СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ТРОПЫ

 
 

«...позировал для своего портрета Матвею Парижскому».

 
 

СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ТРОПЫ

 

Л. Ф. САЛЬЦМАН, член Общества антикваров, АВТОР КНИГИ «АНГЛИЙСКИЕ ПРОМЫСЛЫ СРЕДНИХ ВЕКОВ»

 

ИЛЛЮСТРАЦИИ ДЖОРДЖА Э. КРЮГЕРА

 

 

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК, ИЗДАТЕЛЬСТВО HOUGHTON MIFFLIN COMPANY, 1913

 
 

КОМУ ЖЕ ПОСВЯТИТЬ ЭТИ ЭТЮДЫ О СВЕТЛОЙ СТОРОНЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ, КАК НЕ МОЕЙ ЖЕНЕ, ЧЬЯ ЗАБОТА — ОБЛЕГЧАТЬ МОЕ СОБСТВЕННОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ?

 
 

ПРЕДИСЛОВИЕ

СОДЕРЖАЩЕЕ РАЗЛИЧНЫЕ ЛИЧНЫЕ ЗАМЕТКИ, НЕ ИМЕЮЩИЕ НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ

Подлинные исследования юридических и иных документов, хранящихся в Государственном архиве и подобных хранилищах древних бумаг, — занятие, о котором наши друзья вежливо полагают, что оно «должно быть очень интересным», главным образом потому, что не могут поверить, будто кто-то взялся бы за столь скучное дело, не будь оно интересным. И надо признать, что есть основания смотреть на такую работу с сомнением. Во-первых, финансовые результаты исторических изысканий обычно ничтожны или даже отрицательны, а потому это явно нежелательное, если не сказать предосудительное, занятие. Кроме того, совершенно верно, что подавляющее большинство этих записей так же сухи, как пыль, которая на них скапливается, и зачастую интерес, который они представляют, случаен и обусловлен их связью с каким-то конкретным лицом или местом, чья личность нам близка. Так, даже самые тривиальные технические детали иска Уильяма С. против Фрэнсиса Б. за подделку подписи стали бы предметом захватывающего интереса, если бы С. означало Шекспир, а Б. — Бэкон, но шансы сто к одному, что С. будет Смитом, а Б. — Брауном. В то же время совершенно непрактичный исследователь, позволяющий отвлечь свое внимание и не ограничивающийся строгой целью поиска, постоянно вознаграждается обнаружением записей — причудливых, забавных или мрачно значимых, — проливающих свет на жизни мужчин и женщин, чьи имена стерлись из памяти столетия назад. Свет этот может быть тусклым, но все же это озарение, которое невозможно получить в другом месте, ибо авторы Истории с большой буквы заняты лишь деяниями королей, государственных мужей и других важных персон, тогда как эти записи рассказывают нам кое-что о жизни тех, кто в свое время, подобно большинству из нас, был центром собственного микрокосма, но не играл никакой роли в глазах мира. Думаю, не будет преувеличением утверждать, что только через близость к национальным архивам — и я использую это слово в самом широком смысле, включая записи, начертанные на лице нашей земли в камне, дереве и даже в земляных валах и живых изгородях, — можно получить некоторое представление о средневековом духе. Этот дух настолько тонок, хотя одна из его главных черт — необычайная прямота и простота, что его легче понять, чем объяснить. Но даже если бы было легко препарировать и проанализировать средневековый дух, распределив его по ярлыкам: столько-то простоты, такой-то процент юмора, столько-то частей страха Божьего и столько-то страха перед Дьяволом и так далее, — делать этого здесь не стоит. Ибо хотя эта книга и была написана с определенной целью, цель эта заключалась не в том, чтобы поучать и наставлять, а скорее в том, чтобы заинтересовать и развлечь, что является куда более высокой миссией, и если читатель, откладывая ее, почувствует, что приобрел знания, это, вероятно, в значительной мере будет заслугой художника, который перевел в графические линии нечто большее, чем просто материальные детали событий, связанных автором воедино.

Что касается полудюжины эссе, которые следуют далее, их происхождение было почти таким же спонтанным, как у Топси; подобно ей, они росли сами собой. Мне довелось провести много времени, изучая древние документы всех видов, и, право, вряд ли найдется хоть один класс дореформационных записей, хранящихся между Чансери-Лейн и Феттер-Лейн, в которые я бы не заглянул. Будучи, к тому же, человеком неметодичным, я имел обыкновение, даже когда меня поджимало время, позволять своему взгляду зацепиться за любую странную или необычную запись, не имеющую никакого отношения к цели моего поиска; — могу признаться мимоходом, что редко могу найти слово в «Новом английском словаре», потому что на других страницах есть гораздо более интересные слова. Таким образом, мои записные книжки наполнились причудливыми и захватывающими крупицами древности, многие из которых облачены в тот странный наряд архаичного английского языка, что придает пикантность, а иногда и оттенок непреднамеренного юмора их изложению. Чувствуя, что жаль оставлять такие сокровища в забвении, я связал некоторые из них воедино, дополнив материал параллельными отрывками из некоторых менее известных хроник и других печатных источников. Получившиеся эссе были опубликованы в «Oxford and Cambridge Review» и, полагаю, доставили определенное удовольствие некоторым читателям. Во всяком случае, меня убеждали переиздать их в виде книги, что я и намеревался сделать с самого начала, и редактор-владелец «Oxford and Cambridge Review» любезно дал мне не только разрешение, но даже и поддержку. Я решил проиллюстрировать книгу, и после того, как одна или две попытки заручиться услугами различных художников по воле провидения провалились, меня в счастливый час представили мистеру Джорджу Крюгеру, чью работу мне было бы излишне хвалить.

Что касается конкретных источников, из которых почерпнуты мои истории, то они весьма разнообразны, но любопытным может быть интересно узнать, что материалы Канцелярского суда, которые позднее, в деле «Джарндис против Джарндиса», дали Диккенсу материал для «Холодного дома», оказались для моих целей самым плодотворным классом. Это объясняется тем, что в этом классе записей, больше, чем в любом другом столь же раннего периода, часто встречается народная речь, и надо признать, что многие инциденты, которые скучно читались бы на формальной латыни или на том чудовищном языке, что именуется юридическим французским, приобретают достоинство, будучи рассказанными на вульгарном языке и с эксцентричной орфографией пятнадцатого или шестнадцатого века. С исторической точки зрения в пользу юридических записей такого типа можно сказать одно: они полностью свободны от беспристрастности. Никто не ожидает, что истец или ответчик будет беспристрастен. А нет ничего более безнадежно вводящего в заблуждение, с исторической точки зрения, чем беспристрастность. Во-первых, беспристрастный историк практически обязан быть неинтересным; труды самого судебно-беспристрастного историка современности — насколько это касается английской истории — нечитабельны. Более того, хотя он тщательно точен и старателен, они создают совершенно неверное впечатление, если вообще создают хоть какое-то. «История Реформации», если бы она была написана им, была бы бесконечно дальше от истины, чем труд Фруда или Гаске. Чтобы проиллюстрировать свою мысль на современных событиях: какой-нибудь будущий историк, несомненно, напишет честно и беспристрастно о реформе тарифов, женском избирательном праве и национальном страховании. Тем самым он полностью упустит значимость этих движений; ибо пропаганда и личности мистера Ллойд Джорджа, миссис Панкхёрст и мистера Джозефа Чемберлена — это не вопросы для хладнокровного и беспристрастного рассмотрения, и только благодаря благословенному дару предвзятости будущий историк сможет проникнуться чувствами нынешнего поколения и уловить истинную атмосферу неогеоргианской эпохи.

Хроники, составляющие основную часть моих вспомогательных источников, достаточно полны жизни и предвзятости. Очень человечными были многие из тех старых авторов, от блестящего валлийского протожурналиста Джеральда де Барри до достойных лондонцев Грегори и Фабиана. Лучше всех — рифмоплеты; в их работах есть энергия и богатство деталей, которые делают их мне дорогими, и я мог бы пережить потерю «Осады Трои» Лидгейта или нечитабельного дедушки английской поэзии «Беовульфа» с большим спокойствием, чем потерю таких произведений, как описание Осады Руана, написанное Джоном Пейджем.

«Все впопыхах, без рифмы и лада, Ибо времени не было ради».

Мало какие поэмы могут сравниться с этим произведением в живом изображении военных действий пятнадцатого века, где две стороны картины — пышность армии и страдания мирных жителей — противопоставлены с поразительной драматической силой в отрывке, рассказывающем о том, как между английским лагерем и стенами города были разбиты два шатра для делегатов, назначенных враждующими народами для обсуждения условий мира.

«То было зрелище торжественное, Взирать друг на друга обеим сторонам, Видеть их шатры в их убранстве, Людей, что лежали на стенах, И наших людей, что были снаружи, Как густо они стояли и бродили вокруг. Также было утешением видеть Герольдов, что ходили между ними; Короли, герольды и пресвои В гербовых коттах, следующих за ними, Английский зверь, французский цветок, Португальский замок и башня; Другие в коттах разнообразия, Как лорды носят в своей степени. Ярко золотом они были украшены, Прямо как солнце, воистину оно сияло. Это зрелище было и радостью, и весельем; Другие же были полны скорби и боли. Бедных людей выставили вон, И не было у них даже лоскута, Кроме одежды на их спинах, Чтобы укрыться от дождя, я знаю. Погода была для них мучением, Ибо все то время стояли дожди. Там можно было увидеть великую жалость, Ребенок двух или трех лет Ходит вокруг, прося хлеба. Отец и мать оба были мертвы. Под некоторыми стояла вода; Все же лежали они, взывая о пище. И некоторые умерли до смерти, И некоторым перехватило дыхание, Некоторые скрючены в коленях, И некоторые все так же худы, как деревья, И женщины держали в своих руках Мертвых детей в своих объятиях. · · · · Это были зрелища различия, Одно радости, а другое покаяния, Как ад и небо разделены, Одно благополучия, а другое горя».

Вся поэма демонстрирует прерафаэлитскую любовь к деталям в сочетании с поразительным пониманием драматических ценностей, то же самое верно для многих других рифмованных хроник, политических поэм и злободневных баллад. В качестве примера ценности этих поэм для интерпретации средневекового духа я мог бы привести свет, проливаемый на «дни рыцарства» поэмой о «Маршале». В этом прославлении великого графа Пембрука деловитая запись о денежных прибылях, полученных благодаря его доблести на турнирах, сбивает позолоту с «рыцаря-странника» так же полностью, как детали массовой бойни и последующей продажи добычи после модной охоты сбивают позолоту с современного «спортсмена». Учитывая в высшей степени цитируемый характер этих стихов, действительно довольно удивительно, что я так мало использовал их в своих эссе, охватывающих столь широкий круг тем. Также очень жаль, что ими так пренебрегают те, чья работа — преподавать историю. Разумное использование таких материалов, как эти, заставило бы историю ожить, но, к сожалению, существует широко распространенное мнение, что даты — это начало и конец истории, и это заблуждение подпитывается важностью, придаваемой датам на обычных проклятых экзаменах. Тогда как в действительности даты совершенно неважны и не имеют ценности сами по себе, а полезны исключительно как мнемонические приемы для понимания последовательности событий; нет, например, никакого смысла — за исключением, возможно, астрологов — в изолированных фактах, что Черная смерть случилась в 1349 году, а Крестьянское восстание — в 1381 году, но очень большое значение имеет тот факт, что одно событие произошло через поколение после другого. Однако обсуждение правильных и неправильных методов преподавания истории — слишком большая тема, чтобы втискивать ее в конец этих беглых заметок, которые задумывались как введение к последующим эссе, поэтому, если кто-то из читателей последовал необычному курсу, начав с введения, я прощаюсь с ними на этом месте и желаю им приятного путешествия по этим Средневековым тропам.

 
 

CONTENTS

 
PAGE
I.
WISE MEN—AND OTHERS
1
II.
HIGHWAYS
39
III.
CORONATIONS
66
IV.
DEATH AND DOCTORS
89
V.
THOSE IN AUTHORITY
125
VI.
IVORY AND APES AND PEACOCKS
159

 
 

ИЛЛЮСТРАЦИИ

 
PAGE
‘... sat for its portrait to Matthew Paris’
Frontispiece
‘A young novice of the priory’
10
Robert Berewold in the pillory
15
... sware ‘gret othes’ and took himself by the hair
21
‘... caused to sytte down and in large wyse to gape’
24
‘... thrust a leaden bodkin into the head of that image’
29
‘Diabolus ligatus’
38
‘A wonderful sight’
44
‘An impromptu entertainment by three minstrels’
48
Pilgrims
53
‘St. Piran’
59
... crossed to England’
64
‘Henry’s badge’
69
A ‘herauld’
70
‘The young Edward III.’
76
Crowns ancient and modern
78
‘Dymoke of Scrivelsby’
82
‘The tiger and the mirror’
87
‘... got his arms round a branch’
94
‘The broken bough fell on the head of a man standing down below’
95
‘... cast her into a cauldron’
102
‘... called secretly at the chamber dore’
110
‘... gyrd abowte his bodye in iij places with towells and gyrdylls’
113
‘... led through the middle of the city’
123
‘... failed to identify the geese’
132
‘... ducking him in a horse-pond’
141
‘... with drawn swords stood in the doorway’
145
‘He incontinently fled’
148
‘... compellyd them for to devour the same writte’
154
‘... thrust him out of the church’
156
‘latten “Agnus Dei”’
162
‘... playing innumerable pranks’
166
‘When a lion looks at you it becomes a leopard’
170
‘The unfortunate “fowle” was “hurten so sore”’
173
‘... constructed a pantomime dragon on the pattern of the real article’
179
‘Hakeney’
184
‘... showed him his injuries’
188
‘... fully armed with swords and bucklers’
191
 
 

I

МУДРЕЦЫ — И ДРУГИЕ

 

АЛХИМИКИ

 

Циклическая тенденция, столь очевидная в природе, не менее заметна и в области знаний. Открытие одной эпохи теряется в следующей, лишь для того, чтобы появиться вновь в более поздние дни, приветствуемое как триумф современной изобретательности или науки. На картах трехвековой давности Нил изображен берущим начало из великих озер, но в атласах, которыми пользовались наши отцы, озера исчезли, и в сердце Африки, как источник Нила, лежит гряда воображаемых гор, похожая на маленькую пушистую гусеницу, чтобы в наши дни вновь быть замененной великими озерами. Драконы, после того как были обычным делом в древние времена, впали в незаслуженное презрение, их само существование отрицалось скептическим поколением, и были спасены и реабилитированы лишь в последние годы учеными, которые, стыдясь признать, что нашли сказочных чудовищ, замаскировали их многосложной номенклатурой «завров». «Путешественнические байки» старого Геродота, высмеянные превосходящими умами лишенной воображения викторианской эпохи, ежедневно получают признание; царь Кедорлаомер и другие достойные мужи, которые после столетий безупречного библейского существования были окончательно развенчаны высшими немецкими критиками, вновь появились на современных табличках из негибнущей глины, нелюбезно выкопанных археологическими исследователями; и, в более приземленных вопросах, самые последние достижения санитарной науки оказались предвосхищены на добрых шестьдесят столетий во дворцах Крита.

Так и с алхимией. Трансмутация низшего в благородное, прежде всего неблагородных металлов в золото, принималась как осуществимая с самых ранних исторических времен до семнадцатого века. Затем распространение книгопечатания позволило столь многим приверженцам науки опубликовать свои идеи и теории, что всякая вера в алхимию была сметена потоком мистического вздора, но теперь наука вернулась на порог знания о трансмутации. Старые алхимики, по-видимому, основывали свои теории на убеждении, что все металлы, да и вообще вся материя, содержат один общий элемент, самой чистой и совершенной формой которого на этой земле было золото. Эта теория была разбита, когда ученые открыли атомную теорию. Было приведено неопровержимое доказательство того, что определенные вещества, такие как золото и серебро, являются элементами и что элементы состоят просто и исключительно из скоплений неделимых атомов, каждый из которых обладает характеристиками своего конкретного элемента. Другими словами, золото есть золото, а серебро есть серебро, и на этом конец. Но теперь неделимые атомы начинают разлетаться на куски перед искусной и безжалостной атакой современных ученых, и не будет удивительным, если мы доживем до того, что «элементы» наших школьных дней будут сведены к комбинациям двух или трех первичных элементов, даже если Первичный Элемент, великая Первопричина, не будет взвешен, измерен и сфотографирован. Если, таким образом, золото и серебро можно расщепить на одни и те же составляющие, вполне возможно было бы рекомбинировать эти составляющие таким образом, чтобы серебро стало золотом, а золото — серебром. Для научного ума обе трансмутации имели бы равную ценность, но для философа, всегда стремящегося к совершенству, и для алчного спекулянта, всегда стремящегося к прибыли, получение золота из неблагородного металла всегда было целью.

Мы, естественно, мало слышим о средневековых алхимиках в юридических записях. Их действия были безобидны и мало способствовали тому, чтобы привести их под юрисдикцию какого-либо суда, за исключением, возможно, суда по делам о банкротстве. Одно из редких исключений из этого правила молчания произошло в 1463 году, когда Эдуард IV предоставил сэру Генри Грею из Коднора в Дербишире полномочия трудиться с помощью хитрости философии для трансмутации металлов, со всем необходимым для этого, за свой собственный счет, при условии, что он ответит перед королем, если от этого будет какая-либо прибыль. Условия гранта вряд ли можно назвать щедрыми. Два года спустя король решил, что у сэра Генри было достаточно времени для экспериментов, и потребовал от него отчета о доходах. Философ, которому, вероятно, было нечего отчитываться, не явился, и его дело откладывалось от сессии к сессии в течение пяти лет. Наконец была назначена дата его явки в суд в середине октября 1470 года, «но до этой даты Господь Король, движимый некоторыми необходимыми и неотложными причинами, совершил путешествие из своего королевства Англии в чужие края, не оставив в том же королевстве ни регента, ни опекуна, почему бароны Казначейства не пришли слушать тяжбы». Читая этот придворный приговор, трудно осознать, что 3 октября король Эдуард, по словам Спида, «бежал от своего войска под Ноттингемом, переправляясь через Уоши в сторону Линна, с большими трудностями, чем подобало принцу, и таким образом, не приняв никаких мер для своего Королевства, на двух голландских хулках и одном английском корабле, лишенный всех необходимых припасов, отплыл в сторону Бургундии, и по пути столкнулся с истерлингами, великими врагами Англии, с трудом избежав их нападения». Более вежливая версия юридического свитка была написана поверх записи, которая, хотя и была полностью стерта, мы можем быть уверены, излагала, как Генрих VI вернул королевство у Эдуарда, «короля де-факто, но не де-юре». Алхимия пера, благодаря которой розовощекая ланкастерская версия поблекла до бесцветного утверждения йоркистов, была более успешной, мы можем вполне поверить, чем когда-либо была алхимия сэра Генри Грея.

Но несмотря на неудачу сэра Генри Грея, король в 1476 году выдал Дэвиду Бопи и Джону Мерчанту лицензию на четыре года практиковать «естественную науку получения золота и серебра из ртути». Алхимия, действительно, явно процветала в пятнадцатом веке. В 1468 году Ричард Картер получил разрешение практиковать это искусство, в то время как при Генрихе VI было выдано несколько таких лицензий. Так, в 1444 году Эдвард Кобб был уполномочен «трансмутировать несовершенные металлы из их собственного вида с помощью искусства Философии и пресуществлять их в золото или серебро»; два года спустя сэр Эдмунд Траффорд и сэр Томас Эштон получили право трансмутировать металлы, а в 1446 году Джон Фосби, Джон Киркеби и Джон Рейни получили королевское разрешение искать философский камень или эликсир жизни и трансмутировать металлы. По-видимому, необходимость королевской лицензии во всех этих случаях основывалась на королевской претензии на все рудники, а следовательно, и на все другие источники драгоценных металлов. Алхимия как возможный источник дохода привлекала алчные взоры по крайней мере еще в 1330 году, когда Томасу Кэри было приказано доставить к королю Эдуарду III Джона ле Руса и мастера Уильяма де Далби, которые, как говорили, умели делать серебро с помощью алхимии, вместе с инструментами и другими вещами, необходимыми для их ремесла. Но об этих ученых и философах больше ничего не слышно, и, хотя я не искал счета на покупку слитков для Монетного двора, можно с уверенностью утверждать, что казна мало выиграла от всей их науки и философии.

Алхимия, как и многие другие отрасли знаний, нашла приют в монастырях, и существует история об аббате в одном из западных графств, который во время Роспуска монастырей спрятал свои книги и рукописи по герметическому искусству в стене, а вернувшись туда, чтобы забрать их, не нашел их, и от горя из-за своей потери лишился рассудка. Томас Эллис, опять же, приор Лиса в Эссексе, получил больше убытков, чем прибыли от занятий этим искусством. Слухи о его мастерстве в манипулировании металлами вызвали подозрение в фальшивомонетничестве, и ему пришлось держать ответ. Его интерес к теории алхимии, которую он почерпнул из чтения книг, был подогрет «беседами с Кроторном, золотых дел мастером с Ломбард-стрит, который сказал, что был священник по имени сэр Джордж, который сделал себя искусным в таких делах». Этот священник, в свою очередь, представил приора некоему Томасу Питеру, лондонскому суконщику, «который сказал, что обладает наукой алхимии так же хорошо, как любой человек в Англии». Приор принял его на веру и пообещал заплатить ему 20 фунтов за уроки искусства, а также дал ему 20 ноблей авансом. Затем мастер Питер дал своему ученику немного серебра и ртути с инструкциями, как с ними обращаться. Эти металлы приор Эллис герметично запечатал в стеклянный сосуд, который затем поместил в глиняный горшок с водой, и держал его горячим в течение десяти недель или более, наняв молодого послушника монастыря, Эдмунда Фрека, двенадцатилетнего мальчика, поддерживать постоянный огонь. Мастер Питер время от времени приходил посмотреть, как продвигаются дела, и, несомненно, докладывал благоприятно, но через некоторое время приор «понял, что это лишь ложное ремесло», разбил стеклянный сосуд, продал серебро за то, что оно могло стоить, и отказался платить своему наставнику оставшиеся 20 марок. Питер, однако, который был более искусен в зарабатывании денег на людях, чем золота из серебра, пригрозил иском о взыскании долга, и так как случилось, что в это время приору предложили 20 марок за аренду ректората, он передал деньги мастеру Питеру. «И с тех пор я никогда не связывался с ним, ни с этим ремеслом, и никогда не буду, если на то будет воля Божья».

 

«Молодой послушник монастыря».

 

БЕЛАЯ МАГИЯ

До времен Шерлока Холмса и научного поиска улик способы отслеживания потерянного или украденного имущества были окольными и разнообразными. В последнее время часто призывают на помощь Святого Антония Падуанского. Почему этот добрый Святой взялся за эту отрасль детективной работы, я не знаю; возможно, его перепутали с его тезкой-отшельником, чья свинья вполне могла быть обучена искать потерянные вещи, как менее святые свиньи охотятся за трюфелями, или, возможно, как говорили о человеке, который женился на пяти женах, «это было его хобби». Как бы то ни было, я знал отличные результаты, полученные обещанием свечи или повторением четки в честь Святого Антония; молитва — более популярное подношение, будучи дешевле для просителя и более верной для святого — свечу часто не ставят, когда имущество уже найдено, и известно, что свечи даже сбивались с пути и пылали перед алтарем другого Святого Антония, который, вероятно, был слишком занят в дореформационные времена, присматривая за скотом своих почитателей, чтобы беспокоиться о потерянном имуществе. Человек, следовательно, который хотел получить сверхъестественную помощь в возвращении своих заблудших вещей, был вынужден искать помощи у колдунов и их знакомых, но часто некомпетентных духов. К несчастью для современного исследователя, похоже, не сохранилось никаких непрошеных отзывов, свидетельствующих об эффективности этих магов, и только их неудачи приводили их к неприятной и долгой известности.

Лондон, естественно, был великим центром этих оккультных детективов, и они, по-видимому, пользовались большим спросом. В 1390 году, когда из дома герцога Йоркского были украдены два серебряных блюда, обратились к некоему Джону Беркингу, еврею-отступнику, который совершил определенные заклинания и в результате обвинил одного из слуг герцога, Уильяма Шейдуотера. Точно так же, когда примерно в то же время был украден алый плащ леди Деспенсер, подбитый мехом, Беркинг без колебаний обвинил Роберта Трисдена и Джона Гейта. Его репутация, несомненно, была значительной, но эти два дела оказались катастрофическими; обвиненные стороны добились его ареста, и он был признан виновным в обмане и клевете, простоял у позорного столба час, а затем был изгнан из города.

В этом случае ничего не говорится о средствах гадания, но в двух случаях, произошедших в Лондоне в 1382 году, приводятся подробности. Когда Саймон Гардинер потерял свою чашу-мазер, он нанял немца по имени Генри Пот, чтобы найти ее. Тот сделал тридцать два шарика из белой глины и после соответствующих заклинаний назвал ворами Николаса Фремана и его жену Кристин. Здесь ошибка также привела мага к позорному столбу, и та же участь постигла Роберта Береволда. В этом случае также был украден мазер; его владелицей была Мод из Эй, но ее друг, некий Алан, водонос, который явно был высокого мнения о силе Роберта, призвал его. Роберт взял буханку хлеба, вставил в ее верхнюю часть круглый деревянный колышек и четыре ножа по четырем сторонам, в форме креста; его дальнейшие действия смутно описываются как «магическое искусство» и привели сначала к обвинению Джоан Уолси, а в конечном итоге к появлению Роберта Береволда у позорного столба с буханкой, висящей у него на шее.

Связь между мазерами и магией не очевидна, но в 1501 году, когда Джон Ричардсон, приходской клерк, потерял мазер стоимостью 26 шиллингов, он сразу же обратился за помощью к Николасу Хэнвуду, «приведя с собой нескольких маленьких детей, чтобы они смотрели в зеркало». Запись повреждена, но достаточно разборчива, чтобы показать, что жертва была арестована и заключена в тюрьму мэром и могла лишь призвать к вмешательству Канцелярского суда против своих обвинителей. В этом последнем случае мы явно имеем пример гадания по зеркалу, кристаллу или подобному средству — если я правильно помню, лужа чернил использовалась индейцами в «Лунном камне». Буханка и ножи кажутся мне смутно знакомыми как инструменты гадания, хотя я был бы озадачен, если бы пришлось назвать правильный ритуал, но тридцать два глиняных шарика разместить труднее, если только они не использовались для построения какой-то геомантической фигуры.

 

Роберт Береволд у позорного столба.

 

До сих пор мы имели дело с подлинными, хотя и неточными магами, но случай, произошедший в Лондоне в 1382 году, показывает, что самозванцы были даже в этой ученой профессии. Госпожа Элис Триг, потеряв свой парижский платок, заподозрила Элис Бинтем в его краже, и, по-видимому, не без веских причин. Две женщины, кажется, были довольно близки, и Элис Бинтем пошла к сапожнику Уильяму Нортгемптону и сообщила ему некоторые очень личные сведения о другой Элис. Затем Уильям пришел к госпоже Триг и выдал себя за мудреца, которым, возможно, и был, искусного в магии, чем не владел, и раскрыл ей свои знания о ее личных делах. Она, будучи должным образом впечатлена, спросила его, кто украл ее платок, на что он ответил, что кто бы это ни был, это точно не Элис Бинтем, и, безрассудно пустившись в пророчества, сказал своей собеседнице, что она утонет в течение месяца. Мрачная перспектива почти напугала ее до ранней могилы, но в конце концов она дожила до того, чтобы увидеть Уильяма у позорного столба.

Случай, записанный в Линкольншире в шестнадцатом веке, интересен тем, что показывает более чем местную репутацию, которой пользовались некоторые из этих хитрых людей. Церковь в Холбиче была ограблена, и прихожане проконсультировались со своим земляком Джоном Ламкином, человеком, известным тем, что имел «разумное знание в науке грамматики», которой он обучал детей в округе, и, как говорили, обладал не столь разумным знанием таких искусств, как чародейство, колдовство и волшебство. Он по просьбе церковных старост отправился консультироваться с Эдмундом Нэшем, колесником, прославившимся как «эксперт в знании украденных вещей», который жил в «Чичестере», что могло быть либо Чичестером, либо Сайренсестером, так как в одном месте он называется «Чечестер», а в другом «Циркеттер», но в любом случае это было очень далеко. Ламкин взял с собой пару кожаных перчаток, найденных в ризнице после ограбления, и Нэш сделал из них определенные выводы, из-за чего подозрение пало на Джона Партриджа, который жаловался, что потерял друзей и репутацию и был «ввергнут в позор и клевету и лишен доверия». Версия истории Ламкина выставляла Нэша просто частным детективом, идущим по следам без прибегания к магии, а также намекала, что репутация Партриджа — не такая уж большая потеря. Нет оснований верить ни тому, ни другому.

Вероятно, самым популярным методом выяснения местонахождения потерянного имущества и личности вора было использование астрологии. Несколько лет назад, когда я был в одном из тех книжных магазинов, в которых в то время проводил много своего свободного времени и все свои свободные деньги, мне предложили рукописный том, ранее принадлежавший Уильяму Лилли, в котором этот знаменитый, но изворотливый астролог записал несколько десятков расследований, проведенных им для клиентов и в основном касающихся возвращения украденных вещей. Фигуры были аккуратно нарисованы, а интерпретация написана ниже, но, если мне не изменяет память, не было ничего, что показывало бы, в скольких случаях расследования привели к какому-либо практическому результату. Я полагаю, в Бодлианской библиотеке есть два подобных тома, но что стало с этим конкретным экземпляром, я не знаю; было ли это связано с несправедливым налогообложением по бюджету того года или с более постоянными причинами, мои средства не позволили его приобрести, и я оставил его с печалью в компании с весьма желанным Аугсбургским миссалом и изданием Горация Пайна — редким изданием с ошибкой «post est». Я, однако, приобрел «Макрокосм» Фладда, с помощью которого я мог бы сам, если бы время и мое мастерство в движениях вращающихся сфер позволили, открыть филиал небесного Скотленд-Ярда.

 

«...ругался “великими клятвами” и рвал на себе волосы».

 

Ранние астрологи, благодаря осторожной расплывчатости своих утверждений, по-видимому, избегали когтей закона, в которые попадали другие маги. Звезды не раскрывают имен, записывая лишь, предвосхищая процедуру Бертильона, измерения и физические особенности воров. Если из этих подробностей вопрошающий делает ложный вывод и обвиняет не того человека, тем хуже для него — звезды и их интерпретаторы не виноваты. Никто не говорил резких слов об астрологах из Лондона, с которыми консультировался Роберт Кук. Кук был возчиком из Кендейла, который приехал на юг в 1528 году с 30 фунтами денег, большая часть которых принадлежала другим людям, в «богете» (сумке), и остановился в доме Джона Баленджера в Сент-Айвсе. В течение дня он открывал свои тюки, покупал, продавал и пил со своими клиентами, позволяя ряду людей совершенно случайно почувствовать вес своего «богета», но не открывая его. Было уже поздно, когда они легли спать у Джона Баленджера, ибо «было десять часов, прежде чем они пошли ужинать, так как каждый человек упаковывал свои товары, прежде чем они ужинали», и когда они поднялись в свои комнаты, дом был, по-видимому, довольно полон, так как Кук делил кровать с Джоном Фостером, суконщиком, и в той же комнате были другие. На следующее утро, когда они клали тюки на своих лошадей, Кук внезапно заметил, что один из его тюков завязан другим узлом, чем тот, который он использовал. После этого он внезапно воскликнул: «Мой тюк неправильно завязан, страстями Господними, с прошлой ночи», и, открыв его, вынул драгоценный «богет» и обнаружил, что он полон камней. Поэтому он ругался «великими клятвами» и рвал на себе волосы, и вообще вел себя буйно, и, наконец, «дал обет, что никогда не будет есть ни рыбы, ни мяса, пока не побывает у Святого Риниона в Шотландии, если сможет услышать о своих товарах». Затем, вместе со своим соседом по кровати с предыдущей ночи, он поехал в Кембридж, «чтобы сделать расчет для упомянутых товаров», но в этом центре обучения «они не смогли найти клерка или другого человека, который взялся бы рассчитать для упомянутых денег». Однако, когда Роберт Кук добрался до Лондона, у него не возникло трудностей с поиском астрологов, которые выразили величайшую уверенность в своей способности «рассчитать» и сказали ему, что «он должен с помощью искусства астрономии, если захочет, получить глаз или руку или другой сустав своего тела, который ограбил его, по своему усмотрению». Это свирепое обещание, можно отметить, означало лишь то, что астроном мог дать описание любых конкретных физических черт, необходимых для идентификации грабителя. В данном конкретном случае описание было таким: светловолосый мужчина с большими глазами, волосы ни кудрявые, ни прямые, и большой нос, среднего роста, красивый, с ярким выражением лица и имеющий один или несколько черных зубов. Этот подробный отчет астроном, с подобающей скромностью, представил на суд других, более ученых и опытных, чем он сам, и они гарантировали его точность. Было обнаружено, что он соответствует внешности Джона Баленджера-младшего, сына хозяина Кука, за исключением того, что у последнего «нет черного зуба во рту, как это видно, если кто-то пожелает поискать», и чтобы доказать это, «упомянутого Джона Баленджера заставили сесть и широко разинуть рот, чтобы это было должным образом видно... и после должного осмотра выяснилось, что у упомянутого Джона все зубы белые и должным образом пропорциональные». Добавляя к этому тот факт, что он «считался хорошим молодым человеком и благовоспитанным, не опороченным ни игрой в кости, ни картами, ни другим бесчинством», и довольно подозрительное обстоятельство, что самый большой камень, найденный в «богете» Кука после предполагаемого ограбления, был куском железняка такого рода, который не встречается в сорока милях от Сент-Айвса, но очень распространен в Кендейле, неудивительно, что магистраты отклонили дело против младшего Джона Баленджера. В конце концов, черный зуб — это как отпечаток пальца — уличающее доказательство, если он есть, но мощный аргумент для оправдания, если его нет, и кто такой мировой судья, чтобы противоречить Юпитеру?

 

«...заставили сесть и широко разинуть рот».

 

ЧЕРНАЯ МАГИЯ

Учитывая, какую большую роль магия и сверхъестественное играли в жизни людей в Средние века, любопытно, что в английских судебных записях до Реформации так мало упоминаний об этом. Древние хронисты и историки оживляли многие скучные страницы самыми поразительными историями о грехе и тайне, подтвержденными свидетельствами их собственных глаз или безупречных свидетелей, но цепи юридических доказательств так же бессильны связать этих легендарных колдунов, как были бессильны тройные железные цепи связать знаменитую Ведьму из Беркли. За исключением общих расплывчатых обвинений в колдовстве, выдвигаемых против лоллардов и подобных еретиков, упоминания о магии в записях наших судов случайны и редки.

С началом правления Елизаветы это перестает быть правдой, и с середины шестнадцатого века до конца семнадцатого черная магия привлекала свою полную долю внимания судей и магистратов. Вероятно, можно было бы привести двадцать случаев судебных разбирательств, связанных с этими «нечестивыми практиками» после Реформации на каждый один до этой даты, и хотя это отчасти объясняется тем фактом, что местные записи более поздних периодов сохранились в гораздо большем количестве, чем их предшественники, существует вероятность, что «после этого» в данном случае также означает «вследствие этого». Можно утверждать, что Реформация, упразднив, по сути, веру в чудеса Бога и Его святых, естественную тягу ненаучного человека к сверхъестественному объяснению аномального могла удовлетворить только верой в чудеса Дьявола и его грешников. Как бы то ни было, факт остается фактом: после Реформации ведьмы и колдуны стали такими же обычными, как когда-то были святые монахини и отшельники — чудеса, приписываемые одному классу, примерно так же неудовлетворительны с научной точки зрения, как и чудеса другого. Однако меня интересуют несколько случайных упоминаний более ранней даты.

Вполне уместно, что мой самый ранний пример происходит из земли «Хитрого Мюррелла». Шериф Эссекса в 1169 году сделал заметку о том, что потратил 5 шиллингов 3 пенса на «женщину, обвиненную в колдовстве». Запись кратка и неудовлетворительна, не сообщая ни деталей преступления, ни метода суда, ни результата. Эти два последних пункта мы получаем в другом деле, которое произошло в Норфолке в 1208 году, когда Агнес, жена купца Одо, обвинила некую Галиену в колдовстве, и Галиена успешно очистила себя испытанием раскаленным железом. В течение столетия после этого любые магические преступники, которые могли быть преданы суду, ускользали от моего поиска. Затем в 1308 году начались процессы против тамплиеров, основанные в значительной степени на обвинениях в практике черной магии. В Англии, однако, ничего подобного даже не считалось доказанным против рыцарей, хотя учитывалось не только «то, что сказал моряк», но и то, что клерк думал, что священник сказал, что солдат слышал, как сказал моряк.

 

«...вонзил свинцовое шило в голову этого изображения».

 

Довольно примечательно, что 1324 год, в котором состоялся великий ирландский процесс леди Элис Кителер, был датой самого полного и во многих отношениях самого интересного из ранних английских процессов по обвинению в колдовстве. В том году Роберт Маршалл из Лестера, находясь под арестом за множество преступлений, попытался спасти свою собственную шею, став свидетелем обвинения и обвинив своего бывшего хозяина Джона Нотингема и ряд граждан Ковентри в сговоре с целью убийства короля, двух Деспенсеров, а также приора и двух других чиновников Ковентри с помощью магических искусств. История Маршалла сводилась к тому, что обвиняемые граждане пришли к Джону Нотингему как к человеку, искусному в «нигромантии», и договорились с ним о смерти названных лиц, заплатив определенную сумму наличными и дав ему семь фунтов воска. Из воска Нотингем и Маршалл сделали шесть изображений предполагаемых жертв и седьмое — Ричарда де Соу, «corpus vile» (низкого тела), выбранного для экспериментальных целей. Работа велась в тайне в старом заброшенном доме недалеко от Ковентри, и когда изображения были готовы, маг велел своему помощнику вонзить свинцовое шило в голову того изображения, которое представляло Ричарда де Соу, а на следующий день послал его в дом упомянутого Ричарда, которого он нашел в состоянии безумия. Затем мастер Джон вынул шило из головы изображения и вонзил его в сердце, и в течение трех дней Ричард умер. И на этом история Роберта Маршалла приходит к хромому и бессильному завершению. Ни слова объяснения он не дает о том, почему, когда предварительный эксперимент оказался столь успешным, они не продолжили свой зловещий замысел. Несчастный «нигромант» умер в тюрьме до того, как дело было разобрано и доложено присяжными, и дело против граждан было прекращено. Даже если бы суд прошел своим обычным курсом, маловероятно, что мы получили бы что-то большее, чем простой и проясняющий вердикт «невиновен», ибо Роберт Маршалл был лжецом с изобретательным гением. Он обвинил двух человек в том, что они помогали ему в ограблении и убийстве купца из Честера «на Эрл-стрит, Ковентри, возле белого погреба», с обилием «подтверждающих деталей, призванных придать художественное правдоподобие в остальном голому и неубедительному повествованию», которые оказались, как он позже признал, совершенно ложными. Одно или два других диких обвинения также ни к чему не привели, и Роберт был должным образом повешен. Но хотя мы не можем сказать, что процедура, которую он описал, действительно использовалась в этом случае, мы знаем, что она вполне соответствовала ортодоксальным методам магов. Что история была принята в то время, мы можем заключить, так как младший Деспенсер написал в этом году Папе, жалуясь, что ему угрожают магические и тайные сделки. Папа с большим здравым смыслом порекомендовал ему обратиться к Богу всем сердцем и принести доброе покаяние и такое удовлетворение, какое будет ему предписано; добавив, что никаких других средств не требуется.

Пропустив еще столетие, мы находим в 1426 году Уильяма, лорда Ботро, жалующегося, что сэр Ральф Ботро, Уильям Лэнгкелли и другие, «не помня о спасении своих душ и не имея Бога перед глазами», подговорили Джона Алвуда из Троттокшалла, Хью Бауэра из Килмингтона, капеллана, и Джона Ньюпорта, которые, как говорили, практиковали гадание, некромантию и магическое искусство, «ослабить, тонко истощить и уничтожить с помощью упомянутых искусств» тело истца. Были назначены комиссары для расследования этого дела, но любые дальнейшие разбирательства, которые могли иметь место, исчезли или, в лучшем случае, скрыты в каком-то подозрительном углу Государственного архива.

Еще один случай использования магических церемоний со злым умыслом упоминается пятьдесят лет спустя, когда Джон Найт, капеллан, жаловался, что был арестован и заключен в Маршалси за то, что ходил со слугами «лорда Стрэнджа» обыскивать дом Элис, жены Джона Хантли, «которая долгое время использовала и практиковала занятия колдовством и волшебством», в Саутуорке. Они вошли в «дом под названием лазор-лок в Саутуорке на Кен-стрит» (больница, основанная первоначально для прокаженных, но к тому времени использовавшаяся больше как богадельня или лазарет) «и там нашли различных маметок (кукол) для колдовства и заклинаний с другими вещами, закопанными и глубоко спрятанными под землей». Обстоятельства очень похожи на те, что описаны в случае со старухой, изгнанной из богаделен в Рае в 1560 году за использование магических церемоний, включая закапывание кусков сырой говядины, с тем намерением, чтобы по мере того, как говядина разлагалась, так же могли разлагаться тела ее врагов, хотя возможно, что в случае с Элис Хантли предметы были закопаны только для секретности. Двадцать пять лет спустя, в 1502 году, еще более ясный случай использования «маметок» или изображений произошел в Уэльсе. Епископ Сент-Дейвидса, тщетно увещевавший Томаса Уайриотта и Танглост Уильям за жизнь «в прелюбодеянии», заключил женщину Танглост в тюрьму, а затем изгнал ее из епархии. Она отправилась в Бристоль и наняла некую Маргарет Хакетт, «которая практиковалась в колдовстве», чтобы уничтожить епископа. Танглост и Маргарет затем вернулись в дом Уайриотта и в комнате, называемой, весьма неподобающе, Райской палатой, сделали два восковых изображения, а затем, возможно, думая, что епископ потребует большего колдовства, чем обычный смертный, послали за другой женщиной, «которую они считали знающей и имеющей больше мастерства и опыта, чем они», и она сделала третье изображение. Епископ не стал ни на пенни хуже от этого «неподобающего обращения», но приказал арестовать Танглост за ересь; Уайриотт вмешался, добившись ее заключения в тюрьму через сфабрикованный иск о долге, чтобы удержать ее от когтей епископа, и епископу пришлось призвать на помощь Канцелярский суд.

Три случая магии произошли в 1432 году. 7 мая того же года был издан приказ об аресте Томаса Нортфелда, доктора богословия, доминиканского монаха из Вустера, и изъятии всех его книг, трактующих о колдовстве или нечестии, а два дня спустя брат Джон Эшвелл из ордена Крестоносцев, Лондон, Джон Вирли, священник, и Марджери Журдемен, которые были заключены в тюрьму в Виндзоре за колдовство, были освобождены. В этих случаях весьма вероятно, что колдовство заключалось в жуткой и подозрительной приверженности необычным отраслям знаний, в сочетании, возможно, с экспериментами в химии или еретическими наклонностями, одинаково опасными в глазах ортодоксов, но третий случай был явно делом колдовства — по мнению жертвы. Факты довольно просты. У Джона Дюрама из Йорка было поле с прудом, и, каким-то образом навлекая на себя вражду Томаса Мелла, фермера, последний, «различными искусствами ошибочными и против католической веры, а именно колдовством», отвел воду из пруда Джона, к великому ущербу его скота, помимо некоторых других неназванных травм, причиненных его «злым воображением и тонким трудом». Поскольку Мелл находился под покровительством влиятельных людей из-за своих магических способностей, Дюрам не осмелился подать на него в суд в обычном порядке и поэтому искал вмешательства Канцелярского суда, с каким успехом — я не знаю.

Должен признаться, что мои маги до сих пор были довольно заурядными людьми, действовавшими в рамках привычных для своего ремесла методов и не проявлявшими особой оригинальности, но мой последний пример, насколько мне известно, уникален. В рукописи XVIII века, находящейся в моем распоряжении и ранее входившей в коллекцию Филлипса, среди множества выписок из всевозможных записей есть запись, якобы взятая из судебных свитков поместья Хэтфилд в Йоркшире. Согласно ей, на суде, состоявшемся в 1336 году, Роберт из Ротерама подал иск против Джона де Итена за нарушение договора, утверждая, что в определенный день в Торне Джон согласился продать ему за три с половиной пенса «Дьявола, связанного определенными узами» (Diabolum ligatum in quodam ligamine), и Роберт в подтверждение сделки дал ему «задаточный пенс» (quoddam obolum earles), «благодаря чему владение упомянутым Дьяволом перешло к упомянутому Роберту с условием получения упомянутого Дьявола в течение четырех дней». Однако, когда он пришел к Джону, тот отказался передать Дьявола, в связи с чем Роберт потребовал 60 шиллингов в качестве возмещения ущерба. Джон явился в суд и не стал отрицать факт заключения договора, но стюард, постановив, что «подобный иск не может рассматриваться между христианами», «отложил слушание дела до прибытия в Ад» и оштрафовал обе стороны.

Первый вопрос: является ли эта выписка из свитков подлинной? Критика, склонного заподозрить неладное, можно опровергнуть ссылкой на Кэмдена, согласно которому в городе Хэтфилд никогда не водились крысы. Чрезвычайно солидный характер всех остальных выписок в моем томе служит почти гарантией добросовестности переписчика XVIII века, а вероятность того, что он взял ее из оригинала, подкрепляется тем, что в одном месте он ошибочно прочитал «unde» как «vide», а впоследствии исправил ошибку. Но если допустить, что эта запись действительно была в свитках, была ли это подлинная сделка или шутливая выдумка поместного клерка? Я склонен полагать, что она была подлинной. Человек, который выдумал бы такой случай, чтобы заполнить пустое место в свитке, почти наверняка развил бы его дальше, в то время как, с другой стороны, отметив перенос дела в «иное место» (выражаясь парламентским языком), он вряд ли стал бы добавлять, что обе стороны были оштрафованы. Признавая, что иск был действительно подан, мы остаемся в сомнении: был ли Роберт простофилей, над которым Джон решил подшутить, или ответчик действительно верил, что сможет выполнить свой договор? Опять же, что это был за договор? Латынь, хотя и удивительно ясная во многих отношениях, страдает от отсутствия определенного артикля, и трудно с уверенностью сказать, шла ли речь о «Дьяволе» или «черте»; судя по цене, последнее кажется более вероятным, поскольку три с половиной пенса за Князя Тьмы — это абсурдно мало, и я полагаю, что Diabolus ligatus иногда применялось к духу-прорицателю, заключенному с помощью магических искусств в бутылку или кристалл. Как бы то ни было, вряд ли когда-либо прежде или после суду приходилось решать вопрос о праве собственности на дьявола или его приспешников.

 

«Diabolus ligatus».

 
 

II

ДОРОГИ

 

Так много говорят о современных удобствах для путешествий, что можно было бы подумать, будто до времен Кука (Томаса с билетами, а не полярного Мандевиля) ни один англичанин никогда не выезжал за границу. И все же вряд ли можно сомневаться в том, что в средневековье доля англичан, посетивших чужие земли, была гораздо больше, чем в наши дни. Благодаря военному феодализму едва ли будет преувеличением сказать, что в XIV и XV веках большинство наших сельских джентльменов несли службу во Франции, беря с собой отряды наемных или насильно призванных людей из каждой деревни страны. Для более мирных сословий существовала привлекательность паломничества: духовные преимущества перевешивали опасности и лишения путешествия в Рим, а знаменитая святыня Святого Иакова в Компостеле ежегодно привлекала тысячи людей в Испанию. Еще раньше Крестовые походы влекли благочестивых и воинственных еще дальше, но многие из тех, кто отправлялся на Восток, не возвращались. Во все времена путешествия обычного человека ограничивались побережьем Палестины, и тех, кто проникал еще глубже в таинственный Восток, было немного. Поэтому интересно проследить за Джеффри Лэнгли во время его посольства ко двору татар в 1292 году и обратно в Англию, восстанавливая историю его путешествий по прозаическим отчетам его казначея.

К концу XII века татары, кочевое племя, населявшее район между Кавказом и Евфратом и исповедовавшее несторианское христианство, приобрели некоторую известность в Европе благодаря славе своего хана, знаменитого «пресвитера Иоанна». Однако он был убит в 1203 году грозным Чингисханом, монголом из Туркестана, чьи преемники приняли имя, а спустя поколение или два — и религию покоренных татар. Аргун, король или император татар, принял христианство в 1289 году и в союзе с королями Армении и Грузии нанес тяжелое поражение войскам султана. Позже в том же году его послы прибыли в Европу с поручением проповедовать новый крестовый поход для изгнания сарацин из Палестины. Укрепленные рекомендательными письмами от Папы, они посетили английский двор. Король Эдуард радушно принял их и написал Аргуну, выражая свое восхищение его предполагаемым нападением на султана Вавилона и обещая лично прибыть, как только Папа даст свое согласие на его поход в Святую Землю. Чтобы скрепить союз, он обещал прислать королю несколько кречетов, о которых тот просил. Это письмо было написано в сентябре 1290 года, а в следующем году соколы были должным образом отправлены с сэром Джеффри Лэнгли.

Посольство достигло Трапезунда примерно в середине июня 1292 года и получило жилье для себя и драгоценных кречетов, ожидая охранную грамоту ко двору татар. Местонахождение короля было неизвестно, и Николас де Шартр, оруженосец Джеффри, и Конрад, племянник начальника штаба посла Бускерелла, были отправлены морем в Самсун, а оттуда сначала в Кайсери, а затем в Сивас, где они ждали короля. Наконец все было готово: в Трапезунде была куплена палатка из хлопчатобумажной ткани, алого и серого материала, для посла был приобретен зонтик, а также лошадь для верховой езды и мул, который стоил более чем в три раза дороже лошади. Для первого этапа пути до Тебриза, где они должны были встретиться с королем, было нанято тридцать лошадей, но в Байбурте, куда они прибыли 25 июля, их число было сокращено, и от Байбурта до Заратканы использовалось только четырнадцать лошадей. Помимо подношения даров татарам и другим лицам, включая подарок в виде ткани «леди» Эрзурума, о путешествии до Тебриза — города бань и ледяных напитков, как его называли испанские послы к Тимуру столетие спустя, — сохранилось мало записей.

Посольство покинуло Тебриз, везя с собой леопарда в подарок от татарского короля, и в пятницу, 26 сентября, достигло оживленного торгового города Хой, где Гонсалес де Клавихо по пути в Самарканд в 1406 году увидел жирафа, который показался ему «человеку, никогда не видевшему такого животного, удивительным зрелищем». Воскресную ночь они провели в «Носсее», предположительно Нускаре, а понедельник — в деревне «армян», очевидно, недалеко от озера Ван, так как рыба впервые появляется среди купленных провизий, в дополнение к обычному хлебу, сыру и фруктам. В Аргише на озере Ван были куплены сапоги для трех членов свиты, лошади были подкованы, а запасы пополнены, включая вино, мясо, уток, яйца и соль. После остановки на одну ночь в «Джаккаоне» они достигли Малазгирта, где распустили свой конный эскорт из Аргиша и продолжили путь под новым эскортом через три безымянные сарацинские деревни в Эрзурум, куда прибыли в понедельник, 6 октября. Здесь была сделана двухдневная остановка, чтобы пополнить запасы и постирать одежду. Начал сказываться износ в путешествии; пришлось покупать сапоги для капеллана, клерка Джона, Роберта, Жерара, еще одного Роберта, а также конюхов Уильяма и Мартина, а для Виллекока — шляпу и туфли. В среду вечером, когда они остановились в другой сарацинской деревне, их развлекали местные менестрели, а на следующий день они достигли Байбурта, где у кухонного мужика Джона прохудились сапоги. Здесь им пришлось пополнить запасы, так как следующие две остановки должны были быть «в полях», вдали от жилья.

 

«Удивительное зрелище».

 

Наконец, в понедельник, 13 октября, они вернулись в Трапезунд, где отдыхали неделю и закупили много новой обуви, а также такие тяжелые и громоздкие предметы обихода, как кастрюли и сковородки, тарелки, блюда и табуреты, без которых им приходилось обходиться в пути. Сарацинские носильщики, доставившие багаж из Тебриза, получили расчет, татарин, оказавший небольшую услугу, был вознагражден ковром, а свита посла получила жалованье и льняное полотно. Во главе свиты стоял Эндрю Балабан, который в дополнение к жалованью получил алое платье, и Мартин латимер, или переводчик; затем были Виллекок-камергер, клерк Джон, повар Вальтер, кладовщик Мартин Ломбард, а также Майкл и Джонот «из кухни»; сокольники Чизирин, Копин и Тассин, конюхи Жак и Оливер, Майкл де Сурия, Теодорик, Манфред, Жерарден, Роберт и Робекин, и еще один или два человека, о которых мы не знаем ничего, кроме имен. Всего из Трапезунда отплыло около двадцати или тридцати человек, которые после медленного плавания прибыли в Константинополь в воскресенье, 9 ноября.

В Константинополе, который бухгалтер из-за остроумной ошибки в этимологии называет «Constantinus Nobilis», галера простояла неделю, возможно, задержанная встречными ветрами. Были и компенсации за задержку: устрицы, зайцы, кряквы, каштаны, груши и яблоки, должно быть, были желанными деликатесами после лишений и однообразия последних недель, и, возможно, не случайно пришлось вызывать врача к Ричарду. Даже леопард питался изысканно: три цыпленка стали приятным разнообразием после его обычной баранины. Наконец все было готово, одежда постирана, чулки клерка Джона заштопаны, для табарда Ричарда куплена персидская ткань, а зонтик перетянут, что кажется едва ли необходимым, если только его не собирались использовать как зонт от дождя; погода была холодной, поэтому для свиты было куплено восемнадцать комплектов накидок (muffeles), а сэр Джеффри приобрел отороченные мехом вайра, червленые и бело-лисьи мантии с капюшоном из «алкорнина», и в понедельник, 17 ноября, галера отплыла в Италию.

Отранто был достигнут в субботу, 29 ноября, и здесь посол и часть его свиты высадились, а Ричард и Роберт сразу отправились в Бриндизи на лодке. Галера простояла достаточно долго, чтобы пополнить запасы провизии и очистить клетку леопарда, а затем отправилась с остальной частью свиты и более тяжелым багажом в Геную. В воскресенье, так как епископ Отранто любезно одолжил им лошадей, партия посла начала свой путь по суше в Геную, прибыв в Лечче как раз к обеду и импровизированному представлению трех менестрелей. Первые четыре дня декабря были проведены в Бриндизи, откуда они двинулись вверх по восточному побережью через Виллануову и Молу в Барлетту, затем повернули вглубь страны к «Трес Санктос», что, возможно, было Тринитаполи, но примечательно было главным образом обедом из цыплят, голубей и колбас. На следующее утро, в среду, 10 декабря, они обедали в Сан-Лоренцо по пути в Трою, а затем, мимо «Кревако» к «Бонум Альбергум», который, если это не был Беневенто, находился недалеко от этого города. Еще два дня пути через Монте-Саркьо и Ачерру привели их в Неаполь, где они оставались до четверга, 18-го числа. Здесь они снова оказались в краю изобилия и могли пировать фазанами, куропатками, кряквами, зайцами и голубями, искусно приправленными шалфеем и петрушкой, чесноком и шафраном. Были куплены два мула и пегая серая лошадь, а также несколько стаканов и глиняных горшков и кружек, и партия отправилась в Капую, отправив серебряную посуду вперед с Манфредом Ольдебрандом. В Капуе, в пятницу, 19 декабря, скончался сокольник Тассин, о чем очень сожалел его брат-сокольник Ханекин, которому он был должен 11 шиллингов 4 пенса, и были сделаны подношения за упокой его души.

 

«Импровизированное представление трех менестрелей».

 

Пятидневный переход через Миньяно, Чепрано, Ананьи и место под названием «Мулера», которое я не могу идентифицировать, привел их в Рим. В Риме они провели Рождество. Был вызван врач к одному из конюхов, а для лошади было получено лекарство, возможно, безрезультатно, так как две лошади были куплены за тридцать флоринов у «купцов Рикарди». В воскресенье, 28-го числа, путешествие возобновилось, Изола и Сутри составили первый день пути, Витербо и Монте-Фьясконе — второй. Аквапенденте был достигнут во вторник, и здесь они потратили 18 пенсов на «небольшую коробку (cofinello), в которой можно носить пироги с угрями». Пройдя Сан-Кирико, 1 января они достигли Сиены, после чего их путь пролегал через Сан-Коссиано, Пистойю и Буджано в Лукку. Из Лукки они направились к побережью, через Авенцу и Сарцану в Сестри, а затем вверх через Рапалло и Рекко в Геную, куда прибыли в воскресенье, 11 января. В Генуе они нашли своих спутников, прибывших морем. Был нанят дом у Пучино Рончини, галера была разгружена и оплачена, ее стоимость от Трапезунда до Генуи составила 200 фунтов — сумма, более внушительная на вид, чем на деле, так как генуэзский фунт составлял всего около 3 шиллингов 6 пенсов английскими деньгами. Таморас-татарин был отпущен с подарком в виде серебряной чаши, и остался только леопард, связывающий их с Востоком.

В Генуе серия счетов заканчивается, но отправка гонца к маркизу Салуццо предполагает, что наши путешественники следовали через его территорию той же дорогой, которой ровно столетие спустя следовал Генри Болингброк, граф Дерби, а впоследствии король Англии, возвращаясь из Венеции и с Востока, везя с собой, по совпадению, леопарда. В этом случае они должны были направиться вглубь страны, мимо Нови, Асти и Турина в Шамбери в Савойе, затем на север в Шалон, и через Бон, Шатийон и Ножан-сюр-Сен в Париж. Оттуда они, вероятно, направились бы в Виссан, а затем через пролив в Дувр, прибыв в Англию примерно в начале сентября 1293 года или немного раньше, после двух лет почти непрерывных путешествий. О чудесах, которые они видели, и еще более удивительных вещах, которые они слышали — рассказах о чудовищных людях, жутких зверях и злых духах, — об их приключениях, опасностях кораблекрушений и угрозах разбойников не сохранилось никаких записей; но кое-что об их медленном передвижении, изнурительных переходах по пустыне, досадных задержках из-за встречных ветров, приятно скрашенных отдыхом в каком-нибудь великом городе, нам удалось восстановить.

Такие исключительные путешествия, как поездки Джеффри Лэнгли в Тебриз или Гонсалеса де Клавихо в Самарканд, интересны своей редкостью; но иного рода ценность имеет посольство Хью де Вера к папскому двору в 1298 году. Это было спокойное и ничем не примечательное путешествие, которое, по-видимому, прошло не только без приключений, но и без каких-либо происшествий. Помимо мелких забот, связанных с вьючными седлами и упряжью, требовавшими постоянного ремонта, незначительного интереса, вызванного сменой рациона, и усложнения счетов из-за существования совершенно нового денежного стандарта в каждом государстве, через которое проезжали путешественники, записывать было почти нечего, кроме списка этапов пути. Однако, поскольку пройденный маршрут был главной дорогой в Рим, по которой проходил постоянный поток паломников, движимых благочестием или желанием увидеть мир — священников, ищущих бенефиции для себя или проклятия для своих соседей; кающихся, желающих отпущения грехов; апеллянтов с кошельками, набитыми грамотами, декретами и юридическими прецедентами, и их оппонентов, несущих более весомый аргумент в виде английского золота, — стоит проследить за посольством и отметить места остановок. Большинство из них идентичны тем, что использовал Генри Болингброк на обратном пути из Венеции почти столетие спустя, и, следовательно, были обычными этапами на этой дороге.

 

Паломники.

 

Хью де Вер и его свита, состоявшая из двух рыцарей, двух капелланов, клерка, десяти эсквайров и около тридцати конюхов и других сопровождающих, собрались в Париже в Страстную пятницу, 4 апреля 1298 года, и на следующий день доехали до Розуа, довольствуясь в пути, поскольку это был постный день, рыбой и фруктами. Следующий день был Пасхальным воскресеньем, поэтому они не выехали до обеда, но к вечеру достигли Провена, в пятидесяти милях к юго-востоку от Парижа. Из «Провена роз» кавалькада проследовала через Павийон вниз по долине Сены в Бар-сюр-Сен, где, поскольку пост закончился, они пировали мясом, пирогами и «флонами» — разновидностью средневековых блинов, особенно популярных на Пасху, согласно Хэлливеллу. Вскоре они въехали в Бургундию и, повернув на юг через Монбар, некоторое время следовали маршрутом, по которому сейчас проложен Бургундский канал с его бесчисленными шлюзами, и после ночевки в «Флори» — который встречается в отчете Болингброка как «Флорейн», но, по-видимому, исчез с карт, если не из реальности, — достигли Бона; и, продолжая двигаться со средней скоростью тридцать миль в день, в понедельник, 14 апреля, прибыли в Лион, остановившись по пути в Турню и Бельвиле. Проследовав по долине Роны еще несколько миль на юг, они свернули на восток возле Вьена через Сен-Жорж в Вуарон, а оттуда на север, проходя недалеко от Гранд-Шартрёз, через границы Савойи в Шамбери. До сих пор в ходу были «neir Turneis», или черные турские деньги, где 14 пенсов «petit tournois» были эквивалентны одному «gros tournois» — стандарту, к которому в этих счетах сводятся все остальные номиналы, монета стоимостью примерно 3 пенса стерлингов; но теперь и на всем пути через Савойю и Пьемонт платежи записываются в «вьенах», семнадцать из которых составляли один «gros tournois».

Через горный район Савойи продвижение было заметно медленнее: шестьдесят миль от Шамбери до Сузы заняли шесть дней. Дорога, по которой они ехали, следовала по долине Арка, как и современная железная дорога, мимо Монмельяна, Ла-Шамбр и Сен-Мишеля; но поскольку туннель Мон-Сени тогда еще не был завершен, послу и его свите пришлось ехать дальше на восток в Ланлебур, карабкаясь вверх по Мон-Сени к приюту, основанному на этой продуваемой всеми ветрами дороге благочестивым королем Людовиком, первым этого имени, а затем спускаясь в Пьемонт и древний город Суза, где после тягот дневного пути они угощались «tartes et flaunes». Не знаю, было ли дело в подъеме или во «флонах», но на следующий день конюх сэра Хью заболел, и в Авильяно пришлось заменить его другим слугой. В пятницу, 25 апреля, они достигли Турина и оставались там до следующего вторника — отдых, который, должно быть, был желанным после трех недель непрерывного пути. Портпледы и сумки были отремонтированы, одежда постирана, а силы восстановлены более разнообразным выбором пищи, чем это было возможно в дороге; были куплены бараньи лопатки, голуби, цыплята, инжир, виноград и другие фрукты, а повар приготовил «шарле» — очевидно, скорее прародителя аристократической «Шарлотт Русс», чем ее плебейской тезки «Яблочной шарлотты», поскольку ингредиентами были молоко и яйца. Путешествие возобновилось в среду, 30 апреля, маршрут пролегал на восток через Кивассо и Монкальво к неидентифицируемому месту «Бассейнья», очевидно, сразу за рекой По в Ломбардии, так как здесь валютой становятся «империалы», двадцать из которых требовалось для одного «gros tournois». Ломелло, Павия, Пьяченца, Борго-Сан-Доннино (где мы впервые отмечаем покупку сыра, которым этот район славится до сих пор), Парма, Реджо и Модена следуют в ничем не примечательной последовательности, но вместо того, чтобы продолжать путь по той же линии до Болоньи, как это делает современный путешественник, посольство теперь резко повернуло на юго-запад к Сассуоло. В этой более сельской местности обменный курс упал, и «gros tournois» стоил всего восемнадцать вместо двадцати «империалов», но в качестве компенсации бухгалтер отмечает под Фрассиноро, следующей станцией на дороге через живописную долину Секкьи, что расходы за четыре дня были небольшими благодаря подаркам «la Marcoys». Мне не совсем ясна личность этого маркиза; вся эта часть Италии была скопищем мелких владений и полунезависимых княжеств, но по большей части их правителями были герцоги. Маркиз Каррара кажется разумным предположением — если я прав, полагая, что такой человек существовал, и не путаю его с маркизом Карабасом, который, судя по его появлению в истории «Кота в сапогах», предположительно был дворянином из Каталонии. Лукка была достигнута в канун Вознесения, а сам праздник прошел в Пистойе, где в ходу были «пизанские» деньги, причем «gros tournois» стоил 4 шиллинга 2 пенса пизанскими деньгами. Та же валюта продолжала использоваться во Флоренции и Сиене, после чего вводятся «куртенеи», где «gros tournois» стоил 5 шиллингов этой валюты, которая, однако, использовалась всего два дня, в течение которых были сделаны остановки в Аквапенденте и Санта-Кристине, городе на берегу озера Больсена, чье название увековечивает спасение этой святой от мученической смерти через утопление благодаря чудесной плавучести ее жернова, на котором она доплыла до берега, подобно тому как Святой Пиран доплыл на своем камне до восхитительного герцогства Корнуолл. После этого счета в Витербо ведутся в «паперинах», где 3 шиллинга 4 пенса папскими деньгами эквивалентны «gros tournois», меняясь на следующий день, в последний раз на пути туда, на «прови», по 2 шиллинга 10 пенсов. Пройдя Сутри и Изолу, они достигли Рима в Духов понедельник. Здесь они нашли мастера Томаса из Саутуорка, который был отправлен вперед, чтобы нанять жилье и мебель, и здесь они провели шесть недель.

 

«Святой Пиран».

 

Папа Бонифаций согласился выступить арбитром между королями Франции и Англии, миссия сэра Хью де Вера была выполнена, и посольство покинуло Рим во второй половине дня в четверг, 9 июля, причем граф Савойский сопровождал их до Изолы, их первой остановки. Маршрут до Пистойи был таким же, как и на пути туда, но с более короткими переходами, так как многие из участников, по-видимому, были измотаны жарой. В Сан-Кирико, между Аквапенденте и Сиеной, для больных были наняты клячи и приготовлены особые блюда — яйца, мед и яблоки, купленные «чтобы сделать аппилмус», а также «verjus, peresill et autre sause». В десяти милях от Пистойи, в Буджано, пришлось сделать остановку и нанять комнаты для больных членов группы, которых оставили здесь, пока остальные отправились в Лукку. Здесь была сделана двухнедельная остановка, и когда 5 августа путешествие возобновилось, продвижение было очень медленным. Возможно, чтобы воспользоваться морским воздухом, с этого момента был выбран другой маршрут. Остановка в Лукке не восстановила силы больных, и группа двигалась со скоростью около пяти миль в день, останавливаясь в незначительных деревнях, таких как «Понт Сент-Пере» и «Вальпрумай» между Луккой и Камайоре, «Фрегедо» на побережье между Пьетрасантой и Сарцаной, «Памарне» и «Ла Матийан» между Сарцаной, где была сделана трехдневная остановка, и Боргетто. По-видимому, после Сестри был особенно плохой участок дороги, так как сэра Хью и других больных везли на лодке из Сестри в Кьявари, где провели целую неделю. Во время этой остановки клерк Вилкок был отправлен в Геную, чтобы привести врача для сэра Хью, и в то же время, поскольку деньги закончились, были получены новые запасы от пистойских купцов, проживавших в городе. К счастью, Генуя была хорошо обеспечена как наличными, так и лекарствами, ибо она была не только одним из богатейших портов Европы, но и разделяла со своей соперницей Венецией славу производителя «териака», который обладал столькими целебными свойствами, сколько и любые шарлатанские составы, которые сегодня делают Англию отвратительной для железнодорожного путешественника.

После остановок в Рапалло, Рекко и Нерви, 4 сентября они достигли Генуи. Здесь они отдыхали две недели, и поскольку териак, по-видимому, оказался неэффективным, даже в сочетании с «surupes, leitwaires, especeries, emplastres et totes manieres de medicines», семь членов группы, которые все еще были больны, были отправлены морем в Савону. Их товарищи, приехавшие по суше, присоединились к ним, они покинули побережье и повернули на север через Кортемилью, «Кастильол», который, я полагаю, является Кастаньоле, Вилланову и Риволи, в десяти милях к западу от Турина, в Сузу. Здесь провели два дня, и «месье Жан Карбонель и Жак ле Жиньер» обедали с ними, но кто были эти гости, я не знаю. От Сузы до Шамбери маршрут следовал тем же путем, которым посольство путешествовало на пути туда, но из Шамбери они выбрали более восточную дорогу через Белле, Сен-Рамбер и Бург, воссоединившись с прежним маршрутом в Турню. Из «Пти-Пари», где-то между Ножан-сюр-Сен и Турнаном, четыре человека были отправлены вперед, чтобы обеспечить жилье. В Париже провели только одну ночь, и наши путешественники устремились на север через Оданкур, Этрепаньи, Уаземон и Нёшатель мимо Булони в Виссан, куда прибыли в последний день октября, а неделю спустя переправились в Англию, угощаясь тем временем трубачами и горчицей — не обязательно съеденными вместе.

 

«...переправились в Англию».

 

Таким образом, сэр Хью и его компания отсутствовали в Англии восемь месяцев, причем путь в Рим занял около семи недель, а обратный путь — четыре месяца. Если у нас нет намека на какие-либо приключения и мало подробностей о чем-либо, кроме еды, это лишь показывает, что дороги были безопасны, а путешественники — добрыми англичанами.

 
 

III

КОРОНАЦИИ

 

В настоящее время [1] коронация — это тот Рим, к которому ведут все дороги; и если прогулка по Оксфорд-стрит приводит нас к «коронационным» манжетам, воротничкам, мылу и сувенирам, то вполне ожидаемо, что «Средневековая тропа» приведет нас к теме коронаций. Ибо из всех пережитков, которыми мы окружены в этой консервативной стране, коронационные церемонии, хотя и лишенные большей части своего величия и значения за последние сто лет, все еще остаются наиболее неизменными по духу и деталям. Во-первых, они возвращают Лондону на короткий период главную черту средневековой жизни — цвет. На несколько дней, в 1911 году, как и в 1236-м, город «украшается шелками, знаменами, коронами, парчой, свечами, лампами и некими чудесами остроумия и странными зрелищами»; и, хотя цветовая гамма сдерживается унылой одеждой зрителей, в ней есть вспышка веселья, которая приятна своей апелляцией к первобытным инстинктам и пренебрежением к делам и утилитаризму.

 

«Значок Генриха».

 

Процедуры, связанные с коронацией наших средневековых королей, начинались в Тауэре. Очень показательно, что прежде чем формально вступить во владение своим троном, король практически овладевал крепостью. Но если его притязания на корону отчасти основывались на силе и твердой руке, они также основывались на избирательной воле народа, и поэтому за день до коронации король ехал из Тауэра в Вестминстерский дворец, чтобы показаться своим подданным, дабы они могли видеть, что за человек тот, кого они выбирают королем. Естественно, процессионная поездка была сделана максимально великолепной и впечатляющей. С королем ехала толпа дворян, все верхом, среди которых выделялись получатели «коронационных почестей», новоиспеченные рыцари Бани, обычно в количестве тридцати или сорока человек, которым накануне был пожалован рыцарский титул с сопровождением в виде алых меховых мантий и других подарков в виде одежды. Ричарда III, чья кавалькада затмила великолепие его предшественников, сопровождали три герцога, девять графов и сотня рыцарей и лордов, все роскошно одетые, «из которых герцог Бекингем настолько превзошел остальных, что чепрак его лошади был так нагружен золотым шитьем, что его поддерживали с земли назначенные для этого слуги». Не скупился на расходы во время своей процессии и Генрих VII, хотя и был осторожен и даже скуп в большинстве дел. Сам он был облачен в богатое золотое сукно пурпурного цвета, десять ярдов которого были куплены у Джеромо Фрискобальди по невероятной цене 8 фунтов за ярд; «траппур», или чепрак, его боевого коня был сделан из малинового дамастового золотого сукна стоимостью 80 фунтов, и этот или другой чепрак был украшен 102 позолоченными серебряными «порткулисами» (значок Генриха, так часто повторяющийся на стенах его часовни в Аббатстве), изготовленными «Ханше Душманом». Над головой короля был балдахин из золотого сукна, позолоченные древки которого несли сменявшиеся через частые промежутки времени рыцари, чтобы многие могли принять участие в этой почетной, но утомительной обязанности, а в свите его были «хенксмены», одетые в малиновый атлас (стоимостью 16 шиллингов за ярд) и белое золотое сукно, вышитое королевскими гербами по эскизам Кристиана Пойнтера, который также выполнил двенадцать «гербовых накидок для герольдов, выбитых и расписанных масляными красками с чистым золотом», и двенадцать подобных знамен для труб. Хенксмены вели запасного боевого коня, который по какой-то причине всегда был частью королевской процессии. Возможно, именно для этого парадного коня были сделаны «траппуры Святого Георгия» из белого золотого сукна, но «траппур из синего бархата со 102 красными розами, вышитыми венецианским золотом, и драконами из красного бархата», а также другой «траппур» с гербом Кадвалладра, явно принадлежали к части процессии королевы. Она была одета в белое дамастовое золотое сукно, возлежа на подушках из того же материала в носилках, запряженных двумя лошадьми с белой сбруей и убранством, под балдахином из белого дамаста с серебряными древками. Пять хенксменов в малиновом и синем вели ее парадную лошадь; затем следовали три «cheires», или кареты, каждая с четырьмя дамами, задрапированные в малиновый цвет, а затем семь дам в синем бархате, «окаймленном» малиновым атласом, верхом на лошадях одного цвета со сбруей из малинового золотого сукна, причем ее свита демонстрировала великолепие красок, которое служило отличным фоном для ее собственного серебристого сияния.

 

«Герольд».

 

Наши монархи больше не начинают путь из крепости, чтобы взойти на трон, и они показываются своим верным подданным после того, как были коронованы, а не до церемонии, не из страха, что они могут оказаться неприемлемыми для народа, а потому, что никому и в голову не придет оспаривать их право. Но если Букингемский дворец — менее удовлетворительная отправная точка, чем Тауэр (а есть художники, которые считают последний более живописным), то есть вещи, в которых мы превзошли наших предков. Главная из них — организация полиции. Больше нет необходимости провозглашать, как это делалось при коронации Эдуарда II: «Никто не смеет носить меч, или заостренный нож, или кинжал, булаву, или дубинку, или иное оружие под страхом тюремного заключения на год и день» — единственным наступательным оружием, столь сурово запрещенным в наши дни, является аэроплан. Не требуется и угроза подобного наказания, чтобы обеспечить вежливое обращение с иностранцами, посещающими коронацию. Некоторая строгость, несомненно, требовалась, чтобы нейтрализовать последствия работы девяти водопроводов в Чипсайде, из которых текло красное и белое вино, с вспомогательными фонтанами в Вестминстере, каким бы слабым ни было это вино. Современные коронации не «освящаются и не открываются», как коронация Ричарда I, кровью многих евреев, потому что некоторые из них осмелились святотатственно смотреть на короля — привилегия, общеизвестно предоставляемая кошкам, но явно запрещенная собаке-еврею. С другой стороны, мы избавлены от такого катастрофического переполнения, как это случилось на коронации Эдуарда II, когда королю пришлось выходить из дворца через заднюю дверь, чтобы избежать давки, а из-за напора толпы внутри Аббатства была сломана прочная земляная стена, один видный горожанин был «раздавлен до смерти», а территория, отведенная для церемонии, была захвачена.

Из только что приведенного примера видно, что временные сооружения, возводимые нашими предками по таким случаям, не прошли бы испытания Совета Лондонского графства, и мы также можем льстить себя надеждой, что они никогда не смогли бы скрыть свои церкви и другие общественные здания под морем искусно сконструированных еловых сидений, но все же плотники и обойщики были довольно заняты в Аббатстве некоторое время до церемонии, хотя торговцы, которые больше всего выиграли, были ведущими галантерейщиками, которым приходилось поставлять огромные количества золотого сукна, бархата, турецких и итальянских шелков, самита и тонкого льняного полотна из Триполи. Внутри Аббатства, на пересечении трансептов, пришлось возвести высокую сцену для государственного кресла, где король сидел на виду у всех во время первой части службы. Эта сцена была покрыта коврами и увешана шелковым золотым сукном, а государственное кресло также было снабжено золотым балдахином и шелковыми подушками. Использовалось несколько разновидностей золотого сукна, счет за этот материал на коронации Эдуарда III в 1327 году составил 450 фунтов, причем большая его часть была куплена у некоего Джона де Перерса, который вполне мог быть отцом Элис Перерс, той «суетливой придворной мухи», которая вскружила голову королю в его последние годы. Самой дорогой разновидностью было «шелковое золотое сукно из Нака», но какое место имеется в виду под Наком, я не могу сказать с уверенностью: вполне возможно, что это Насик недалеко от Бомбея, ибо большая часть этого материала поступала по крайней мере с востока, из Турции; но, каково бы ни было его место происхождения, оно использовалось для чулок и туфель короля, а также для маленькой палатки или святилища перед главным алтарем, внутри которого происходила церемония помазания с сопутствующим разоблачением. Следующий по ценности вид описывается как raffata — предположительно «ребристый», хотя этого слова нет у Дюканжа (когда же кто-нибудь сделает для средневековой латыни то, что Оксфорд и сэр Джеймс Мюррей делают для современного английского?) — использовался для покрытия кресла архиепископа, в то время как из третьей разновидности, узорчатой или дамастовой, целое полотно было предложено на главном алтаре, а два сшитых вместе полотна использовались для покрытия гробницы деда короля, Эдуарда I. Другие из этих узорчатых тканей, вместе с пурпурным бархатом и татарским или армянским шелком, использовались в алтаре и вокруг главного алтаря, в то время как холщовое золотое сукно смешивалось с более драгоценными видами или использовалось в менее важных местах.

 

Юный Эдуард III.

 

Король после своей поездки в Вестминстерский дворец отведал легкий ужин и удалился в свои покои. Если он еще не был посвящен в рыцари, он готовился к этой церемонии, обычной, хотя и не неизменной прелюдии к коронации, совершая бдение. Комната, в которой отдыхал юный Эдуард III, была обставлена красными коврами с королевским гербом, вышитым по углам, тремя «банкерами», или скамеечными покрывалами такого же дизайна, и другими «банкерами» красного, зеленого, муарового и синего цветов, а его ванна была покрыта шелковым золотым сукном, хотя для ванны Генриха VII фламандского льна считалось достаточно. Утром в день коронации король после церемониальной ванны облачился в безупречные одежды, чтобы показать, что «как его тело блестит от омовения и красоты его облачений, так пусть сияет и его душа», и вошел в Вестминстер-холл, где был поднят своими лордами на трон. Вскоре королевская процессия, король шел босиком, а различные дворяне несли регалии, двинулась по крытому переходу, устланному грубой буррельной тканью с Кэндлвик-стрит (ныне Кэннон-стрит), причем та часть этого ковра, которая лежала вне церкви, была привилегией лорда поместья Бедфорд как раздатчика милостыни на этот день, и была встречена монахами и духовенством, которыми и была проведена в Аббатство. С деталями последовавшей затем церемонии, «описание которой по порядку потребовало бы долгого досуга», все заинтересованные лица к этому времени должны быть хорошо знакомы, так часто и так полно она была описана.

 

Короны древние и современные.

 

Церемониальное возведение на престол совершалось с регалиями Святого Эдуарда, хранившимися в казне Аббатства и считавшимися слишком священными, чтобы к ним прикасались миряне, поэтому в процессии их несли разложенными на покрытой доске; но перед окончанием службы король отложил корону Святого Эдуарда и надел свою королевскую корону. Она не напоминала то сверкающее чудовище, с которым мы сейчас делаем головы наших монархов неудобными и слегка нелепыми, а была достойным и художественным венцом типа, известного геральдическим писателям как герцогская корона. У Эдуарда III было три короны, все из золота: главная — описанная в 1356 году как «недавно заложенная во Фландрии» — с восемью геральдическими лилиями из рубинов и изумрудов с четырьмя большими восточными жемчужинами и восемью веточками балас-рубинов и восточных сапфиров; вторая, подаренная королеве Филиппе, имела десять геральдических лилий из рубинов и изумрудов с группами изумрудов и шестью жемчужинами; третья, строго говоря, была не короной, а венцом, будучи нецветущим ободком с девятью группами больших восточных жемчужин и прекрасным рубином посередине. Нося свою корону и сопровождаемый дворянами, несущими другие знаки королевской власти, новопомазанный король вернулся в Вестминстерский дворец для великого дела коронационного банкета. Для этого события был подготовлен Вестминстер-холл, в верхнем конце которого был установлен «siege royal», или трон, для короля, покрытый «турецким золотым сукном» или другим красивым материалом, с балдахином. Скамейки нижних столов были покрыты «банкерами» из красной или синей ткани, а «дорзеры» из того же материала висели позади гостей — «дорзер» был средневековым эквивалентом «того, что называют додо, бегающим вдоль стены». «Дорзеры» за королевским местом были из золотого сукна и были защищены от сырости стен подкладкой из холста. Когда гости рассаживались в порядке старшинства, а граф-маршал и его сопровождающие проезжали взад и вперед по залу, чтобы освободить место для прислужников, начался банкет, и во время него ряд дворян и лордов поместий имели обязанность или привилегию выполнять различные службы королю, получая, как правило, ценные вознаграждения. Так, стол был накрыт лордом поместья Кибворт-Бошан, в обмен на что он оставил себе солонку, ножи и ложки; скатерти и салфетки были предоставлены лордом Эшли в Эссексе как главным напером и оставались его собственностью. Важный пост главного дворецкого занимал граф Арундел, хотя на коронации королевы Элеоноры в 1236 году его место занял граф Суррей, так как он был отлучен от церкви архиепископом Кентерберийским из-за спора о правах на охоту, но лорд Уимондли имел привилегию передать первую чашу вина королю, а затем удалился в пользу мэра Лондона, который выступал в качестве главного чашника — не без награды, ибо на коронационном пиру Эдуарда III мэр получил в качестве платы золотую чашу, эмалированную королевскими гербами, и золотой «водолей», или кувшин, украшенный эмалью и двумя шотландскими жемчужинами. На том же пиру граф Ланкастер в качестве стюарда получил четыре серебряных блюда с оттиском герба Харклея и четыре других с эмблемой графини Херефорд, десять серебряных вертелов и восемь соусников, каждый с пометкой королевского леопарда, а камергер унес два таза, частично позолоченных и эмалированных гербами Англии и Шотландии. Лорд Аддингтона подал блюдо с овсянкой, а лорд Листона в Эссексе — вафли; другие лица приносили воду и держали тазы и полотенца, а глава семьи Даймок из Скривелсби въехал в зал в полном вооружении, со своим каламбурным гребнем в виде ослиных ушей на шлеме, и предложил сразиться с любым, кто будет отрицать суверенитет короля.

 

«Даймок из Скривелсби».

 

Но, в конце концов, главное на пиру — это еда. А её было вдоволь — даже на пиру Эдуарда II, где обслуживание было просто позорным. Для своего коронационного пира Эдуард I разослал распоряжения шерифам различных графств обеспечить поставку 27 800 цыплят, 540 волов, около тысячи свиней и 250 овец, помимо указаний прелатам прислать как можно больше лебедей, павлинов, журавлей, кроликов и козлят, а также сделав крупные заказы на лосося, щуку, угря и миногу. Неудивительно, что его повару, Хью из Малверна, потребовалось шесть дубов и шесть буков, чтобы сделать столы для кухни. Это наводит на мысль об определенной грубости питания, которую изучение реального меню могло бы развеять; безусловно, пиры более поздних монархов были достаточно изысканными и разнообразными. Когда Генрих VI короновался в 1429 году, в раннем возрасте девяти лет, ему подали три «перемены» блюд. Первая из них включала не только вареную говядину и баранину, каплунов, цапель и молодых лебедей, но и «фрюманте с олениной; королевское яство, украшенное золотыми ромбами; головы вепря в золоченых и эмалированных замках; красный леш с вырезанными на нем львами» — иными словами, розовое желе или мусс, украшенный львами, — и, как венец славы, «королевский заварной крем с сидящим в нем золотым леопардом, держащим цветок лилии». Вторая перемена, помимо цыплят, куропаток, журавлей, павлина «энхакилл» (с перьями) и кроликов, содержала «золоченого поросенка», «оладьи, украшенные головой леопарда и двумя перьями страуса; желе, расписанное и отмеченное словами Te Deum Laudamus» и, как шедевр, «белый леш (или бланманже), украшенный красной антилопой с золотой цепью на шее; флампейн, посыпанный золотыми леопардами и цветами лилии». После этого третья перемена, не содержащая ничего более удивительного, чем «запеченное блюдо в виде щита, разделенного на красные и белые четверти, украшенное золочеными ромбами и цветами огуречной травы», выглядит довольно бледно. К каждой перемене подавалась «субтильность» — сложное украшение, предположительно сделанное из сахара и теста, изображающее группы королей и святых. Эти «субтильности», однако, не шли ни в какое сравнение с теми, что были на коронационном пиру Екатерины Французской, королевы Генриха V. Её пир также состоял из трех перемен, «и вы должны понимать, что этот пир был целиком рыбным», и разнообразие рыбы было самым поразительным. Помимо всей обычной рыбы — лосося, морского языка, тюрбо и т. д. — были миноги, в сравнении с которыми Генрих III однажды заявил, что вся остальная рыба безвкусна, «осетр с трубачами» — сочетание королевского и плебейского, жареные «меню» или гольяны, средневековая килька, морской угорь, ныне сильно забытый, и «жареная морская свинья», помимо еще двадцати других видов, включая неких таинственных «деделлис в бурне». Сладости включали «желе, окрашенное цветами водосбора»; «флампейн — разновидность закрытого пирога — украшенный королевским гербом, внутри которого три золотые короны, украшенные цветками лилии и цветами ромашки, сделанными из кондитерских изделий»; «белый леш, украшенный листьями боярышника и красными ягодами»; и «марципан, украшенный различными фигурками ангелов, среди которых была установлена статуэтка Святой Екатерины, держащая такую надпись: Il est escrit, pur voir et dit, per mariage pur cest guerre ne dure». Из «субтильностей» первая изображала пеликана с птенцами и статуэтку Святой Екатерины (Александрийской), держащую в одной руке книгу, а в другой — свиток с надписью; вторая изображала пантеру, эмблему королевы, и Святую Екатерину с её более привычным атрибутом — колесом. Третья и самая сложная была «тигр, смотрящий в зеркало, и человек, сидящий верхом на лошади, в полном вооружении, держащий в руках тигренка, с таким девизом (т. е. девизом): Par force sanz reson ie ay pryse ceste beste, и одной рукой делающий вид, что бросает зеркала в большого тигра, который держал такой девиз: Gile de mirrour ma fete distour». Легенда о тигре и зеркале была очень подробно проработана в связи с гербом кентской семьи Сибилл мистером Г. К. Друсом, большим авторитетом в области неестественной истории, но он, по-видимому, не знал об этом случае её упоминания. Ранний бестиарий сообщает нам, что «есть зверь, который называется тигр; это разновидность змеи» (это напоминает зоологическую классификацию железнодорожного носильщика из «Панча»: «Кошки — это собаки, и кролики — это собаки, но черепаха — это насекомое»). «Этот зверь обладает столь мужественной и свирепой натурой, что ни один живой человек не осмеливается приблизиться к нему. Когда у зверя появляются детеныши, охотники... наблюдают, пока не увидят, что тигр уходит, оставляя свое логово и детенышей; тогда они хватают тигрят и расставляют зеркала на пути, как раз там, где они уходят. Характер тигра таков, что, как бы он ни был зол, он не может смотреть в зеркало, не зафиксировав на нем свой взгляд». (Разве это не больше напоминает Еву, чем змея?) «Он верит тогда, что это его детеныш, которого он видит в зеркале; он узнает его фигуру с большим удовлетворением и верит, что нашел своего детеныша». (Это свойство зеркала может объяснить озадачивающий вопрос, почему так много дам упорно одеваются так же, как их собственные дочери.) Таким образом, охотники спасаются, пока тигр остается на месте, и я думаю, что мне лучше последовать примеру тигра.

 

«Тигр и зеркало».

 
 

IV

СМЕРТЬ И ВРАЧИ

 

Чтение медицинского справочника заставляет удивляться тому, что человек вообще может наслаждаться хотя бы короткими промежутками здоровья: в теле так много хрупких органов и так много болезней, подстерегающих их. Прочитайте заявления специалистов о диете и опасностях, которые сопровождают употребление любой пищи или питье любой жидкости, и удивление возрастет. Добавьте к этому необычайную легкость, с которой происходят несчастные случаи, и грань между жизнью и смертью становится удивительно узкой. Экипаж эсминца обычно отделен от иного мира примерно четвертью дюйма стали. У большинства из нас перегородка менее очевидна, менее постоянна и однородна, но местами почти такая же тонкая. У любого, кроме самого закаленного, всегда должно возникать чувство приятного удивления при благополучном выходе на другую сторону площади Пикадилли или набережной у Блэкфрайарс. (Правда, в последнем случае отеческий, если не сказать бабушкинский, Совет предоставил не вызывающую восторга альтернативу в виде подземного перехода, но только неторопливые атлеты имеют время или энергию, чтобы спускаться и подниматься по этим лестницам.) Среднестатистический деловой человек каждый день находится в дюймах и секундах от смерти, и только когда дюймы и секунды становятся дробными, он на мгновение осознает свою непрочность. Что, впрочем, и к лучшему. У каждой эпохи свои опасности: у нас есть автомобиль, невольный апостол социализма в своем жестоком, индивидуалистическом пренебрежении правами других; средневековый человек, я склонен думать, больше всего рисковал из-за вспыльчивости своих ближних.

Время от времени, когда какого-нибудь нежелательного иностранца арестовывают за то, что он зарезал врага или случайного знакомого, который его раздражал, мировой судья, перед которым его предстают, с патриотической гордостью комментирует «неанглийский» характер преступления. И это правда, что в настоящее время англичанин, как правило, подчеркивает свое несогласие с оппонентом с помощью кулака или подбитого гвоздями ботинка, а не ножа, но в средневековье это было совсем не так. Назовите человека «деревенщиной» в наши дни, и вы можете получить фингал под глазом, но в XIII веке последствия были куда более катастрофическими, как обнаружил Джон Марш, когда применил этот оскорбительный термин к Ричарду Франкфи, когда они возвращались из церкви в Донкастере, ибо Ричард немедленно зарезал его. Каждый человек в те времена носил нож, кинжал, анелас или базелард и без колебаний пускал их в ход, если его разозлить. Излишне говорить, что нож часто появлялся после праздников урожая, поминок и особенно посещений таверны, ибо пьянство было английским пороком с тех пор, как Фиц-Стивен в XII веке назвал «чрезмерное пьянство дураков» одной из двух язв Лондона. Насколько этот недостаток был общим для обоих полов, я не знаю; случайные упоминания о женщинах в тавернах встречаются изредка, но они могли находиться там так же невинно, как их потомки в современной чайной, и, насколько я помню, я встретил только одну женщину, которая встретила свою смерть в пьяном виде — йоркширская женщина, которая упала в колодец. В то же время, учитывая, что «добрая жена учила свою дочь» в XV веке, что «если ты часто пьяна, это позор для тебя», похоже, что случайные излишества могли быть прощены. За исключением пьянства, движущая причина бесчисленных убийственных нападений редко указывается, и довольно любопытно, что единственные два случая, которые я нашел, когда мужчины ссорились, с фатальными последствиями, из-за женщины, произошли на металлургических заводах в Йоркшире в 1266 году.

 

«...обхватил руками ветку».

 

Ножи нередко становились причиной смерти без какого-либо злого умысла со стороны их владельцев. В довольно большом количестве случаев, когда мальчики играли вместе, нож выпадал из ножен и наносил смертельную рану. И тогда, если владельцу было больше двенадцати лет, он теоретически должен был отправиться в тюрьму и оставаться там, пока не получит официальное помилование от короля за непредумышленное убийство. Я говорю «теоретически», потому что на практике виновный обычно «бежал», что, как я подозреваю, означало, что он уходил за угол, пока деревенский констебль старательно искал его не там, где нужно. Необычный инцидент, связанный с ножом, произошел в Дорсете в 1280 году, когда девушка, убирая со стола после обеда, подняла скатерть с ножом внутри, и, выходя из комнаты, споткнулась и упала так, что нож вонзился в нее. Примерно в то же время суффолкский крестьянин Уильям ле Кё швырнул нож в стену своего дома, и тот отскочил и убил его маленькую дочь, лежавшую на коленях у матери перед огнем. Почему он бросил нож в стену, неясно, но люди постоянно бросали вещи и попадали в безобидных прохожих. Например, человек мог швырнуть грабли или цеп в какую-нибудь курицу и попасть в собственного ребенка. Дети, по сути, имели несчастную привычку появляться из-за угла с катастрофическими для себя последствиями, особенно когда старшие играли в квойты или пеннистоун на деревенской улице. Один из самых любопытных случаев того, что мы можем назвать косвенным несчастным случаем, произошел, когда два маленьких мальчика пошли в сад за яблоками; один из них бросил камень вверх в дерево, но вместо того, чтобы сбить яблоко, он попал в камень, который кто-то бросил вверх задолго до этого, и тот упал на голову его кузена и убил его. Другой случай непредвиденного произошел в Ноттингемшире в XIII веке, когда Ричард Палмер залез на дерево на церковном кладбище, чтобы достать воронье гнездо. Он стоял на ветке, когда она внезапно сломалась; но результат был не таким, как можно было ожидать, ибо Ричард обхватил руками ветку и, провисев долгое время, благополучно спустился, но сломанная ветка упала на голову человеку, стоявшему внизу, и «именно собака и погибла».

 

«Сломанная ветка упала на голову человеку, стоявшему внизу».

 

Огонь, вторая из «язв» Фиц-Стивена, сыграл свою роль в предотвращении перенаселения, как и следовало ожидать, когда каркас хижин был из дерева, крыша из соломы, а пол покрыт соломой или камышом. Если женщина ложилась спать, оставляя зажженную свечу, прилепленную к стене, было неудивительно, если она платила за свою неосторожность жизнью, но, как правило, жертвами становились дети или очень старые люди, и зачастую непосредственной причиной была какая-нибудь курица, свинья или теленок, забиравшиеся на открытый очаг и разбрасывавшие огонь по устланному соломой полу. Ибо средневековый крестьянин делил свою хижину с домашним скотом, хотя нечасто человеку приходилось разнимать двух лошадей, дерущихся на его кухне; это действительно случилось с человеком в Винчестере, и, как обычно, миротворец пострадал больше всех. Огонь, опять же, действуя косвенно через воду, был еще одной частой причиной бедствий, причем происходило поразительное количество случаев, когда люди, обычно дети, получали смертельные ожоги. Я могу только предположить, что котлы были большими и плохо сбалансированными; что они были большими, можно заключить по частоте, с которой люди падали в них. Но холодная вода была, пожалуй, таким же смертоносным агентом, как и любой другой. В Йоркшире, в частности, свитки коронеров предполагают, что количество людей, упавших с мостов, из лодок в ручьи и в колодцы, должно было серьезно повлиять на чистоту водоснабжения; но, к счастью, воду в те времена пили очень редко. Самой частой причиной утопления, по-видимому, было падение с лошади, и средневековая версия известной пословицы должна была звучать так: «Один человек может привести лошадь к воде, но девять из десяти не могут удержаться на ней, когда она пьет». Принимая во внимание количество случаев, когда люди, поившие своих лошадей, тонули, и допуская, что разумный процент тех, кто был сброшен в воду, выбирался обратно, уровень средневековой верховой езды должен был быть примерно равен уровню Белого Рыцаря, который, когда его лошадь останавливалась, падал через голову, а когда она шла дальше, падал через хвост.

Иногда движущей силой, так сказать, был человек, как в случае с суконщиком из Тадкастера, который, «будучи раздражен на свою жену», швырнул ее в Уорф и утопил. Мера кажется крайней, и он не мог сослаться на опасность кораблекрушения — оправдание сиракузца, который, «когда все тяжелые вещи должны были быть выброшены с корабля», выбросил свою жену в море, «потому что она была самым большим бременем».

Несмотря на вердикт «несчастный случай», я не могу не испытывать некоторого скептицизма по поводу инцидента, который произошел в Бедфорде в 1220 году, когда мельник Уильям вез в своей телеге неких евреев, и у моста телега упала в воду, и трое евреев утонули. Когда я читал эту историю, мне на ум пришел разговор Сэма Уэллера с мистером Пиквиком о примечательном происшествии его отца с избирателями: «“Тут и там очень плохая дорога”, — говорит мой отец. “Особенно возле канала, я думаю”, — говорит джентльмен... Вы не поверите, сэр, но в тот самый день, когда он приехал с ними, избирателями, его экипаж перевернулся как раз на том самом месте, и каждый из них оказался в канале».

Иногда жертва была добровольной, как в случае с Джоном Милнером, который, с презрением к последствиям, которого мы могли бы ожидать от человека с его фамилией, прыгнул в Уз. Последствием для него стало то, что он превратился в то, что мистер Манталини называл «чертовски влажным, неприятным трупом», и присяжные решили, что он действовал «по искушению дьявола». Хотя они проявили определенную смелость, обвинив таким образом дьявола в подстрекательстве, пособничестве и соучастии в преступлении, они проявили больше благоразумия в другом вопросе, ибо когда муж и жена были найдены убитыми молнией, там, где современные присяжные объявили бы это «актом Божьим», средневековые присяжные предпочли менее догматичный и более разумный вердикт: «никто не подозревается». Приятно отметить, что в другом случае, когда тело человека, убитого молнией, первой нашла его жена, присяжные прямо оправдали ее, сказав: «она не подозревается» (в том, что сделала это).

Я не совсем уверен в силе вердикта «по искушению дьявола» в случае самоубийства, но, похоже, это был промежуточный этап между самоубийством и безумием, по сути, средневековый эквивалент того «временного помешательства», которое является неизменным вердиктом в наше время. Мысль о том, что человек должен быть сумасшедшим, чтобы лишить себя жизни, и что поэтому все самоубийцы были невменяемыми, не приходила в голову средневековому сознанию, но они, очевидно, чувствовали, что были случаи, когда самоубийца был не в себе, хотя он не был достаточно вне себя или не в своем уме, чтобы считаться абсолютным безумцем. В некоторых из этих старых записей есть странные и мрачные маленькие истории о сумасшедших. Одна из них, не лишенная пафоса в своем свидетельстве о дьявольски извращенных добрых намерениях, рассказывает, как Роберт де Брамвик, сумасшедший, у которого были периоды просветления (и который, следовательно, вероятно, не был под строгой охраной), в припадке безумия взял свою сестру Дениз, которая была деформированной и горбатой от рождения, и, желая выпрямить ее, бросил в котел с горячей водой, а вынув ее из этой ванны, топтал ее ногами, чтобы выпрямить ей конечности.

 

«...бросил ее в котел».

 

За исключением этого эмпирического вправления костей сумасшедшим, я помню только один случай упоминания операции в этом конкретном классе записей коронера. Это было в 1330 году, когда Ричард де Бернестон, хирург из Ноттингема, вырезал «опухоль» на руке Уильяма де Бруннесли, и Уильям впоследствии умер от сердечной недостаточности. Довольно примечательно, что врачи, по-видимому, почти никогда не несли ответственности за смерть своих пациентов, хотя в 1350 году мы находим Томаса Расина, лекаря, и его жену Пернель, помилованных за смерть Джона Паньерса, мельника из Сидмута, которых, как говорили, они убили по незнанию своего искусства; включение жены, кажется, указывает на средневековый дом престарелых. Как правило, вероятно, когда пациент умирал под присмотром врача, его родственники относились к этому философски и полагали, что лечение было правильным и что он в любом случае умер бы. Именно выжившие пациенты поднимали весь шум. Например, был Томас Медью, викарий прихода в Хартфордшире в XV веке, у которого «по божьему посещению была немощь в горле». Местный практик или его эквивалент, которым, вероятно, была «мудрая женщина», будучи не в состоянии справиться с этим, викарий приехал в Лондон и проконсультировался с Джоном Дэйвайлом, хирургом, который дал ему пластырь для горла, который принес ему много пользы и стоил всего 4 пенса. К несчастью для обеих сторон, хирург, обнаружив, что его пациент «почти здоров» в результате его первого эксперимента, настоял на том, чтобы он наложил еще один пластырь, за который он взял 20 пенсов, чтобы сделать его «совершенно здоровым». Результат был катастрофическим, так как пациент «впал в такую немощь, что не мог говорить и был близок к тому, чтобы умереть», если бы не вызвал другого врача. В этих обстоятельствах было, пожалуй, естественно, что викарий выразил свои чувства в резкой форме, когда Дэйвайл прислал счет на 20 шиллингов за обслуживание. Был также случай Эдмунда Брока из Саутгемптона, который приехал в Лондон, чтобы перенести операцию, и доверился Николасу Саксу, который оговорил гонорар в 33 шиллинга 4 пенса, из которых 13 шиллингов 4 пенса были выплачены авансом. Пациент, по его собственному рассказу, находился под угрозой жизни из-за «ошибки и неумения» доктора Сакса и был вынужден вызвать Джона Хирурга, «живущего у Поулз-чейн», который вылечил его и которому он заплатил 20 шиллингов, которые, как утверждал его некомпетентный лекарь, причитались ему.

Конечно, была и другая сторона вопроса, пациенты тогда, как и сейчас, были более щедры на обещания, когда больны, чем на гонорары, когда здоровы. Был, например, Уильям Робинсон, галантерейщик с Ломбард-стрит, который заболел чумой и послал за Уильямом Паронусом, пообещав, что если тот только спасет его, «он вознаградит его так же хорошо, как его когда-либо вознаграждали за любое исцеление»; но когда после месяца лечения он снова стал здоров, он отказался даже оплатить личные расходы врача на лекарства. И иногда бывали случаи, когда было трудно решить, кто прав. Один такой случай попал в суд в 1292 году. Може ле Вавассер, член ведущей йоркширской семьи, заболел; его жена Агнес и другие друзья, включая его дядю Генри ле Шаплена, послали за магистром Отто из Германии, очевидно, врачом с репутацией, пообещав ему одну марку за то, что он приедет и осмотрит больного, и еще шесть марок, если он возьмется за его лечение. Итак, магистр Отто нанес свой визит, а затем отправился в Йорк к аптекарю и составил различные лекарства и целебные напитки, которые он давал Може с отличным эффектом. Когда пациент пошел на поправку, магистр Отто посадил его на очень строгую диету, настолько строгую, что Може стал беспокойным, и его жена, которая сочувствовала его чувствам, давала ему различные запрещенные продукты. Врач, обнаружив, что его приказы нарушаются, отказался нести ответственность, умыл руки и удалился. Затем возник вопрос, имел ли он право на свои гонорары или проявил небрежность, оставив пациента до того, как тот был полностью вылечен. Присяжные решили, что магистр Отто назначил строгую диету для блага Може, а не, как предполагалось, с целью держать его слабым и тем самым увеличивать счет за обслуживание, но они также установили, что на самом деле дополнительная еда пошла пациенту на пользу, а не во вред. Вердикт был таким образом в пользу обеих сторон, судьи были озадачены и отложили свое решение.

Еще один довольно любопытный момент возник примерно в середине XV века. Эрик де Ведика, один из братьев Серых братьев Лондона, был врачом с навыками и репутацией, и за ним послала Элис, жена Уильяма Стеда, виноторговца. Она, по-видимому, была в очень плохом состоянии, и когда брат Эрик увидел ее и понял ее «преклонный возраст и опасную болезнь», его с трудом удалось убедить попытаться ее вылечить. Однако после пяти недель внимания он «сделал для нее все, что мог, так что она посчитала себя хорошо поправившейся в своем теле, она была ему очень благодарна и дала ему 20 шиллингов за его труд». А затем ее муж-скряга, который, возможно, был не особенно доволен ее выздоровлением, подал в суд на брата Эрика за то, что тот взял деньги, и формально у несчастного монаха не было защиты, поскольку «общее право предполагает, что каждое получение мужем товаров или денег жены из рук его жены без его лицензии или приказа является неправомерным изъятием оных у него». Будем надеяться, что Канцелярский суд, к помощи которого прибегли, отменил общее право и восстановил справедливость в отношении монаха.

Для монахов было не редкостью обладать знаниями в области науки и медицины, но утверждение, которое я прочитал на днях в недавно опубликованной книге, что большинство (я полагаю, мой автор сказал «все») средневековых врачей «были, конечно, монахами», необычайно далеко от истины. Напротив, даже в самых крупных монастырях было принято вызывать врача извне в любом случае серьезной болезни, и крупные дома часто пользовались услугами светского врача. Соборный монастырь Винчестера, например, в XIV веке заключил соглашение с магистром Томасом из Шафтсбери, что он будет обслуживать монастырь в обмен на стол и кров, причем стол, можно заметить, включал ежедневную норму в полтора галлона лучшего эля и галлон более слабого напитка. Вероятно также, что магистр Адам из Сент-Олбанса, хирург, который приехал из монастыря Или, чтобы лечить короля Эдуарда I во время его последней болезни в Ланеркосте, был соборным врачом. Конечно, при дворе были медицинские работники; их жалованье было невелико, хирургам первых двух Эдуардов платили всего от одного до двух фунтов в год, но были и дополнительные доходы в виде меховых мантий, денежных подарков или серебряных кубков от благодарных пациентов, а также существенные приработки в виде церковных бенефициев — излюбленный способ пенсионного обеспечения придворного врача заключался в том, чтобы дать ему одну или несколько пребенд или ректоратов. Иногда пенсия принимала форму земельного владения, как когда Эдуард III подарил землю в Килдэре своему хирургу Джону Лече, дар, который оказался довольно обременительным, ибо в начале следующего правления парламент, видя зло отсутствия на местах, постановил, что все владельцы поместий в Ирландии должны проживать на них лично или же платить за трудоспособного человека, чтобы тот помогал в охране порядка в стране, — две альтернативы, одинаково мучительные для чувств старого хирурга. При таком скудном и ненадежном вознаграждении было простительно, что королевские врачи иногда имели в виду главную выгоду, и Фабиан рассказывает историю против некоего магистра Доминика, врача (очень даже) при Елизавете, королеве Эдуарда IV. Перед рождением ее первого ребенка (принцессы Елизаветы) магистр Доминик был очень уверен, что это будет мальчик, и поэтому, когда пришло время, он стоял снаружи комнаты королевы, «чтобы он мог быть первым, кто принесет королю известие о рождении принца, с намерением получить большую благодарность и награду от короля; и, наконец, когда он услышал плач ребенка, он постучал или тайно позвал у двери камеры и спросил, что у королевы. На что ему ответила одна из дам: “что бы ни было у милостивой королевы здесь внутри, верно то, что дурак стоит там снаружи”. И так, смущенный этим ответом, он удалился, не увидев короля в тот раз».

 

«...тайно позвал у двери камеры».

 

Положение врача, который не был прикреплен к двору или свите какого-нибудь дворянина, довольно неясно. В Лондоне в течение XIV и XV веков хирурги города находились под контролем двух или более главных хирургов, которые действовали как универсальные консультанты; любой хирург, берущийся за случай, связанный с риском для жизни или конечностей, был обязан вызвать одного из мастеров, чтобы убедиться, что его лечение правильно. Таким же образом ветеринарные хирурги могли обращаться за советом к главному кузнецу, и если из-за самомнения или небрежности они этого не делали и лошадь, которую они лечили, умирала, то они несли ответственность перед владельцем за ее стоимость. Что касается сельского практика, то не совсем ясно, кто давал ему лицензию на право называться «лекарем» или он просто присваивал его себе. В провинциях, несомненно, было определенное количество ученых людей, и в 1478 году сэр Джон Сэвидж смог найти «искусного врача» для Роберта Пилкингтона в Маклсфилде. Ему определенно требовался такой, ибо в результате поедания порции «зеленой похлебки», содержащей яд, он был «настолько раздут, что был перетянут вокруг своего тела в 3 местах полотенцами и поясами», чтобы предотвратить разрыв. Когда человек находится в таком состоянии, «тысяча к одному, что он проживет до возраста маленькой рыбки», как сказал бы Николас Калпепер, но врач «совершил великие исцеления для него», и он выздоровел. Как правило, однако, вероятно, что сельский лекарь имел не больше знаний в искусстве исцеления, чем многие из его пациентов. Следует помнить, что знание простых травяных средств было довольно широко распространено, а знакомство с более сложными препаратами составляло часть образования высших классов. Разве леди поместья почти до наших дней не раздавала самодельные лекарства с моральными стимулами своим арендаторам, чьи простые умы и крепкие желудки получали от этого большую пользу? Да, «короли и сыновья королей и другие благородные мужи были выдающимися врачами», и в Британском музее есть книга, полная рецептов пластырей и мазей, составленных Генрихом VIII. За полвека до того, как этот прямолинейный, но страдающий подагрой монарх, «добрый граф Херефорд считался хорошим хирургом», хотя он, по-видимому, имел склонность к чрезмерному умножению ингредиентов в своих рецептах. В более скромных слоях жизни каждый монастырь имел больничного, который, хотя и зависел от посторонней помощи в серьезных случаях, должен был лечить обычные болезни своих братьев и, по крайней мере, следить за тем, чтобы в его шкафу всегда были имбирь, корица и пион (последний наиболее эффективен от инкуба или кошмара). Примечательно, что во всех сотнях больниц, основанных до Реформации, от больницы Святого Леонарда в Йорке с ее двумястами койками и ниже, по-видимому, не было предусмотрено медицинское обслуживание. Смотрители редко были медицинскими работниками; магистр Томас Голдингтон, один из хирургов Эдуарда III, был назначен смотрителем двух больниц, в Дерби и Карлайле, но единственным результатом было то, что он занимался своей частной практикой и пренебрегал больницами. Очевидно, предполагалось, что основы ухода за больными известны местному капеллану или некоторым из обитателей — особенно женщинам. Мудрые женщины лечили сельскую местность с незапамятных времен, и в правление Елизаветы мы даже находим одну, Изабель Уорик, практикующей хирургию в Йорке и нуждающейся в защите от своих коллег-мужчин. Столетием ранее Элис Шевингтон, служанка Уильяма Грегори из Лондона, «притворяясь, что обладает навыками в лечении больных глаз», проводила большую часть своего времени, ухаживая за глазами своих соседей, а не за домом своего хозяина, за что он урезал ее часть ее щедрого жалованья в 16 шиллингов в год.

 

«...перетянут вокруг своего тела в 3 местах полотенцами и поясами».

 

Но, конечно, этих светских знаний о травах и прочем было недостаточно, ибо, как сказал Эндрю Борд, человек острого ума и здравых знаний, цитируя Галена: «“Если бы врачи не имели ничего общего с астрономией, геометрией, логикой и другими науками, сапожники, кожевники, плотники и кузнецы и все подобные люди оставили бы свои ремесла и стали бы врачами”, как видно сейчас, что многие сапожники являются таковыми; горе таким!» Без знания астрономии как мог бы Калпепер обнаружить, что некий французский шарлатан был «так же похож на Марса в Козероге, как Помевотер на яблоко», и что поэтому он дурак? Важно было также понимать мистические свойства драгоценных камней, многие из которых оказывали такое же целебное влияние, как и любая трава. Это было настолько хорошо признано, что в 1217 году, когда Элис Лансфорд, член старой семьи Восточного Сассекса (чьи поздние потомки пытались расширить ее древность, подделывая саксонских предков с восхитительно невероятными христианскими именами Давид и Иосиф), заболела, она послала к Филиппу Добиньи и одолжила у него три кольца, а когда он попросил их вернуть, умоляла его, ради любви Божьей, не забирать их, так как без них она не могла выздороветь. К сожалению, войска Людовика Дофина разграбили ее дом вскоре после этого, и хотя она выздоровела, Филипп потерял свои кольца, одно из которых было сапфиром, за который он не взял бы и 50 марок.

Драгоценные камни не только считались оказывающими благотворное влияние, когда их носили в кольцах или держали во рту, но и принимались внутрь. Среди длинного списка лекарств, изготовленных для Эдуарда I во время его последней болезни в 1307 году, есть «успокаивающее лекарство, сделанное из амбры, мускуса, жемчуга и гиацинтов, а также чистого золота и серебра». Ниже в списке встречается «драгоценное лекарство под названием Диакамерон», и книга рецептов XV века показывает, что оно состояло из имбиря, корицы, гвоздики и других специй, черного, белого и длинного перца, мускуса, амбры, «кости оленьего сердца», коралла, чистого золота и стружки слоновой кости, среди прочего. Эта же книга показывает еще более сложный препарат под названием «Герцогское лекарство», содержащий пятьдесят ингредиентов, но в основном травяных, и не таких драгоценных или трудноперевариваемых, как другие. Эти лекарства, которые были разновидностью лечебных сладостей, по-видимому, принимались в больших количествах, так как Ричард де Монпелье, аптекарь короля Эдуарда, приготовил более 280 фунтов лекарств, сделанных с сахаром. Они стоили шиллинг за фунт, в то время как Диакамерон доходил до 13 шиллингов 4 пенсов за фунт, а четыре унции розовых цукатов (sucurosset), приправленных жемчугом и кораллом, стоили 3 фунта 13 шиллингов 4 пенса. Восточная амбра для добавления в пищу короля и в его кларет была еще одной дорогой статьей. Но все эти лекарства и вся забота магистра Николаса де Тингевика, его врача, о мастерстве которого король был высокого мнения, оказались тщетными.

Список лекарств, предоставленных для шотландской экспедиции в 1323 году, интересен главным образом тем, что показывает, что достоинство звучного названия лекарства было признано за шесть веков до того, как мистер Пондерево придумал звучное Тоно-Бунгай. Вот некоторые из пунктов: Оксерокрозиум, Диатераскос, Апостоликон, Дьякулон, Церониум, Попилион, Агриппа, Грация Деи — все они являются соединениями типов патентованных лекарств; Гальбанум, Армониак, Апопонак, Беделлум, Коллофониум, Мастик и Кровь дракона — более простые растительные препараты; Серуз, Каламин, Глет и Тутия — которые являются минеральными веществами: Тутия, «рожденная от искр медных печей, в которые была брошена масса минерального Каламина, растертого в пыль». Из звучных препаратов Попилион был так назван из-за содержания листьев тополя; Диатераскос был пластырем, состоящим из смолы, воска, уксусной кислоты и различных ароматических веществ; Церониум был аналогичным пластырем без кислоты, содержащим больше ароматических веществ, а также шафран, алоэ и глет; а Дьякулон был третьей разновидностью пластыря, очень отдаленно, если вообще связанной с адгезивными пластырями Диахилон современного времени. «Мазь, которая называется Агриппа», все еще использовалась в XV веке от глухоты, и в ту дату Апостоликон изготавливался следующим образом: Возьмите равные количества «полыни, петрушки, центаврии, подорожника и корня осмунды и столько же репейника, сколько всех остальных», прокипятите в уксусе и добавьте унцию «медового воска, который расплавлен в женском молоке» (любимый растворитель). К этому добавляются квасцы, гальбанум, смола и скипидар, и все это превращается в мазь. Если это недостаточно сложно для вашей цели, «Вот изготовление Грация Деи: Возьмите бетонию, пимпернель и вербену, каждого по горсти, как верхушки, так и корни, и вымойте их чисто, и растолките их мелко, и положите их в новый глиняный горшок, и добавьте туда галлон белого вина, а если не можете достать белого вина, возьмите красное, и кипятите их, пока не останется полгаллона»: дайте остыть, процедите через холст, снова прокипятите и добавьте полфунта «доброго медового воска, но смотрите, чтобы воск был сначала расплавлен, и женское молоко от мальчика, и фунт канифоли, и фунт камеди глета, и фунт гальбанума, и фунт опапонакса, и фунт арестологии круглой (кирказона), и унцию мастики, хорошо растертой», хорошо перемешайте, а затем «добавьте столько же бальзама, сколько весит пенни и фартинг, и дайте покипеть, пока вы не сможете прочитать три Miserere mei deus, весь псалом целиком»; снимите с огня, добавьте живичный скипидар и перемешивайте, пока не расплавится, процедите и снимите грязь пером. Когда остынет, его следует размять руками, пока он не станет липким, затем его нужно намазать на чистый лен или кожу, и он хорош от всех видов язв, которые опасны. Существует другой метод приготовления Грация Деи, который использовался «Хопкином из больницы Киллингворта», то есть в больнице монастыря Кенилворт, и третий, разработанный «добрым графом Херефордом», который гораздо сложнее, используемые травы: «бетония, вербена, пимпернель, окопник, осмунда, маргаритка, мышиное ушко, подорожник, ревень, тысячелистник (который в саксонском лечении, кажется, считался хорошим от всего, от головных болей до укусов змей), центаврия, аненс, фиалка, смолевка, петрушка, шалфей и репейник».

 

«...проведен через середину города».

 

Когда эти простые средства не помогали, всегда можно было прибегнуть к заклинаниям — либо чисто языческой тарабарщине, либо рифмованным молитвам и призывам святых. Было очевидно уместно для страдающего от зубной боли взывать к Святой Аполлонии, которую пытали, ломая ей зубы молотком, но было менее очевидно, почему человек с падучей болезнью должен порезать свой мизинец и написать своей кровью имена трех королей, Каспара, Бальтазара и Мельхиора, на куске пергамента и повесить его себе на шею; также я не знаю, почему святые Никасий и Кассиан должны призываться против любой «уховертки или любого червя, который заполз в постель человека». В любом случае было хорошо убедиться, что заклинание подлинное, как обнаружил Роджер атте Хэч в 1382 году. Его жена Джоан была больна, и он принял на веру слова некоего Роджера Клерка из Уондсворта, что тот искусен в медицинских знаниях, и заплатил ему 12 пенсов, чтобы тот взялся за ее лечение. Клерк взял лист пергамента из книги, зашил его в золотую ткань и велел Джоан повесить его на шею. Когда ей не стало лучше, ее муж стал подозрительным и вызвал Клерка в суд за мошенничество. Клерк, когда его попросили объяснить ценность куска пергамента, сказал, что это хорошее заклинание от лихорадки и содержит слова «Anima Christi sanctifica me» и другие подобные благочестивые выражения, но при проверке выяснилось, что таких слов на нем нет, и так как он оказался невежественным в физике и неграмотным, было решено, что его следует провести через середину города, с трубами и дудками, верхом на лошади без седла, с пергаментом и точильным камнем (признанным символом лжеца), повешенными на шею, а перед ним — непристойная эмблема медицинской профессии.

 
 

V

ТЕ, КТО У ВЛАСТИ

 

Это распространенное заблуждение, или, чтобы не предрешать вопрос до предъявления доказательств, распространенное мнение, что Англия в старые времена, под которыми я подразумеваю тот смутный период, когда все слова писались с «е» на конце и большинство с «у» посередине, была «веселым» местом. Эта идея поддерживается не только laudatores temporis acti, которые находят более безопасным тосковать по прошлому, которое никогда не может быть возвращено, чем восторгаться будущим, которое может наступить и оказаться разочаровывающим, но и теми энергичными людьми, которые стремятся заставить мир наслаждаться жизнью и воображают, что их планы принудительного счастья действительно только вернут нации утраченную веселость. Жизнь в Средние века была, несомненно, более красочной, более разнообразной, более живописной, но была ли она веселее — по крайней мере, сомнительное предположение. Поскольку жизнь народа отражается в его искусстве, мы можем сравнить жизнь Средневековья с причудливыми, неровными линиями какой-нибудь неулучшенной деревенской улицы или со старыми частями таких городов, как Винчестер и Гилфорд, и противопоставить ее викторианской эпохе, самому плоскому и скучному из всех периодов, типизированному Брикстоном, или с легкомыслием наших дней, изображенным во вспышке терракотовой и белодеревянной хлипкости по всей стране. Но картина не полна. На заднем плане, за прямой одинаковостью «Альма-Террас» или причудливой и неровной одинаковостью «Мафекинг-авеню», лежит не что иное, как «желательная резиденция» или «подходящий особняк». За вашими живописными старинными коттеджами хмурится тень феодальной крепости. И, как заметил Хаксли молодому человеку, который сказал, что не видит, какая разница была бы ему, если бы его прадед был или не был обезьяной, «это должно было иметь большое значение для вашей прабабушки».

Не без причины такие имена, как Батвилейн, Скорчвилейн и Можвилейн, встречаются среди землевладельческих классов. Были люди, которые били, жгли или пожирали своих вилланов, и около шести с половиной веков назад предок нынешнего лорда Эшбернхэма мог угнетать своих арендаторов, пока они не доходили до буквального нищенства, и когда они жаловались судьям, мог легко ответить, что они его вилланы и, если не считать вреда жизни и здоровью, он не обязан отвечать им. Таково было положение основной массы крестьянства, но на практике они не часто страдали от этого, ибо землевладельцу было очевидно выгодно иметь процветающих арендаторов. Именно от рук чиновников, роя стюардов, бейлифов, сборщиков и прочих, страдали крестьяне, йомены и мелкое дворянство. Эти люди, защищенные цепочкой начальников, доходящей до какого-нибудь великого вельможи, жили за счет своих соседей, вымогая у них деньги под любым или без всякого предлога. Любимым оружием был список присяжных; частота, с которой вызывали присяжных, и вытекающие из этого неудобства для тех, кого отрывали от работы, делали более состоятельных людей готовыми хорошо платить за освобождение; затем деньги можно было получить, вызывая в четыре или пять раз больше присяжных, чем требовалось, и принимая взятки от лишних, чтобы позволить им вернуться домой. Другим обычным объектом сельской местности был «скот-эль», который был своего рода пирушкой. Несомненно, это придавало видимость веселья жизни в деревне, точно так же, как извивание червя на крючке придавало ему поверхностный вид веселости, который обманул старого Исаака Уолтона, но сомнительно, чтобы пирующие действительно наслаждались собой, так как они знали, что эль, который составлял главную особенность трапезы, был сварен из солода, который они неохотно внесли, и что они платили за (принудительную) привилегию потреблять свою собственную продукцию. Не избежали этого и горожане; даже пятьсот лет назад рождественский подарок был установленным вымогательством, и в 1419 году Уильям Севенек, мэр Лондона, должен был запретить обычай слуг мэра, шерифов и корпорации выпрашивать подарки у торговцев на Рождество, так как было обнаружено, что они угрожали тем, кто не давал, и принимали подарки других в качестве взяток, чтобы закрывать глаза на их нарушения торговых законов. Не только на Рождество слуги города и двора обирали торговцев; сомнительной привилегии снабжения королевского двора провизией можно было избежать, и часто это делалось, с помощью подарка поставщикам, и одним из результатов было то, что мошенники время от времени ходили по пивоварням, притворяясь королевскими поставщиками и беря деньги, чтобы оставить эль в покое. Мошенником подобного типа, с чувством юмора, был Уильям Пайкмайл, который в 1379 году отправился в городской дом графини Норфолк и, притворившись королевским гонцом, оставил сообщение, что она должна обедать с королем в замке Лидс, недалеко от Мейдстона, на следующий день; получив от нее награду в 3 шиллинга 4 пенса (королевские гонцы всегда ожидают существенных чаевых), он отправился к графине Бедфорд и передал аналогичное сообщение, только сделав местом обеда Элтем. Выполнили ли дамы свои обязательства, не записано, но веселый обманщик был пойман и заключен в Ньюгейт.

Если бы людям Средневековья приходилось жаловаться лишь на вымогательство посредством угроз и обмана, они, возможно, жили бы достаточно весело, но когда судебные приставы использовали свои полномочия для произвольных арестов и тюремного заключения, дело принимало иной оборот. Начиная с шерифов и ниже, все, кто был «облечен малой кратковременной властью», бессовестно пользовались ею, чтобы набить собственные карманы, бросая людей в тюрьму по ложным обвинениям или вовсе без таковых и заставляя осужденных преступников обвинять невиновных в соучастии в своих злодеяниях. Освобождение из тюрьмы зависело исключительно от уплаты штрафа соответствующему должностному лицу и было почти так же доступно виновным, как и невиновным. Порой закон использовали для помощи преступнику и наказания его жертвы. Во время беззакония последних лет правления Генриха III некий Уилкин из Глозберна обвинил Гилберта Вуда в убийстве своего сына; Гилберт немедленно перевернул ситуацию, подкупив тюремщика Йорка, который арестовал Уилкина по обвинению в краже, привязал его голым к столбу в тюрьме и держал без еды, пока тот не заплатил 40 шиллингов. Примерно в то же время в Саффолке некий человек украл шесть гусей, принадлежавших Констанции де Барнокл; возможно, он мог бы доказывать, что это были «гуси-баранаклы», и, поскольку этот вид, как известно, растет на деревьях, они были feræ naturæ, на которых не могло быть права собственности. Если так, то он, должно быть, чувствовал слабость своей позиции, поскольку пустился наутек, преследуемый слугой госпожи. Вор был пойман приставами сотни Тинго, но либо они были его друзьями, либо увидели шанс заполучить гусей самим, ибо отпустили его, а когда преследователь нагнал их, они показали полдюжины других гусей, которых он, естественно, не смог опознать; затем они начали грозно рассуждать об исках о клевете и ложных обвинениях и вытрясли из несчастного 4 шиллинга.

 

«...не смог опознать гусей».

 

Помимо обвинений в реальных проступках, для целей вымогательства можно было использовать обвинения в противодействии доминирующей или поддержке поверженной фракции. Ближе к концу правления Эдуарда II, когда у власти находились Диспенсеры, Алан из Тисдейла, камергер младшего Диспенсера, с помощью Джеффри Эстона, злодейского тюремщика Йорка, распустил слух, что сэр Джон де Бартон дурно отзывался о Хью ле Диспенсере, из-за чего Хью был сильно разгневан и яростно угрожал сэру Джону, которому из страха перед его властью пришлось отдать им земли, чтобы задобрить их господина. Те же два негодяя сожгли часть одной из мельниц самого Алана, а затем возложили вину сначала на сэра Джона де Бартона, потом на Томаса Випонта и, наконец, на аббата Байленда, все из которых из страха перед Диспенсером выплатили крупные компенсации. Далее они вымогали земли у магистра Томаса де Льюшема, угрожая обвинить его в том, что он был сторонником Эндрю де Харклея, который, получив графство Карлайл за свою верность при Боро-Бридже в 1322 году, в следующем году был драматически лишен званий и казнен как предатель. Почти веком ранее Роберт Пасселю, судья по делам евреев, вымогал 60 фунтов стерлингов у Джона ле Престра, богатого еврея, угрожая заточить его в замок Корф за финансирование епископа Карлайла и Хьюберта де Бурга, находившихся тогда в опале. У того же еврея Пасселю вымогал, среди прочего, камею стоимостью 40 марок; он, по-видимому, ценил драгоценности, поскольку присвоил «камею» и изумруд, принадлежавшие повешенному еврею, и заставил Бенедикта Криспина отдать ему еще одну камею, которую он впоследствии подарил королеве. Криспина обобрали несколько высокопоставленных лиц, и ему пришлось расстаться с еще одной своей камеей, «на которой была выгравирована колесница с двумя ангелами», в пользу Питера де Риво, казначея.

Если евреев грабили, мы можем, по крайней мере, поставить в заслугу нашим предкам то, что они проявили прекрасную беспристрастность, оказывая подобное обращение и христианскому духовенству. Шериф Йоркшира в 1315 году, желая убедить магистра Генри де Перси, ректора Уоррома, сдать свою церковь, передал его Джеффри Эстону, тюремщику Йорка, о котором мы уже упоминали, который приковал его к осужденному преступнику и держал пять дней без еды и питья; по истечении этого времени он заплатил 20 марок за освобождение, но сохранил свою церковь. Ободренный этим, заместитель шерифа последовал примеру своего начальника и привел ректора Уиксли к Джеффри, который заточил его «в ужасное место в тюрьме», пока тот не выплатил 20 марок. В большинстве тюрем, вероятно, было «ужасное место», обычно подземное подземелье, такое как «яма тюрьмы» в Эксетере, или «ров» в Ньюгейте, или место в тюрьме Суда королевской скамьи, называемое с мрачным юмором XV века «Раем», откуда Александр Локк, пробывший там «все это святое время Рождества», умолял перевести его в другую тюрьму. Помимо этих подземелий, комфорт заключенных во многом зависел от наличия у них денег; они не «содержались за счет его величества», а зависели от средств, предоставляемых друзьями, или от милостыни благотворителей, и их положение, когда тюремщик был тираном, было незавидным. В правление Генриха VIII смотритель тюрьмы Нориджа Эндрю Аскетелл «по своему немилосердному и алчному уму» притеснял бедных заключенных, взимая с них вдвое больше за эль, чем он стоил снаружи — а эль, надо помнить, был в те дни поистине «народной пищей в жидком виде», — и когда добрые люди присылали «горшок эля» заключенным, он заставлял своих слуг выливать напиток на улицу и разбивать сосуды. Но однажды он сделал это слишком опрометчиво, когда «маленький мальчик, имевший очень бедную женщину в качестве матери в тюрьме, принес ей к тюремному окну кувшин с элем». Эдвард Рид, олдермен и мировой судья, видя, как у нее отнимают питье, любезно послал ей «кружку с напитком». Прибытие этой вдовьей кружки так разозлило смотрителя, что он подошел к олдермену и оскорбил его, назвав «безумцем из Бедлама», и в результате он увидел тюремную жизнь с новой точки зрения. Примерно двумя веками ранее Ньюгейт контролировался Эдмундом ле Лоримером, который ужасно обращался со своими заключенными, ограничивая их в еде, лишая их доли в общей милостыни и не позволяя им общаться с друзьями. Он грабил их, отобрав у Роджера Мартела золотой крест с четырьмя гранатами и «жабий камень» — драгоценный камень, который жаба носит в голове и который является бесценным противоядием от яда, — и он налагал столь суровое «покаяние» для вымогательства денег, что многие умирали, включая рыцаря сэра Джона де Хорна, а Роджер де Колни, будучи закованным в кандалы и лишенным пищи, выхватил нож у товарища и перерезал себе горло.

Не все облеченные властью были зверями; даже записано о саффолкском приставе, что, обнаружив после выздоровления от болезни, что его заместитель был виновен в вымогательстве, он вернул деньги и уволил заместителя. Но отчеты из Йоркшира за 1275 год были довольно типичными; пристав графа Линкольна совершил «много актов угнетения, грабежа и травм, не поддающихся описанию»; «многие другие вещи, бесчисленные и поразительные», рассказывали о заместителе шерифа, а «бесчисленные дьявольские акты угнетения» приписывались стюарду графа Уоррена. Сам граф был человеком насилия, который превратил около пятой части графства Сассекс в охотничий заказник и содержал вооруженных егерей, чтобы не давать крестьянам выгонять оленей из своего зерна. Хорошо известна история о том, как, когда комиссары короля Эдуарда потребовали предъявить права на его земли, он вытащил ржавый меч и сказал: «Этим мои предки завоевали свои земли, и этим я буду их защищать». Как и большинство известных историй, это апокриф, и в любом случае прялка была бы более уместна, так как его земли перешли по наследству через наследницу, но то, что он был готов защищать свои земли мечом, вполне вероятно. Один из его потомков, граф Суррей времен Генриха VIII, по-видимому, унаследовал часть его беззакония, так как был обвинен в «распутном и непристойном поведении, хождении ночью по улицам и разбивании из арбалетов (т.е. катапульт) определенных окон». Не похоже, чтобы он хотел «голосов для пэров», и, по сути, он признал, что «поступил в этом очень дурно», и был отправлен в тюрьму Флит.

Жизнь, безусловно, должна была быть более захватывающей, если не веселой, в ныне мирном Сассексе, когда граф Джон де Уоррен был жив. Он вел своего рода частную войну со своим соседом Робертом Агийоном, который также был в плохих отношениях с другим своим соседом, Уильямом де Браозом, в то время как дальше на запад, в Мидхерсте, находился Джон де Богун, который демонстрировал свое презрение к закону, нападая на Люка де Вьенна на большой дороге и окуная его в конский пруд, когда тот направлялся в суд. Сын и тезка этого Уильяма де Браоза проявил свой нрав, оскорбив одного из судей Королевского суда, вынесшего решение против него. Эдуард I не был тем человеком, который прощал такое поведение; он, действительно, изгнал принца Уэльского из двора за дерзость по отношению к судье, и Браозу пришлось пройти в покаянном одеянии через Вестминстер-холл, когда суд заседал, и извиниться перед судьей. С такими примерами, подаваемыми их господами, неудивительно, что люди помельче переняли манеру чванства и высокомерия, разъезжая с вооруженными слугами по рынкам и ярмаркам просто ради удовольствия пугать людей. В качестве примера бессмысленной дерзости констебль Шрусбери дал своему слуге 4 пенса, чтобы тот прошел через деревню Крессаж, выкрикивая «Wekare, Wekare», чтобы оскорбить и мужчин, и женщин. Характер оскорбления не очевиден, но он был явно понятен тем, кого это касалось, так как одна женщина осмелилась возразить; слуга ударил ее и ранил мужчину, который пришел ей на помощь, но затем был вынужден бежать и был застрелен — за что его господин получил полную компенсацию.

 

«...окуная его в конский пруд».

 

Каким бы ни было значение «Wekare», нет сомнений в оскорблении, нанесенном Робертом Саттоном Роджеру из Портленда, клерку шерифа Лондона, когда он воскликнул в полном суде: «Tprhurt, tprhurt!». Этот односложный возглас — настоящий трубный глас презрения, и его значимость, безусловно, не нуждалась в подчеркивании тем, что Роберт «поднял большой палец» — приставил ли он его к носу или нет, не уточняется, что жаль, так как было бы интересно обнаружить «длинный нос» в 1290 году. Городские чиновники, и особенно мэры и олдермены, были очень обидчивы, видя и наказывая «гнусное и отвратительное оскорбление» в самом безобидном ответе, и мое сочувствие, безусловно, на стороне Коллара, сапожника, которого отправили в тюрьму в Норидже, потому что, когда мэр приказал ему сбрить бороду, он отказался сделать это и сказал: «Нет, я был однажды побрит и дал клятву, что никогда больше не буду сбривать бороду, так плохо меня побрили». Все же нет сомнений, что, какими бы произвольными ни были власти, у них тоже были свои испытания, и если чиновники часто злоупотребляли своими полномочиями, у вопроса была и другая сторона. Люди помельче, чем Уильям де Браоз, могли при случае сказать судьям, что они о них думают. В 1300 году некий Генри де Бискеле пришел в суд графства Сассекс и попросил разрешения высказать определенные вопросы «от имени короля», и, добившись таким образом тишины и внимания всего суда, он разразился яростными оскорблениями в адрес одного из судей, называя его лжецом и используя другие позорящие термины, за что ему повезло отделаться штрафом в 20 шиллингов. Около пятидесяти лет спустя в Певенси произошел еще более жестокий акт неуважения к суду. Джон де Молинс, стюард королевы, приехал проводить там суд, но, будучи занят, назначил заместителя занять его место утром; этот чиновник, по-видимому, раздражал горожан, и когда он приказал им отойти за барьер, вопреки их местному обычаю, Роджер Портер ответил, вызвав его выйти наружу и сразиться. Во время обеденного перерыва заместитель доложил о положении дел, и во второй половине дня сам стюард пришел в суд, предшествуемый портривом, несущим свой белый жезл власти, но горожане отказались прийти по вызову, Роджер и Саймон Портеры в частности заявили, что не обязаны присутствовать. Наконец, стюард в гневе поднялся и начал хватать двух Портеров, которые бежали в свой дом и с обнаженными мечами встали в дверях. Между ними и людьми стюарда завязалась ожесточенная битва, в которой многие были ранены, но в конце концов победа осталась за законом.

 

«...с обнаженными мечами встали в дверях».

 

Даже Королевский суд в Вестминстере не был застрахован от беспорядков. В 1332 году Джон Парлес, выступая в качестве поверенного Адама Бассета в иске о долге против Флоренс де Олдхэм, ждал в большом зале Вестминстера, где заседал суд. Он сидел на столе «рядом с продавцами драгоценностей», из чего следует, что нижняя часть зала использовалась для лавок или, по крайней мере, для торговли ювелирными изделиями, даже во время судебных разбирательств. Вскоре подошла Флоренс с двумя мужчинами и начала оскорблять Джона Парлеса, угрожая убить его, если он не откажется от иска; Ричард Калвар стащил его со стола и нанес удар, который вызвал кровь, а Томас Ньюарк выхватил нож и убил бы его, если бы его не удержали. Джон немедленно направился к барьеру и пожаловался судьям, которые приказали арестовать нападавших, но те пробились к двери, и к ним присоединился Томас из Торнхэмптона с обнаженным мечом. Но клерки суда, ученики и поверенные забаррикадировали двери и обезоружили их, и все они были переданы смотрителю Тауэра.

Во всех этих случаях нарушители спокойствия встречали быстрый отпор, но иногда они добивались большего успеха, хотя их успех обычно был временным, и возмездие настигало их рано или поздно. Никакие суды, по-видимому, не были столь непопулярны, как церковные; занимаясь моральными проступками, они затрагивали жизни людей таким образом, что это должно было приводить к постоянному раздражению, даже если бы архидиаконы и их призыватели не были несправедливыми и алчными. Что они таковыми и были, было довольно общим мнением средневековых англичан, от Чосера до его современника Джона Белгрейва, который, когда архидиакон Лестера собирался проводить суд, вывесил в своей церкви четко написанный листок, гласящий, что архидиакон и его чиновники вполне могут стоять в одном ряду с судьями, осудившими Сусанну, вынося неправедные суждения, угнетая невиновных и потворствуя злодеям. Это так напугало архидиакона и его чиновников, возможно, сделав их трусами из-за их совести, что они не осмелились проводить свои суды. Гражданские суды также могли быть разогнаны, особенно суды под открытым небом, проводимые шерифами. Однажды, в XIV веке, когда шериф Сассекса проводил такой суд, Джон Эшбернхэм подъехал с маленьким мальчиком, несущим его табард, и так пригрозил шерифу, что тот немедленно бежал. Чтобы ускорить его уход, Эшбернхэм свистнул на пальцах — уличное мальчишеское достижение, которого, должен признаться, я так и не смог достичь, несмотря на неоднократные попытки, — на этот свист его эсквайр и другие люди в засаде внезапно поднялись. Даже ассизные суды могли подвергаться вмешательству, особенно на севере, и в конце правления Эдуарда II в Ланкашире было несколько влиятельных людей, которые разъезжали с вооруженными отрядами и появлялись в судах с пятьюдесятью или шестьюдесятью головорезами, чтобы убедить своих противников не продолжать иски, или, если такое мирное пикетирование оказывалось безрезультатным, терроризировать судей. Главным из них был сэр Уолтер Брэдшоу. Он был одним из присягнувших сторонников сэра Адама Банастера в его восстании и, участвовав в нападении на замок Ливерпуль и захвате Халтона, бежал из страны после поражения своих друзей при Престоне. Вернувшись позже, он вел частную войну с сэром Ричардом де Холандом, другим головорезом того же пошиба, каждый из них разъезжал с небольшими армиями, угнетая арендаторов друг друга и открыто бросая вызов судам. Эти ссоры между семьями графств, несомненно, были более захватывающими, когда процесс взаимного истребления велся с помощью мечей, а не с помощью отведенных глаз и задирания носов, но можно усомниться, способствовало ли это веселью их соперничающих слуг. Эти слуги, если верить сэру Ральфу Эверсу, не всегда играли свои роли с той вежливостью и учтивостью, которые проявляли их хозяева, и, по сути, однажды он сделал замечание слуге сэра Роджера Гастингса, сказав: «Вы, лживые сукины дети, я научу вас учтивости и тому, как узнавать джентльмена». Возможно, он был раздражен в то время, так как лежал в засаде, чтобы напасть на сэра Роджера, и должно быть, было досадно обнаружить, что он поймал только его слуг. Сам сэр Роджер, по-видимому, был довольно вспыльчив; он затаил обиду на некоего Ральфа Дженнера и по пути в церковь на Рождество обнаружил, что Ральф находится в церкви; он сразу решил, что время мира и доброй воли — подходящий случай, чтобы покончить со своей ссорой (и со своим противником), но викарий бросился на колени перед ним, в то время как леди Гастингс подбежала к Ральфу Дженнеру, восклицая: «Горе человеку в этот день! Церковь будет закрыта, а ты убит, если не убежишь и не скроешься с его глаз». После чего Ральф, либо из соображений к прихожанам, либо к самому себе, благоразумно бежал.

 

«...он немедленно бежал».

 

Иногда случалось, что эти властные дворяне пожинали плоды собственного беззакония и доводили своих угнетенных арендаторов до активного восстания. Еще в XII веке в счетах шерифа Гэмпшира можно найти мрачную запись о деньгах, потраченных на свершение правосудия над крестьянами, которые сожгли своего господина. В Факкомбе в том же графстве в 1426 году Джон Панчардон, лорд поместья, был вытащен из постели в одно воскресенье ночью, вынесен в поле и там предан смерти. В этом случае, вероятно, присутствовало некоторое личное чувство, поскольку среди убийц было пять членов семьи Козин, чьи предки когда-то владели поместьем, но которые теперь опустились до положения рабочих. Случай, в котором мотивом восстания было более явно негодование на угнетение, произошел в Престоне в Сассексе в 1280 году, когда вилланы Саймона де Пьерпона подожгли его усадьбу и с обнаженными ножами и занесенными топорами заставили его поклясться на Евангелиях, что он не будет требовать от них никаких повинностей без их согласия и не будет предпринимать никаких действий против них за их насилие. В то же время они уничтожили табард своего господина, так избили его боевого коня, что его больше нельзя было использовать, и убили его «благородного сокола», таким образом вымещая свой гнев на внешних признаках его знатности. Такие бунты были гораздо более распространены в городах; например, в Линне в 1313 году, когда Роберт Мухо попытался проявить свою власть в новом направлении, толпа торговцев под предводительством приора напала на его дом, вытащила его наружу и заставила стоять на прилавке на рыночной площади и поклясться на Святых Дарах, что он не будет вмешиваться в дела городских чиновников. В Бристоле примерно в то же время горожане поссорились с кастеляном, забаррикадировали улицы и возвели укрепленную стену, из-за которой стреляли в замок, а в Оксфорде в стражников несколько раз стреляли из луков: — я знал в более недавние времена, как случайный выстрел в проктора куском сахара имел более катастрофические последствия — для стрелявшего.

 

«...заставили их проглотить ту самую грамоту».

 

Но если лорды поместий, городские чиновники и судьи иногда обнаруживали, что их власть пренебрегают, а их персоны подвергаются опасности из-за неуважения тех, кто должен был быть им подчинен, их испытания не шли ни в какое сравнение с испытаниями низших чинов, таких как приставы. В XIV веке, когда Филипп из Бервика был избран приставом Хейлшема, ему пришлось бежать, спасая свою жизнь, от некоего Джона из Бакхолта, который терроризировал всю округу, преследуя викария в его церковь, убивая нескольких человек и так пугая коронера, что тот не осмеливался проводить никаких дознаний. С такими людьми, как этот Джон из Бакхолта, который был известен как король среди своих людей, жизнь пристава не была счастливой, и, в частности, жизнь судебного исполнителя была захватывающей, но не обязательно веселой. Вряд ли могло быть утешительно для человека, которому нужно было вручить судебную повестку в Дрейтон-Бассете, знать, что правонарушители хвастались, что «кто бы ни был настолько смел, чтобы вручить там какой-либо ордер, должен будет напороться на вилы». Также не было редкостью то, что испытали Томас Тэлбот и Томас Гейфорд, когда вручали повестку Агнес Мотт, которая «подняла своих соседей с обнаженным оружием, чтобы убить и умертвить упомянутых приносителей повестки, и заставила их проглотить ту самую грамоту, и там, стоя на коленях, ради спасения своих жизней, они съели повестку, как воск, так и пергамент»; по сути, судя по количеству подобных зафиксированных случаев, почти можно было бы подумать, что судебные исполнители привыкли к диете из воска и пергамента. По-видимому, также существовал обычай вручать повестки в церкви, что не обходилось без риска, так как святость места, кажется, не всегда усмиряла нрав получателя. Когда Уильям Нэш вручил повестку Джону Арчеру на церковном кладбище Илмингдона, тот ответил угрозой заставить его съесть ее, а впоследствии, когда Нэш стоял на коленях в церкви, он подошел к нему и сказал: «Молись, длинношеий сукин сын, клянусь Божьими ранами, ты будешь повешен, прежде чем я съем святой хлеб». Джон Чейни также, когда ему вручили повестку в церкви, взял исполнителя за плечи и вытолкнул его из церкви, сказав, что разрежет ему нос, выколет глаза, обрежет уши и «сделает его калекой».

 

«...вытолкнул его из церкви».

 

Нет, принимая во внимание травмы, наносимые более могущественными людьми, облеченными властью, тем, кто им подчинен, и страдания, переносимые теми, кто несет обязанности должности без ее полномочий, я не думаю, что средневековое население всегда было веселым и беззаботным, и если кто-то после прочтения этой статьи все еще думает, что Англия в Средние века была «веселым» местом, я могу только сказать вместе с Робертом Саттоном: «Tprhurt, tprhurt!».

 
 

VI

СЛОНОВАЯ КОСТЬ, ОБЕЗЬЯНЫ И ПАВЛИНЫ

 

В библейском описании чудес правления Соломона есть фраза, которая всегда меня завораживала. «Раз в три года приходил флот Фарсисский, привозя золото и серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов». И очарование заключается не в грубом великолепии бивней и слитков, полированном блеске павлинов или жуткой, слишком человеческой гротескности обезьян, а во всем том разнообразном множестве неназванных предметов, которые должны были составлять груз тех дальних кораблей Фарсиса — яркие ткани, переплетенные крыльями жуков, странные раковины, украшенные драгоценностями мечи, резьба по сандаловому дереву и дереву таинственного дерева алмуг. Возможно, дерево алмуг не является таинственным для хорошо осведомленного человека, но я признаю, что всегда тщательно избегал искать его описание; я мог бы сказать, как было сказано о фиолетовой корове: «Я никогда не видел дерева алмуг, я никогда не хочу его видеть», потому что уверен, что оно стало бы огромным разочарованием. Разгрузка корабля — это увеличенная и, надо признать, менее личная версия распаковки рождественской корзины, радость, отведенная детству, не потому, что в зрелые годы мы теряем способность находить неожиданное в обертках из бумаги, бечевки и соломы, а потому, что возможности нам в этом отказаны. Конечно, немногим дано распаковывать корабль, и могут найтись люди с малым воображением, для которых коносамент кажется скучным и не вдохновляющим, но для меня каждый такой список — это потенциальная корзина. Когда коносамент относится к XV веку, добавляется нечто от того чувства, которое мы испытываем, разбирая ящик в старом забытом бюро нашей прабабушки. Повседневные предметы того времени сейчас незнакомы, и наша изобретательность напрягается, чтобы угадать назначение некоторых из них, в то время как, с другой стороны, довольно шокирует обнаружить, что другие вещи, которыми мы все еще пользуемся, были известны так давно.

 

латунный «Agnus Dei».

 

Трюм корабля, подобно нужде, знакомит с самыми странными попутчиками. Сотня прялок, эмблем мирной домашней жизни, прибыла в лондонский порт в 1390 году бок о бок с девяносто тремя дюжинами мечей; последние предназначались для Джерарда ван Барле, который, должно быть, был либо крупным оружейником, либо военным подрядчиком. Шестьсот апельсинов по цене пятнадцать штук за пенни мы находим зажатыми между восемью бочонками лака и девятью стеклянными кубками; банка консервированных фиников втиснута между двенадцатью ярдами льняной ткани и бочкой, содержащей семь с половиной дюжин бобровых шляп. Корабль из Дьепа вошел в гавань Уинчелси в 1490 году с дамастом, атласом и бочонками вина, бритвами, иглами и мантиями из шкур леопарда, пятью гроссами игральных карт и восемью гроссами латунных «Agnus Dei». Последние, которые, к моему сожалению, ценились значительно меньше, чем сопровождавшие их «дьявольские книги», представляли собой пластинки с оттиском фигуры святого Агнца, и, по-видимому, они были настолько распространены, что само слово стало синонимом пластинки, как, например, в описи драгоценностей Генриха VII, где упоминается «Agnus с изображением Благовещения Пресвятой Богородицы». Точно так же составные части четок стали настолько тесно ассоциироваться в сознании людей с молитвами, что, читая в грузовой ведомости о «pater-nosters» или «bedys» из янтаря, коралла, олова или «дерева», невозможно с уверенностью сказать, были ли это четки или бусы в современном смысле украшений. Предметы религиозного культа, естественно, занимали значительное место в импорте средневековья: изображения из раскрашенного дерева или олова часто встречаются в лондонских таможенных счетах 1390 года, а алебастровая резьба, которой славилась Англия, и в частности Ноттингем, составляет едва ли не самую интересную часть нашего экспорта в XV веке. В целом приходится признать, что наш экспорт в то время был весьма скучным по сравнению с импортом; ткани, шкуры и зерно — товар не самый вдохновляющий, и хотя частое упоминание эля и пива могло бы порадовать сердце мистера Беллока или покойного мистера Калверли, меня оно оставляет равнодушным. Один товар, однако, интересен в экспорте Бристоля XV века — это постоянное появление в грузах для Ирландии, и ни для кого больше, бочонков с «испорченным вином». Это похоже на «еще одну несправедливость по отношению к Ирландии». С этим непривлекательным напитком отправлялось изрядное количество меда, возможно, чтобы нейтрализовать его кислотность, а также «battery-ware», что на самом деле означало такие вещи, как котлы, но, возможно, было мило ирландцам из-за воображаемой связи с нападением (assault).

Если экспортируемая ткань была невыразительна из-за отсутствия разнообразия, то того же нельзя сказать об импортных тканях. Есть где разгуляться воображению при взгляде на груз лодки Мэтью Клейсона, которая привезла платки с Кипра и из Сирии (по крайней мере, я так интерпретирую cirian), восточные платки и блестящие (relusant) платки, а также 707 фунтов булавок, чтобы их закалывать. Есть также что-то приятное в баудрике, присыпанном кипрским золотом, и даже в камелоте и сарже. Признаюсь, я испытываю восторг от старинных названий тканей, и, каковы бы ни были их достоинства как материалов, я чувствую, что наши современные торговые термины, такие как виелла и эолин (если это их названия), выглядят слабыми и жеманными по сравнению с аррасом, байкой, бьюперсом, болтером, боррато, буффином, бастианом, бомбазией, калиманко, каррелем, дорниксом, фризадо, фустианом, грогреном, мокадо, минникином, макареллом, олиоттом, пометтом, плюметтом, перпетуаной, рашем, расселлом, саем, стамелем, туком, таметом и вудмоллом. Но если эти и подобные слова обладают очарованием, то отчасти это очарование неизвестного, и я был бы благодарен любому, кто смог бы сказать мне, что именно Уолтер Хейк привез в лондонский порт в 1390 году, ибо, помимо двух бочек с четырнадцатью гнездами мазеров и другими узнаваемыми товарами, он вез три тысячи пятьсот «redwark», десять сотен «ruskyn», столько же «popl» и, что самое загадочное, восемь тысяч «хорошей работы» (boni operis). Признаю искушение наделить эту работу множественным числом и противопоставить этот груз добрых дел современному раблезианскому грузу «португальских пуков».

 

«...вытворяя бесчисленные проделки».

 

До сих пор грузы наших кораблей не очень-то напоминали грузы кораблей Фарсиса, но если павлинов еще поискать, то слоновую кость мы легко найдем в виде гребней, а что касается обезьян, то «Клемент» из Рая в 1490 году привез домой четыре дюжины павианов (baboynes). Однако следует признать, что эти павианы не нашли бы себе места в зоопарке — на самом деле это были маленькие гротескные фигурки, и в этом смысле слово часто встречается в средневековых описях. Эдуард III имел не только множество предметов посуды с «бабуинами» на них, но и одну чашу, описанную как позолоченная и эмалированная с «различными бабуинериями». В то же время настоящая обезьяна была довольно обычным объектом; она фигурирует на полях множества иллюминированных рукописей, вытворяя бесчисленные проделки, нередко в одежде священника, монаха или монаха-нищенствующего ордена. Обезьян держали многие дворяне, и когда Томас Бекет в качестве канцлера Англии отправился с посольством ко двору Франции, на каждой вьючной лошади его роскошной кавалькады сидела обезьяна. Товары Венеции в 1436 году включали «Обезьян, шутов и хвостатых мартышек», и обезьяна была настолько обычным импортом, что во многих морских портах обезьяны фигурировали в таможенных списках, причем пошлина в Норидже составляла 40 пенсов за каждую, что было немалой суммой. Вместе с обезьяной в этих списках встречается и медведь, который в Норидже платил 42 пенса за въезд в страну. Медведи были еще более обычным зрелищем, чем обезьяны, ибо существовали не только дрессированные медведи под присмотром странствующих артистов, но и многих бедных животных держали ради забавы, чтобы травить их собаками. Вероятно, именно ради забавы сэр Джон Буршье, граф Бат, держал полдюжины медведей, которых после Реформации он содержал в разобранном монастыре черных монахов в Фишертоне, близ Солсбери. Там они счастливо жили до тех пор, пока, по словам Гарри Саттона, их смотрителя, Джон Дэви и его жена Агнес вместе с другими озорными и злонамеренными людьми не ворвались в загон, где их держали, и Агнес, «будучи тогда в самом злом и проклятом расположении духа», не разбросала отравленный хлеб на земле и в воде, из которой пили медведи. В результате трое медведей погибли, как и свинья бедняка, напившаяся из пруда; а бедная женщина, умывшаяся в этой воде, «так распухла, что чуть не умерла», что, осмелюсь заметить, было преувеличением со стороны Гарри Саттона. У каждой истории всегда есть другая сторона, и, по словам Джона Дэви, он арендовал часть монастырских земель, и его жена совершенно мирно гуляла там, когда Саттон, чтобы напугать ее, отвязал «самого большого и ужасного медведя» и натравил его на нее, отчего она, «сильно испугавшись и смутившись», побежала прочь и при бегстве упала на свинью — не на ту свинью бедняка, которая погибла, а на свинцовую свинью — и получила травму, от которой скончалась. Две версии удивительно расходятся, и если Саттон мог предъявить трех мертвых медведей и свинью в подтверждение своей истории, Дэви мог предъявить мертвую жену в подтверждение своей.

Генрих III был гордым обладателем белого медведя, которого водили купаться в Темзу, чтобы он мог порезвиться и половить рыбу, несомненно, к великой радости юных лондонцев. Это был подарок от короля Норвегии, и подарки в виде странных зверей часто делались нашим королям, причем фаворитами, естественно, были львы и леопарды, в аллюзии на королевский герб; Черный принц однажды прислал отцу льва и леопарда. Мимоходом можно заметить, что любопытной чертой геральдического льва является то, что он не может смотреть человеку в лицо; когда лев смотрит на вас, он становится леопардом. Это, признаюсь, звучит скорее как описание извилистой реки Палестины, данное школьником: «Иордан течет прямо посередине карты, но когда вы смотрите на него, он извивается», — но тем не менее это факт. В ранней геральдике худощавый и грозный зверь, выполняющий роль льва в профиль, называется леопардом, когда показан в анфас; правда, более позднее поколение геральдических писателей превратило трех золотых леопардов Англии в «идущих львов, смотрящих на зрителя» (lions passant guardant), но леопардами они были, и для тех из нас, кто предпочитает геральдику классического периода ее выродившемуся и перегруженному жаргоном потомку, они остаются леопардами. В то же время, поскольку от живых львов вряд ли можно было ожидать, что они будут постоянно смотреть через левое плечо, королевский зверинец в Тауэре обычно был укомплектован настоящими леопардами, а также львами. На протяжении поколений, и даже веков, львы Тауэра пользовались примерно таким же привилегированным положением, как одноименные медведи Берна, и были настолько непременным зрелищем, куда всех деревенских кузенов, согласно гуманной версии «христиан — ко львам», нужно было отвести, что их имя стало и остается синонимом всего, что помечено двойной звездочкой в путеводителе Бедекера.

 

«Когда лев смотрит на вас, он становится леопардом».

 

Средневековые англичане, по-видимому, питали пристрастие к странным зверям, сочетавшееся с нежеланием платить непомерные деньги за их осмотр. В 1364 году Эдуард III был вынужден приказать мэру и шерифам Лондона защитить Роджера Оуэри и Джона Уонта, которым он поручил опеку над неким египетским зверем по имени «Оур», поскольку различные лица, которые, по-видимому, хотели увидеть зверя, не платя, угрожали напасть на них и убить «Оура». Что это было за существо, неясно; возможно, это был зубр или буйвол — «мстительный зверь» Борда, Бовий из Богемии. Что бы это ни было, его смотрители, которые, несомненно, рассчитывали неплохо заработать на его показе, по-видимому, заключили сомнительную сделку, и та же участь постигла Томаса Чарльза, «сквайра», и Уильяма Линде примерно столетие спустя, когда они получили от короля право на содержание его «птицы по имени Страус». Они возили страуса по стране под присмотром Ричарда Эксмита и Джона Пирса, «дабы потешить взор истинных подданных короля», — и попутно, хотя они не считают нужным об этом упоминать, положить деньги в свои карманы. «Как бы то ни было, другие злоумышленники в определенных местах, где мало почтения оказывается или выказывается чему-либо королевскому, как доказало дело, без причины незаконно совершили великие проступки и правонарушения как по отношению к упомянутой птице, так и по отношению к Ричарду Эксмиту и Джону Пирсу». В Ройстоне толпа, подстрекаемая приором, напала на смотрителей и заставила страуса «показаться всем людям», и несчастная «птица» была «так сильно ранена, что никогда не сможет быть здоровой, как это на ней хорошо видно». Когда они прибыли в Норидж, один из шерифов бросил их в тюрьму как «лжефламандцев» и «заставил птицу показаться на общей улице всем людям, которые пожелали прийти посмотреть на нее даром». Не повезло им и в следующем городе, Бери-Сент-Эдмундс, где их снова заключили в тюрьму, а птицу выставили бесплатно, причем горожане «спрашивали их, кто сделал их такими смелыми, чтобы ходить с королевской птицей среди его народа без поручения». Похоже, это был конец их турне по восточным графствам.

 

«Несчастная «птица» была «так сильно ранена»».

 

Страус не часто встречается под этим именем, но из его яйца часто делали кубок под названием яйцо грифона или «grype’s ey». У Эдуарда III было не одно «oef de greffon», а у Генриха IV — полдюжины «gryppesheys», но, возможно, к этому времени термин был лишь условностью, и истинное происхождение яйца было известно, так как одно из этих «gryppesheys» было установлено на «двух белых страусах». Грифон, наполовину орел и наполовину лев, был очень популярным средневековым зверем; то, что ни один экземпляр никогда не был зафиксирован как выставляемый напоказ, возможно, объясняется тем, что этот зверь «настолько презирает вассальство и подчинение, что никогда не будет захвачен живым». Появление среди драгоценностей Ричарда II чаши для милостыни, поддерживаемой двумя грифонами, наводит на аналогию с его современным родственником Джаббервокком, о котором говорят, что «на благотворительных собраниях он стоит у дверей и собирает, хотя сам не жертвует». Если следует сомневаться в примерах яиц грифона, то еще более сомнительным является «сосуд для питья, сделанный из рога грифона, оправленный в позолоченную медь», который принадлежал Эдуарду III. Это вполне может стоять в одном ряду с реликвией, хранящейся в соборном монастыре Рочестера, — «жезлом Моисея, который расцвел», — учитывая тот факт, что расцвел жезл Аарона, а у грифона нет рогов.

Если у наших предков никогда не было шанса увидеть грифона и они не смогли оценить страуса, когда все же видели его, то нет сомнений, что они видели и оценили первого слона, высадившегося в Англии. Это был подарок от короля Франции Людовика Генриху III, который высадился в Сэндвиче в 1255 году, откуда неспешно проследовал в Лондон, наполнив всех зрителей изумлением. Он прожил всего пару лет, и когда прибыл его преемник, я не знаю, но подозреваю, что прошел очень долгий промежуток времени, прежде чем Англию снова посетил слон. Перед своей безвременной кончиной он позировал для портрета Матвею Парижскому и другому современному хронисту, и получившиеся наброски вполне узнаваемы. Слон не был очень любимым сюжетом у средневековых художников, хотя у графа Арундела в 1397 году был кусок гобелена (вероятно, восточного), «присыпанный львами, слонами и изображениями», и если кто-то хочет знать, как это выглядело, ему достаточно пойти в старый дом на Маркет-стрит в Рае, где он может увидеть точно такой же кусок гобелена, со «слонами» и всем остальным, воспроизведенный в виде настенной росписи. Кстати, об элефантах: один ученый человек несколько лет назад написал статью с захватывающим названием «Как слон стал епископом»; на самом деле речь шла об эволюции шахматного «епископа», но какое название для сказки!

Слоны, для человека средневекового склада ума, неизбежно наводят на мысли о драконах, ибо общеизвестно, что между слонами и драконами существовала лютая вражда. И тема драконов обширна. Насколько мне известно, последний из них, по крайней мере в Западной Европе, был убит в Римской Кампанье в 1660 году, причем сам убийца умер от яда в его дыхании, но менее чем за полвека до этого, в 1614 году, если быть точным, молодой недооперившийся дракон — девять футов в длину, а крылья только начинали пробиваться — был замечен в Сассексе, в Фейгейте в лесу Святого Леонарда. Конечно, в более ранние времена их было гораздо больше; Швейцария кишела ими, на самом деле Люцерн, кажется, был почти таким же счастливым охотничьим угодьем для дракона и василиска, как сейчас для туриста Кука. Северные графства, особенно Дарем и Нортумберленд, также сильно страдали от «мерзких червей»; два поместья удерживались от епископа Дарема с давних времен путем ежегодной демонстрации ему мечей, которыми грозные предки арендаторов убили Червя из Сокберна и страшного Борова из Брансепета — вепря, по сравнению с которым все обычные вепри были как обычный скот по сравнению с Данской коровой, убитой Гаем Уорикским мечом, который до сих пор показывают в Уорикском замке. Пожалуй, самым удачным драконом в истории был тот, что был убит на Родосе в 1345 году Деодатом де Гонзаго. Этот хитрый и благоразумный рыцарь сконструировал пантомимного дракона по образцу настоящего и заставил двух своих слуг залезть внутрь и реалистично им управлять; таким образом он приучил свою лошадь и собак к травле дракона, и его усилия были вознаграждены смертью монстра и его собственным избранием на пост магистра рыцарей Святого Иоанна. Другим знаменитым драконом был Тараск. Похоже, что когда святая Мария Магдалина высадилась в Марселе, она поселилась в пещере дракона; дракон был бесцеремонно изгнан и отправился выше по Роне; но ему не повезло; первым человеком, которого он встретил при высадке, была святая Марта, которая задала ему хорошую трепку и передала его крестьянам, которые убили его, но увековечили его имя в Тарасконе. Существовало великое множество разновидностей драконов, но, думаю, самый любопытный, который я встречал, был из позолоченного серебра, принадлежавший Генриху IV, который был описан как «au guyse d’un boterflie» (на манер бабочки); трудно представить что-то менее похожее на дракона, чем бабочка. В то же время некоторые из этих ужасных зверей, по-видимому, были совершенно незначительными. Амфисбена, хотя в бестиариях она превратилась в грозного дракона с головой на каждом конце, начиналась как совсем маленький червь, настолько маленький, что целого можно было носить при себе без неудобств. Так носимый, он не давал владельцу никогда чувствовать холод; в этом отношении он, по-видимому, был противоположностью саламандры, чья плоть была настолько холодной, что гасила огонь. Генрих V купил у торговца рыбой попугая, двух обезьян и трех саламандр. Интересно, что это были за саламандры; если это была та коренастая и непривлекательная ящерица, черная с желтыми пятнами, которая сейчас носит это имя, боюсь, король должен был разочароваться. Если он экспериментировал с их предполагаемой способностью жить в огне или, по крайней мере, гасить его, боюсь, разочарование разделили бы и саламандры.

 

«...сконструировал пантомимного дракона по образцу настоящего».

 

Помимо монстров суши и воздуха, существовали, конечно, средневековые разновидности морского змея. Матвей Парижский записывает, что в 1255 году монстр больше самого большого кита был выброшен на побережье Норфолка. Поскольку это был год, когда прибыл первый слон, я почти задался вопросом, не отправились ли двое, а один упал за борт и утонул, но совершенно случайно я наткнулся на судебное дело, связанное с этим самым морским чудовищем, возникшее из прав на прибрежную полосу и прав на обломки кораблекрушений, которое показало, что существо, чем бы оно ни было, было очень даже живо, когда его впервые увидели, так как не менее шести лодок было потоплено при попытке его захвата. К сожалению, описание монстра не приводится, но, вероятно, это был большой кашалот. Пятнадцатью годами ранее, в 1240 году, согласно тому же хронисту, у устья Темзы произошла великая битва китов, и один из раненых поднялся вверх по реке, едва сумел протиснуться сквозь арки Лондонского моста и добрался до Мортлейка, прежде чем был убит. Пресноводным монстром, или, по крайней мере, тем, который начал жизнь в реке и развился в колодце, но впоследствии перебрался на сушу, был ужасный червь Ламтон, который, впрочем, кажется, был скорее обузой, чем опасностью, так как, пока он регулярно получал свое корыто, полное молока, он был доволен тем, что лежал, свернувшись вокруг холма Ламтон.

Ужасными зверями были василиск — к которому я всегда питал привязанность с тех пор, как увидел его портрет работы Карпаччо в церкви Святого Георгия Славянского (после долгих яростных споров с гондольером, который не знал никакого святого Георгия, кроме Сан-Джорджо-Маджоре) в Венеции, — кокатрис и тот странный гибрид их обоих, базилкок, известный главным образом своей подлой и неумолимой враждой к сентихору или ялю, странной свинье-антилопе, которая теперь снова сидит, как сиживала в старину, на мосту в Хэмптон-Корте. Ужасные звери, все до одного; но ни один из них не является столь морально разрушительным, как этот благородный друг человека — лошадь. Все знают знаменитую этимологию слова «лицемер» (hypocrite): «от двух греческих слов — hippos, лошадь, и krites, судья: следовательно, торговец лошадьми — обманщик». Архиепископ Йоркский, по-видимому, был того же мнения, когда запретил келарю Ньюбурга заниматься торговлей лошадьми на том основании, что это не подобает человеку религиозному, ибо в переговорах между покупателем и продавцом почти невозможно избежать греха. Было бы хорошо, если бы Джон Хилл, викарий Колитона в Девоне в 1426 году, подумал об этом, прежде чем продать лошадь Уолтеру Трунсу, «зная, что лошадь заразилась различными болезнями и неспособна к работе». Судя по описанию, лошадь была той же породы, что и «hakeney», нанятый Уильямом Дриффилдом у Томаса Плевенера, лондонского трактирщика, который «обещал и гарантировал, что упомянутый hakeney здоров, дееспособен и хорошо и верно» довезет мастера Уильяма до Уолсингема, куда он, несомненно, направлялся в паломничество. Несмотря на гарантию, кляча, не пройдя и двадцати миль, «не могла и не хотела идти дальше» и ее пришлось оставить в Уэре, где она умерла «от различных немощей». Ричард Чепмен имел схожий опыт, когда нанял лошадь у Кристофера Томаса, чтобы доехать до Йорка; в конце первого дня она «подвела его и была заезжена». Вероятно, те, кто сдавал лошадей внаем, перекладывали вину на своих клиентов, как это сделал Роберт Грин, «corsour» (т.е. торговец лошадьми, не путать с корсаром, пиратом), который, продав лошадь Джону Бонантру, жаловался, что «упомянутый Джон ездил на упомянутой лошади», в результате чего она была «погублена и полностью уничтожена», хотя неясно, было ли это связано с нежностью лошади, которая предназначалась только для украшения, или с «неразумной и возмутительной ездой» покупателя. Мулы, как мы могли ожидать, иногда доставляли столько же хлопот, сколько и лошади. В XV веке жил валлийский священник по имени Джон Йеван, которому собрат-клирик Джон Григг умудрился подсунуть мула, «которого он не хотел бы иметь, но из-за великих трудов и желания упомянутого сэра Джона Григга он взял того же мула под его гарантию, что он довезет его из Рима в Лондон, иначе не платить за него». Что именно произошло в том путешествии, не раскрывается, но мул, по-видимому, оказался на несколько степеней более раздражающим, чем Модестина в Севеннах, ибо Джон Йеван «был рад и счастлив совершить cambicion (обмен) по пути, к своему великому ущербу и помехе», и чувствовал себя сильно обиженным, когда его потребовали отчитаться за пропавшего мула по возвращении. Знание юридического жаргона у доброго человека, по-видимому, было скорее устным, чем книжным, поскольку он призвал магию закона, потребовав «wryte of sorserare», в котором нетрудно узнать writ of certiorari (судебный приказ об истребовании дела).

 

«Hakeney».

 

Одним из самых смертельных косвенных оскорблений было обрезать хвосты лошадям вашего противника; это, по-видимому, было так же плохо, как библейский обычай отрезать полы одежды его посланников. Джон Энот, архидиакон Бакингема в XV веке, со слезами жаловался, что некий Томас Конелой (был ли он беззаконным ирландцем Коннелли?) помешал ему выполнять свои обязанности по наказанию грешников и приказал обрезать хвосты его лошадей. Именно такое же оскорбление вспыльчивого Томаса Бекета вызвало яростное осуждение архиепископом своих врагов и привело к его убийству и, таким образом, к его канонизации, из чего следует, что мы обязаны «Кентерберийскими рассказами» Чосера обрезанию хвостов лошадей архиепископа. От оскорбления до нападения путь короткий, и лошади привели столь многих к «гибели», что я вспоминаю в этом месте приключение викария, собаки и дверного ключа, которое произошло следующим образом. Уильям Рассел, викарий Мира в Сомерсете, где-то во время правления Генриха VI, покинул свою церковь в пять часов вечера в Страстную пятницу, будучи «занятым весь день накануне выслушиванием исповедей». Он запер церковь и повернул домой, но по пути встретил одного из своих прихожан, Джона Тотина, злого человека, «не боящегося Бога и церковных цензур». У Тотина в руке был семифутовый посох с «великим железным острием» на одном конце, и с ним была «ужасная большая собака по имени лаймер», и он сразу же напал на викария и «провоцировал и подстрекал свою упомянутую собаку наброситься на него, называя ее по имени и говоря: «Хей, Дьюгард!». Я не уверен, было ли имя собаки Дьюгард, что кажется довольно маловероятным, или Дугалд, что возможно, но я скорее склоняюсь к мысли, что Тотин на самом деле сказал «хорошая собака» с провинциальным акцентом — «Хей! гуд дарг!», по сути. Как бы то ни было, «упомянутая собака, зная повадки своего хозяина, набросилась на (викария) и укусила его за руку в трех местах и дважды повалила на землю, и так он, вероятно, был бы убит упомянутым Джоном Тотином и его собакой» — добрый викарий при воспоминании об этом захватывающем инциденте забывает о грамматике и меняет подлежащее своих глаголов — «но, как Богу было угодно, он ударил упомянутую собаку ключом от церковной двери под ухо, и с тем упомянутая собака отступила». На следующий день достойный Уильям Рассел потрусил к своему покровителю, аббату Гластонбери, и показал ему свои травмы — «его рубашка была полна крови, его мантия разорвана, рука сильно искусана»; но он получил холодное утешение и скудное сочувствие. Тотин был слугой аббата, и аббат сказал: «То, что было сделано, было сделано в защиту моего человека, и это будет стоить мне 40 фунтов, прежде чем ты причинишь моему человеку какой-либо вред, ибо я даю тебе знать, что я буду защищать его».

 

«...показал ему свои травмы».

 

Собаки всех видов —

«Мастиф, борзая, дворняга злая, / Гончая или спаниель, брэк или лаймер, / Или куцехвостая собака, или с хвостом-метлой»,

часто фигурируют в наших старых записях и довольно часто доставляли своим владельцам неприятности из-за браконьерства, но на них не так часто жаловались из-за нападений, как можно было бы ожидать. Я помню, как наткнулся на одно довольно интересное дело, в котором человек жаловался, что собаки соседа преследовали ручного оленя, принадлежавшего его дочери, и когда она вмешалась, чтобы спасти его, укусили ее за руки. Содержание ручных оленей было довольно обычным делом; Эдуард III однажды приказал привезти ручную лань из Сент-Олбанса в Вудсток, а примерно пару веков спустя линкольнширский священник Джон Барнардистон, ректор Грейт-Коутса, ради собственного развлечения и утешения и забавы своих друзей «вырастил, держал и воспитал ручного олененка». К сожалению, он раздражил сэра Кристофера Аскью, который подстрекнул Уильяма Морекроппа и других «легкомысленных и дурно настроенных людей» убить лань. Они обнаружили, где она бывала днем и ночью, и унесли ее в дом Морекроппа, где на следующий день собрались «с силой и оружием; то есть с посохами, алебардами, мечами и баклерами» — почти чрезмерное вооружение для такой цели — и убили несчастную лань, а ее тело отнесли сэру Кристоферу, который, когда Барнардистон пожаловался, «легкомысленно и развязно устроил из этого великую игру и забаву» и пригрозил, что с ним случится худшее, если он не будет сидеть тихо. Сочувствуя ректору из-за потери его питомца, трудно отрицать, что собрание полдюжины головорезов, полностью вооруженных мечами и баклерами, чтобы справиться с одним ручным маленьким олененком, напоминает двадцать четыре портных, которые отправились убить улитку, и не лишено своей комической стороны.

 

«...полностью вооруженных мечами и баклерами».

 
 

Отпечатано Т. и А. Констебл, принтерами Его Величества в Эдинбургском университетском издательстве

 
 

Сноски:

[1] Июнь 1911 г.

[2] Запись об одном из актов пыток этого человека стоит сохранить, хотя по очевидным причинам лучше оставить ее на языке оригинала: «cepit unum vermem qui vocatur clok [т.е. овечий клещ] et posuit infra virgam Roberti de Alverton et ligavit virgam cum parva corda et posuit ipsum Robertum super unam cordam et ligavit cordam de una trabe ad aliam et fecit ipsum moveri super cordam predictam et membra sua frotari quousque finem fecit pro x marcis».

 Mediæval Byways, by L. F. Salzmann—A Project Gutenberg eBook