владельцев огородных участков, которые за шесть месяцев произвели бы больше всего продовольствия для своих собственных семей и соседей, не стоило бы это меньше денег, чем печать миллионов «продовольственных карточек»? Конечно, это воодушевило бы, а не обескуражило работников и придало бы им дополнительный интерес к «производству».

Более того, самое время нашим правителям и министрам вообще перестать говорить о «нехватке продовольствия», если верно следующее:—

Заявление, сделанное недавно в Палате общин, подчеркивает тот факт, что немецкие агенты все еще активны в этой стране. Отказываясь предоставить члену парламента определенную информацию о поставках аэропланов, он сказал: «Любой ответ, который мы даем в этой Палате, немедленно отправляется в Германию».

Печатную или письменную информацию всегда можно остановить цензором. Вопрос остается: как передается информация?

Как, действительно? Почему мы должны давать гуннам удовлетворение полагать, что мы нуждаемся в еде? Или позволять им думать, что их подводные лодки «блокируют» нас до голода? Пусть публика держит «ухо востро» и рассмотрит недавние события в России! Там частью немецкой схемы было «создание искусственной нехватки продовольствия, чтобы спровоцировать продовольственные бунты и принудить к сепаратному миру».

Осторожно, злая собака! Как насчет Великобритании? Кто может поклясться, что то же самое «влияние» не работает здесь, «чтобы создать искусственную нехватку продовольствия»? И если это так, почему наши политики попадают прямо в ловушку и распространяют вред, который мог начать враг? Продовольствие хлынуло в Петроград, как только немецкая «невидимая рука» была отсечена. Это значительный факт, который стоит помнить!

* * * * *

Опять же, позвольте подчеркнуть, что нет никакой сложности с производством продовольствия на этих островах, если работа правильно организована. Продовольствие не выращивается на эмоциональном порыве, подобном тому, который проявила очаровательная леди, которую я недавно встретила, сказавшая мне со сладкой покорностью: «Этим летом у меня не будет цветов в оконных ящиках. Вместо них я посажу картофель!» Дорогая душа! Она, очевидно, считала, что это того стоит! Точно так же, как некоторые люди считают, что стоит выкапывать и уродовать парки Лондона картофелем, когда вокруг полно пустующей земли, которая нуждается в обработке! Оплакиваешь «ложь крайностей».

* * * * *

Если мы должны принять заявление мистера Протеро, то важнейшим направлением «национальной службы» является это производство продовольствия. Тогда пусть он примет меры, а не слушает слухи или доклады. Пусть он сам увидит тысячи акров в этой стране, ожидающих обработки, чтобы производить богато и по-королевски все, что нужно населению. Пусть будет организована здравая организация в каждом районе — не «принуждение»; люди слишком радостно храбры и готовы, чтобы их «принуждали». Но никто не хочет работать в темноте без плана и без какого-либо поощрения. Им говорят «производить продовольствие», но отказывают в рабочей силе для его производства. Способный полевой работник забирается, а вместо него посылаются неэффективные заменители — люди, которые не знают, как посадить корень или посеять семя, с очевидным результатом, что растения и семена представляют собой столько же денег, выброшенных на ветер. Но, еще раз подчеркивая необходимость здравого смысла, давайте твердо придерживаться того факта, что нехватка продовольствия невозможна для этой страны, если вещи правильно организованы. И поскольку мы видим из докладов, что, несмотря на подводные лодки, корабли, груженные полезными грузами, постоянно прибывают в наши порты, давайте не забывать о возможности «создания той искусственной нехватки», которая взбудоражила кровь и разбудила дьявола в России!

НАШИ УДАЧНЫЕ «ОГРАНИЧЕНИЯ» (Опубликовано в «Pall-Mall Gazette»)

Сообщается, что немцы в экстазе от того, что они называют «отчаянным призывом» великой речи Премьер-министра об «ограничениях». Но, каким бы великим ни был их «экстаз», он вряд ли может сравниться с нашим! Ибо у нас достаточно ума, чтобы увидеть, какая надежда и сила для нашей Империи рождается, подобно яркой радуге, из того, что Бош тупо воображает облаком. Наш «курс» направлен к растущему процветанию и счастью для всех. Нас приглашают с нетерпением ждать самодостаточной страны; нам дают новые шансы отгородить неблагодарного тевтонца от наших профессий, показывая ему, что мы можем делать всю свою работу сами. Нам обещают еще одну «Веселую Англию» просторных дней прошлого, когда иностранные поставки были редкими и дорогими, и когда все поля были густыми от золотого зерна, и все сады светились разноцветными фруктами, и сельскохозяйственному населению давали шанс пожинать то, что они посеяли.

* * * * *

Теперь, в наших прекрасных сельских деревнях мы, возможно, можем надеяться увидеть конец многих неряшливых, ленивых девок, которые годами предпочитали сплетничать, вместо того чтобы делать какую-либо полезную работу; и вместо них мы можем ожидать здоровых, активных девушек и женщин, которые гордятся своими молочными фермами и птицефермами, и рады показать заинтересованным покупателям большие чаши молока, сбивание масла, приготовление сыра и все бесконечные прелести хорошо выполненной «сельской» работы. Если угроза подводных лодок научит нас производить всю пищу, которую можно произвести на этих островах, это будет благословением в маскировке, помощником и спасителем твердости, стабильности и прекрасной разумности британской расы. Говорят о картофеле! В одном только Южном Корнуолле есть много сотен акров пустующей земли, особенно широкие, безлесные поля, уходящие в песчаные дюны у моря, где картофель процветал бы так же хорошо, как он делает это в подобной голландской почве, и вся эта драгоценная земля пуста и не обработана. Призывать к перекапыванию парков и общественных мест отдыха, где сомнительно, будет ли картофель вообще расти, когда есть все эти доступные площади, — это чистая бессмыслица. Я хотела бы, чтобы у меня было хотя бы сто акров той корнуолльской песчаной почвы у моря прямо сейчас. С несколькими квалифицированными рабочими (ибо нужно знать, как сажать картофель) она должна приносить золото! В Ньюки, кстати, есть поле для гольфа, зарезервированное для развлечения дюжины или около того привилегированных эгоистичных лиц; оно выращивало бы тонны картофеля и других хороших съедобных продуктов с очень небольшими усилиями.

* * * * *

Ничто никогда не было большим источником удивления для меня, чем непредусмотрительность таких британских людей, которые предпочитают покупать свои овощи и фрукты, вместо того чтобы выращивать их. Нигде огородные участки не содержатся так неряшливо или не заброшены так полностью, как в некоторых частях Англии; нигде так мало не выращивается на них. Конечно, здравый смысл подсказывает, что если бы каждый житель коттеджа выращивал свои собственные овощи и фрукты, было бы меньше потребности в иностранных поставках. И если бы каждое пустое поле заставили производить что-то в виде продуктов питания, подводная блокада должна была бы оказаться тщетной в любой попытке заморить население голодом. Мы можем, если захотим, предвидеть видение более счастливой, более грандиозной Британии, чем когда-либо, когда людям этих плодородных островов дают их собственное, и им больше не нужно отделять свои жизни от домов своих сородичей, потому что здесь нет для них работы из-за вторжения немецкого влияния и немецкого труда. Мы могли бы также рассмотреть с запоздалой скорбью депопуляцию Шотландского нагорья и сохранение огромных участков пустошей и лесов для простого «спорта», что годами было скандалом и позором для нации. Давайте вернем людей на землю, и пусть олени и тетерева сами решают свою дикую судьбу. Угроза подводных лодок пришла, чтобы научить нас тому, что мы должны были усвоить давным-давно, — а именно, что то, что нам нужно на нашей собственной земле, — это наши собственные люди, как квалифицированные фермеры и работники в каждом полезном и прибыльном департаменте, и что никогда не должно быть возможным увидеть, как я однажды видела вывешенным на большой фабрике в самом Лондоне: «Англичанам не обращаться».

* * * * *

Взгляните на вещи прямо. Если каждый домовладелец, по крайней мере в сельской местности, выращивает собственные овощи и фрукты, а фермеры производят продукты для общества в целом, то откуда взяться нехватке предметов первой необходимости? Премьер-министр не ограничил ничего, без чего мы не могли бы прекрасно обойтись. Кто-то ворчал по поводу яблок. Где вы найдете яблоки лучше домашних? Сажайте сады без ограничений; они окупят все труды. Кто-то еще ворчит — да, мы знаем, кто-то всегда ворчит! На этот раз речь идет о «парижских шляпках». Они «запрещены». О мудрый судья! О ученый судья! Больше (по крайней мере, на время) нас не будут донимать изысканными проспектами, напечатанными золотом, в которых сообщается, что месье Сатаник «представляет» свои последние «творения», словно добрый Сатаник — какое-то божество. И он, со всем своим убедительным обаянием, не сможет больше соблазнить глупых женщин заплатить ему шесть или восемь гиней за кусочек проволоки, лоскуток кружева, перышко и ленточку. О смелое «ограничение»! Больше никаких «парижских шляпок» — но, будем надеяться, гораздо больше здравого смысла!

«ЕГО МУЧИТЕЛЬНЫЙ ДОЛГ» СТРАДАНИЯ МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Мы скорбим о сэре Джордже Кейве. Он страдает, как мученик, страдающий за дело своей страны. Мученики в наши дни встречаются не так часто, как герои, но сэр Джордж не претендует на героизм. Он оставляет это «Томми». «Томми» быстро расправляется с гуннами, где бы и как бы он их ни встречал, а сэр Джордж почти на грани слез, потому что не может сделать их пребывание в этой стране таким приятным и прибыльным, как ему хотелось бы.

* * * * *

В Палате общин он сказал: «Только на днях в его мучительный долг входило отдать приказ об интернировании шестнадцати членов одного только клуба иностранцев!» Увы, увы! «Шестнадцать» из двадцати тысяч бродячих шпионов! «Один только клуб» из сотен вражеских информационных центров! Бедный сэр Джордж! Как, должно быть, разрывалось его сердце! Как оно, должно быть, до сих пор изранено и болит! «Существовал ли этот клуб на протяжении всей войны?» — едко спросил сэр Генри Дэлзил. И сэр Джордж, несомненно, должен был испустить вздох из глубины души, будучи вынужденным ответить: «Да!» Мистер Герберт Сэмюэл, бывший министр внутренних дел, по-видимому, также находился в печальном положении, ибо он «казался очень обеспокоенным судьбой тысяч дружественных иностранцев» в Ист-Энде Лондона и других крупных городах. Он вполне может быть «очень обеспокоенным». Ибо эти «тысячи дружественных иностранцев» вовсе не «дружественны», и в девяти случаях из десяти, как серьезно заметил мистер Сэмюэл, «показывают, что их сердца не с этой страной».

* * * * *

Неужели мистер Сэмюэл настолько наивен, настолько прост, настолько инфантилен в своем опыте, чтобы предполагать, что их сердца могут быть «с этой страной»? Разве сердца британцев, интернированных в Германии, «с» Германией? Немцы выдворили англичан и американцев из Берлина; почему же мы не поступаем так же с немцами в Лондоне? Каждый немец на Британских островах надеется на «вторжение» своих соотечественников, а с вторжением — и на сигнал к мобилизации. С 30 000 интернированных и 20 000 на свободе, 50 000 врагов находятся среди нас, готовые обернуться против нас в любой момент. Почему этот вопрос решается таким безвольным, полупарализованным образом? Что должна думать британская общественность о министрах, которые сажают их на «паек» в четыре фунта хлеба в неделю, в то время как немецкому заключенному разрешено десять? Два с половиной фунта мяса против трех с половиной у немца? И все в той же пропорции, так что, суммируя итог, честный британский рабочий получает семь фунтов четыре унции еды, а его враги-заключенные — четырнадцать фунтов четырнадцать унций! Может ли какой-либо контролер любого ведомства быть настолько слеп, чтобы думать, что британский народ потерпит такую несправедливость? Многие из нас знают все о Доннингтон-холле, хотя честная попытка пролить свет на этот скандал была пресечена в зародыше какой-то «невидимой рукой». Но что сказать о беззаботной жизни немецких заключенных, интернированных на острове Мэн? Там, в большом лагере для интернированных, офицеры «как дома» и им разрешено покупать любое количество еды, за которое они могут заплатить — еды, которую местное население получить не может! Точно так же, как вражеские офицеры в Доннингтон-холле могут заказывать все, что им угодно, «без ограничений», в то время как британским заключенным в Германии едва хватает еды, чтобы не умереть с голоду!

* * * * *

Сэр Джордж Кейв в своей чрезмерной заботе о «враждебных иностранцах» позволил себе одно высказывание, о котором он, возможно, еще пожалеет. А именно: «Враждебные иностранцы, освобожденные из интернирования, безусловно, должны быть использованы на полезной работе государственной важности».

Должны, в самом деле! Использование враждебных иностранцев на «работе государственной важности» было бы немногим меньше, чем преступным актом. Ибо человеческая природа остается прежней, и никакой «враждебный иностранец» не станет выполнять «работу государственной важности» для своего тюремщика или завоевателя, не попытавшись сделать это так, чтобы она никогда не была выполнена, или же сделана настолько плохо, чтобы не достигла своей цели. Какой здравомыслящий англичанин воображает, что «враг», рожденный от безжалостной расы, которая доказала свою убийственную и предательскую сущность, будет служить ему на «работе государственной важности», не приложив усилий, чтобы взорвать его и его «работу» на все четыре стороны света? Простодушная наивность сэра Джорджа Кейва напоминает «маленького ягненка» из детской песенки:—

“Whichever way the German went,

The Lamb was sure to go!”

В деревне, где нам приказывают через мегафон, кричащий в прессе, «выращивать еду», когда у нас нет квалифицированной рабочей силы для этого, нам говорят, что мы можем использовать «вражеских заключенных» на земле. Один мой знакомый, желающий пустить в обработку заброшенные земли, спросил, какова будет ставка оплаты. Ответ был: «Одна гинея в неделю; пятнадцать шиллингов, если вы его кормите». Сравните это с оплатой, которую получают наши британские заключенные, работающие в Германии — «один пенни в день», т.е. шесть пенсов в неделю! Мой знакомый решил вложить гинеи в военный заем, а не тратить их на немецкого заключенного, который, если бы работал на земле, наверняка работал бы «против шерсти». И снова спрашиваешь: почему столько снисходительности и заботы к людям бесчестной расы, которые ввергли Европу в кровь и слезы, которые убивали невинных женщин и детей и которые, вместо того чтобы раскаяться в своих преступлениях, добавляют к ним ужасное богохульство, призывая Бога в свидетели своей «гуманности»? Безусловно, пора положить конец этому слабому и безвольному бездействию со стороны соответствующих властей, и они должны, по словам Шекспира,—

“Take our cause

Out of the gripes of cruel men.”

КАРТОФЕЛЬНЫЙ «КРИК» ПРОТЕСТ ПРОТИВ ГЛУПОЙ ПАНИКИ (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Нет картофеля! Боже мой, что же нам делать? Некоторые из умников, которые пишут «яркие статьи» для сенсационной прессы, говорят, что нынешняя нехватка — это «ничто по сравнению с мрачными перспективами ближайшего будущего». «Мрачные перспективы» — это хорошо, фраза, которая порадует гуннов! Но, совершенно беспристрастно, нельзя ли спросить, как Британия обходилась без картофеля в своем историческом прошлом? Генри VIII был дородным королем; он ел жадно, пил много и женился часто, но ни одна картофелина не украшала его ломящийся от яств банкетный стол. Он «пировал роскошно каждый день», и его подданные не голодали. Сильные армии, победоносные флоты существовали без картофеля. Креси, Пуатье, Азенкур были выиграны на другой пище. Люди в те времена жили даже более рискованно, чем сейчас, и не беспокоились о «мрачных перспективах». Они выращивали свои собственные продукты питания и не имели шансов на поставки из-за океана. И они никогда не знали картофеля!

* * * * *

История картофеля совсем недавняя, что доказывает, что он отнюдь не является предметом первой необходимости. По мнению некоторых историков, он родом из Чили и Перу и был завезен из Санта-Фе в Америке сэром Джоном Хокинсом в 1563 году — за год до рождения Шекспира. Так что, поскольку это был новый и необычный продукт, вполне возможно, что Поэт Мира дожил до зрелости, не издав ни одного картофельного крика! Монолог в «Гамлете» ничем не обязан картофелю — знаменитое заклинание в «Генрихе V»:—

“Once more unto the breach, dear friends, once more;

Or close the walls up with our English dead”—

не имеет ничего общего с «картофельной» мягкотелостью! Другие авторитеты говорят, что он был привезен сэром Фрэнсисом Дрейком в 1586 году, но широко распространился только к 1592 году, и что сэр Уолтер Рэли первым культивировал его в Ирландии на своих поместьях в графстве Корк. По-видимому, он не был известен во Фландрии (согласно его биографам) до 1620 года. Ну, тогда как же мы обходились без него? И если мы обходились без него, почему мы не можем снова обойтись без него? Я полагаю, что это во многом вина наших одаренных мелодраматических актеров на сцене прессы, что мы вздрагиваем и «дрожим» от захватывающих выходов и входов картофеля через определенные промежутки времени. Некий Батерст ответственен за настоящий «картофельный бум», заставив поверить, что этот конкретный продукт является главной опорой существования, хотя это совсем не так. Он напугал множество нерассуждающих женщин, которые выстроились в «длинные очереди», «осаждающие» торговцев картофелем. Если бы эти женщины просто остались дома и решили вообще обойтись без картофеля, «нехватка» и торговцы вскоре показали бы совсем другой вид! Не хочется быть грубой по отношению к любой части человеческой анатомии, но, безусловно, люди, знающие Ирландию, слышали о «картофельном животе» (само слово слишком библейское для вежливого употребления). Такое существует; и это совсем не желательное украшение. Женщины, которые хотят сохранить изящные, стройные фигуры, никогда не едят картофель. Во всех диетических правилах для полных людей содержатся «серьезные» предупреждения против картофеля, и «мрачные перспективы» ждут любого упрямо толстого мужчину или женщину, которые продолжают его есть!

* * * * *

Почему беспокойный Батерст стремится создать нечто вроде «Компании Южных морей» на картофеле? Безумие не должно распространяться, если разумные люди соберут свои мысли (некоторые из которых разлетелись кто куда) и поймут, что картофель, хотя и является отличным овощем при правильном приготовлении (что бывает редко), не является предметом первой необходимости. Если бы это было так, блестящая история Британии с самого начала до времен Тюдоров была бы лишь летописью голода. Пессимист Батерст «серьезно» заявляет, что «через шесть недель картофеля ни для кого не будет». Что ж, все, у кого есть огороды, знают, что каждый год всегда наблюдается нехватка картофеля, когда старый практически заканчивается, а мы ждем нового; и из-за всеобщей «сенсационности» нехватка в этом году, вероятно, будет более выраженной. Но это не должно нарушать ничьего спокойствия. Картофель не более необходим для жизни и здоровья, чем «горячая булочка», о которой в прессе появляется следующее поразительное сообщение: «Исчезновение горячей булочки — главная жертва». (Подумайте об этих благородных словах! «Главная жертва!» Можно подумать, что это жизнь героя!) «Десятки тысяч людей будут оплакивать потерю утреннего лакомства!» «Оплакивать потерю?» О, о! Десятки тысяч людей оплакивают горячую булочку на завтрак! О боги! «Булочка», — продолжил пекарь, дававший интервью прессе, — «меняет свой характер, когда черствеет». Верно, прискорбно верно! Но если эти десятки тысяч оплакивающих людей не изменят свой характер и не будут «оплакивать» что-то более важное, чем ежедневное несварение желудка, которое им обеспечивает «горячая булочка» на завтрак, то им пора почувствовать ущемление, не только от «отсутствия картофеля», но и от «отсутствия еды» вообще в течение здорового периода поста, со стыдом и покаянием!

«ИСТОРИЯ ПОВТОРЯЕТСЯ» ЭТЮД О ВОЕННОМ ХЛЕБЕ (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Жалобы на жесткую, неперевариваемую и вредную смесь, разрешенную налогоплательщикам в качестве «военного хлеба», звучат повсеместно и горько. Всеобщее осуждение правительственной муки было выражено на собрании Лондонского общества защиты мастеров-пекарей, где была принята резолюция с просьбой об интервью с премьер-министром, чтобы указать на «неумелость» Министерства продовольствия. Тысячи из нас разделяют мнение мастеров-пекарей! Тысячи из нас подтверждают «неумелость», о которой они говорят. Тысячи из нас знают, что более плачевное проявление невежества в отношении «вещей, которые имеют значение» вряд ли можно было бы увидеть между настоящим временем и следующим миром. Более того, мастера-пекари (да благословит их Бог!) фактически заявили, что если Хлебный приказ не будет отменен или изменен, они, чтобы защитить здоровье потребителей, будут вынуждены предпринять «решительные действия». Молодцы, мастера-пекари! Чем скорее эти решительные действия будут осуществлены, тем лучше для многих больных, страдающих человеческих существ. Фанатики и специалисты по здоровью могут говорить что угодно, ничто не может удовлетворить аппетит или угодить вкусу обычного мужчины и женщины так хорошо и так безопасно, как хлеб, приготовленный из чистой белой муки. Сырой зародыш пшеницы, хотя в некотором смысле и питателен, оказывает «очень пагубное влияние», как говорят пекари, на цвет и сохраняемость буханки. Во многих случаях «военный хлеб» вызывает внутреннее кровотечение, не говоря уже о ферментативной диспепсии и сильном воспалении нежной оболочки внутреннего механизма, и было бы легко составить том статистики, доказывающий отравляющее действие этого грубого продукта на наших солдат в госпиталях, которые медленно оправляются от огнестрельных ранений или контузий и которые особенно чувствительны к качеству своей пищи. Выдающиеся путаники, которые путаются с зерном и его «помолом», по-видимому, судят о тонком и сложном человеческом организме как о чем-то более жестком, чем подошвенная кожа, и менее подверженном повреждениям, чем чугун. Но они отнюдь не первые в своем роде! До них были путаники, такие же бессмысленные, такие же черствые и такие же глухие к доводам разума, как они — люди, которые, подобно им, были «облечены краткой властью» во время того ужасного потрясения, само название которого зловеще — великой Французской революции. Вот что пишет Карлейль о хлебных проблемах в те дни:—

«Есть жалобы на то, что еда испорчена и вызывает эффект в кишечнике, а также «жжение в горле и нёбе», которое муниципальная прокламация предупреждает игнорировать или даже считать радикально-полезным! Но... мэр Сен-Дени, настолько черным был его хлеб, был повешен диспептическим населением на «La Lanterne» там!»

«La Lanterne» — не самая приятная тема для обсуждения, и мы можем быть глубоко благодарны за то, что в наши дни у нас есть нечто менее свирепое, чем такая форма урегулирования споров между народом и его правителями — великие профсоюзы и общества защиты, консолидированные органы мыслящих и разумных людей, которые могут, когда того требует необходимость, предпринять согласованные действия против сентиментального лицемерия и преднамеренного невежества. Ибо, цитируя Карлейля снова: «Разве лицемерие не является materia prima Дьявола, из которой воплощаются все ложь, слабоумие и мерзости, из которой не может выйти ничего истинного?» И разве мастера-пекари, как и Союз моряков и пожарных, не осознают это лицемерие где-то? Будь то в пацифизме или в продовольственном контроле, не имеет значения, пока они могут указать истребляющим пальцем на это место!

Наша страна — страна чудаков; мы производим чудаков так же быстро, как на неухоженной траве растут подорожники. У нас есть чудаки-пацифисты, чудаки-диетологи, чудаки-зожники; и, без сомнения, многие из них дико бросятся на открытую арену с истерическими гимнами хвалы совершенно отвратительному «военному хлебу», возможно, еще более энергично, когда они подумают, что их ближние заболевают от него. Но «пусть скрежещут, кто может», как беззубая старуха мягко заметила после проповеди об аде, где «будет плач и скрежет зубов». К счастью, лишенная всякой способности «скрежетать», ад не предлагал никаких тревог для нее. Точно так же те, чьи способности пищеварения не могут переносить «военный хлеб», будут поддерживать крики фанатиков цельнозернового хлеба с невозмутимостью, говоря: «Пусть жуют, кто может». Если «цельное зерно» дает силу и питание с кровотечением, большинство из нас предпочтет быть немного менее сильными и хорошо питаемыми, без внутренних кровотечений. Жалобы на хлеб, продаваемый в Париже в роковые месяцы, предшествовавшие Французской революции, точно такие же, как сейчас; но, каков бы ни был растущий прилив недовольства, у нас есть оплоты против него в наших собственных народных организациях, которые связывают членов каждой профессии вместе против любой возможной несправедливости или тирании. Эта Империя имеет повод быть благодарной за свою обширную сеть профсоюзов; они поистине являются руководящим органом, вес и важность которого невозможно переоценить. И поэтому может случиться так, что мастера-пекари станут спасителями здоровья страны, несмотря на продовольственных контролеров и их идеи о «помоле». Мы теряем достаточно жизней, знает Бог, на полях сражений; мы не хотим болезней и распространения инфекций дома. Мы можем быть экономными и осторожными с зерном и бережливыми с нашей «белой мукой», но нам не нужно ослаблять или травить наш народ едой, которую они не могут переварить или которая каким-либо образом оказывается вредной для женщин и детей. Расточительство поощряется производством хлеба, который людям не нравится. Они предпочли бы выбросить его, чем страдать от болезни — что очень естественно. Продовольственный контролер в наши дни в безопасности от «La Lanterne»; но все будут рады, если Лондонское общество мастеров-пекарей возьмет дело в свои руки и позаботится о том, чтобы нам не пришлось «жить на шелухе, которую ели свиньи». Страна не будет голодать, потому что мы предпочитаем быть здоровыми на белой муке, а не диспептиками на коричневой!

«ДЕШЕВОЕ РЫЦАРСТВО» МОРСКОЙ ЧАДБЕНД (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Итак, теперь мы знаем! Нам больше не нужно осуждать «подводную угрозу»; нам больше не нужно (как предполагает немецкая пресса) «бледнеть от страха», ибо мы в «храбрых и галантных руках!» «Храбрые и галантные» — это благородные существа, которые топят госпитальные суда; «храбрые и галантные» — это те, кто делит дивиденды на фабрике по переработке трупов; «храбрые и галантные» — это рейдеры, которые пытались перехватить премьер-министра на его пути из Франции через Ла-Манш, чтобы быстро расправиться с ним и его эскортом — «храбрые и галантные» они все! Наш собственный вице-адмирал в Дувре намекнул на это, когда со всем елейным тоном бессмертного мистера Чадбенда из Диккенса возложил венок из цветов на гроб одного из гуннских рейдеров с надписью: «Храброму и галантному врагу!» Он не пожалел венка и не воздал дани никому из погибших среди наших собственных матросов, чьи «храбрые и галантные» действия преуспели в том, чтобы отбить и потопить вражеские корабли; они были «всего лишь» британскими моряками. Но для мертвых гуннов этот британский вице-адмирал публично проявил нежность родного брата. Интересно, что сказал бы Нельсон по поводу такого действия? Как это согласуется с защитой государства? Можно представить, как благородный прах победителя при Трафальгаре содрогается от стыда при таком отсутствии достоинства в то самое время, когда британские корабли злодейски топятся, а британские жизни злодейски теряются из-за гнусного «храброго и галантного» зверства врага, для которого честь — лишь соломинка. Возможно, теперь легче понять слухи о том, что этим «храбрым и галантным» гуннам разрешено работать с нашими людьми в британских доках, где они наблюдают за нашими кораблями, загруженными миллионами боеприпасов, и подсчитывают наши войска, отправляющиеся на фронт, а затем, без сомнения, связываются со своими сородичами с подводных лодок, сообщая им час и момент отправления! Неудивительно, что наши корабли топят! Такие методы готовят почву для их потопления. Власти не предпринимают никаких действий, чтобы положить конец проникновению немецкой рабочей силы в доки наряду с британской — положение дел, которое, на первый взгляд, приглашает и поощряет шпионаж и предательство. Такие скандалы — «преступление, которое воняет до небес»; и власть имущие, которые позволяют им продолжаться без контроля, почти так же виновны в потере торпедированных кораблей и жизней, как и сами гунны. И когда британский вице-адмирал ставит клеймо «храброго и галантного» даже на мертвом экземпляре самого предательского, бесчеловечного и варварского врага, с которым когда-либо приходилось бороться его стране, мы едва ли можем удивляться чему-либо, кроме удивительного избытка терпения, почти летаргии, с которой британский народ терпит такое проявление чадбендизма на флоте. Можно быть благодарным за прямоту адмирала лорда Чарльза Бересфорда, который в Палате лордов назвал это действие «слезливой сентиментальностью и дешевым рыцарством». Там говорил крепкий моряк и лояльный британец, не запятнанный прогерманской корью, которой заражены только дегенераты нашей расы. Вице-адмирал в Дувре, своим открыто демонстрируемым восхищением гунном, по-видимому, хотел бы, чтобы мы поняли, что он нечто среднее, ни британское, ни морское — «ни рыба, ни мясо, ни птица, ни добрый красный сельдь». Мы почти слышим, как он рассуждает над усыпанным цветами гробом «храброго и галантного» гунна: «Друг мой, ты для меня жемчужина, ты для меня алмаз, ты для меня драгоценный камень! И почему, друг мой? Ты зверь полевой? Нет. Птица небесная? Нет. Рыба морская или речная? Нет. Ты гунн, друг мой! Ты гораздо хуже любого зверя полевого; более прожорлив, чем любая птица небесная; более скользкий, чем любая рыба морская или речная! О, как славно быть гунном! И если бы я отправился в Саутгемптонские доки и увидел там «храброго и галантного» соотечественника твоего, ведущего учет войск и боеприпасов, и я вернулся бы и позвал к себе сэра Эдварда Карсона и сказал ему: «Смотри, доки закрыты для гуннов», было бы это правдой?»

Нет; это не было бы «правдой» — если только, как утверждал оригинальный Чадбенд, такая правда или истина не были другой формой обмана. Пока у нас не будет лояльных людей «вне подозрений» в органах власти дома, мы никогда не удовлетворим наших союзников за рубежом. Америка не сможет понять британского вице-адмирала, возлагающего цветы на гроб врага, чьим намерением, без сомнения, было потопить и убить ценную жизнь, от которой зависит многое из благополучия Британии, так же как она не поймет сбор крупной суммы денег для помощи немцам в Англии (более 17 000 фунтов стерлингов), на которую были сделаны щедрые пожертвования двумя немецкими членами Тайного совета. Как заметил Марк Твен во время своего путешествия по Палестине: «Будь я проклят, если верю, что черепаха может петь!»

«ГЛАЗ ГИНДЕНБУРГА!» ДЕТСКАЯ ПУГАЛКА (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Существует несколько возражений против карусели «Национальной службы», придуманной мистером Невиллом Чемберленом. «Неспокойна голова, на которой корона» в наши дни, даже если это всего лишь корона временного директора службы или производства продовольствия. Даже лорд Девонпорт получает свою долю поношений, особенно с тех пор, как он предположил, что 5-унциевая отбивная достаточна для обеда занятого городского жителя. Лорд Девонпорт, очевидно, никогда не пробовал готовить и блаженно не подозревает, как быстро 5 унций могут превратиться в 3 унции на огненном гриле! Общественность возмущена этим невежеством; но ничто не вызывает их негодования больше, чем вопиющие, вульгарные и положительно оскорбительные рекламные объявления, которые были распространены повсюду, чтобы призвать их к добровольной регистрации. Кем бы ни был изобретатель, дизайнер или словоплет этих газетных крикунов, он плохо служит своей стране и виновен в худшем из возможных вкусов. Вместо достойного, эффективного призыва к труду, эти жалкие объявления — лишь насмешки и оскорбления, брошенные в лицо храброму, терпеливо выносящему тяготы народу, чьи дома во многих тысячах случаев были посещены Смертью, и чьи сердца сжаты внезапными и горькими утратами, которые не менее трудно переносить от того, что они переносятся с таким благородным и безропотным мужеством.

«Играете ли вы на скрипке, пока горит Рим?» — спрашивает одно из этих идиотских газетных «толстых писем», вопрос, встреченный молчаливым презрением многих усталых глаз, потускневших от слез или напряженных и тревожных от наблюдения и ожидания любимых, которые могут никогда не вернуться. Неужели невозможно ожидать от этих правительственных агентов прессы (если они правительственные агенты прессы) немного заботы о людях, которых они стремятся привлечь, немного порядочности и уважения? В настоящее время их громкие, даже грубые объявления представляют—

“The insolence of office, and the spurns

That patient merit of the unworthy takes.”

Последняя форма их криков, похожих на торговцев, пожалуй, самая худшая.

«ГЛАЗ ГИНДЕНБУРГА СМОТРИТ НА ВАС!»

Ну, и что, во имя всего британского, нам до «Глаза Гинденбурга»? Мы что, скулящая толпа младенцев, которых нужно пугать глазом гунна? Или нам нужно говорить: «Тише! Следи за своими манерами! Иди и выполняй свою маленькую Национальную службу как следует, или «глаз Гинденбурга» будет на тебе!» Была ли когда-нибудь такая явная, открытая, позорная чепуха! Что нам до «глаза Гинденбурга», кроме как разбомбить его, если сможем? Какие ужасы он может иметь для нас? Он вращается или косит, моргает или подмигивает? Никого это не волнует, но если он должен быть «на» чем-то, то лучше бы он был прикован к Берлину! Это старый глаз, мутный — вероятно, как едко заметил Гамлет, «выделяющий густую амбру и сливовую камедь» — это фальшивый глаз и жестокий, но сейчас у него достаточно дел, чтобы видеть свое собственное окружение, не выпадая из глазницы. Бестактный, бестолковый индивид, который осмеливается писать и распространять потенциально «пугающие» строки об этом кровожадном старом глазе, который «смотрит» на храбрых мужчин и женщин Британии, наблюдая (как будто у такого зверя есть право наблюдать!), чтобы увидеть, сколько из них работают (и плачут!) достаточно охотно на службе своей стране, должен быть немедленно убежден в своем прискорбном отсутствии интеллекта и проницательности. Любой, у кого есть хоть малейшая искра воображения, должен почти видеть и слышать громкий немецкий гогот насмешки и восторга от этого плаката дурака для британцев:—

«ГИНДЕНБУРГ СМОТРИТ НА ВАС!»

«Ха-ха! Это хорошо!» — говорит Ганс Фрицу. «Наш Гинденбург! Это страх для Gott strafe England! — и сами англичане говорят это!»

Странный изобретатель мегафонных газетных криков, кем бы вы ни были, не делайте этого! Вы можете быть Бернардом Шоу в зародыше, насколько мы знаем, но у нас уже достаточно совершенного цветка. Национальная служба требует вашего блеска в другом месте. Предложите себя в качестве замены чистильщику обуви, который может быть рад пойти «на землю». Дело страдает от этих неоправданных мюзик-холльных методов. Созывайте людей дружелюбным, бодрым и вдохновляющим голосом — серебряным звуком трубы, если хотите — но не ослиным ревом!

(Вышеуказанная маленькая статья имела счастливый эффект, вызвав удаление нескольких таких плакатов, столь оскорбительных для британского духа.)

«НАКОПИТЕЛЬСТВО» СОВРЕМЕННАЯ ПОСТАНОВКА СТАРОЙ ПЬЕСЫ И МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЯ ОБ ИМКА

“Man, proud man,

Dress’d in a little brief authority,

Most ignorant of what he’s most assured,

His ghostly essence like an angry ape,

Plays such fantastic tricks before high heaven

As make the angels weep!”

Measure for Measure.

Ничто из всех различных запутанных и противоречивых приказов, изданных капризной и невротичной «Дорой», не доставило такого чистого праздничного восторга, как указ против «накопительства». Он открыл дверь всем маленьким шпионам и сплетникам в каждом районе, особенно провинциальным типам этих господ, которые всегда более любопытны и склонны к клевете, чем тот же класс в больших городах, по той причине, что у них мало других развлечений, кроме приятного стимула совать нос в дела своих соседей и вмешиваться в них, если могут. Приказ о «накопительстве» пришелся им как нельзя кстати и заставил их всех насторожиться, заглядывать в окна и подглядывать в открытые двери — следовать за своими «дорогими друзьями» в магазины и делать жадные заметки об их покупках, пока каждый глаз не становился твердым и острым, как шило, а каждый нос — заостренным, как клюв вороны. Было удивительно и забавно наблюдать за изменением к худшему во внешности мужчин и женщин в этот период; теория «психо-внушения» была полностью подтверждена видимым фактом, что люди, которые раньше были открытыми и добродушными, стали почти неузнаваемыми из-за внезапного «сжатия» их черт в уродливые борозды подозрительности и мелочности.

«Одни достигают величия, другим величие навязывается», — говорит мудрый Мальволио; и я откровенно признаю, что чувствовала себя полностью в последней категории, когда стала своего рода современной героиней в новой версии «Много шума из ничего» в пределах самого Стратфорда-на-Эйвоне, под священной эгидой Бессмертного Барда. Для меня была поставлена настоящая сцена, с настоящими «городскими офицерами Догберри и Верджесом» — фактически «появилось все собрание». Меня вызвали за «накопительство» сахара. По правде говоря, я никогда ничего не «накапливала» — даже денег, как город Стратфорд-на-Эйвоне имеет достаточно причин знать. У меня даже никогда не было привычки заботливой хозяйки иметь «кладовую» — в моем доме нет таких запирающихся удобств, поэтому мы всегда находили лучшим заказывать то, что нужно, из недели в неделю, оплачивая это также из недели в неделю и не влезая в долги. В деле с сахаром я не могла достать достаточно, чтобы выполнить приказы, возложенные на меня Министерством продовольствия и другими правительственными ведомствами. Переписка с мистером Протеро убедила меня, что существует нехватка всех продуктов питания, особенно масла, и мне было представлено, что каждый домовладелец, выращивающий собственные фрукты, должен делать как можно больше варенья, чтобы заменить масло. Тот год (1917) был чудесным фруктовым годом; в моем собственном саду, отнюдь не «фруктовом» и не обильно засаженном, было собрано почти тысяча фунтов фруктов в чистом весе. Часть мы продали — многое раздали — остальное нужно было либо выбросить, либо законсервировать. «Нехватка продуктов питания» требовала их консервации. Наш местный инспектор, хотя и любезный, не мог обеспечить своих клиентов достаточным количеством сахара. «Закон о накопительстве» четко гласил, что приказ не применяется к «сахару, полученному для консервации продуктов собственного выращивания» — поэтому я обратилась к своему старому другу, сэру Томасу Липтону, не только потому, что он был другом, но и потому, что он был бакалейщиком и, как таковой, наверняка знал, какое количество сахара он может или не может продать любому клиенту. Но——! Вот тут-то и начинается другая история!

Незадолго до сахарной комедии «Много шума» ко мне обратились два джентльмена из Бирмингема от имени ИМКА и сэра Артура Яппа (тогдашнего директора по продовольственной экономии) с просьбой помочь Обществу подпиской. Я дала сто фунтов; и щедрый друг мой, услышав, на что я подписалась, дал еще сто. В пылу этого успеха я написала сэру Томасу Липтону и смело попросила его о еще одной сотне. Я получила поистине душераздирающий ответ о том, что он «бедный человек» и «не может позволить себе такую большую сумму», но если бы я попросила его о десяти или пятнадцати фунтах, он бы с радостью подписался. Я тут же воспользовалась возможностью и умоляла его прислать пятнадцать. Он сделал это, и я написала свои благодарности, уверяя его, что когда он попадет на небеса, эти пятнадцать фунтов, отданные ИМКА, будут дополнительным перышком в его ангельском крыле! (Я очень надеюсь, что однажды он покажет это письмо сэру Артуру Яппу!) Затем, чувствуя, что я еще недостаточно сделала для хижин ИМКА, я согласилась, чтобы кинокомпания, которая тогда показывала некоторые мои рассказы на «пленке», устроила несколько их «показов» в Стратфорде исключительно в пользу ИМКА, и я рада сказать, что они собрали полные залы и принесли существенный результат. За это и ту помощь, которую я свободно оказывала для продвижения благого дела, я получила записку от сэра Артура Яппа, выражающую его «самую искреннюю благодарность». А теперь мы можем revenons à nos moutons — то есть я могу вернуться к сахарной версии «Много шума» — но я бы настоятельно просила моих читателей «отметить, изучить и внутренне переварить» то, что мы можем назвать «Интерлюдией ИМКА-Япп».

Как я уже заявляла, я не могла получить достаточно сахара от местного бакалейщика для консервации имеющихся фруктов, а так как фрукты скоропортящиеся и времени терять было нельзя, я позвонила сэру Томасу Липтону по телефону и спросила, что он может для меня сделать. Знакомый «глазгианский» акцент гармонично прозвучал в трубке: — «Вам никогда не понадобится сахар, пока Том Липтон на телефоне!»

Итак, все было решено. Я и моя подруга (дама, которая была моей спутницей всю мою жизнь с самого детства и которая великодушно и любезно взяла на себя все мои домашние заботы) с радостью принялись за работу по консервации наших фруктов; целыми в банках, где мы могли это сделать, но по большей части в виде варенья. Я хотела бы здесь заметить, со всей скромностью, что я сама не питаю страсти к варенью; но мне нравится иметь его для других — например, для школьников, перед которыми целые банки исчезают, как снег на солнце, когда они приходят ко мне на чай, благослови их откровенные аппетиты! Мы почти закончили наши труды, все, кроме превращения яблок в желе и «яблочный сыр» (лучшая возможная замена масла), когда однажды днем, пока я была вне дома, зашел полицейский констебль и сказал, что должен обыскать дом на предмет «накоплений». Он не предъявил никаких полномочий, но заявил, что если ему откажут, он получит ордер на обыск. Моя подруга, которая приняла незваного гостя, была, естественно, несколько удивлена, но, не имея ничего скрывать, она сердечно пригласила чиновника осмотреть весь дом, где он пожелает. Соответственно, он прошагал в столовую, открыл шкафы и ящики, даже заглянув в неприметную маленькую чайницу, и спустился в подвал и осмотрел кладовую. Он не нашел ничего, кроме большого ящика для муки, в который для удобства было положено пятнадцать фунтов сахара (должным образом взвешенного), оставленного для использования с яблоками, которые еще предстояло законсервировать. Пока он все еще рыскал, я вернулась домой, и хотя я никогда не удивляюсь тому, что делают «власти» Стратфорда-на-Эйвоне, я была, я думаю, оправданно раздражена тем, что мои личные комнаты обыскивают по такому нелепому обвинению, в котором я была абсолютно невиновна. Более того, «офицер», который таким образом ворвался в мой дом без предупреждения, был человеком, который часто ужинал на нашей кухне с пивом в изобилии, которое он очень ценил — в то время как другой деталью дела было то, что в течение нескольких лет, после вторжения несчастного сумасшедшего бродяги в мой сад, полиция получила от меня личный ключ от помещений, чтобы они могли войти в любое время. Поэтому, если бы они стремились держать меня под «наблюдением», ничто не мешало их слежке, о которой я, собственно, сама просила и была благодарна. Но — как сообщил мне чиновник, обвинение в «накопительстве» пришло «из Лондона» — «из-за сэра Томаса Липтона». Это меня несколько поразило, и на мгновение я подумала, что это должно быть то «перышко в ангельском крыле»! Мои сомнения были вскоре развеяны визитом моего адвоката, который сказал мне, что сэр Томас «очень расстроен и не может спать», думая о грозящей неприятности. Кто-то в определенных магазинах Стратфорда-на-Эйвоне заметил прибытие на железнодорожную станцию липтоновских поставок сахара — совершенно открыто отправленных и открыто помеченных «Сахар», ибо мы были под впечатлением, что все было в должном соблюдении правил продовольственного производства и что не было ничего, чтобы скрывать или «накапливать». Естественно, я сразу написала в офис Липтона с просьбой прекратить эти поставки, не сразу преуспев, однако, так как, несмотря на мое выраженное желание, была передана новая посылка, которую я незамедлительно вернула. Затем я написала сэру Артуру Яппу, будучи совершенно уверенной, что его недавний опыт моего поведения в отношении ИМКА убедит его, что в абсурдной мысли о том, что я, чьей работой на протяжении всей войны было помогать, а не препятствовать всем патриотическим целям, могла опуститься до уровня «накопительства», есть какое-то «официальное головотяпство» (цитируя термин прессы). Я писала ему задолго до этого, умоляя, чтобы бедных работающих женщин не заставляли стоять в «очередях», ожидая получения еды для себя и своих детей, на каковую тему он написал мне следующее письмо:—

«17 декабря 1917 г.

Дорогая мисс Корелли, — Большое спасибо за ваше дальнейшее письмо и вложение, и я надеюсь, что смогу договориться о том, чтобы работники могли получать вещи для своих детей. Все пункты, которые вы упоминаете, получат тщательное внимание, и я немедленно консультируюсь с некоторыми из моих коллег. Еще раз благодарю вас,

«Искренне ваш, А. К. Япп, Директор по продовольственной экономии».

Это не похоже на то, что я стремилась «грабить бедных путем накопительства», как позже утверждал один обвинитель в «желтой» прессе! Когда я написала, объясняя положение, которое так несправедливо возникло, сэр Артур написал, выражая сожаление и говоря: «Я наведу все справки и мне более чем жаль, что вы должны беспокоиться».

Однако «дело», инициированное «из Лондона», продолжалось безжалостно, и я тщетно настаивала на своей невиновности. Второе обращение к сэру Артуру Яппу, подкрепленное личным визитом к нему моего адвоката, который настоятельно указал на абсурдность обвинения в «накопительстве» в мой адрес, принесло следующее:—

«Национальный совет, ИМКА, 26 декабря 1917 г.

Дорогая мисс Корелли, — Спасибо за ваши письма. Я был рад видеть вашего адвоката, но не уверен, что могу вам помочь. Я с радостью сделаю это, если смогу. К сожалению, все люди уехали на несколько дней. Я постараюсь связаться с председателем Сахарной комиссии завтра, в пятницу или субботу. Я напишу снова. Мне так жаль, что у вас эта тревога. В спешке,

«Искренне ваш, А. К. Япп».

Тем не менее, при всем этом любезном «Япп-ании» он не «связался» с председателем Сахарной комиссии, тогда сэром Чарльзом Батерстом, который написал сам и сказал мне, что никогда не слышал ни слова об этом деле, пока не увидел его в газетах. По этому пункту мой адвокат написал следующее: «Я рад слышать, что у вас есть письмо от сэра Чарльза Батерста, выражающее сочувствие. Я не могу, однако, упустить из виду тот факт, что в то время как сэр Артур Япп не имел власти, помимо сэра Чарльза, принимать к сведению факты, которые я довел до его сведения с целью прекращения неоправданного судебного преследования, рассчитанного на то, чтобы причинить вам вред, сэр Чарльз Батерст имел достаточную власть и не воспользовался ею, хотя к нему обращался сэр Артур Япп. Я не думаю, что Департамент продовольственного контроля даже потрудился передать дело своему юристу, а просто воспользовался возможностью принять заявление, которое не соответствовало доказательствам, было нарушением высших принципов правосудия и пятном на суммарной юрисдикции страны».

И так дело продолжалось. Япп тем временем обратился к толпе на Тауэр-хилл и заверил их, что «сахар Марии Корелли был у нее отобран» — что было яркой выдумкой, так как не было излишка сахара, чтобы отбирать. Он не упомянул, что жертва, которую он таким образом выставил на позор, дала гораздо больше, чем стоил сахар, ИМКА, главой которой он притворялся благочестивым и добросовестным! Но «это уже другая история»! Он чувствовал себя вполне оправданным, однако, передав мои личные письма к нему (помеченные «Личное») некоему мистеру Уайзу, его секретарю, я полагаю, которого мой адвокат застал за чтением их своим дамам-клеркам в качестве небольшого развлечения — и поэтому в целом я приравниваю сэра Артура Яппа к шекспировскому Бруту и выражаю здесь свою глубокую признательность.

2 января 1918 года дело о моем «накопительстве» рассматривалось выдающейся «скамьей» Стратфорда-на-Эйвоне. Мои слуги были вызваны повесткой — они терпеливо сидели в суде, но никто не задал им ни одного вопроса! Юридический представитель сэра Томаса Липтона, бойкий, как сержант Базфуз, устроил дела для своего принципала таким образом, что сэр Томас остался безнаказанным, хотя в других подобных случаях поставщик был оштрафован на ту же сумму, что и получатель. Меня в суде не было. Моя подруга, которая несет всю ответственность за ведение домашнего хозяйства, вошла в свидетельскую ложу и ответила на все вопросы прямо и честно — но прямота и честность не много значат в законе. Пункт, которого придерживались Догберри и Верджес, заключался в том, что они не верили, что мы использовали сахар для варенья! Было ли когда-нибудь что-то более абсурдно-юмористическое! Мы были готовы и желали устроить публичную демонстрацию варенья; мы предложили этим удивительным «городским офицерам» свободное разрешение осмотреть его — но они не захотели! Они предпочли усомниться в слове дамы, через чьи руки в городе было потрачено много сотен фунтов и чей хорошо известный прямолинейный характер делает ее неспособной к пресмыкательству перед ложью или лицемерием. Я не должна забывать упомянуть, что достойные Догберри были сильно одурачены постоянной доставкой больших деревянных ящиков в мой дом с надписями «Чай Мейпол», «Сахар Тейта», «Молоко Нестле» и т. д.; это очень походило на «накопительство», несомненно? Констебль проследил за посылками через открытый проход, ведущий к флигелям, и там к своему огромному огорчению обнаружил, что эти ящики содержали только материал для электропроводки и освещения, присланный фирмой Messrs. Tredegars с Брук-стрит, которая взяла на себя установку электрического света в моем доме. Они были вынуждены упаковывать свои товары в любые ящики, которые могли достать, так как была «нехватка» упаковочных ящиков, как и всего остального, и когда начался суд по «накопительству», директор фирмы предложил очень любезно и вежливо присутствовать в суде и объяснить роль его ящиков в глупом обвинении. Но необходимости не было; Догберри и Верджес уже приняли решение. Моими главными нападающими были суперинтендант полиции в Стратфорде и городской клерк — и после того, как дело было закончено и они «признали меня виновной» в том, чего я никогда не совершала (хотя «скамья» разошлась во мнениях между собой), все улики были переданы в мои руки таким замечательным образом, что это напомнило бы Шерлока Холмса, если бы было время или место рассказать об этом! Возможно, следующее предложение из юридического документа может прояснить дело:—

«Корень всего зла — ваша местная скамья, и предвзятость самоочевидна из действий исполняющего обязанности клерка, когда он скрыл от нас информацию о выводах судей до тех пор, пока время для апелляции в Квартальные сессии не истекло».

Я часто задавалась вопросом: откуда эта злоба? И почему она исходит от «исполняющего обязанности клерка», которого я всегда видела с почтительным восхищением в его кудрявом белом парике, когда он шествовал на Шекспировское воскресенье или на мэрские процессии в церковь? Он — мой идеал культурного Кизила; сам его вид и движения говорят: «Я человек мудрый, а что еще важнее — должностное лицо; а что еще важнее — домовладелец; а что еще важнее — такой же ладный малый, как любой другой в Мессине (Стратфорде), и человек, знающий закон, вот так-то; и человек достаточно богатый, вот так-то; и человек, который терпел убытки; и человек, у которого есть два камзола и все при нем! О, если бы меня записали...» Нет, я не буду заканчивать цитату; достаточно сказать, что я никогда намеренно или по своему ведению не причиняла вреда этому достойному человеку. Но и Церковь, и Государство участвовали в преследовании моей совершенно невинной личности; двое уволенных мною же наемных работников первыми начали сеять смуту, и поскольку один из них нашел временную работу в местном «продовольственном контроле», было легко проследить работу рук, направляемых личной неприязнью и желанием доставить мне неприятности. Боясь начать обвинение в самом Стратфорде, они довольно простодушно ухитрились перенести его через общего знакомого в Лондон, откуда и было «организовано» прибытие «повестки» — и с тех пор, раскрыв весь этот мелкий заговор, я испытываю лишь насмешливое сострадание к жалким заговорщикам. Они, должно быть, чувствуют, что игра не стоила свеч! Конечно, газетные репортеры набросились, как гончие в полном лае, едва почуяв возможный вред для меня — они бы никогда не потрудились заметить ничего доброго, что я сделала, — но все, что отдавало подлостью и нелояльностью с моей стороны, было для них «лакомым кусочком»! Поскольку они никогда меня не видели, а я не появлялась в суде, эти бедные, неопрятные газетчики свелись к своим обычным вымыслам и телеграфировали по всему миру, что я «устроила сцену в суде», «напала на Ллойд Джорджа» и т. д., и т. п.! (А ведь как раз перед началом этой комедии, по поводу сахара, я отправила мисс Меган Ллойд Джордж домашние шоколадные эклеры, чему эта моя очаровательная маленькая подруга была очень рада!) Да, эти рыцарственные газетчики заклеймили меня от Англии до самой Индии как накопительницу и лицемерку, и я осталась без защиты. Меня засыпали самыми низкими анонимными письмами и открытками; конечно, знаешь, как относиться к таким отбросам развращенных человеческих умов, ведь никто, кроме подлеца, мужчины или женщины, не стал бы писать анонимку. Но при всей боли, которую я испытала от несправедливого суждения прессы, граничащего почти с жестокостью, которая намеренно старалась навредить мне в глазах читающей публики, у меня были свои компенсации. Я получила сотни писем от наших людей с фронта, возмущенно протестующих против несправедливости, причиненной мне, — и замечательный документ, подписанный офицерами и солдатами Зарубежных военных сил Канады, пришел, чтобы ободрить меня своим великодушным свидетельством, которое гласит:

«Мы, нижеподписавшиеся офицеры, унтер-офицеры и рядовые Зарубежных военных сил Канады, хотим воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить вам нашу благодарность за многие акты доброты и гостеприимства, которые вы проявили к членам канадских сил с момента их прибытия в эту страну.

Мы также хотим выразить вам наше сочувствие в связи с недавним жестоким и несправедливым обвинением в «накопительстве», которое было выдвинуто против вас, и мы уверены, что когда истинные факты станут известны общественности, она поймет, что дух патриотизма, который вы проявляли на протяжении всей войны, и щедрость, с которой вы предоставляли статьи для различных периодических изданий, публикуемых на благо войск, несовместимы с возможностью какого-либо нарушения военных мер.

Мы также хотим добавить выражение нашего восхищения тем выдающимся положением, которого вы достигли в мире литературы и искусства, и заверить вас, что никто не ценит ваши работы больше, чем народ Канады.

Мы надеемся, что это заверение в нашем восхищении вашим гением и наше сочувствие в связи с беспокойством, которому вы были так несправедливо подвергнуты, докажет вам, что мы не забыли о доброте и теплом интересе, которые вы неизменно проявляли к канадским солдатам.

Остаемся искренне вашими»,

Далее следовал длинный список имен офицеров и рядовых; доброе и великодушное свидетельство их дружбы было датировано лагерем Брэмшотт, Гэмпшир, 16 апреля 1918 года.

Я не комментирую этот в высшей степени ценный «вотум доверия», добровольно данный храбрыми и благородными людьми. Я публикую его в том виде, в каком он есть, — как одно из моих самых драгоценных достояний. Я могу вынести даже злобу дорогого Кизила, имея такой батальон сражающихся друзей!

Можно упомянуть еще одну вещь, показывающую странные противоречия стратфордских «мировых судей» в судебном процессе против меня, а именно письмо, написанное мне заместителем мэра накануне суда — вот оно:

«31 декабря 1917 г.

Дорогая мисс Корелли, позвольте мне выразить вам мои искренние пожелания, чтобы 1918 год стал для вас и ваших близких годом безоблачного счастья. В наши дни такое пожелание может показаться невыполнимым. Среди борьбы народов и всемирного столкновения оружия неизбежны тревоги и заботы для всех, кто любит свою страну, и «мелкие уколы», которые достаются всем, кто пытается исполнить свой долг, несомненно, испытают характер и терпение; но среди всех жизненных невзгод сознание исполненного долга, любви к другим и стремление всегда поступать правильно принесут вам тот истинный мир и счастье, которые не может дать мир. Искренне желаю, чтобы вы обрели это в 1918 году и в последующие годы. С добрыми пожеланиями,

Искренне ваш, Фред Уинтер».

Так «Зима моего недовольства» была тронута попыткой создать немного «славного лета» накануне дела о «накопительстве»! Я была благодарна, конечно, — и не позволяла себе задерживаться на мысли, что, возможно, только возможно, он был побуждаем к этому тем, что задолго до дела о «накопительстве» мои «накопительские» наклонности заметно проявились в согласии выплатить 60 фунтов стерлингов на реставрацию его старинного дома на Хай-стрит, сумму, которую никто другой не вызвался внести! Я сделала это из любви и уважения к античной красоте города — не ради самовосхваления или выгоды; и я рада, что смогла принести пользу в этом направлении. Это странное совпадение, что этот же заместитель мэра, когда я ранее помогала реставрации ныне знаменитого «Тюдоровского» дома напротив Ратуши, обвинил меня в местной прессе в том, что я делаю это ради «саморекламы». Я уверена, что он должен сожалеть об этом временном заблуждении теперь, когда его собственный дом открыл взору свои балки времен Генриха VII.

Подводя итог, скажу: я есть и всегда была абсолютно невиновна в «накопительстве» чего бы то ни было. Я скорее дам, чем возьму, и вполне умею «обходиться без». И если я осмелюсь процитировать напоследок оригинал «Много шума из ничего», я могу сказать, что, хотя я прекрасно осведомлена о местных «Конраде» и «Борачио», которые выплеснули свою злобу на меня, я думаю, что в самом Стратфорде-на-Эйвоне найдется много тех, кто сказал бы вместе с оригинальным Кизилом:

«Помилуйте, сэр, они совершили ложный донос; более того, они говорили неправду; во-вторых, они клеветники; в-шестых и в-последних, они оклеветали леди; в-третьих, они подтвердили несправедливые вещи».

Что касается достопочтенного сэра Томаса Липтона, который был гораздо больше обеспокоен этим делом, чем я, и который, хотя и поставил спорный сахар, избежал всякого штрафа, а также избежал поношения прессы, которое обрушилось на меня, как воз кирпичей, без рифмы и причины, без честности и справедливости, и без единого слова правды в различных сообщениях, разосланных по всему миру, чтобы причинить мне как можно больше вреда; он был настолько облегчен и счастлив думать, что о его собственной доле в этом деле ничего не было сказано, что стал еще более добродушным и приятным, чем когда-либо. И у меня есть основания полагать, что он «польщен до смерти», как иногда говорят наши американские кузены, пародией, которую я написала для него «в духе Роберта Бернса», которую я называю —

Новая версия «Честный человек»

Сердечно посвящается сэру Томасу Липтону

Fair fa’ our bouncin’ braggart Tam,

Wha perks his heid an’ a’ that,

The Prince o’ Pickles and o’ Jam,

Wha daurs be rich on a’ that!

For a’ that an’ a’ that,

His Butter, Tea, an’ a’ that,

He’s found his Bank the way to rank,

An’ Tam is Tam for a’ that!

What though wi’ Royalty he’ll dine,

’Mid sleekit Jews an’ a’ that,

Tam disna drink their best o’ wine,

He’s wide awake an’ a’ that!

For a’ that an’ a’ that,

Their duds an’ shows an’ a’ that,

The “Lipton Shares” are worth them a’

An’ Tam is Tam for a’ that!

Ye see yon birkie ca’d a lord,

Wha struts an’ stares an’ a’ that,

When tradesmen winna tak’ his word,

Tam rules his roast an’ a’ that!

For a’ that an’ a’ that,

His ribbon, stars an’ a’ that,

Tam kens his man baith oot an’ in,

An’ looks an’ laughs at a’ that.

The Premier maks a belted knight,

A duke, an earl an’ a’ that,

But a “Lipton’s Stores” aboon his might,

Gude faith! he maunna fa’ that!

For a’ that an’ a’ that,

Their pride o’ place an’ a’ that,

Monopolies o’ Ham and Tea

Mak’ louder fame than a’ that!

An’ Tam has gi’en Y.M.C.A.

A muckle cheque an’ a’ that,

An’ angels waft him on his way

To Paradise an’ a’ that!

For a’ that an’ a’ that,

For that’s the end o’ a’ that;

His lavish hand’s its own reward,

An’ Tam is Tam for a’ that!

ТРИСТА ЛЕТ СЛАВЫ. СЛАВА ШЕКСПИРУ!

Триста лет назад, 23 апреля 1616 года, Уильям Шекспир, о котором Карлейль писал как о «цвете и красе памятных англичан — величайшем, что мы до сих пор сделали и сумели произвести в этом мире», испустил свой последний вздох в «Нью-Плейс», доме, который он заработал для себя в своем родном городе Стратфорде-на-Эйвоне. Большой колокол Гильдейской часовни, выходящей на садовую сторону его «хорошенького кирпично-деревянного домика», прозвонил по его кончине; но великий голос мира, который так громко славит его сегодня, безмолвствовал.

В те пуританские времена его мало ценили; и ни намека, ни шепота о его грядущей славе не нарушало сонной тишины маленького провинциального местечка, где он родился и где умер. Его сограждане того периода не вели о нем особых записей и не мечтали о нем как о будущем короле английской литературы. Он был погребен в алтаре приходской церкви — почетное место, предоставленное ему не из-за его гения как поэта, ибо это было тогда столь же безразлично добрым сельским жителям Стратфорда-на-Эйвоне, как и сейчас, а потому, что он, путем покупки, стал совладельцем десятины и как светский ректор имел право на погребение там.

При жизни он не претендовал ни на что, кроме как быть простым трудолюбивым деловым человеком, который «адаптировал» и переделывал старые пьесы в соответствии с требованиями театра «Глобус»; и он изливал великолепные лучи своего ослепительного поэтического гения на эти сухие кости романтики и истории так же свободно и с таким грандиозным отсутствием самосознания, как солнце, которое светит одинаково и на праведных, и на неправедных.

Ничто, вероятно, не удивило бы его больше и не вызвало бы у него такой недоверчивой улыбки, как если бы ему сказали, что через триста лет его слава превзойдет славу любого другого когда-либо рожденного англичанина! Он отбросил бы это пророчество с добродушным смехом и никогда бы больше о нем не подумал. Ибо его мирские цели были совершенно прямолинейны и просты; они заключались, попросту говоря, в том, чтобы заработать достаточный достаток и стоять на независимой ноге со своими ближними, жить с семьей в покое и комфорте и закончить свои дни в мире в городе, где он родился. Никакой идеал не мог быть более свободен от высокомерия. Вся его карьера — это наглядный урок бесконечного Величия для бесконечно Малого!

Жизненный центр удивительной силы Шекспира — это, несомненно, его безличность. Его творческий дух двигался за проходящим шоу королей, королев и исторических событий, формируя их под свое настроение, но никогда не выставляя себя напоказ. Подобно свету, он окрашивал все, что освещал. Мы так мало можем угадать о личности Шекспира из его произведений, что он превратил себя в Загадку. Мы даже не можем сказать, какого вероисповедания он придерживался, хотя мы знаем и чувствуем, что благоговейное поклонение невидимой и разумной Силе за пределами Природы наполняло его высочайшей верой и чистейшим служением Богу. Мы не можем обнаружить его особых симпатий или антипатий, за исключением незначительных указаний здесь и там, таких как его явно выраженное отвращение к евреям — и немцам! Как бы ни было велико декларируемое восхищение тевтонцев нашим английским Мастером, мы удивляемся, как он может обойти такие строки:

“A German from the waist downward, all slops!”

Much Ado About Nothing.

“Like a full-acorn’d boar, a German one.”—Cymbeline.

“Three German devils, three Doctor Faustuses.”

Merry Wives of Windsor.

“Holding in disdain the German women

For some dishonest manners.”

Henry V.

“Like a German clock,

Still a’repairing, ever out of frame.”

Love’s Labour’s Lost.

В то время как дискуссия между Порцией и Нериссой в «Венецианском купце» превосходит все:

Нерисса: Как вам нравится молодой немец, племянник герцога Саксонского?

Порция: Очень скверно утром, когда он трезв, и еще сквернее днем, когда он пьян; когда он в лучшем виде, он чуть хуже человека; а когда в худшем — чуть лучше зверя.

Мы можем заметить еще одну вещь, и это презрение нашего Поэта к мелочности и предательству. Индивидуальный обман — публичное или частное лицемерие — это кажется уму Шекспира непростительным. «Черный» удар — жестокая клевета — злонамеренная ложь — против них он наносит свои самые резкие удары; но дальше этого мы не в состоянии проникнуть в царство его сердца или чувств.

Женщине он отводит высочайшее место как вдохновителю и спасителю мужчины; когда он показывает ее иной, как в «Леди Макбет», он заставляет раскаяние наполовину искупить ее грехи, а смерть — завершить их. Он, казалось, был совершенно не осведомлен о каком-либо превосходстве себя над другими своего призвания. Его поэтический дар был подобен песне соловья, который щебечет от чистого восторга и влюбленности, в восхитительном неведении о чарующей красоте своей мелодии.

Что затрагивает, или должно затрагивать нас сегодня наиболее глубоко, так это прискорбный факт, что в течение трехсот лет у нас не было ни поэта, ни драматурга, который приблизился бы к Шекспиру в каком-либо смысле — ни в красоте языка, ни в возвышенности мысли, ни в простой естественности выражения. Он возвышается среди нас как настоящий гигант среди пигмеев — ибо литераторы во всех частях света в эту эпоху, люди, которые карабкаются и проталкивают себя вперед, чтобы предложить очень бедное и неадекватное «почтение» этому величайшему гению всех времен, обладают столь микроскопическими достижениями по сравнению с ним, что нужны ментальные линзы, чтобы вообще их заметить.

Это те, для кого «Я» — не только ключевая нота, но и вся мелодия. Некоторые из них гордятся своим «стилем»; тогда как у Шекспира не было никакого «стиля», кроме его собственного, который стал живой частью английского языка. Он бросал вызов законам, условностям и драматическим «единствам»; он осмеливался быть сам себе хозяином; и, к счастью, в его дни не было газет, чтобы публиковать ядовитые критические статьи, которые могли бы обескуражить или обессилить его усилия.

Первая газета, или «Пакет новостей», как ее называли, была выпущена в 1619 году, через три года после смерти Шекспира. Критиками Шекспира была публика — по сути, «галерка». Он «играл на галерку» и играл «вверх» — никогда «вниз». Более того, он был, по-видимому, настолько безразличен к собственной литературной репутации, что не предпринимал никаких усилий для публикации каких-либо своих работ и позволял пиратам издавать их оптом. Только в случае с двумя поэмами, посвященными графу Саутгемптону — «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция» — он, кажется, проявлял какой-то личный интерес к своим собственным произведениям.

Можно, пожалуй, рискнуть предположить, что он, вероятно, не придавал значения тому, что, как он знал, было «адаптациями» старых пьес, и не думал ничего о богатой поэзии, которой он их наделил. Большая часть его работы была этой трудолюбивой «адаптацией»; так что он мог скромно считать, что это едва ли его собственное, и что великолепные речи, которые он вкладывал в уста своих сценических марионеток, были лишь частью того, что называется «бизнесом». Великолепное безразличие, которое он таким образом проявлял к своему месту в оценке других, было поразительным доказательством его подсознательной силы. То, что современники упоминали его мало, не обеспокоило бы такой ум, как у Шекспира, а ревнивая атака Роберта Грина на него как на «выскочку-ворону, украшенную нашими перьями, с тигриным сердцем, завернутым в шкуру актера», вызвала бы у него лишь сострадательную улыбку на такой всплеск злобы и зависти.

Главный урок, который мы можем извлечь из недосягаемой славы Шекспира, — это величие, которое является «безличным». Литераторы наших дней все болезненно личны и редко бывают довольны, если не расталкивают друг друга локтями или не карабкаются друг по другу вперед; и некоторые из них никогда не бывают счастливее, чем когда могут прикрепиться, как моллюски, к великолепному кораблю бессмертного гения Шекспира, который безмятежно плывет вперед по морям бесконечности. Как моллюски, они не приносят особого вреда; ибо, как бы они ни цеплялись, великие волны времени обычно смывают их в ходе плавания, в то время как великий Корабль идет дальше, неся свои послания истины, чести и сильного патриотизма всему миру! И он будет плыть дальше, пока английский язык не исчезнет. Ибо если в грядущие века от Англии не останется ничего, кроме Шекспира, его имени было бы достаточно, чтобы доказать, что Англия когда-то жила!

ВОЕННЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ШЕКСПИРА В 1917 ГОДУ. ПРЕНЕБРЕЖЕННЫЕ ПОЧЕСТИ

Многие наши газеты посвятили колонки материалов «Дню Святого Георгия»; и авторы различных статей на эту тему «захлебывались» в особой и специфической манере по поводу чисто мифического рыцаря, который, как предполагает легендарное предание, убил чисто мифического дракона. Но было допущено очень общее упущение реальной и гораздо более великой фигуры, чем Святой Георгий, чей день рождения и смерти совпадает с днем убийцы драконов, а именно Уильяма Шекспира, «прекраснейшей английской души, которую, как признает эта Англия, она создала, цвета и красы памятных англичан, величайшего, по-видимому, что мы до сих пор сделали и сумели произвести в этом мире», согласно здравомыслящему Томасу Карлейлю. Америка тоже свидетельствует о той же истине золотым голосом своего благородного учителя Эмерсона, который пишет: «Все сладости и все ужасы человеческой судьбы лежали в его уме так же верно, но так же мягко, как пейзаж лежит на глазу». Он был и остается нашим величайшим англичанином — нашим лучшим патриотом — и, в конечном счете, он будет нашей главной претензией на память в истории. Тысячам из нас, особенно американцам, казалось очень странным, что во время нынешнего кризиса и напряжения войны пресса Великобритании, по-видимому, забыла упомянуть имя, возможно, величайшего Создателя Англии в день его рождения. Кто-то говорит нам: «Этого никогда раньше не случалось». Тогда почему это случилось сейчас?

Если бы Шекспир был жив сегодня, мы легко можем представить его отношение к войне. Будучи англичанином из англичан, он не потерпел бы полумер. Он, как сэр Фрэнсис Дрейк, не церемонился бы с любым врагом, который пытался бы «совершить набег» на берега его любимой Британии! Не для него было бы послание вице-адмирала в Дувре: «Нам повезло, что мы смогли спасти жизни десяти немецких офицеров и девяноста пяти человек с судов, которые были потоплены!» Он воскликнул бы: «Прочь с такой «удачей»!» И он мог бы счесть некоторым несчастьем, что жил британский вице-адмирал, который мог записать как «удачу» спасение любых членов того же дикого племени гуннов, которые потопили «Лузитанию» и не стесняются топить госпитальные суда! Можно было бы найти другое слово для этого случая; и Шекспир был бы тем человеком, который нашел бы его. По мнению Шекспира, друг был другом — враг был врагом. Предательство было его главным отвращением. Когда он жил в Стратфорде-на-Эйвоне в последние оставшиеся годы своей карьеры, мы знаем из различных записей, что он подвергался многим мелким неприятностям со стороны своих собственных горожан, так что почти до самой смерти он был вовлечен в судебные тяжбы, защищая себя от клеветы, а свою дочь — от скандала. Корпорация была достаточно готова занимать у него деньги — да! это само собой разумеется. Но за сочувствием, пониманием и дружбой ему приходилось обращаться совсем за пределы своего родного города. Кажется, ему приходится делать это до сих пор; и не только ему приходится выходить за пределы своего родного города, но и за пределы своей родной страны. В Америке его произведения знают, любят и почитают гораздо лучше, чем в Великобритании; во Франции, где его трудно понять из-за непреодолимых препятствий его языка для французов, существует «общество», основанное эрудированным израильтянином, с британским комитетом, члены которого совершенно неизвестны как настоящие исследователи Шекспира, но имеют «имена», выдающиеся в других сферах жизни. В России барда рассматривают как своего рода полубога, ибо его стихи превосходно переводятся на русский язык; а в Германии прошлого перевод пьес Лессингом сделал его отцом немецкой литературы, представленной Гете, Шиллером и другими, которые отличились до черной ночи гогенцоллернского декаданса. Но если мы возьмем наши собственные острова — в Шотландии его едва понимают; в Ирландии редко читают или ставят; в Уэльсе он почти закрытая книга; в то время как в самой Англии — ну, как недавно сказал Мартин Харви, четверть военных расходов одного дня могла бы создать Национальный театр, где великие пьесы могли бы ставиться подобающим образом как часть национального образования.

* * * * *

В Стратфорде-на-Эйвоне годовщина рождения и смерти поэта в этом году прошла почти незамеченной. Ни один актер не предложил своего добровольного служения своему Мастеру в театре на Эйвоне, хотя по многим причинам этому не стоит удивляться. Правда, церковные колокола звонили — правда, были развернуты флаги разных стран и состоялось уныло-жалкое «цветочное» шествие; но в Мемориальном театре была лишь лекция, и не о Шекспире, а о движении, основанном самим лектором. Затем последовали все обычные взаимные «похлопывания по плечу» всех причастных лиц, немного музыки, и на этом все закончилось. Самого Шекспира нигде не было, хотя — да! — возможно, там, в сырых лесах, где первоцветы начинают пробиваться сквозь прелую листву и едва слышно кукование кукушки, можно было встретить его спокойный Дух, пребывающий в стороне от всех «тревог и суматох», и услышать его голос в словах, с которыми он вполне мог бы обратиться к Англии прямо сейчас.

“Nay, if you read this line, remember not

The hand that writ it, for I love you so,

That I in your sweet thoughts would be forgot,

If thinking on me then should make you woe.”

«НЕ ПУТЕШЕСТВУЙТЕ» СИЛЬНЫЙ УДАР (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Всех нас призывают к жертвам, как общественным, так и личным. Никто не может утверждать, что мы не приносим их добровольно и, по большей части, без жалоб. Но наши диктаторы, по-видимому, слепы к тому факту, что во многих случаях их приказы и «ограничения» разоряют британские предприятия, принося при этом величайшее облегчение и удовлетворение бошам. Сытые гунны с злорадным ликованием услышали признание мистера Бонара Лоу о том, что одно время нам не хватало ста тысяч бойцов — недипломатичное признание, которое по своей бестактности стоит в одном ряду с «серьезными» предупреждениями лорда Девонпорта о «нехватке продовольствия» и разрекламированным аппетитом капитана Батерста к «маринованной сельди». Если существует какая-либо «нехватка», зачем «выдавать» это врагу? Такие вопросы должны решаться на «секретном заседании», а не в открытой Палате, где сами видные члены признают, что все сказанное немедленно становится известно в Германии. Удивительно ли тогда, что при безумных преувеличениях и лжи немецкой прессы наши враги утверждают, что «Англия голодает!» и что «у нас не осталось достаточно людей, чтобы воевать!» Насколько мудрее и достойнее было бы дать им ясно понять, что мы, честно говоря, вовсе не страдаем от реальных продовольственных трудностей и что у нас будет более ста тысяч дополнительных бойцов, готовых сразиться с ними, если возникнет необходимость. Мистер Бонар Лоу, возможно, и шотландский «железный человек», но он также очень простодушен, если не осознает насмешки и восторга бошей по поводу заявлений, сделанных им в Палате — заявлений, которые повторялись по всей Германии, точно так же, как злополучная фраза мистера Ллойда Джорджа «ужасная опасность подводных лодок» была подхвачена Бетман-Гольвегом и повторялась со дьявольским смехом на каждом углу в Берлине. Когда мы схватились с врагом, неразумно показывать ему слабые места в нашей броне. У нас, британцев, не должно быть ни мысли, ни слова об «ужасной опасности», тем более что мы знаем, что можем выращивать собственное необходимое продовольствие, если решимся на это; и мы никогда не должны публично признавать какую-либо «нехватку», будь то люди или припасы. Признать слабость — значит навлечь на себя нападение.

Теперь нам говорят «не путешествовать»; не брать столь долгожданный пасхальный отдых с пасхальной надеждой на медленно приближающуюся весну, и нет сомнений, что те из нас, у кого есть комфортабельные дома, вполне готовы оставаться в них. Но для храбрых, терпеливых мужчин и женщин, которые оставили свои дома, чтобы день и ночь трудиться на оборонных предприятиях, и которые естественно жаждут глотка загородного или морского воздуха, чьи тела и души устали и которым для здоровья необходима хотя бы на несколько часов смена обстановки и движение, ограничения на железнодорожное и автомобильное сообщение — это, безусловно, скорее проявление тирании? Запрет затрагивает не только путешествующую публику (мы полагаем, члены кабинета министров не откажут себе в пасхальных каникулах?), но и означает разорение для тысяч трудолюбивых людей, которые в этот сезон зависят от сдачи жилья в аренду в сельской местности или на морском побережье; не говоря уже о бедствии, незаслуженно обрушившемся на все наши прекрасные курорты и сельские места отдыха, которые в значительной степени существуют за счет притока посетителей, чья поддержка помогает им выживать. Неужели можно спрашивать: зачем разрушать процветание собственного народа? Зачем накладывать парализующую руку на наши собственные ремесла и отрасли промышленности? Неужели для того, чтобы дать бошам лучший шанс после окончания войны? До начала гогенцоллернского безумия отели и пансионы на всех наших курортах были многочисленны и процветали, и большая их часть управлялась — немцами! Нельзя было никуда поехать, не встретив немецких управляющих и немецких официантов. Теперь, когда мог бы появиться хотя бы слабый шанс для британского владельца отеля, британского поставщика, британского торговца, публику отпугивают призывом «Не путешествуйте!». Какая радость для немцев! Наши диктаторы просто «попадают» в их руки, как одурманенные мотыльки в сеть, и то, как они действуют, наводит на мысль о попытке «пруссианизировать» Англию и подготовить почву для немецкого «бума» после войны, когда наш собственный народ, полуразоренный «ограничениями», не будет иметь даже времени, чтобы возместить свои потери или начать все сначала на новом пути возможного процветания. Если огромные военные расходы должны покрываться народом, ему нужно дать все шансы заработать деньги, необходимые для их покрытия. Никто из рабочих не стал бы беспокоить железнодорожную службу, если бы автомобилям и экипажам разрешили возить их на пасхальный глоток весеннего воздуха, но хотя военным «хвастунам» в тылу разрешено повсюду разъезжать на машинах с кажущейся свободой, «ограничение» на бензин сдерживает всех остальных граждан. И все же, по общему слуху, утверждается, что «реальной нехватки бензина нет!»

Во что нам верить? Одно можно сказать наверняка: британская публика, хоть и является таким терпеливым «ослом», может в конце концов взбрыкнуть и отказаться принимать «пайки» из чертополоха, в то время как немецкого Борова кормят морковью и зерном. Цитируя хорошо аргументированную статью в утренней газете: «Слепые и роковые ножницы беспорядочного запрета отсекают правых и виноватых вместе. Более того, они являются крайне дестабилизирующим элементом в торговле и доводят наших купцов до отчаяния». Верно! И если этот «дестабилизирующий элемент» не будет немедленно остановлен, нам стоит ждать бури!

«TE DEUM LAUDAMUS» ВЕЛИКОЕ БЛАГОДАРЕНИЕ (Опубликовано в «Пэлл-Мэлл Газетт»)

Пришло время вознести благодарность — более того, время давно пришло! Возможно, если бы мы яснее видели будущее, мы могли бы вознести благодарность гораздо раньше — благодарность за наше родство с Америкой, за узы крови, языка, традиций, памяти и ассоциаций, которые сделали нас, как говорят некоторые, «кузенами», но, как мы предпочитаем верить, братьями — братьями по сердцу и душе, какими мы сегодня являемся братьями по оружию. Признаем, что мы не всегда до конца понимали друг друга. Небольшие обиды, мелкая ревность, пустяковые разногласия время от времени случайно возникали между народом великой Империи и народом великой Республики, которые теперь кажутся лишь тончайшей паутиной, сплетенной вечно работающими пауками слухов и вредительства, легко смахиваемой одним прикосновением. Трубный глас благородного Дела привел на нашу сторону нашего самого юного товарища, полного энергии, страсти и энтузиазма, выражающего в каждой своей позе красноречивые строки Теннисона:

“I wake to the higher aims

Of a land that has lost for a little her lust of gold

And love of a peace that was full of wrongs and shames

Horrible, hateful, monstrous, not to be told,

And I hail once more the banner of battle, unroll’d!”

* * * * *

И мы взяли нашего товарища за обе руки и преклонили колени вместе с ним под великим куполом собора Святого Павла, вознося благодарность Богу за то, что Он послал нам этого нашего брата; и мы смеем сказать вслед за Линкольном, что не дерзаем просить Всевышнего быть на нашей стороне, но молимся о том, чтобы мы были на стороне Всевышнего! Если «Декларация войны» президента Вильсона против Германии что-то значит, то она означает, что право и справедливость, свобода и истина — все от Бога; и поэтому сражаться за поддержание этих вещей — значит сражаться за Божий Закон и Порядок. Единственное произведение красноречия, которое выделяется своим особым величием среди всего, что было сказано о нашем мировом противостоянии, — это данная «Декларация», которая войдет в историю как непревзойденная по своим высоким принципам, разумности и ясности изложения — орация, которую ни один государственный деятель древности, будь то грек или римлянин, никогда не превосходил, насколько нам известно из истории. Ее следовало бы прочитать вслух в каждой церкви, каждой школе, каждом театре, на каждом публичном собрании с такой же внушительностью, как папскую «Энциклику», и даже большей!

Ни в чем мы так не нуждаемся в этой стране, как в том, чтобы «заразиться» тем энтузиазмом и рвением, которые зажигают нашего американского союзника, когда он встает рядом с нами в битве под яркими звездами «Старого Славы». Он молод, пылок и готов ко всему — с острым взглядом, быстрым умом, он намерен «действовать энергично»! Некоторым из нас нужно заразиться этой великолепной юностью. Странная летаргия порой цепляется за нас — своего рода оцепенение. Это избыток чувств? Или — чистое эгоизм? Наши французские друзья удивляются тому равнодушию, которое мы проявляем к победам, только что одержанным сэром Дугласом Хейгом. Они ожидали увидеть весь Лондон украшенным флагами в честь великого солдата. Безусловно, они надеялись, что «Звезды и полосы» будут развеваться над каждым общественным зданием в день Декларации президента — но нет! — даже в Стратфорде-на-Эйвоне, этой святыне преданного поклонения американцев Шекспиру, не было дано никакого знака этого знаменательного события. Довольно постыдно для Стратфорда, если вспомнить, что в мирное время город Шекспира во многом зависит от средств к существованию, приносимых толпами американских посетителей. Но что говорит сам Шекспир?

“Blow, blow thou winter wind,

Thou art not so unkind

As man’s ingratitude!”

Будем надеяться, что это не столько неблагодарность, сколько неспособность оценить ситуацию.

* * * * *

Неудивительно, что американцам иногда трудно узнать или понять нас. Месяцами они слышали, как их президента настойчиво оскорбляли, видели, как его жестоко карикатурили и высмеивали в низших слоях британской прессы, и им приходилось запасаться терпением, пока не настал их день триумфа. Он настал — горькие языки теперь сплошь медовые — и их великодушие в прощении и забвении обид, их приход к нам в полном согласии, сверкая в боевом облачении и предоставляя в наше распоряжение почти неисчерпаемые запасы, — это поистине великая и удивительная вещь. Мы оказали себе честь благодарственным молебном в соборе Святого Павла; и некоторые из нас, кто преклонил колени в тусклых тенях этой огромной святыни и слышал, как громоподобные аккорды американского национального гимна звучат в наших ушах, молились о том, чтобы два великих англоговорящих народа, теперь объединенные в более масштабный Крестовый поход, чем когда-либо предпринимался ранее, могли найти свой союз скрепленным не только кровью, пролитой за страну, но и всеми узами взаимного понимания и симпатии. Сегодня мы едины в решимости, что

“God’s just wrath shall be wreaked on a giant liar,

And noble thought be freer under the sun!”

И так «Старая Слава» поможет создать для всех нас Новую!

ЖЕНСКОЕ ГОЛОСОВАНИЕ ПРИРОДА ПРОТИВ ПОЛИТИКИ

Те дальновидные и снисходительные мужчины, которые поддерживали «Голоса для женщин», должны, безусловно, наслаждаться в полной мере результатом своей податливости и юмора! На «Купонных выборах» они ожидали шесть миллионов женских голосов — конечно, за Коалицию. Если спрягать министерские послания как один глагол, их все можно было бы передать так: «Я ожидаю, вы ожидаете, он ожидает», что женщины выполнят свой долг. Но один момент кажется довольно упущенным, а именно точное представление женщин о долге. Когда я говорю «женщины», я имею в виду женщин в подавляющем большинстве — а не несколько сотен или даже несколько тысяч агитаторов. И я осмелюсь предположить, что этим «женщинам в подавляющем большинстве» их «голоса» нисколько не интересны — и что весь рев мегафонной прессы никогда не заставит их ими заинтересоваться. Природа есть и всегда будет сильнее их, и Природа не наделила их, за редким исключением, вкусом к политике. Но Природа дала им гораздо большие качества и организовала их особым образом — образом самым прекрасным, удивительным и благородно привилегированным; и величайший социальный реформатор, когда-либо рисковавший часто провальным делом «переустройства» цивилизации, никогда не сможет изменить работу, за которую отвечает только Природа. Я не верю, что женщины, говоря во множественном числе о национальностях, вообще когда-либо хотели голосовать — но что, видя (и слыша) дикий шум некоторых своих сестер, которые визжали и разбивали все вокруг, чтобы добиться известности, они были привлечены весельем этого, шумом этого, любопытным, шумным, неженственным духом этого, и следовали за криками и воплями с очарованным любопытством детей, бегущих за «человеком-оркестром», который бьет в барабан локтями и ударяет в тарелки ногами. Мистер Ллойд Джордж — мудрый мыслитель своего поколения, но его проницательность подведет его, если будет доказано (Боже упаси!), что в конце концов — да, после всех криков и разбитых окон, и всех усилий, предпринятых от их имени — женщины в целом окажутся апатичными и равнодушными к этой чудесной привилегии, за которую они боролись и которую завоевали!

Есть французская история об одной избалованной маленькой даме, чей муж обожал ее, от блеска ее верхнего светлого локона до кончика вышитого башмачка, и которая выразила ему свое горячее желание получить бриллиантовую цепочку, которую она видела в витрине дорогого ювелирного магазина. Ее муж, хотя и богатый и щедрый, по-видимому, не обращал внимания на ее часто повторяемые просьбы, пока однажды внезапно не преподнес ей желанное украшение как «сюрприз» и знак своей привязанности. Но она оттолкнула подарок и разразилась горькими слезами. «Почему, о, почему ты принес мне такую вещь?» — всхлипывала она. «Я никогда не буду ее носить! О, почему ты не купил мне ту милую крошечную собачку, которую я видела вчера! Милый крошка! Я бы так ее полюбила! Я бы разговаривала с ней о тебе! — она была бы таким компаньоном! О, я так хотела этого крошечного любимца!»

В этой истории есть мораль (несмотря на презрение, которое она должна вызвать у будущих женщин-депутатов), и «суть», как заметил капитан Каттл или его друг Джек Бансби, «заключается в ее применении». Увидят ли ее мистер Ллойд Джордж и сторонники женского избирательного права — проблематично, но независимо от того, увидят они ее или нет, существует любопытный природный факт о Женщине, который часто упускается из виду Мужчиной. Он заключается в следующем: что когда ей дают то, что она хочет, она этого не хочет! То есть — достижение цели завершает ее активный интерес к ней; вещь получена и быстро теряет свою ценность. С быстротой и легкостью бабочки она покидает цветок, с которого она стряхнула пыльцу!

«Равенство полов» — один из передовых женских боевых кличей, хотя каждый, у кого есть хоть капля здравого смысла, знает, что такого равенства нет и быть не может. Закон Природы запрещает. Природа настаивает на контрастах: малое и великое, слабое и сильное, светлое и темное. И женщины прекрасно знают, что их «призвание и избрание» выше, чем у мужчин — они создательницы расы и распорядительницы будущего, но их сила не на предвыборных собраниях или в избирательных кабинках — она в тишине и сладости «Дома». Дом — это желудь, из которого вырастает дуб нации. Инстинкты самих женщин учат их, что их сила — слишком священная вещь для обычного обсуждения; и когда, вопреки их желанию, такое обсуждение развязывается в прессе вульгарно заинтересованными сексуалистами и сенсуалистами, их презрение не скрывается. Они чувствуют, и довольно сильно, когда их спрашивают в правильном духе, что им не нужно смешиваться с недостойной суетой политических методов; и любая «апатия» по отношению к использованию голоса — это просто то, что у них есть, или они думают, что у них есть, дела получше. Да, действительно! Они на самом деле искренне думают, что их домашние дела, их дети, их ежедневные обязанности, даже их одежда — ближе им, чем «Коалиция»! Они, безусловно, за единство цели — все единодушны в отношении наказания, пожалуй, самого жалкого человека на земле, экс-кайзера — одинаково единодушны в отношении недопущения гуннов к дальнейшему вмешательству в дела их собственных людей — но они думают, и правильно, что в том, что касается наведения порядка в доме нации, следует довериться мужчинам. Было что-то очень забавное во вступительных словах мистера Ллойда Джорджа на женском собрании в Куинс-холле: «Я чувствую себя очень застенчивым и одиноким!» Неужели? Конечно, это была частица «камуфляжа»? Но если отбросить все лесть, то вопрос о том, будут ли женские голоса такими же влиятельными, как предсказывалось, — это просто лотерея. Одним из сюрпризов Купонных выборов стал «отвод» мистером Ллойдом Джорджем рыцарственного кандидата-мужчины в пользу мисс Панкхерст, которая, как известно, угрожала ему самыми страшными вещами в прошлые «воинствующие» дни! Щедрее и великодушнее премьер-министр к суфражистке, мужчина к женщине, быть уже не мог! — но интересно, осознавал ли современный «Глендауэр», какой эффект его действие произвело на многие тысячи женщин, не являющихся сторонницами Панкхерст? По степени унижения это уступило только сдаче немецкого флота! Послужило ли это хорошей цели — ответил результат. «Выгони Природу в дверь, она влетит в окно», и одна из самых любопытных, чисто природных черт в сложном характере женщины — это то, что она любит поступать по-своему до определенного момента, но когда этот момент достигнут, с нее достаточно, и она поворачивается к мужчине со словами: «На! Ты возьми это!» И ни одна женщина еще не была избрана в Парламент, за что мы все, если у нас есть хоть капля здравого смысла, можем поблагодарить Бога и надеяться на лучшее, что этого никогда не произойдет!

ДЕНЬ «СЧАСТЛИВЫХ МЫСЛЕЙ» (Написано специально для Фонда прогулок Красного Креста в Грэнтэме)

Вот идея для каждого — молодого и старого, богатого и бедного! Давайте учредим День «Счастливых мыслей»! — один день из семи, в который мы решим думать только «счастливые» мысли! Мысли о доброте, нежности, надежде и бескорыстии — мысли, которые, даже пока мы их думаем, обретают сказочные крылья и улетают от нас к нашим соседям, порождая другие счастливые мысли, создавая бодрость и надежду, куда бы они ни направлялись. Возможно, нелегко думать «счастливые» мысли в темные дни, но никакое доброе дело не может быть совершено без трудностей. Гораздо более простое и удобное дело — ворчать! — перекладывать собственные ошибки на плечи других, — верить, что наши собственные беды — худшие в мире, — насмехаться над манерами, внешностью, одеждой и мнениями других людей, и бросать насмешливые шутки и жестокий смех в тех, кого мы делаем вид, что презираем, но тайно завидуем; — но в наш день «Счастливых мыслей» у нас не может быть никакой из этих уродливых и обычных вульгарностей, — мы должны стремиться к чему-то более высокому и изысканному в грации и утонченности. Мы должны думать «счастливо» о других, надеясь, что они также будут думать «счастливо» о нас. Мы решим находить наших друзей красивыми, очаровательными и милыми; мы будем радостно восхищаться ими, их внешностью и разговорами, — мы согласимся, что это особое благословение, дарованное нам, что у нас вообще есть друзья, — и мы признаем, что наша доля в жизни гораздо лучше, чем мы имеем право ожидать. И мы пошлем наши «счастливые мысли» через моря страдающим народам, соединив их с нашими полными надежды молитвами — молитвами о том, чтобы они были поддержаны и утешены, и по милости Божьей вышли победителями. И прежде всего, мы позволим нашему «Дню Счастливых мыслей» отразить свою бодрость в нас самих — в нашем внешнем виде и поведении, нашей речи и выражении лица, чтобы мы могли быть носителями душевного солнечного света повсюду, даже во время прохождения самой темной грозовой тучи. Один день из семи, дорогие друзья! — возьмите его и посвятите «Счастливым мыслям», счастливым мыслям о земле, о небесах, о Боге и человеке, — и вы обнаружите, что это день, в который вы бессознательно становитесь сильнее, храбрее, приятнее на вид, ценнее для общения, — ибо счастье — это мощный магнит, и оно никогда не перестает притягивать других к своей жизненной линии. Пусть «День Счастливых мыслей» станет настоящим праздником каждой любящей и верной души!

ПОЧЕМУ Я——?

Я не дерзнула бы написать этот ответ многочисленным корреспондентам, если бы не прецедент, созданный мистером Гарвином, эрудированным редактором «Обсервер», который недавно выделил несколько колонок своей собственной газеты на похвалу своей собственной книги. Посему, с радостью принимая этот «пример» от того, кто знает о литературном «менеджменте» гораздо больше, чем я, я пользуюсь возможностью ответить на несколько писем с вопросом «Почему» я написала свой последний опубликованный роман «Юная Диана». Почему? Ну, потому что (как мистер Гарвин о себе) я считаю это хорошей идеей! Более того, я хотела быть одной из первых в этой области, кто предложит открытие, которое приближается к нам в ближайшем будущем; которое, так сказать, «мерцает» впереди наших ученых, как яркая полоса рассвета в летнем небе. Следуя примеру мистера Гарвина, который настоятельно рекомендует публике прочитать его книгу, я с такой же настойчивостью рекомендую публике прочитать мою. Я не осмелилась бы сделать это, если бы мистер Гарвин не показал мне путь, а он такой известный авторитет в журналистике, что я чувствую, что не могу ошибиться, копируя его как можно больше. Поэтому, дорогая публика! — хорошие читатели! — уверяю вас, что «Юная Диана» — замечательная книга. Она, правда! Мистер Гарвин говорит, что его книга замечательная, и я чувствую, что моя не менее замечательная. Она полна новых идей, удачно выраженных. Гарвински говоря, это компендиум надежды для человечества, или, скорее, женской части человечества, потому что она показывает, как, возможно, молодость и красота прекрасного пола могут быть сохранены на неопределенный срок, не говоря уже о продлении жизни. Никто не хочет стареть, даже Гарвин; на самом деле никто не стареет в наши дни: свидетельство тому — наша прекрасная королева Александра и всегда гибкий и ловкий «Тигр» Клемансо. Чтобы прочитать «Юную Диану», вам, конечно, нужно немного интеллекта. Так же, как и при чтении «Экономических основ мира» Гарвина. Его книга стоит 12 шиллингов нетто — моя всего 6 шиллингов 9 пенсов. Его трактует о «политике, от которой зависят безопасность, процветание, само физическое выживание человечества». Моя точно так же трактует обо всех этих вещах, воплощенных в прекрасной Женщине, от которой зависит физическое существование, а также «выживание» мужчины. Его, по словам его друзей в прессе, — «великая идея, блестяще представленная». Так же, как и моя. Это, цитируя критику другого друга, «практическая и страстная попытка спасти мир живым». О, друзья! это именно то, что представляет собой моя книга! — только это практическая и страстная попытка спасти Женщину живой! — прекрасную и изысканную Женщину! — Мать всего Человечества! Она «наполнена убедительными аргументами и яркими иллюстрациями» — я копирую критику Гарвина, потому что не знала бы, как намазать масло так удачно, как друзья «этой замечательной книги великого журналиста» — но меня иногда называли «великим романистом», конечно, полубезумные люди, и я чувствую себя оправданной (вслед за Гарвином) в том, чтобы обратить внимание на свою «замечательную книгу». Гарвински говоря, «это своевременная, мудрая и благородно вдохновленная книга» — видите, у меня нет собственной газеты, в которую я могла бы трубить в свою маленькую трубу, поэтому я ловлю серебристое эхо славного и мягкого рога Гарвина и надеюсь, что мои читатели уловят звук и смысл этого! Так что читайте «Юную Диану»! — если бы она была на Мирной конференции, все было бы хорошо! «Диана» — это книга, «которая оставит читателя с лучшей надеждой на будущее» — (см. «Обсервер») — да, действительно, так и будет! Женщины будут сиять под ее влиянием; красота не будет бояться увядания; жизнь будет «радостью навсегда», и все это за шесть шиллингов и девять пенсов! Подумайте об этом! Если бы у меня был свой журнал, я бы превзошла Гарвина в самовосхвалении, но это лишь ответ моим многочисленным корреспондентам, которые спрашивают: «Почему вы написали «Юную Диану»?» и мой ответ — потому что, как и Гарвин, я стремлюсь оживить, реформировать и восстановить мир! Аминь!

В ТИШИНЕ РАССВЕТА МЫСЛЬ

Тишина там, где еще совсем недавно пушки грохотали своим ужасающим посланием, — тишина, прекрасная и удивительная, где еще совсем недавно разрывающиеся бомбы и визжащие снаряды разрывали воздух в своих походах за смертью. Тишина! — мир! — тишина рассвета перед восходом солнца! Ничто в природе, пожалуй, не является более впечатляющим, чем это немое оцепенение, которое предшествует приближающемуся утру, — когда каждая травинка, каждый лист на каждом дереве, кажется, внимательно ждут дня. И ничто в состоянии человеческих дел не является более внушающим трепет мыслителю и идеалисту, чем драматическая пауза перерыва между битвами — перемирие, которое может привести, а может и не привести к прочному миру. Мы чувствуем, как будто медленное прохождение тумана и облаков по небу — мы наблюдаем бледные мерцания золота и розы на светлеющем востоке — мы думаем, что видим утреннюю зарю на далеких холмах! Для тех, кто наблюдает за зрелищем истории с живым интересом, и особенно для нас, кому позволено стать свидетелями самой удивительной сцены, когда-либо разыгрывавшейся в ней, это не время для дикого кружения в вихре социального возбуждения и глупой болтовни, — это гораздо больше время для молитвы. Даже как восточный верующий простирается на земле и ждет восхода солнца, так и мы должны духовно и интеллектуально простереться в смирении перед сияющей надеждой чудесного Света, который обещает осветить тьму мира, — света мира и единства, который сделает войну невозможной. Ибо, хотя мы можем танцевать, петь и кричать «Победа!» во весь голос, этот Свет еще не сияет — это солнце еще не взошло! Люди еще не имеют одного прямого ума. Подавляющее большинство «любит тьму больше, чем свет, потому что их дела злы». Могли бы мы назвать нашу нацию страной абсолютного единства в целях, решившей отбросить личные предрассудки и интересы ради блага всего Государства, мы были бы уверены в настоящем «восходе солнца» — мы почти коснулись бы тысячелетнего царства! Но хотя мы считаем самую жестокую войну всех времен законченной, и хотя Высшая Сила даровала нашему оружию победу столь внезапную и чудесную, что мы остались, так сказать, бездыханными и ошеломленными, наполовину сомневаясь в том, является ли наша удача действительно реальной, мы, по-видимому, не способны стоять на месте в нашей милостиво не захваченной стране и смотреть друг другу в лицо, не ссорясь. Много разговоров о реформах и улучшениях, но если каждый человек, который выступает за эти вещи, начинает работу с обсуждения глупых деталей со своим политическим соперником, мало надежды на то, что последуют какие-либо полезные действия. Не должны ли мы призвать к «тишине» этих агитирующих людей? — просьба о паузе, прежде чем они поднимут пыль в ясные пространства рассвета? Давайте иметь чистое и открытое небо! Давайте наблюдать, как цвета надежды и радости мягко и верно углубляются на долгое время потемневшем горизонте — и пусть никакая мутная миазма недовольства и нелояльности не портит счастье восходящего солнца! Более благородный Народ, — лучшая, более величественная, более сильная Империя! — вот к чему призывают наш король и все наши мудрейшие люди в этой «тишине рассвета». Безусловно, это величайшая привилегия в мире — знать, что мы все можем помочь в этой работе Мира, как мы помогали в Войне, — мы все были едины в создании боеприпасов для смерти; — давайте все будем столь же едины в создании боеприпасов для жизни. Нам дана наша свобода ценой жертв тысяч храбрых людей, — мы не будем чтить их память теперь бесконечными спорами о наших собственных материальных преимуществах. Мы, безусловно, желаем, чтобы их бесстрашные и благородные духи знали, что наша благодарность за их героизм вдохновляет нас построить более благородную цивилизацию, чем та, что у нас была когда-либо прежде, — и ради этой цели мы молимся Богу, который даровал нам победу, — пока что! — в тишине рассвета!

Примечания транскрибатора

Пунктуация и расстановка дефисов были приведены к единообразию, когда в оригинальной книге было обнаружено преобладающее предпочтение; в противном случае они не менялись.

Простые опечатки в английском тексте были исправлены; несбалансированные кавычки были исправлены, когда изменение было очевидным, в противном случае оставлены несбалансированными.

Ошибки в написании неанглийских слов не исправлялись.

Страница 15: Дубликат названия книги удален транскрибатором.

Страница 128: «Dux Fœmina facti» должно быть «Dux Fæmina facti».

Французский текст на страницах 141–144 содержит несколько неисправленных ошибок в написании и акцентах.

Страница 179: «names of scared things» вероятно должно быть «sacred».

Страница 213: «grudges you success» возможно должно быть «your».

Страница 261: «in the thoat and palate» вероятно должно быть «throat».

Страница 262: «abnominations» было напечатано именно так.